Режим чтения
Скачать книгу

Писать поперек. Статьи по биографике, социологии и истории литературы читать онлайн - Абрам Рейтблат

Писать поперек. Статьи по биографике, социологии и истории литературы

Абрам Ильич Рейтблат

Сборник включает статьи разных лет, посвященные таким малоизученным вопросам, как соотношение биографии и «жизни» биографируемого, мотивы биографа, смысловые структуры биографического нарратива, социальные функции современного литературоведческого комментария и дарственного инскрипта на книгах, социальное воображение в советской научной фантастике 1920-х годов, биографии Ю.И. Айхенвальда, С.А. Нилуса и создателя русского детектива А.А. Шкляревского, политические взгляды Ф.В. Булгарина и А.С. Пушкина, увлечение Пушкина гимнастикой, история жанра пьес-сказок в русском дореволюционном театре и т.д.

Рейтблат Абрам Ильич

Писать поперек. Статьи по биографике, социологии и истории литературы

ПРЕДИСЛОВИЕ

В юности, когда в середине 1960-х годов я читал русский перевод романа Рэя Брэдбери «451° по Фаренгейту», мне очень понравился эпиграф (с ничего мне тогда не говорившей подписью Хуан Рамон Хименес; я посчитал, что это вымышленный персонаж, в духе тех, которых так любил изобретать Борхес, которого я, впрочем, тоже тогда не знал): «Если тебе дадут линованную бумагу, пиши поперек». Эти слова я воспринял не как призыв просто противоречить общепринятым мнениям, а как пожелание мыслить и действовать нетривиально, стремиться искать новые пути и новые подходы.

Позднее в своей исследовательской деятельности я в меру сил и способностей стремился следовать указанному принципу. Творческая атмосфера в местах, где мне доводилось работать, благоприятствовала этому.

В 1970—1990-х годах это был Сектор социологии чтения и библиотечного дела Государственной библиотеки СССР им. В.И. Ленина. Практическая работа по изучению читательских интересов и вкусов, а также институциональных механизмов, обеспечивавших население книгой, – сети библиотек и книжной торговли (особенно участие в опросах читателей, библиотекарей, работников книжных магазинов) – вырабатывала у сотрудников сектора специфический взгляд на литературу, существенно отличавшийся от литературоведческого. Это был, если можно так выразиться, «взгляд снизу», не нормативный, а дескриптивный, учитывающий многообразие читательских практик и интерпретаций читаемого. В то же время методологический семинар, работавший в секторе в 1970—1980-х годах, способствовал формированию социологического видения литературы – как специфического социального института, основывающегося на сложном взаимодействии ролей внутри него (автор, читатель, издатель, книготорговец, критик, педагог и т.д.) и находящегося в постоянном взаимодействии с другими социальными институтами (государство, экономика, мораль, религия и т.д.).

В 1990-х – первой половине 2000-х годов в дополнение к исследованиям Ленинки (с 1992 года – Российская государственная библиотека) специфический опыт дала активная работа в качестве автора и внутреннего рецензента многотомного биографического словаря «Русские писатели. 1800—1917». Написание многочисленных биографий писателей «третьего ряда» (главным образом представителей лубочной, газетной и «бульварной» литературы) способствовало пониманию многообразия писательских практик, форм литературной коммуникации (книга, толстый журнал, тонкий журнал, газета, лубок и т.д.), читательской рецепции и т.п.

Далее, сотрудничество в эти же годы в издательстве «Новое литературное обозрение» в качестве журнального и книжного редактора, публикатора, рецензента и библиографа познакомило с «кухней» журнальной и книгоиздательской деятельности.

Нельзя не упомянуть и работу в Российской государственной библиотеке искусств в 2000-е годы в качестве заведующего Сектором редких книг. Изучение библиофильских собраний, специфических форм книгоиздания (литографированная пьеса), авторских инскриптов и т.п. внесло дополнительный вклад в понимание различных форм взаимодействия по поводу книги.

Подобный межпрофессиональный опыт в моей практической историко-социологической и историко-литературной работе нашел выражение в следующем:

во-первых, это подход к литературе и печатному делу, предполагающий рассмотрение различных их элементов или в их комплексе, или, если непосредственно изучается один из них, с учетом перспективы других;

во-вторых, привлечение по возможности более широкого круга источников по изучаемой теме;

в-третьих, обращение к таким предметным сферам и проблемам, которые не изучаются или почти не изучаются, поскольку не вписываются в рамки существующих дисциплин либо табуированы в силу устоявшихся идеологических и эстетических иерархий и предпочтений.

Среди основных таких тем и сюжетов были биографика, лубочная словесность, отечественные уголовный роман и научная фантастика, биографии и творчество низовых литераторов, а также авторов с «подпорченной» репутацией (Ф.В. Булгарин, П.П. Свиньин, В.П. Буренин, А.С. Суворин, Н.И. Чернявский) и др.

Мне повезло: я работал вне системы академических учреждений, а руководители тех институций, с которыми оказалась связана моя научная работа (В.Д. Стельмах в Секторе социологии чтения и библиотечного дела Государственной библиотеки СССР им. В.И. Ленина, И.Д. Прохорова в журнале и издательстве «Новое литературное обозрение», А.А. Колганова в Российской государственной библиотеке искусств), не только не сковывали научный поиск, но и, напротив, всячески поощряли его.

Работы, связанные с основным направлением моих научных интересов – исторической социологией русской литературы, – составили два сборника, вышедшие в издательстве «Новое литературное обозрение» («Как Пушкин вышел в гении», 2001, и «От Бовы к Бальмонту и другие работы по исторической социологии русской литературы», 2009), однако за их рамками остался ряд статей. Это работы по социологии литературы, либо написанные после выхода упомянутых сборников, либо посвященные другим темам. Это, далее, работы по биографике: написав около сотни статей для словаря «Русские писатели. 1800—1917» и накопив опыт биографиеписания, я задумался о смысловой структуре и механизмах «сборки» биографии и попытался изложить свои наблюдения и размышления. Это, наконец, ряд написанных по разным поводам статей историко-литературного характера, «отпочковавшихся» по большей части от словарных биографий, в которых меня, впрочем, тоже интересовали связи литературы с культурой, государственными институтами, идеологией и т.п.

В силу указанных причин предлагаемый читательскому вниманию сборник оказался весьма разнообразен по своему составу: тут представлены статьи разных лет (как методологические, так и эмпирические), охватывающие различные жанры, темы, периоды. Но при этом включенные в сборник работы объединены как единой социологической перспективой, так и принципом, вынесенным в его название.

Почти все они публиковались ранее: статья «Русская литература как социальный институт» в сборнике «Русская литература как социальный институт» (Токио, 2011), статья «“Языческий русский миф”: прошлое и настоящее» в сборнике «Популярная литература: Опыт культурного мифотворчества в Америке и в России» (М., 2003), статья «Пушкин как Булгарин» в журнале «НЛО» (2012. № 115), статья «Образ
Страница 2 из 19

еврея-современника в русской драматургии второй половины XIX – начала XX века» в сборнике «Национальный театр в контексте многонациональной культуры: архивы, библиотеки, информация» (М., 2012), статья «К вопросу о механизмах социального взаимодействия в литературной системе: С.Ф. Рассохин – издатель» в сборнике «Театральная пьеса: Создание и бытование» (М., 2008), статья «Социальное воображение в советской научной фантастике 1920-х годов» в сборнике «Социокультурные утопии ХХ века» (М., 1988. Вып. 6), статья «К социологии инскрипта» в сборнике «От Кибирова до Пушкина: Сб. в честь 60-летия Н.А. Богомолова» (М., 2011), статья «Комментарий в эпоху Интернета (методологические аспекты)» в «НЛО» (2004. № 66), статья «Биографируемый и его биограф (к постановке проблемы)» в сборнике «Право на имя: Биографии XX века» (СПб., 2004), статья «Нравственные мотивации биографа» в сборнике «Право на имя: Биография как парадигма исторического процесса» (СПб., 2005), статья «Некролог как биографический жанр» в сборнике «Право на имя: Биография вне шаблона» (СПб., 2006), статья «Что не попадает в биографию?» в сборнике «Право на имя: Биографика 20 века» (СПб., 2008), статья «Этапы и источники построения биографического нарратива (на примере биографий Ф.В. Булгарина)» в сборнике «Право на имя: Биографика 20 века» (СПб., 2011), статья «“Русский Габорио” или ученик Достоевского?» печаталась в качестве предисловия к сборнику повестей А. Шкляревского «Что побудило к убийству?» (М., 1993), статья «“Подколодный эстет” с “мягкой душой и твердыми правилами”: Юлий Айхенвальд на родине и в эмиграции» подготовлена на основе одноименной статьи, опубликованной в сборнике «Евреи в культуре русского зарубежья» (Иерусалим, 1992. Вып. 1) и статьи «Julij Ajchenval’d in Berlin» в сборнике «Russiche Emigration in Deutschland 1918 bis 1941: Leben im europ?ischen B?rgerkrieg» (Berlin, 1995), статья «Славяновед и примиритель славян» – в качестве предисловия к книге И.Н. Лобойко «Мои воспоминания. Мои записки» (М., 2013), статья «Нилус Сергей Александрович» печаталась в «НЛО» (2006. № 78), статья «Пушкин-гимнаст» – там же (2013. № 123), статья «Книга “Бес в столице” и ее автор (неизвестный роман-памфлет В. Буренина)» в журнале «Вопросы литературы» (1991. № 6), статья «Буренин и Надсон: как конструируется миф» в журнале «НЛО» (2005. № 75), статья «Пьеса “Гражданский брак” и ее автор глазами агента III отделения» в сборнике «История театра в архивных и книжных собраниях» (М., 2011), статья «Фельетонист в роли мемуариста» в качестве предисловия к воспоминаниям А.В. Амфитеатрова «Жизнь человека, неудобного для себя и для многих» (М., 2004. Т. 1), статья «Пьесы-сказки в русском театре второй половины XIX – начала XX века» в сборнике «Сказка: научный подход к детскому жанру» (Нижний Тагил, 2008. Ч. 1), библиографический список «Материалы к библиографии русского дореволюционного детектива» в журнале «De Visu» (1994. № 3/4). Статья «Типы публикации и каналы распространения переводов зарубежной литературы в России во второй половине XIX – начале XX века» печатается впервые.

Социология литературы

РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА

КАК СОЦИАЛЬНЫЙ ИНСТИТУТ[1 - Статья написана на основе доклада на конференции «Русская литература как социальный институт» (Токио, 2010).]

Представление о том, что литература является специфическим социальным институтом, имеющим свои, для определенных социальных слоев ничем не дублируемые функции, в последние десятилетия получило в социологии широкое распространение[2 - См.: Dubois J. L’institution de la littеrature: Introduction ? une sociologie. Paris; Bruxelles, 1978; Viala A. Naissance de l’еcrivain: Sociologie de la littеrature ? l’?ge classique. Paris, 1985 (см. перевод ряда глав: Виала А. Рождение писателя: Социология литературы классического века: Фрагменты из книги / Пер. с фр. С. Козлова // Новое литературное обозрение. 1997. № 25. С. 7—23; Он же. Академии во французской литературной жизни XVII века / Пер. с фр. Г. Галкиной // Там же. 2002. № 54. С. 72—97); Clark P.P. Literary Fiance: The making of a culture. Berkeley, 1991; Bourdieu P. Les r?gles de l’art. Gen?se et structure du champ littеraire. Paris, 1992; Chartier R. L’ordre des livres: lecteurs, auteurs, bibliothe?ques en Europe entre XIV

et XVIII

sie?cle. Aix-en-Provence, 1992; и др.]. Наиболее четко и подробно оно артикулировано в работах Л.Д. Гудкова и Б.В. Дубина[3 - См.: Гудков Л., Дубин Б. Литература как социальный институт: Статьи по социологии литературы. М., 1994; Гудков Л., Дубин Б., Страда В. Литература и общество: введение в социологию литературы. М., 1999; Дубин Б. Слово – письмо – литература: Очерки по социологии современной культуры. М., 2001; Он же. Интеллектуальные группы и символические формы: очерки социологии современной культуры. М., 2004; Он же. Классика, после и рядом: Социологические очерки о литературе и культуре. М., 2010.].

Социология, писал Макс Вебер, – это «наука, стремящаяся, толкуя, понять социальное поведение и тем самым каузально объяснить его процесс и воздействие. “Поведением” мы называем действия человека <…> если и поскольку действующий индивид или “индивиды” связывают с ними субъективный смысл. “Социальным” поведением мы называем такое поведение, которое по предполагаемому действующим лицом или действующими лицами смыслу соотносится с поведением других людей и ориентируется на него»[4 - Вебер М. Основные социологические понятия [1921] // Вебер М. Исследования по методологии науки. М., 1980. С. 94.].

Социолог изучает не индивидуальные действия, а типовые формы социальных действий. Организуют и структурируют общество социальные институты, т.е. исторические формы регулирования общественной жизни (например, армия, торговля, система образования, церковь, семья). Институты складываются из ролей (совокупностей норм, определяющих поведение действующих в социальной системе лиц в зависимости от их позиции (статуса)), в их рамках люди получают полномочия для выполнения определенных общественных функций.

В общественной жизни институт создает возможности индивидам удовлетворять различные потребности; регулирует их действия, обеспечивая выполнение желательных и блокируя нежелательные; обеспечивает устойчивость общественной жизни; осуществляет интеграцию индивидов, обеспечивает внутреннюю сплоченность общности.

Каждый институт имеет свои цели и функции, он определенным образом взаимодействует с другими институтами.

Рассмотрим функции и структуру литературы как социального института.

Одна из основных проблем общества – сохранение во времени, для чего нужно обеспечить воспроизводство индивидов и их успешное взаимодействие, смягчение противоречий между ними, осознание ими причастности к обществу. Для этого личность должна иметь осмысленную картину мира и средства медиации, опосредования конфликтующих ценностей и норм.

На ранних стадиях эту задачу решала религия, причем существовавшая в устной форме. В традиционном обществе человеку редко приходится делать выбор: происхождение, место рождения, физические данные в значительной степени предопределяют и профессию, и жизненный путь, многое за человека решают родители или стоящие выше на социальной лестнице. Конечно, зачатки искусства есть и на этой стадии, но это, как правило, не профессиональное искусство, а фольклор (анонимный, с четким набором жанров и без стремления к оригинальности, без оплаты). На следующем этапе общественной эволюции углубляется дифференциация социальной и культурной систем, прежде всего в форме
Страница 3 из 19

перехода от устной формы традиции к письменной, что обеспечивает свободу истолкования нормативной культуры в историческом и личностном смысле. Долгое время письменностью владеют лишь очень узкие слои населения, преимущественно составляющие социальную и культурную элиту.

Позднее сфера действия религии существенно сужается, система регулирования усложняется и дифференцируется. В городе, особенно в Новое время, спектр возможностей резко расширяется, постоянно приходится делать выбор. Распад сословного общества, рост численности горожан разрушают традиционные механизмы социальной регуляции. На смену традиционализму приходят нормативные и ценностные системы поведенческой регуляции. Соответственно, возникают и конфликты ценностей и норм. В реальной жизни человек не может испытать все возможности, все попробовать, но есть возможность проиграть варианты жизненного пути и различные ситуации в воображении. Искусство очень эффективно, поскольку не просто абстрактно формулирует нормы и ценности, а облекает их в плоть и кровь, в живые образы. Знакомясь с повествованиями о других, человек узнает, что можно и чего нельзя, обретает представление о правильном пути в жизни.

Основная функция литературы – поддержание культурной идентичности общества на основе тиражируемой письменной записи. Литература «в условиях интенсивного социального изменения, дифференциации статусно-ролевой структуры общества и определяющих ее символических конфигураций выделяется как едва ли не единственное средство тематизации и трансляции неспециализированных (“общечеловеческих”) значений и образцов действия, чувствования, отношения к различным символическим объектам»[5 - Гудков Л., Дубин Б. Литература как социальный институт. С. 14.].

В Европе литература как социальный институт возникает в XVI—XVII вв., когда начинают разворачиваться модернизационные процессы в обществе.

Предпосылками возникновения литературы являются: 1) социальная дифференциация, дифференциация идеологических институтов, возникновение слоя образованных, людей умственного труда, 2) возникновение публики, т.е. а) лиц грамотных, б) знающих нормы и условности словесного творчества (понимающих фикциональность литературных текстов), в) имеющих средства, чтобы платить за прочтение литературных произведений. Постепенно литература обретает определенную автономию от других социальных институтов; создаются системы воспроизводства (преподавание литературы в школе и наличие общедоступных библиотек с фондом художественных произведений), позволяющие приобщать неофитов к нормам и традициям понимания и интерпретации литературных текстов, к сложившемуся канону и т.д.; возникает правовая база (законы об авторском праве, цензурные уставы, законы о всеобщем образовании и т.п.).

Любой институт предполагает наличие ряда социальных ролей, взаимодействующих в рамках социального института. Для литературоведа литература – это тексты, в лучшем случае он занимается еще их создателями, т.е. писателями. Все остальные аспекты функционирования литературного произведения: книгоиздание, книжную торговлю, издание журналов, цензуру, чтение, преподавание литературы и т.д. – он обычно рассматривает как побочные, внешние, не принадлежащие собственно литературе. Историки книжного дела изучают книгоиздание и книготорговлю, историки журналистики – журналы и газеты, историки цензуры – цензуру. Только социолог видит и изучает все эти элементы одновременно, в их взаимодействии.

Основными социальными ролями в литературе являются писатель, читатель и издатель.

Писатель создает литературные тексты, тематизируя (проблематизируя) ценностные напряжения, представляя их обществу.

Читатель – инстанция, для которой, собственно, весь социальный институт литературы и существует. Он воспринимает литературные тексты, осуществляя снятие напряжений, и через покупку, подписку, прямые отклики воздействует на другие социальные роли института литературы.

Издатель обеспечивает тиражирование литературных произведений и, за счет продажи копий, взаимодействие литературы с экономикой.

Ключевыми являются две первые роли, но без третьей литература не может существовать, в лучшем случае это будет узкий кружок знакомых, где автор дает другим читать свои рукописи либо сам читает их вслух.

В развитой литературной системе существуют еще следующие социальные роли:

– (длительное время) цензор, осуществляющий контроль властей (прежде всего государства) за содержанием, выпуском в свет и распространением печатной продукции. Его цель – формирование и поддержание в обществе устраивающей власть картины мира. Для достижения этой цели цензура осуществляет селекцию представлений о реальности, допуская одни и блокируя другие.

Преимущественно цензурируются ключевые значения в понимании мира и общества, лежащие в основе всех других представлений (прежде всего – религиозные, нравственные, политические аспекты, которые тесно взаимосвязаны), т.е. те, которые связаны с воспроизводством общества, его идентичностью во времени;

– редактор, который является промежуточной инстанцией между автором и литературой, его задача – привести новое произведение, являющееся продуктом индивидуального творчества, в соответствие с уже сложившимися в литературе (или каком-либо ее секторе – течении, направлении и т.п.) нормами и, таким образом, включить его в литературу;

– книгопродавец, доводящий изданную книгу до потребителя; в его задачи входит доставка книги читателю (через магазин, разносчиков или по почте), информирование о выходе книги, ориентация покупателя в продаваемых книгах и т.д.;

– библиотекарь, обеспечивающий (как и книгопродавец) доведение книг до читателей. Он призван сделать получение книг для чтения более дешевым, помочь тем, кто плохо ориентируется в книжном мире, а также предоставить в случае необходимости книгу для пользования. Но главное заключается в том, что библиотека – это собрание книг, обладающее определенным смысловым единством, она объективирует мировоззрение различных социальных институтов (церкви, государства, научных обществ и т.п.) или социальных групп, служит хранителем и ретранслятором присущих им норм, знаний, традиций. Приобщая членов общества к соответствующему идейному комплексу, библиотеки способствуют обеспечению преемственности, тождества во времени соответствующего социального образования[6 - См.: Karstedt P. Studien zur Soziologie der Bibliothek Wiesbaden, 1954. См. частичный перевод: Карштедт П. Историческая социология библиотек / Пер. с нем. и вступ. заметка Н. Зоркой // Новое литературное обозрение. 2005. № 74. С. 87—120.];

– журналист, обеспечивающий регулярную, более дешевую, гарантированную и адресную доставку литературных текстов подписчику. Периодические издания представляют собой параллельный книге канал предоставления читателю литературных текстов, во многом структурирующий (через рецензирование и библиографирование выходящих книг, анонсы и т.д.) текущую литературу, опосредующий и связывающий воедино другие социальные роли;

– критик, осуществляющий оценку и интерпретацию литературных новинок. Он задает границы литературы и ее внутреннюю
Страница 4 из 19

структуру, иерархию и т.д.;

– педагог, обеспечивающий усвоение в обществе литературных норм и господствующих стандартов оценки и интерпретации литературы. Литература – это единственная форма социального воображения, которой в современном обществе обучаются все, причем институционально (в школе);

– литературовед (историк и теоретик), осуществляющий рефлексию по поводу ценности литературы, формирование и поддержание канона, выработку норм интерпретации.

В схематической форме их взаимодействие представлено в следующей схеме:

Функционирование литературы как социального института основано на постоянном взаимодействии исполнителей социальных ролей. Писатель на этапе создания книги учитывает запросы, литературную компетенцию и литературные нормы публики, высказывания критики, пожелания издателей и т.д. Для того чтобы выпустить написанную книгу, он обращается к издателю, без которого это взаимодействие невозможно. Издатель, основываясь на предыдущем опыте (т.е. известных ему жанровых и тематических запросах публики, ее отношении к данному автору (если это не дебютант)), оценках критики и т.д., принимает решение взяться за издание, определяет, какой назначить тираж, как оформить книгу, как ее рекламировать и т.д. Выпустив книгу, издатель обращается к книгопродавцу и библиотекарю, чтобы довести ее до читателя. Те тоже ориентируются на запросы публики, репутацию автора, оценки критики. Обращающийся в книжные магазины и библиотеки читатель тоже в рамках своих запросов учитывает репутацию автора, рекламу, оценку критики. Критик обращается и к писателю, и к издателю, и к читателю (и в то же время учитывает их интересы и запросы).

Точно так же значимы и другие социальные роли, тесно связанные между собой. Так, педагог во многом следует за оценками критика, в своей работе он взаимодействует с библиотекарем и т.п.

Следует отметить, что литература как социальный институт взаимодействует с другими социальными институтами. Так, проблематизируя социальные конфликты и напряжения, литература влияет на государство, а государство контролирует ее посредством цензуры.

Для тиражирования литературных текстов нужны финансовые затраты, а продажа книг и журналов может давать доход. Тем самым литература становится частью экономики и взаимодействует с ней.

Проблематизируя этические и религиозные проблемы, литература вступает во взаимоотношения с такими социальными институтами, как религия (церковь), мораль и т.д.

Все перечисленные отношения так или иначе регулируются правом.

Вначале исполнители социальных ролей в рамках института литературы совмещают эту деятельность с исполнением функций в рамках других институтов. Но на определенном этапе эти роли автономизируются, и писатель, издатель, книготорговец, критик и т.д. начинают исполнять одну или преимущественно одну свою роль, профессионализируются.

Общество признает, что деятельность писателя, издателя, критика важна, и начинает содержать их (посредством покупки книг и подписки на периодику), платить им за их работу.

Здесь следует подчеркнуть, что мы говорим о ролях, а не о конкретных людях, многие лица и в прошлом, и сейчас в своей деятельности совмещают несколько ролей. Так, писатель нередко является не только читателем и критиком, но и редактором и издателем, а в России XIX в. многие писатели (С.Т. Аксаков, И.И. Лажечников, И.А. Гончаров, Я.П. Полонский, А.Н. Майков и др.) выступали и в роли цензоров.

Теперь, описав функции и структуру литературы как социального института вообще, мы можем перейти к описанию истории его возникновения и развития в России. Описание это далее осуществлено в предельно краткой, конспективной форме, поскольку для развернутой характеристики пришлось бы написать обширную монографию[7 - При характеристике ситуации в XIX – начале XX в. в статье использованы материалы из наших книг: Как Пушкин вышел в гении: Историко-социологические очерки о книжной культуре Пушкинской эпохи. М., 2001; От Бовы к Бальмонту и другие работы по исторической социологии русской литературы. М., 2009.].

Для исторических судеб литературы в России характерно, что, в отличие от западных стран (Германии, Англии, Франции и др.), где распространение книги шло «естественным» путем, удовлетворяя потребности населения, в России в значительной степени она внедрялась сверху – правительством (не случайно долгое время существовало только государственное книгопечатание), церковью, а позднее и иными социальными институтами и группами.

Соответственно, на Западе художественная литература воспринималась как частное дело (хотя бы и с государственной опекой), в России же она возникала в XVIII в. как дело государственное и лишь постепенно завоевывала статус частного занятия.

Художественная литература как социальный институт зарождается в России в 1750—1760-х гг. Ранее (в XVII – первой половине XVIII в.) в России существовала рукописная художественная литература, но сфера ее распространения была чрезвычайно узка, а социальная значимость – очень мала[8 - См. о ней: Панченко А.М. Русская стихотворная культура XVII века. Л., 1973; Он же. О смене писательского типа в петровскую эпоху // XVIII век. Л.: Наука, 1974. Сб. 9. С. 112—128; Степанов В.П. К вопросу о репутации литературы в середине XVIII в. // Там же. Л., 1973. Сб. 14. С. 105—120.], поэтому относить ее к числу социальных институтов нет оснований.

Публики тогда, по сути дела, не было, «потребители литературы были наперечет известны в лицо и по именам, и произведение распространялось в списках с не меньшей легкостью, чем в печатных оттисках»[9 - Гуковский Г. Очерки по истории русской литературы XVIII в. М., 1936. С. 12.] (эту среду составляли вельможи, высшее ученое духовенство, придворная молодежь, немногочисленные литераторы. Остальные либо вообще не читали, довольствуясь фольклором, либо читали духовную литературу).

Долгое время художественные книги вообще не печатались, с 1720-х гг. они стали изредка появляться, но, во-первых, были весьма немногочисленны, во-вторых, очень мала была их аудитория, и, наконец, в-третьих, цель их была не столько эстетическая, сколько политическая – прославление власти: «До середины XVIII столетия, в течение четверти века, вся официальная культура, возглавлявшая умственное движение высших классов, имела правительственно-придворный характер <…>. Литература и искусство входили в ритуал эстетической пропаганды монархии, ее ближайших целей и намерений, обосновывая в то же время ее права на власть»[10 - Гуковский Г. Очерки по истории русской литературы XVIII в. М., 1936. С. 9—10.].

Изданием книг занималось только правительство, и задача получить от их выпуска доход совершенно не ставилась.

Только с 1755 г. при Академии наук начинает выходить первый на русском языке журнал «Ежемесячные сочинения, к пользе и увеселению служащие», в котором наряду с научно-популярными материалами печатались и стихи, в 1759 г. возникают первые в России частные журналы «Праздное время в пользу употребленное» и «Трудолюбивая пчела».

Число журналов со временем растет, они постепенно входят в обиход, в 1769—1770 гг. одновременно выходило восемь журналов. Формируется и соответствующая читательская аудитория – эти журналы печатались тиражом порядка 600
Страница 5 из 19

экз.

Очередным толчком был указ о вольных типографиях 1783 г., после которого появилось большое число частных типографий, в том числе и в провинции.

На стадии рождения литературы круг авторов немногочислен, печатается очень мало художественных книг, аудитория их весьма невелика, а посредники между писателем и читателем почти отсутствуют: как правило, автор сам занимается изданием своих произведений (в конце XVIII в. в небольших масштабах этим занимались книготорговцы и типографы), публичных библиотек практически нет, а книготорговцы (за редким исключением) есть только в столицах, причем число их невелико.

Важно отметить, что в то время и в дальнейшем существует зона рукописного, в которую входят как ранее опубликованные, так и неопубликованные тексты. В этой зоне циркулируют следующие типы текстов:

1) считающиеся малозначимыми, малопрестижными в культуре (так, авантюрные рыцарские романы, анекдоты и т.п. в XVII – первой половине XVIII в. не печатались, но распространялись в рукописях);

2) нецензурные (эротические, антиклерикальные, политически сомнительные, высмеивающие конкретных лиц и т.п.);

3) копии печатных текстов, делаемые в силу труднодоступности или дороговизны печатного издания.

На этапе возникновения русской литературы многие произведения либо вообще не попадали в печать, либо печатались с большим запозданием. Так, А. Кантемир свои сатиры, созданные в 1729—1731 гг., издать не смог, они ходили в списках и были опубликованы через много лет после его смерти, в 1762 г.; ломоносовская «Ода на взятие Хотина», написанная в 1739 г., была опубликована лишь в 1751 г., и т.п.

Государство долгое время не имело ни нормативных документов, ни специальных органов для контроля печатной продукции, его осуществляли руководители учреждений, которым принадлежали типографии. Однако указ о вольных типографиях 1783 г. одновременно вводил и государственную цензуру, которой должны были заниматься, правда, сотрудники управ благочиния, т.е. полиции, – лица, мало подходящие для подобной деятельности. В 1796 г. в Петербурге и Москве были созданы специальные цензурные комитеты для рассмотрения рукописей, предназначенных к публикации, а в 1804 г. издан цензурный устав, регламентирующий процесс цензурирования и предусматривающий создание ряда цензурных комитетов при университетах. В дальнейшем в цензурных уставах 1826 и 1828 гг. механизм цензурирования был детализирован, а его задачи уточнены.

В конце XVIII в. начинает формироваться и роль писателя, правда, на этом, начальном этапе – как автора перевода и компиляции, поскольку в книгоиздании преобладают не оригинальные сочинения, а переводы и обработки. Первыми в России стали получать плату за литературную работу переводчики[11 - См.: Мартынов И.Ф. Книгоиздатель Николай Новиков. М., 1981. С. 163.]. Во-первых, перевести было легче, чем сочинить, во-вторых, отечественные авторы еще не имели соответствующих навыков и плохо знали запросы читателей, в-третьих, затрагивать отечественный материал было гораздо сложнее в цензурном отношении. Поэтому люди, которые хотели заработать литературным трудом (В.А. Левшин, М. Комаров, И.И. Веревкин и др.), по большей мере переводили или обрабатывали чужие тексты (нередко уже распространенные в рукописях).

Профессиональных писателей[12 - Писателем-профессионалом мы именуем писателя, для которого литература является профессией, источником средств к жизни.] не было: авторы либо имели другое занятие (как правило, государственную службу), либо жили на доходы от поместий, а литературой занимались в свободное время, для развлечения. Это касается дворян (по подсчетам А.Н. Севастьянова, среди авторов произведений гуманитарного профиля, вышедших в 1762—1800 гг., удельный вес дворян составлял 65,7%)[13 - См.: Севастьянов А.Н. Сословное разделение русского общества XVIII в. и литературно-общественный процесс (1762—1800) // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 8. История. 1984. № 2. С. 69.]. В дворянской среде (а именно она составляла преобладающую часть читателей и авторов) к литературе существовало двойственное отношение. Она считалась сферой возвышенной, в свободное от службы время облагораживающей занимающегося ею человека. Позднее, частично под влиянием романтической концепции, в литературе на первый план вышел момент творчества, одержимости вдохновением, а литератор стал рассматриваться как незаурядный человек, превосходящий обычных людей, причем касалось это только художественной литературы, особенно поэзии, не распространяясь на публицистику, критику, литературоведение. Однако литература не должна была превращаться в основное жизненное занятие и тем более давать средства к жизни. Литературный труд, как и вообще любой труд, считался в дворянской среде занятием непрестижным, роняющим достоинство лица, делающего его своей профессией. Эта установка доминировала в дворянской среде и в первой трети XIX в., а в дальнейшем спорадически проявлялась у ряда литераторов. Но в иной социальной среде – разночинной – в конце XVIII в. формируется другое отношение к литературному труду, здесь появляются авторы, для которых продажа своих произведений становится важным источником средств к жизни. В основном это были мелкие чиновники, писавшие в период, когда они не находились на службе либо нуждались в дополнительном доходе, а также студенты. Они жили на литературные доходы, но не постоянно, а в течение определенного времени; происходила своего рода «временная профессионализация».

В 1750—1760-х гг. число активных читателей, регулярно обращающихся к печатным изданиям на русском языке, составляло по оценке специалистов порядка 1200 человек, к концу века оно выросло до 12—13 тыс.[14 - См.: Севастьянов А.Н. Рост образованной аудитории как фактор развития книжного и журнального дела в России (1762—1800). М., 1983. С. 29—31; ср.: Самарин А.Ю. Читатель в России во второй половине XVIII века (по спискам подписчиков). М., 2000. С. 133.], т.е. читала ничтожная часть населения страны. При этом читатели художественной литературы составляли лишь небольшую часть читательской аудитории. По крайней мере, среди лиц, подписывавшихся на книги в 1791—1801 гг., покупатели художественной литературы составили лишь около 20%[15 - Самарин А.Ю. Указ. соч. С. 52.].

Поскольку читателей было мало, они не могли обеспечить доход немногочисленным литераторам того времени. Невысокая и нерегулярная оплата литературного труда, и прежде всего художественного творчества, препятствовала профессионализации русских писателей в этот период.

Книгопродавцы начинают профессионализироваться в середине XVIII в., правда, их было очень мало (причем торговали они только в столицах, к тому же преимущественно учебной, научной, прикладной литературой). К началу XIX в. в Петербурге было 15 книжных лавок, а в Москве – около 20[16 - Данные приводятся по: Поршнев Г.И. История книжной торговли в России. М., 1925. С. 96.]. В 1811 г. в России было всего 213 мест, где торговали книгами. Из них в Петербурге – 42 книжные лавки, в Москве – 44, остальные 127 находились в провинции. Более чем в трети губерний книготорговые точки вообще отсутствовали[17 - См.: Рейтблат А.И. Книжная торговля России по данным обследования Министерства полиции (1811 г.) // Homo legens в прошлом и настоящем. Нижний Тагил, 2007. С. 100—104.]. Правда, нередко
Страница 6 из 19

потребность в книгах удовлетворяли временные книжные лавки, главным образом – открываемые во время ярмарок. Кроме того, значительную часть запросов состоятельных провинциальных помещиков и чиновников удовлетворяла высылка книгопродавцами книг по почте. Определенную роль играла и разносная торговля. Таким образом, в провинции книжная торговля была развита слабо, но и покупателей книг там было очень мало.

Современники осознавали, что по-настоящему литература еще не сформировалась. Так, Д.В. Дашков в 1812 г. утверждал: «Словесность наша не совсем еще образовалась, по крайней мере в некоторых частях»[18 - Литературная критика 1800—1820-х годов / Сост. Л.Г. Фризман. М.: Худ. лит., 1980. С. 107.], в том же году А.Ф. Мерзляков писал: «…мы имели и имеем знаменитых писателей, но она [русская словесность] по сию пору не достигла еще надлежащей степени образования»[19 - Там же. С. 131.].

Процесс дифференциации литературных профессий затянулся, заметные перемены можно датировать только второй половиной 1820-х – 1830-ми гг., которые отмечены следующими тесно связанными между собой явлениями.

1) Быстро растет читательская аудитория. Мы полагаем, что к середине 1820-х гг. объем читательской аудитории вырос примерно до 50 тыс. человек. Тираж журнала «Библиотека для чтения» в 1835 г. составил 5000 экз. Быстро растет число читателей из «третьего сословия»: купцы, мещане, ремесленники, мелкие чиновники, слуги и т.д. Следует отметить, что аристократия, состоятельные и образованные лица долгое время читали главным образом по-французски, русские книги и журналы стали постепенно входить в круг чтения представителей этих социальных категорий лишь с 1820-х гг.

2) На первое место в литературе выходит журнал (т.е. растет число периодических изданий и меняется их характер: из тоненьких эфемерных они становятся толстыми и энциклопедическими по содержанию). К чтению приобщались значительные по численности слои провинциального дворянства, чиновничества, купечества, плохо ориентирующиеся в мире культуры, слабо подготовленные к восприятию литературных произведений. Посредником между ними и миром литературы стал толстый энциклопедический журнал, а лицом, ответственным за это посредничество, его руководитель – редактор. Журнал должен был отобрать из всего богатства и многообразия культуры наиболее важные тексты, привести их в систему и в доступной форме предложить читателю. Произведение, не прошедшее журнальную публикацию или по крайней мере не отрецензированное в нескольких журналах, не становилось литературным фактом, не считалось современниками литературой.

3) В периодических изданиях начинают регулярно платить четко установленный гонорар, появляются профессиональные литераторы. Правда, число лиц, живущих на литературные доходы, было невелико: редакторы и сотрудники редакций периодических изданий, некоторые переводчики, а также представители низовой книжности (обработчики-компиляторы лубочных книг). Первые шаги к превращению гонорара за авторские произведения из исключения в норму сделали в 1825 г. издатели «Полярной звезды» К.Ф. Рылеев и А.А. Бестужев, окончательно институционализация писательского гонорара была завершена в журнале «Библиотека для чтения» (выходил с 1834 г.), где авторам платили по 100—300 руб. ассигнациями за лист. Число литераторов, для которых плата за литературный труд являлась основным источником получения средств к жизни, не превышало в 1830—1840-х гг. 20—30 человек одновременно.

4) Возникает литературная критика. В XVIII в. литературной критики фактически не было. Время от времени появлялись тексты, выражающие литературно-эстетические взгляды авторов, их оценки некоторых литературных явлений и авторов (в предисловиях к книгам и включенных в них теоретических статьях, журнальных статьях о литературных проблемах, некрологах, библиографических справках о новых книгах и т.п.), но рецензии на конкретные книги или обзоры литературной жизни (т.е. собственно то, что принято считать критикой) печатались чрезвычайно редко и бессистемно[20 - Об этом наглядно свидетельствуют антологии (Русская литературная критика XVIII века: Сб. текстов / Сост. В.И. Кулешов. М., 1978; Литературная критика 1800—1820-х годов / Сост. Л.Г. Фризман. М., 1980) и исторические обзоры русской литературной критики (Очерки истории русской литературной критики. Т. I. XVIII – первая четверть XIX в. СПб., 1999; История русской литературной критики / Под. ред. В.В. Прозорова. М., 2002).]. Показательно, что в начале XIX в. часто печатаются статьи, в которых освещаются задачи критики, говорится, какой она должна быть[21 - См., например, статьи Н.П. Брусилова «Нечто о критике», В.А. Жуковского «О критике», А.Ф. Мерзлякова «О вернейшем способе разбирать и судить сочинения, особливо стихотворные, по их существенным достоинствам», анонимных авторов «О критике» и о «Критике вообще» в указанной антологии «Литературная критика 1800—1820-х годов».]. Это показывает, что тогда она еще не вошла в обиход, являлась проблемной новинкой.

Не сформировалась еще и роль литературного критика, т.е. человека, регулярно откликающегося на новые литературные явления. Эта роль возникает в России только в 1820—1830-х гг., прежде всего в таких изданиях, как «Московский телеграф» (выходил с 1825 г.), «Северная пчела» (с 1825 г.), «Библиотека для чтения». Все эти издания имели богатый рецензионный отдел, в котором находила отражение большая часть книжного потока, присуща была им и четко выраженная литературно-эстетическая позиция. С 1840—1850-х гг. критика (В. Белинский, А. Григорьев, Н. Добролюбов, А. Дружинин и др.) вообще начинает играть определяющую роль в русской литературе.

4) Публикуется первый курс истории отечественной литературы: «Опыт краткой истории русской литературы» Н.И. Греча (СПб., 1822).

5) Идет профессионализация издательского дела. Характерно, что регулярную выплату литературного гонорара (причем довольно высокого для своего времени) производят те издатели, которые осуществляют выпуск книг в больших масштабах и заинтересованы в длительных и стабильных отношениях с авторами и переводчиками (например, А.Ф. Смирдин). В 1820—1830 гг. роли книготорговца и издателя начинают разделяться.

6) Появляются общедоступные библиотеки. В России длительное время существовали только церковные библиотеки, а также библиотеки князей и царей, в XVIII в. возникают научные библиотеки, но библиотек публичных почти не было. Это было связано с тем, что государство в России, дозволяя в определенных пределах сферу личную, приватную (с конца XVIII в., когда в дворянской среде большое значение стало уделяться культивированию личности, домашние библиотеки получили довольно широкое распространение), систематически подавляло любые попытки самоорганизации общества.

Публичные библиотеки целенаправленно создавало в России первой половины XIX в. правительство. Прежде всего следует назвать Императорскую Публичную библиотеку, открытую в 1814 г. Но пользоваться ею мог далеко не каждый, а современную художественную литературу там практически не выдавали читателям. В 1830—1840-х гг. по инициативе министра внутренних дел А.А. Закревского в губернских городах была открыта 41 публичная библиотека, однако работали они всего несколько часов в неделю, были платными и, главное,
Страница 7 из 19

включали преимущественно научные и специальные книги. В результате число их читателей было очень невелико, они быстро закрылись.

Читателей губернских городов в первой половине XIX в. обеспечивали книгами главным образом библиотеки для чтения – учреждения с постоянным книжным фондом, которые за плату (вносимую вперед за год, полгода, три месяца, месяц и даже сутки) и залог стоимости книги предоставляли ее для прочтения. Они появились в России в конце XVIII в., но только в первой половине XIX стали открываться в губернских городах. Существуя на деньги абонентов, библиотека для чтения по необходимости должна была удовлетворять их запросы, иначе она лишилась бы подписчиков.

В 1856 г. в России, по данным отчета министра народного просвещения, было 49 библиотек, открытых для пользования населения[22 - Рубакин Н.А. Этюды о русской читающей публике. СПб., 1895. С. 41.]. Поскольку число абонентов библиотек было тогда невелико (не более 200—300 на библиотеку), можно считать, что по стране оно не превышало 10—15 тыс. человек.

Под влиянием происходивших в эти годы изменений было осуществлено введение истории русской литературы в школьное преподавание. Это произошло в конце 1830-х гг. в гимназиях, в 1840-х в военных учебных заведениях, а позднее и в женских учебных заведениях. Большая часть педагогов были молодыми людьми, критически настроенными по отношению к современному образу жизни и к романтической литературе; они были поклонниками Белинского и с энтузиазмом прививали учащимся любовь к отечественной литературе и пропагандировали взгляды Белинского на нее. Испытав их воздействие, учащиеся усваивали убеждение в высокой значимости литературы и приобщались к ней; в определенном смысле можно сказать, что русскую литературу создали гимназические преподаватели.

Вторая половина XIX в. была отмечена существенными переменами в сфере литературы. Они были связаны с социальным подъемом конца 1850-х – начала 1860-х гг. и с проведенными в 1860—1870-х гг. реформами. Реформы порождали у все большего и большего числа людей потребность в чтении. Переходя от патриархальных бытовых и экономических связей к товарному хозяйству и формальным правовым отношениям, значительная часть населения столкнулась с необходимостью знания законов и существующих предписаний, регулярного знакомства с государственными указами, торговой и хозяйственной информацией. Кроме того, в управлении страной, политике, экономике, культуре требовалось все больше и больше грамотных, образованных людей.

Однако не менее важную роль в распространении чтения играли и факторы идеологического порядка: ломка социальных отношений вела к разрушению старой картины мира, и люди стремились найти новые мировоззренческие основы своего существования. Обсуждение в журналах и газетах острых и актуальных социальных проблем резко активизировало чтение. Все это стимулировало обращение к печатному слову и способствовало росту численности читательской аудитории.

Среди сельских жителей грамотные даже во второй половине 1860-х гг. составляли примерно 5—6%, среди горожан в первой половине 1870-х гг. – более одной трети[23 - Рашин А.Г. Грамотность и народное образование в России в XIX в. и начале XX в. // Исторические записки. М., 1951. Вып. 37. С. 32, 38.]. Поскольку на долю сельского населения приходилось девять десятых общей его численности, то можно считать, что в конце 1860-х – начале 1870-х гг. было грамотно примерно 8% населения страны (т.е. порядка 10 млн человек).

Читательская аудитория все более и более дифференцировалась. Цензор Ф.Ф. Веселаго в 1862 г. писал: «Наша читающая публика довольно определительно может быть разделена на три главные группы. Первую составляют люди современно, серьезно образованные, по развитию своему стоящие в уровень с общим европейским развитием и владеющие знанием иностранных языков. Во второй находятся люди, имеющие некоторые, более или менее совершенные научные сведения, но о многих современных идеях рассуждающие со слов других и по отрывочному собственному чтению. Третья группа требует от чтения одного приятного и полезного препровождения времени; сюда относится менее развитый слой так называемых благородных классов, с малыми изъятиями купечество и все грамотное простонародье»[24 - См.: Мнения разных лиц о преобразовании цензуры. СПб., 1862. С. 21.]. Для России последней трети XIX в. можно условно выделить следующие типы литератур: толстого журнала, тонкого журнала, газетную, лубочную, «для народа» и детскую. У каждой из них была своя поэтика, свои авторы и пути доведения текстов до публики, свои читатели.

«Образованную» публику составляли главным образом ученые и литераторы, учащаяся молодежь, помещики. Все они располагали сравнительно большим объемом свободного времени и широким доступом к печатным изданиям. В течение пореформенного периода резко растет численность еще одной читательской группы – провинциальной интеллигенции (главным образом это были земские служащие – учителя, врачи, статистики и т. д.). Для них книга была чрезвычайно значимым средством преодоления культурного одиночества и возможностью ощутить свою общность с другими представителями интеллигенции.

К концу века образованная публика существенно увеличилась в размерах, однако численность крестьянского и рабочего читателя росла гораздо сильнее и к началу XX в. существенно превышала численность читателей из более высоких в социальном отношении слоев.

Немалую роль в приобщении крестьян к чтению сыграло открытие школ для них разных типов: воскресных (которые посещали и взрослые), Министерства народного просвещения, армейских, помещичьих в имениях, церковно-приходских и прежде всего земских, которые существенно повлияли на рост уровня грамотности в деревне. Численность учащихся в сельских школах выросла с 717,8 тыс. в 1861 г. до 3239,3 тыс. в конце века, т.е. более чем в четыре раза[25 - Богданов И.М. Грамотность и образование в дореволюционной России и в СССР. М., 1964. С. 69.]. В результате существенно повысился уровень грамотности крестьян: по данным Всероссийской переписи, к 1897 г. она выросла до 17,4%.

Среди немногочисленных крестьянских читателей вначале преобладали любители религиозной литературы. Лишь постепенно менялось отношение крестьянских читателей к светской книге, и в 1870—1880-е гг. она довольно широко входит в круг их чтения.

В эти же годы отчетливо выделяется категория низового городского читателя. Еще в конце 1850-х – начале 1860-х гг. для его представителей выходили так называемые «уличные листки», а позднее возникает и развивается своя «малая пресса» (газеты «Петербургский листок», «Московский листок», «Новости дня», журнал «Развлечение»).

Постепенно формируется и самостоятельная рабочая читательская аудитория. Это было связано как с ростом численности рабочих, так и с их профессионализацией, постепенным отрывом от деревни и усвоением городской культуры.

Немалую роль в количественном росте и дифференциации аудитории сыграло ослабление цензурных требований. 12 мая 1862 г. были утверждены так называемые Временные правила о печати (они просуществовали с небольшим изменениями по 1905 г.). Согласно Временным правилам разрешение на освобождение периодики от предварительной цензуры
Страница 8 из 19

давалось министром внутренних дел, право на бесцензурное издание получали столичные периодические издания, оригинальные книги объемом более 10 печатных листов и переводные объемом более 20 листов.

Усилившийся спрос на печатную продукцию способствовал быстрому росту числа разнообразных журналов и газет (в 1855 г. на русском языке выходило 139 периодических изданий, а в 1880 г. – 483[26 - Лисовский М.М. Периодическая печать в России // Сборник статей по истории и статистике русской периодической печати, 1703—1903. СПб., 1903. С. 21—22.]). Этот процесс повлек за собой увеличение спроса на кадры литераторов. К литературному труду стали приобщаться новые авторы. Если в 1830 г. в литературной печати выступало примерно 260 авторов, а в 1855 г. – 300, то в 1880 г. – уже 700 (т.е. за первое двадцатипятилетие прирост составил 15%, за второе – 133%). С конца 1850-х – начала 1860-х гг. интенсивно идет процесс профессионализации литературы. За короткий срок появляется несколько сотен человек, живущих литературным трудом. Если в 1830 г. литературой зарабатывало на жизнь 5,1% авторов, а в 1855 г. – 8,9%, то в 1880 г. – 32,9%[27 - Выборочную совокупность, на основе которой производились подсчеты, составили писатели, представленные в первом томе биографического словаря «Русские писатели. 1800—1917 гг.» (M., 1989).]. Исходя из того что и в 1880 г. лишь треть литераторов были профессионалами, может возникнуть впечатление, что литературу, как и прежде, делали дилетанты. Однако не нужно забывать, что непрофессиональные авторы, как правило, редко выступали в печати, а профессионалы являлись штатными сотрудниками редакций либо тесно сотрудничали с ними и в общем объеме публикаций их работы преобладали.

Растет профессиональное самосознание литераторов. В таких слоях, как разночинная интеллигенция, мелкое и среднее чиновничество и дворянство, с конца 1850-х – начала 1860-х гг. литературный труд стал рассматриваться как почетный и престижный.

Новые литераторы – это в основном журналисты, живущие на литературные доходы, тесно связанные с редакцией того или иного периодического издания. Таким образом, профессионализация литературы была тесно связана с ее журнализацией. Основной формой организации литературной жизни в эти годы на высоких уровнях литературы являлась периодика (прежде всего – журналы, в 1870-е гг. с ними стала активно конкурировать газета). Тираж толстого журнала составлял 3—5 тыс. экземпляров, тонкого – доходил до 50 тыс. экз., а газеты – до 25 тыс., в то время как обычный тираж книги долгое время, вплоть до 1880-х гг., был равен 1200 экз. По нашим примерным подсчетам, с 1860 г. по 1900 г. суммарный тираж толстых журналов вырос с 30 до 90 тыс. экз., общих и литературных газет (разовый) с 65 до 900 тыс. экз. У тонких иллюстрированных еженедельников, получивших распространение в последней трети XIX в., суммарный тираж увеличился со 100 тыс. экз. в конце 1870-х гг. до полумиллиона в 1900 г.

Периодика позволяла издателю получить от публики за счет подписки деньги в кредит, обеспечить сбыт и доставку своих изданий, избежать риска, связанного с публикацией произведений конкретных авторов. Автор же обеспечивал себя постоянным местом для помещения своих произведений и в результате получал регулярный источник дохода.

За последнее пятнадцатилетие XIX в. общий тираж книг, изданных на русском языке, вырос втрое (с 18,5 млн. экз. в 1887 г. до 56,3 млн. экз. в 1901 г.)[28 - Муратов М.В. Книжное дело в России в XIX и XX веках. М.; Л., 1931. С. 203.]. Быстро расширяется книгоиздательский репертуар: всего на различных языках в России вышло в 1855 г. 1275 книг и брошюр (в том числе 208 художественных; здесь и далее в это число не включались детские книги и книги, помеченные как «народные издания»), в 1881 г. – 6508 (в том числе 614 художественных), в 1895 г. – 13 247 (в том числе 1426 художественных)[29 - См.: Книга в России, 1861—1881 / Под ред. И.И. Фроловой. М., 1988. С. 24, 26; Книга в России, 1881—1895 / Под ред. И.И. Фроловой. М., 1997. С. 19—21.]. Таким образом, за 40 лет число издаваемых за год художественных книг выросло почти в 7 раз!

И тем не менее долгое время (до 1890-х гг.) найти издателя для выпуска произведения отдельной книгой было трудно. Лишь немногие повести и романы, имевшие шумный успех, охотно покупались издателями; остальные журнальные и газетные публикации либо вообще не перепечатывались, либо с трудом находили издателя. В низовой литературе связь между издателем и автором была прочнее. Выпуск переводных авантюрно-приключенческих и любовных романов, лубочных книг и брошюр был прибыльным делом, коммерческие («рыночные», как их тогда называли) издатели такого типа постоянно пользовались услугами одних и тех же авторов и переводчиков.

В 1860—1890-х гг. формируется сеть книжной торговли по стране, теперь не только в губернских, но и в уездных городах возникают книжные магазины. Если в 1868 г. в России было 568 книготорговых заведений[30 - Военно-статистический сборник. СПб., 1871. Вып. 4. С. 898.], то в 1883 г. – 1377, а в 1893 г. – 1725[31 - Муратов М.В. Указ. соч. С. 153.].

Быстрый рост числа библиотек для чтения и их аудитории начинается с 1860-х гг., в период реформ и подъема освободительного движения. С этого времени они становятся постоянным компонентом городского образа жизни, входят в быт не только губернских, но и многих уездных городов. Общее число библиотек для чтения по стране составляло в 1882 г. примерно 350, они имели порядка 35 тыс. подписчиков и более 100 тыс. человек, пользующихся их фондами[32 - Так оценивал пропорцию между подписчиками и пользующимися библиотекой для чтения Н.А. Рубакин. См.: Рубакин Н.А. Этюды о русской читающей публике. СПб., 1895. С. 87.].

В конце XIX в. и особенно в начале ХХ в. в русской литературе произошли кардинальные изменения. К этому времени существенно увеличилась читательская аудитория. Общее число выходящих за год книг в России достигло к 1913 г. 26 629[33 - См.: Книга в России, 1895—1917 / Под ред. И.И. Фроловой. М., 2008. С. 18.].

Быстро стало расти число литераторов. Если в 1895 г. в печати выступало 830 авторов, то на начало 1914 г. (мы взяли последний год мирного периода, так как в годы войны ряд авторов были лишены возможности заниматься литературным трудом) – 1150, т.е. за 18 лет прирост составил 28% (за предшествовавшие 15 лет – 19%).

Существенно вырос уровень профессионализации литературы: в 1914 г. доля литераторов, живущих на свои литературные доходы, составляла 43,2%.

С нарастанием численности и значимости читателей из низовой, мало– и полуобразованной среды быстро растет число литераторов, ориентированных на читательский спрос, поставщиков занимательного чтива. Растет и доля литераторов невысокого образовательного уровня. Граница литературного сообщества становится легко проницаемой. Теперь выходцы из низов претендуют на первые роли, особенно выразителен в этом плане пример М. Горького, который становится русским писателем № 1 в первом десятилетии ХХ в. и уже этим фактом стимулирует других литераторов из низов повторить свой успех. Подобный успех обеспечивала многочисленная новая демократическая аудитория (мелкие служащие, земская интеллигенция, рабочие, народные учителя и т.п.), которая тянулась к печатному слову; очень популярен был «Журнал для всех» (1895—1906), тираж которого достигал нескольких десятков тысяч экземпляров. Горький не был изолированным явлением, схожей была литературная
Страница 9 из 19

судьба и ряда других литераторов, писавших о русском быте с социально-критических позиций (Л.Н. Андреев, А.И. Куприн, В.В. Муйжель, В.В. Вересаев, С.И. Гусев-Оренбургский, Скиталец, Н.Г. Гарин-Михайловский и др.)[34 - Глубокую и разностороннюю характеристику роста образовательного уровня населения и приобщения к чтению социальных низов дает Дж. Брукс: Brooks J. When Russia Learned to Read: Literacy and Popular Literature, 1861—1917. Princeton, 1985.].

Один из литераторов старшего поколения так характеризовал резкие перемены в величине гонорарной ставки, которые пришлись на начало ХХ в.: «Слышишь теперь о гонорарах в 500, 700, 1000 рублей за лист, а в те поры, когда я выступал на литературном поприще (в конце 1880-х гг. – А.Р.), гонорар в 250 р. считался феноменальным <…>. Начинающий беллетрист получал 30 р. за лист, а 50 р. уже очень хороший гонорар для начинающего <…> теперь гонорар в 50 р. за лист уже отошел в область предания»[35 - Зарин А.Е. Былые гонорары // Журнал журналов. 1915. № 26. С. 16—17.]. Для сравнения укажем, что народные учителя получали тогда в год 300—500 руб.; фармацевты – 700—1000 руб.; гимназические преподаватели – 900—2500 руб.; инженеры – 1000—3000 руб. Таким образом, труд литератора оплачивался достаточно высоко.

О возникновении стабильного спроса на книгу свидетельствует и появление ряда коммерческих издателей, выпускающих много книг: М.О. Вольф, А.Ф. Маркс, А.С. Суворин и др.

К 1894 г. общее число публичных общественных и частных библиотек выросло до 792 (в том числе 96 народных), не считая пришкольных библиотек для народа, число которых превышало 3 тыс. В 1910 г. в городские библиотеки России было записано, по неполным данным, приблизительно 1,5 млн читателей (с учетом библиотек-читален общее число составит 2,6 млн)[36 - Подсчитано по: Города России в 1910 году. СПб., 1914.]. Охват библиотечным обслуживанием составлял, таким образом, в городах немногим более 11%. В последние два десятилетия XIX в., с ростом числа городских публичных библиотек и бесплатных «библиотек для народа», возникают новые, частично конкурирующие с библиотеками для чтения каналы удовлетворения потребностей широких читательских слоев города.

В ходе революции 1905 г. в октябре был издан манифест о свободе печати, ликвидировавший предварительную цензуру и разного рода административные меры, стеснявшие свободу печати. Запрет издания теперь мог быть осуществлен только по суду. В результате в сфере книгоиздания Россия оказалась в одном ряду с развитыми демократическими государствами Запада.

Ко второму десятилетию XX века русская литература стала играть чрезвычайно важную роль в жизни общества, являясь одной из важнейших форм обсуждения насущных социальных вопросов, средством политической борьбы за социальное освобождение. К ней была приобщена значительная часть населения страны, воспринимавшая ее как чрезвычайно важную и нужную сферу социальной жизни. Литература как социальный институт вполне автономизировалась от политической сферы и слабо от нее зависела, в ней сформировался дифференцированный набор социальных ролей. Сложились четкие и вполне «нормальные» формы взаимоотношений издателей и литераторов: ориентация на спрос покупателя и подписчика, сравнительно высокое денежное вознаграждение за литературный труд, профессионализация писателей, договорное оформление их отношений с издательствами, сильная дифференциация книгоиздания и периодики по уровням, жанрам, идеологической направленности и т.д., развитая система критических откликов в периодике, интенсивная реклама и т.д.

Однако после Октябрьской революции и недолгого промежуточного периода к концу 1920-х гг. эта система была полностью разрушена.

В 1932 г. были ликвидированы все писательские группы и объединения, а в 1934 г. на Всесоюзном съезде советских писателей создан единый Союз советских писателей и провозглашен социалистический peaлизм как основной метод советских литературы и литературной критики.

Возникшая новая литература не была автономной ни политически, ни экономически. Она находилась под прямым и очень жестким контролем государства, причем речь идет не только о цензуре. Не было независимых от государства издательств и периодических изданий (принадлежность ряда издательств, журналов и газет Союзу писателей, профсоюзам и другим формально общественным организациям ничего не меняла, поскольку сами эти «общественные» организации на 100% контролировались государством). Назначая и снимая руководителей издательств и периодических изданий, постоянно их проверяя, государство управляло литературной деятельностью, добиваясь того, что литераторы активно пропагандировали полезные власти ценности и ни в коем случае не подрывали созданную властью картину мира. Причем речь шла не только о политике и идеологии, но и об эстетике: писатели должны были не выходить за рамки предписанных эстетических конвенций и норм.

При этом контролировался не только институт литературы в целом, но и каждое его звено. Писатели были вынуждены писать только то, что можно было опубликовать и за что можно было получить гонорар, причем в соответствии со степенью лояльности автора, его готовности откликаться на формулируемый запрос менялись и гонорарная ставка, и число выпускаемых книг, и т.д.

Издатели были зависимы от руководства печатью, утверждавшего план, цензуры, дававшей разрешение на публикацию, партийных органов и Комитета государственной безопасности, следивших, чтобы не просочилось что-нибудь крамольное, и т.д. Книготорговцы обязаны были торговать тем, что издано, с их пожеланиями практически не считались. Критики сотрудничали в периодических изданиях, которые требовали писать так, а не иначе, или критик не смог бы публиковать свои рецензии и статьи. Читатель же рассматривался только как объект воздействия, обратная связь отсутствовала – на деле мнением читателя никто не интересовался[37 - Подробнее см.: Добренко Е. Формовка советского писателя. СПб., 1999; Он же. Формовка советского читателя. СПб., 1997.].

Из сказанного понятно, что литература не была отделена от государства и экономически, поскольку все издательства и периодические издания принадлежали государству; важно было не получить прибыль, а решить задачи идейного воспитания.

Только после падения советского режима ситуация изменилась. С начала 1990-х гг. стали возникать частные издательства и периодические издания, и к настоящему времени можно говорить, что литература как литературный институт, политически и экономически независимый от государства, вновь существует в России.

Правда, нужно оговорить, что во многом это связано с тем, что социальная значимость ее значительно уменьшилась – сейчас намного большее значение имеют (в выполнении, по сути дела, тех же функций) кино и особенно телевидение, а их государство контролирует почти полностью.

2011 г.

«ЯЗЫЧЕСКИЙ РУССКИЙ МИФ»:

ПРОШЛОЕ И  НАСТОЯЩЕЕ

В культуре любого общества существуют некие общие мыслительные схемы, позволяющие упорядочивать и  осмыслять природную и  социальную реальность. Принято считать, что на ранних стадиях исторического развития их источником была мифология, а  позднее – наука, философия, искусство, мораль и  т.д. В  определенной степени эти суждения справедливы, но нам представляются более
Страница 10 из 19

верными взгляды исследователей, полагающих, что мифы (или мифологемы), пусть существенно ограниченные в  своей значимости и  социальной действенности, продолжают существовать и  сегодня.

Правда, теперь они влияют на жизненное поведение в  гораздо меньшей степени, будучи ограничены научными и  практическими знаниями, отсутствием соответствующих социальных ритуалов и  т.д. И  тем не менее игнорировать их, оставлять без рассмотрения и  анализа в  научной работе и  в  политической деятельности, как нам представляется, неправильно.

Ряд исследователей в  качестве «базового отечественного мифа» рассматривают «миф об исключительности России, об уникальности ее исторического предназначения и  культуры, о  превосходстве российского (“русского”, “советского”) человека»[38 - Дубин Б.В. Зеркало и  рамка: национально-политические мифы в  коллективном воображении сегодняшней России // Знание – сила. 1999. № 9/10. С. 51.]. При наличии ряда общих ключевых положений у  этого мифа есть несколько хорошо известных вариантов: о  Москве как «третьем Риме» (XV—XVI вв.); славянофильско-мессианский («соборный»); большевистский о  всемирно-исторической роли СССР. Однако уже почти два столетия существует еще один – гораздо менее влиятельный, однако по-своему весьма примечательный.

В этой работе мы хотели бы рассмотреть судьбу этого варианта «русского мифа», до сих пор, насколько нам известно, не привлекавшего к  себе исследовательского внимания.

Речь идет о  мифе исторического приоритета русского народа, якобы возникшего в  глубокой древности, тогда же создавшего письменность и  определявшего судьбы мира. Создателем его был карпаторосс Георгий Гуца, получивший в  России известность как Юрий Иванович Венелин (1802—1839), – уроженец северной Венгрии, выходец из русско-румынской семьи, сын священника. Он учился в  гимназии в  Венгрии, потом в  Львовском университете, потом на медицинском факультете Московского университета. Человек талантливый, эрудированный, но дилетант в  истории и  филологии, чуждый научным традициям и  свободный от научных авторитетов, при поддержке М. Погодина он написал и  в  1829 г. опубликовал в  Москве объемистую монографию «Древние и  нынешние болгаре в  политическом, народописном, историческом и  религиозном их отношении к  россиянам: Историко-критические изыскания». Привлекая обширный исторический, этнографический и  лингвистический материал, он, вопреки мнениям того времени, справедливо доказывал, что болгары принадлежат к  числу славянских, а  не тюркских народов. Однако, прослеживая исторические корни болгарского народа и  развивая далее свои построения, он утверждал, что гунны – малоизученный кочевой народ IV—V вв. н.э., создавший мощное царство в  Европе, – это болгары. Венелин писал, что примерно в  360 г. гунны-болгары ушли с  Волги и  далее до конца столетия на территории России вели борьбу с  готами, в  которой и  победили. Россияне же «были их соотичами, сподвижниками их трудов и  соучастниками их славы. Век Аттилы [вождя гуннов] есть тот период европейской истории, в  которой сродные между собою жители Руси и  Волги утвердили надолго свою безопасность со стороны готов и  римлян, и  влияние на соседей»[39 - Венелин Ю.И. Древние и  нынешние болгаре в  политическом, народописном, историческом и  религиозном их отношении к  россиянам: Историко-критические изыскания. 2-е изд. М., 1856. С. 147. (Далее ссылки на это издание даются в  тексте.)].

В дальнейшем изложении уже оказывалось, что «Гунно-Аваро-Хазарская держава собственно была царство русского народа <…> имя Гунны <…> означало и  болгар, и  малороссов, и  великороссов» (с. 195). Заключал свои рассуждения Венелин следующим пассажем: «Мы видим в  сей эпохе Россию первостепенною державою, европейскою и  азиатскою вместе, и, после разделения Римской империи, первейшею в  мире» (с. 199). (В книге «Древние и  нынешние словене», вышедшей посмертно, в  1841 г., Венелин и  этрусков называл славянами.)

Книга Венелина была замечена и  отрецензирована специалистами, однако отзывы были по большей части весьма скептическими. Так, насмешками встретили книгу М.Т. Каченовский и  Н.Я. Бичурин[40 - См.: Вестник Европы. 1830. № 1 (без подписи, автор – М.Т. Каченовский); Литературная газета. 1830. № 6. С. 44—47 (автор – И. [Н.Я. Бичурин]). См. также отрицательные эпистолярные отклики таких видных историков, как Н.С. Арцыбашев и  П.И. Кеппен: Барсуков Н. Жизнь и  труды М.П. Погодина. СПб., 1889. Кн. 2. С. 387—388.]. Н.А. Полевой утверждал, что в  книге выразилось «ученое невежество», и  писал, что «нельзя читать книги г-на Венелина не смеясь, и  смеяться, не досадуя, что в  наш век еще осмеливаются выползать на белый свет литературные чудовища такого рода»[41 - Московский телеграф. 1829. № 16. С. 485—486 (Н. П[олевой]).]. Собственно говоря, положительно о  книге отозвались только М.П. Погодин[42 - См.: Московский вестник. 1829. Ч. 6. С. 129—146 (подп.: М.П.). Впрочем, и  у  Погодина ряд положений книги вызывал сомнения, см.: Барсуков Н. Указ. соч. С. 387.], по инициативе (и на средства) которого была издана работа Венелина, и  приятель Погодина, специалист по древнеримской литературе А.М. Кубарев, особо подчеркивавший, что «во всем сочинении виден истинный патриотизм»[43 - Атеней. 1829. № 19. С. 110 (подп.: —ъ).].

Тем не менее Венелин завоевал своей книгой определенное положение в  научном мире. В  1830 г. Российская академия поручила ему совершить с  научными целями путешествие по Молдавии, Валахии, Болгарии и  Румынии (и оплатила расходы).

Мотивы создания книги Венелина вполне понятны. В  России в  начале XIX в. (особенно после победы над Наполеоном) наблюдался большой национальный подъем, культурная элита стремилась доказать древность и  славные истоки русской нации (с 1818 г. выходила «История» Карамзина), что порождало и  такие явления, как подделки А.И. Сулакадзева[44 - См. о  них: Козлов В.П. Тайны фальсификации. М., 1996. С. 155—185.]. Вполне логично и  то, что на периферии исторической науки появилась такая книга, как «Древние и  нынешние болгаре», и  то, что ее автором был представитель не имеющего в  то время своей государственности славянского народа, и  то, что посвящена она была другому славянскому народу, тоже не имеющему государственности и  борющемуся в  то время за освобождение от турецкого ига[45 - Ср. мнение Г.Д. Гачева, полагающего, что «Венелин снабдил болгарских возрожденцев национальным мифом», который «слагался из элементов научно-исторических и  из эмоционально-художественных» (Гачев Г.Д. «Древние и  нынешние болгаре» Венелина как научно-художественное произведение и  национальный миф // Ю.И. Венелин в  Болгарском Возрождении. М., 1998. С. 47, 48).].

Книга Венелина не попала в  «мейнстрим» исторической науки, но это не значит, что она вообще была забыта.

В русской историографии сложилась своего рода венелинская школа, представители которой развивали его идеи и  широко использовали его метод лексическо-этимологических сближений. Так, профессор Московского университета, историк права Ф.Л. Морошкин (1804—1857) доказывал, что «кроме нашей Киевской России была Россия Германская в  Померании, западной Польше, Пруссии и  на берегах Немецкого моря, от устья Эльбы до Рейна, и  до северных пределов нынешней Франции, <…> была Россия
Страница 11 из 19

Моравская <…> Россия Подунайская <…> Россия Адриатическая <…>», а  также «Россия Кавказская», «Россия Закавказская» и  т.д.[46 - Морошкин Ф.Л. О  значении имени руссов и  славян. М., 1840. С. 234 и  далее; см. также: Он же. Историко-критические исследования о  руссах и  славенах. СПб., 1842 (с предисловием Н. Савельева-Ростиславича); Он же. О  сочинениях Ю.И. Венелина по славянской истории // Отечественные записки. 1840. № 10. Отд. II. С. 77—92. См. также положительный отзыв о  книге Морошкина: А. К[убарев?]. Критическое обозрение книги Ф.Л. Морошкина «Исторические исследования о  руссах и  славянах» (Письмо беспристрастного любителя истории к  М.П. Погодину). СПб., 1842.] Книги Морошкина рецензировал и  сам опубликовал ряд статей со схожими выводами выпускник Московского университета историк Николай Васильевич Савельев-Ростиславич (1815—1854)[47 - См. его статьи: История, география и  археология древнеславянского мира // Маяк. 1840. Ч. 3. С. 109—145; Очерки всеобщей истории // Маяк. 1840. Ч. 9. С. 49—89; История Северо-восточной Европы и  мнимого переселения народов // Маяк. 1841. Ч. 31; 1842. Кн. 2, 3, и  книгу: Славянский сборник. СПб., 1845.], можно назвать и  ряд других авторов[48 - См., в  частности: Александров А.В. Современные исторические труды в  России. СПб., 1845.].

В 1854 г. в  Москве вышла книга выпускника Архитектурного училища, преподавателя физики и  механики Егора Ивановича Классена (1795—1862) «Новые материалы для древнейшей истории славян…». Опираясь на мотивы легенд и  народных песен, тексты надгробных надписей, имена и  географические названия, он доказывал, что «прародители греков и  римлян» были русские, что письменность русских существовала до принятия ими христианства и  старше греческой, что троянцы – это славяне, древние персы – тоже славяне, а  Эней – «чистопородный славянин»[49 - Классен Е.И. Новые материалы для древнейшей истории славян вообще и  славяноруссов дорюриковского времени в  особенности с  легким очерком истории руссов до Рождества Христова. М., 1854. Вып. 1. С. III, 25.].

Близкие по типу, хотя и  на несколько ином материале, идеи развивал Александр Дмитриевич Чертков (1789—1858). Этот гвардейский офицер, получивший только домашнее образование, известен как нумизмат и  археолог (с 1849 г. по 1857 г. он возглавлял Общество истории и  древностей российских), создатель уникальной библиотеки, в  которой с  высокой степенью полноты была собрана отечественная и  зарубежная литература по истории России. Однако ему принадлежит и  ряд работ, в  которых доказывалось, что пеласги (догреческое население материковой Греции), этруски, венеты и  фракийцы были предками славянорусов[50 - См.: Чертков А.Д. О  переселении фракийских племен за Дунай и  далее на север, к  Балтийскому морю и  к  нам на Русь, т.е. Очерк древнейшей истории Прото Словен // Временник Императорского Общества истории и  древностей российских. 1851. Кн. 10; Он же. Фракийские племена, жившие в  Малой Азии // Там же. 1852. Кн. 13; Он же. Пеласго-фракийские племена, населявшие Италию и  оттуда перешедшие в  Ретию, Ванделикию и  далее на север до реки Майна // Там же. 1853. Кн. 16; Он же. О  языке пеласгов, населивших Италию, и  сравнение его с  древлесловенским // Там же. 1857. Кн. 23.].

Поэт и  драматург барон Е.Ф. Розен в  публицистической книге «Отъезжие поля» (1857) рассматривал скифов как предков славян. Он находил у  этих «своих первобытных предков, за шесть и  за пять веков до Рождества Христова, своего Александра Македонского и  своего мудреца Солона» и  утверждал, что «скифский элемент выражается наиболее в  славянах российских вообще: оттого они из славян одни основали, на вечных началах, самобытное государство, достойное древней славы скифов геродотовых <…>», призывая: «Гордитесь такими первобытными предками!»[51 - Розен Е.Ф. Отъезжие поля. СПб., 1857. С. 115, 141, 168.]

Наконец, в  1858 г. появился труд выпускника Московского училища колонновожатых писателя Александра Фомича Вельтмана (1800—1870) «Аттила и  Русь IV и  V века», в  котором он повторял и  развивал выводы Венелина. Опираясь на свидетельства античных историков, лексические сопоставления и  т.д., но не избегая и  поэтических интуиций (например: «…в древних квидах Эдды пахнет русским духом. В  них есть и  Змей Горыныч, и  старые вещуны, и  птицы вещуньи, и  даже Царь-девица»[52 - Вельтман А.Ф. Аттила и  Русь IV и  V века: Свод исторических и  народных преданий. М., 1858. С. 45. (Далее ссылки в  тексте.)]), он, подобно Венелину, утверждал, что Руссия – это царство гуннских князей (с. 118). Согласно Вельтману, Великая Русь того времени «обнимала весь север и  недра Европы», с  юга же была ограничена Альпами, Балканами и  Черным морем; «Византия и  Рим откупали уже независимость свою от Руси данью»; существовала даже «Русь Вандальская, занимавшая всю западную и  южную часть Испании» (с. 130—131).

Появление книг Розена и  Вельтмана (как и  переиздание книги Венелина в  1856 г.) понятно – разбитая в  Крымской войне Россия нуждалась в  подтверждении своего статуса, хотя бы на историческом материале.

Все названные работы (за исключением книг Классена и  Розена) формально находились в  научном поле; хотя они были созданы непрофессиональными историками, но тем не менее принадлежали весьма эрудированным авторам и, что главное, были посвящены слабо разработанным в  исторической науке вопросам: достаточно упомянуть, что исследование Венелина было первым в  России оригинальным трудом по славяноведению и  что статьи Морошкина и  Венелина печатал самый авторитетный и  влиятельный журнал «Отечественные записки». Даже позднее появлялись работы, в  которых поддерживалась точка зрения, согласно которой гунны были славянами[53 - См.: Забелин И. История русской жизни. Ч. 1. М., 1876; Иловайский Д. Разыскания о  начале Руси. М., 1882.].

Но постепенно, с  институционализацией и  профессионализацией исторической науки, соответствующий комплекс идей вытесняется за ее пределы. Из сферы науки он уходит в  художественную литературу, где нет столь жестких профессиональных стандартов, как в  исторической науке.

В 1878 г. низовой литератор Иван Кузьмич Кондратьев (1849—1904) публикует исторический роман «Гунны», в  котором в  беллетризованной форме воспроизводит наблюдения и  выводы Вельтмана, страницами цитируя и  пересказывая его книгу. (В 1896 г. роман был переиздан (с сокращениями) под названием «Бич Божий».) В  годы Русско-турецкой войны, когда русское общество с  энтузиазмом помогало славянам на Балканах обрести независимость, Кондратьев с  упоением повествует о  гуннах-славянах, которые воевали с  Грецией, Римом, готами и  всех победили, и  об их вожде Аттиле, «который стремился к  объединению своего народа, который первый положил основание славянской общине и  перед которым впервые, как перед царем славянским, дрогнула вся Западная Европа <…>»[54 - Кондратьев И.К. Гунны: Эпоха великого переселения народов: Исторический роман из жизни славян IV-го и  V-го столетий. М., 1878. С. 267.]. Основной пафос книги выражен следующим призывом: «Шире же дорогу народу славянскому!»[55 - Там же. С. 103.]

Новый расцвет соответствующего идейного комплекса происходил в  1970—1980-х гг., в  совсем ином идейном контексте и ином литературном жанре. Речь идет о  так называемой молодогвардейской фантастике, т.е. о  книгах, выпущенных издательством
Страница 12 из 19

«Молодая гвардия».

Отечественная фантастика 1950—1960-х гг. – дитя «оттепели» и  «научно-технической революции» – была устремлена вперед, в  будущее. Она являлась открыто модернизационным жанром, помогающим адаптироваться к  быстро идущим в  обществе переменам. Основополагающие ее принципы – вера в  социальный прогресс и  возможность рационального познания мира, в  основе ее лежало естественнонаучное мировоззрение.

Но в  1970—1980-х гг. в  советском обществе исчезли всякие надежды на «светлое» будущее. Именно в  жанре фантастики было возможно обойти цензуру и  «провести» такие взгляды и  идеи, которые не были бы допущены к  печати в  научной, научно-популярной и  публицистической форме. Вот почему идеи о  славянах – создателях мировой культуры парадоксальным образом были реанимированы именно тут.

Например, в  романе В. Щербакова «Чаша бурь» говорилось, что «за две тысячи лет до Парфенона на той же скале возвышался Пеласикон, крепость праславян-пеласгов. А  до них… до них были тысячелетия хеттов и  праславян-русов»[56 - Щербаков В. Чаша бурь. М.: Молодая гвардия, 1985. С. 141.]. Кроме того, речь шла о  том, что в  «Приднестровье во втором тысячелетии до нашей эры говорили примерно на том же языке, что и  в  Этрурии. Славянские имена богов <…> древнее, чем можно вообразить <…> после Троянской войны праславяне-этруски переселились на Апеннинский полуостров и  принесли с  собой культуру Триполья»[57 - Там же. С. 6.].

В эти годы в  научной фантастике находит свое выражение и  другая разновидность того же мифологического комплекса, исходящая из распространенных в  научно-популярных публикациях 1970—1980-х гг. представлений о  древней индоевропейской (или индоарийской, арийской цивилизации), наследником которой являются славяне.

Часть сторонников этих взглядов представляет (по формулировке исследователя этого «извода» рассматриваемого нами мифа) русских «древнейшим племенем, которое вначале обитало якобы в  Арктике, где в  те далекие времена существовали едва ли не тропические условия. Именно там русские выработали древнейшую систему ведических знаний и  даже, по некоторым версиям, изобрели первую письменность. Затем из-за резкого похолодания им пришлось отправиться на юг, где на своей второй родине (некоторые помещают ее на Южном Урале) они создали высокую цивилизацию. Оттуда их отдельные группы расселялись по всей Евразии, неся местным народам культуру, письменность и  ведические знания». Другие представители этой точки зрения помещают «далеких предков славяно-русов гораздо южнее, и  они оказываются либо родоначальниками всех древних скотоводческих культур степного пояса Евразии <…> либо исконными обитателями Средиземноморья и  создателями древнейшей протогородской цивилизации Малой Азии <…>»[58 - Шнирельман В. Тоска по арийству: Мифы русского язычества // НГ-Религии. 2002. № 13. 18 дек.].

Например, В.А. Рыбин в  повести «Расскажите мне о  Мецаморе» писал о  цивилизации ариев на юго-востоке Азии, часть составляющих которую племен (в том числе и  «проторусские») переселилась на Армянское нагорье в III—IV тысячелетии до нашей эры. Говорилось там и  о  том, что «последний царь Руса правил в  шестом веке до нашей эры. Под давлением мидян часть проторусских ушла на юг, часть на север»[59 - Рыбин В.А. Расскажите мне о  Мецаморе // Рыбин В.А. Гипотеза о  сотворении. М.: Молодая гвардия, 1986. С. 201.]. Схожий мотив о  связи древних ариев Индии и  славян можно найти и  в  романе С.Н. Плеханова «Заблудившийся всадник» (М., 1989).

В «перестроечные» годы со снятием цензурных запретов соответствующие мотивы получили широкое распространение в  «патриотической» фантастике, активно использующей и  методы (прежде всего – языковые сближения), и  идеи почти двухсотлетней давности, о  которых шла речь выше. Здесь идеализируется дохристианское прошлое Руси (как в  «Волкодаве» Марии Семеновой), а  исторический процесс предстает в  форме борьбы двух сил, двух начал – светлого (русского) и  темного (чужого, как правило, западного). Акцентируется обычно древность русских (нередко выступающих в  качестве наследников арийской цивилизации, представителей северной, нордической расы (см. «Сокровища Валькирии» Сергея Алексеева)).

В концентрированном виде разработанные Венелиным и  Вельтманом идеи выразились в  творчестве Юрия Петухова, особенно в его романах «Ангел возмездия», «Бунт вурдалаков», «Погружение во мрак», «Вторжение из ада», «Меч Вседержителя» (все – М., 1998), составивших пенталогию «Звездная месть» (первые публикации из этого цикла появились в  начале 1990-х).

В центре «Звездной мести» не частные судьбы и  локальные события, а  судьба Земли, и  прежде всего России. Временной охват ее – несколько тысячелетий: от появления на Земле человеческого общества до XXXI века.

Вся история человечества, по Петухову, – это борьба двух сил: «Великого Русского Рода», «Рода одухотворенных», ценящих телесное и  духовное здоровье, семью и  брак, почитающих родину и  родителей, и  «бездушных двуногих скотов», «лжепророков, объявивших себя избранниками Божьими, вопящих о  правах людских, но алчущих лишь власти, богатств».

Русские, точнее, россы, предводимые волхвами, «породили» тысячи племен, дали им обычаи и  веру в  Христа. Сказители других народов сохранили память о  первых россах – витязях, мудрецах, вождях. Среди «русичей, несших на плечах своих весь род людской и  нелюдей двуногих», Петухов называет Индру и  Кришну, Афину и  Гефеста, Одина и  Тора, Олега и  Рюрика. Даже на знаменах древних хеттов видит он двуглавого российского орла.

Главным героем «Звездной мести» является космодесантник Иван (фамилии у  него нет, поскольку герой репрезентирует весь русский народ), наделенный необычайной физической силой, выносливостью и  самообладанием. Высшая ценность для него – Родина, Россия, защищая которую он готов пожертвовать всем, вплоть до жизни. Иван вступает в  борьбу с  внутренними врагами и  пришельцами, после ряда схваток гибнет, воскресает, беседует с  Господом и, «уполномоченный» им, возвращается на Землю.

Возможности героя не беспредельны (хотя в  романе можно найти элементы чуда, но в  целом Петухов исходит из незыблемости законов природы). Однако они очень велики: Иван беспрепятственно перемещается в  пространстве (в том числе и  на другие планеты) и  во времени. Следует отметить, что своих целей он достигает не на основе хитроумного плана, изобретения или духовного подвига, нравственной чистоты, святости, а  путем прямого физического действия, схватки.

Хотя герой поклоняется православным святыням, но воплощенное в  «Звездной мести» мировоззрение – не христианское, а  языческо-магическое. Достаточно упомянуть ключевое для романа представление, что человек (а не Бог) может направлять и  изменять по своей воле ход истории: Иван отправляется в  решающий момент прошлого и  своими действиями там вносит изменения в  настоящее. Другое дело, что для оправдания и  обоснования своих поступков Петухов ссылается на поддержку Рода и  на божественную санкцию.

Социальный идеал его – в  прошлом, а  не в  будущем; отношение к  другим (людям, народам) – страх и  подозрение, тут царствуют национализм и  ксенофобия. Перед нами –
Страница 13 из 19

чистой воды мировоззренческий традиционализм, являющийся реакцией на быстрые социальные и  культурные перемены.

Но Петухов соединяет консервативное традиционалистское мировоззрение и  явно модернизационный жанр научной фантастики. При этом, хотя у  Петухова сверхактивный и  уверенный в  себе герой, его книги демонстрируют больное сознание нашего современника, испытывающего шок после краха советской империи, всего боящегося и  пытающегося преодолеть свою фрустрацию – в  мечтах и  фантазиях.

К концу 1990-х амбиции Ю. Петухова и  его единомышленников выросли, а  научные и  культурные стандарты и  нормы стали слабее. В  результате стало возможным без проблем выражать свои взгляды напрямую, без прикрывающей литературной (фантастической) оболочки.

В конце 1990-х гг. была выпущена серия книг, излагающих «фундаментальное открытие в  антропо– и  этногенезе человечества, сделанное известным историком и  этнологом Ю.Д. Петуховым»[60 - Цит. аннотация в  кн.: Петухов Ю.Д. История русов. Т. 1. 40—5 тысячелетия до н.э. М.: Метагалактика, 2000. (Подлинная история русского народа). С. 5.], суть которого заключается в  том, что «мы, русы, принадлежим к  наидревнейшему этносу Земли – к  пранароду праотцов, мы породили большую часть народов планеты, наш древнейший язык стал основой всех индоевропейских и  части семитских языков»[61 - Петухов Ю.Д. Дорогами отцов: Этногенез и  мифогенезис индоевропейцев: Разрешение основной проблемы индоевропеистики. М.: Метагалактика, 1998. (Подлинная история русского народа. Вып. 1). С. 254. См. также: Петухов Ю.Д. Колыбель Зевса: История русов от «античности» до наших дней. М.: Метагалактика, 1998. (Подлинная история русского народа. Вып. 2).].

Ю. Петухов далеко не одинок. Схожих взглядов о  древности и  могуществе славян придерживаются П.В. Тулаев (Венеты: предки славян. М., 2000), Ю.А. Шилов (Прародина Ариев. Киев, 1995; Пути Ариев. Киев, 1996; Прародина Руси. М., 1999), В.М. Демин (От Ариев к  русичам. М., 2001), В.Н. Демин (Гиперборея: Исторические корни русского народа. М., 2000), А. Абрашкин (Древние росы: Пути миграции // Гибель России. М., 1999. С. 86—120), С.Г. Антоненко (Русь Арийская: Непривычная правда. М., 1994), А.И. Журавлев (Кто мы, русские, и  когда возникли? (К истории отечества). М., 1997) и  многие другие. Например, А.В. Трехлебов утверждает, что «целая плеяда историков России, о  которых ее недруги всячески стараются умалчивать, как то: М.В. Ломоносов, А.Д. Чертков, Е.И. Классен, Ф. Воланский, А. Вельтман, М.А. Максимович, Ю.И. Венелин, Ю.П. Миролюбов, Ф.Л. Морошкин, С.П. Микуцкий, О. Бодянский, В. Малышев, В. Старостин, В. Вилинбахов, А.П. Жуковская, Катанчич, Шаффарик, Савельев, Надеждин, Святной, Боричевский, Александров, Лукашевич и  многие другие, опираясь на письменные свидетельства и  данные археологических исследований, провели серьезный анализ славянского этногенеза и  доказали, что племена, которых греческие, римские и  западные историки окрестили скифами, сарматами, венетами, этрусками, пеласгами, лелегами, антами, гетами, вендами, ругами, рутенами, русинами, склавинами, ставанами, роксоланами и  многими иными прозвищами – все без исключения были славянами», «Античная Эллада была, мягко говоря, интеллектуальным нахлебником славян, но, называя их скифами и  варварами, тщательно это скрывала», «славяне были образованнее и  скандинавских народов»[62 - Трехлебов А.В. Клич Феникса Российской солнечной птицы. Б.м., 1997. С. 95—96, 100, 108.]. Точно так же и  Л. Рыжков утверждает, что «славянская культура положила фундамент всей европейской цивилизации»[63 - Рыжков Л. Были и  небылицы о  Древней Руси // Мифы древних славян. Саратов, 1993. С. 315.].

Итак, мы проследили судьбу одной мифологемы, возникшей в  1820—1860-х гг. и  распространявшейся тогда в  околонаучной исторической литературе, во второй половине XX в. бытовавшей в  научной фантастике, а  сейчас вновь попавшей в  околонаучную историческую литературу.

Уже отмечалось, что «русский миф» призван «служить механизмом психологической защиты и  компенсации»[64 - Дубин Б.В. Указ. соч. С. 52.], поскольку позволяет преодолеть в  воображении экономическое и  интеллектуальное отставание от западных стран, обозначить «преимущества» русского образа жизни.

Для большинства населения сейчас более приемлемым является вариант «русского мифа», опирающийся на концепты «русской идеи», «соборности», «особого пути» России, определяемого спецификой православия, и  т.п. Но существуют в  обществе и  более радикально настроенные группы, прежде всего в  молодежной среде, склонные к  предельному упрощению сложных социальных проблем, однозначным решениям, плохо знающие историю. Это радикальное меньшинство считает и  православие чуждым России, занесенным из-за рубежа и  разлагающим исконно русские ценности. В  этой среде распространены различные неоязыческие движения[65 - См.: Гайдуков А. Молодежная субкультура славянского неоязычества в  Петербурге // Молодежные движения и  субкультуры Санкт-Петербурга: (Социологический и  антропологический анализ). СПб., 1999. С. 24—50; Шнирельман В. Указ. соч.], и  именно их сторонники придерживаются рассмотренного варианта «русского мифа». Для них характерен тоталитаристский утопизм, представление, что можно силой заставить всех жить одинаково, причем группа людей (или даже один человек) может определять это за других. Представители подобного мировоззрения – люди с  достаточно высоким образовательным цензом (средняя школа, техникум, нередко технический вуз), у  которых старые советские взгляды сменила национальная идея в  ее радикально-патриотическом изводе, – полагают, что все социальные и  политические проблемы можно решить насилием. Они не против капитализма, но за «национальный» и  «социальный» его характер.

Появление и  усиление влияния подобного комплекса идей не удивительны. Определяющую роль в  настроениях современного российского общества и  особенно в  идеологических программах, предлагаемых интеллектуальной элитой, играет неотрадиционализм. Он, по формулировке Л.Д. Гудкова, «включает в  себя: 1) идею “возрождения” России (тоска по империи, мечтания о  прежней роли супердержавы в  мире), 2) антизападничество и  изоляционизм, а  соответственно – восстановление образа врага, 3) упрощение и  консервацию сниженных представлений о  человеке и  социальной действительности»[66 - Гудков Л.Д. Русский неотрадиционализм и  сопротивление переменам // Отечественные записки. 2002. № 3. С. 90.].

Языческий русский миф доводит перечисленные характеристики до предела. Ему присущи следующие черты:

– расизм (представление, что человечество испокон веков состоит из рас, навсегда определяющих физические и  духовные черты их представителей, их образ мысли, их ценности),

– представление, что история всегда являет собой арену борьбы рас и  народов и  что у  народа всегда есть враги,

– вера в  то, что славяне (=русские) принадлежат к  числу самых древних на Земле народов,

– идея, что в  древности славяне создали самое могущественное государство,

– представление, что культура славян повлияла на все другие,

– ориентация на язычество (иногда она выступает не вполне явно, а  иногда делается попытка совместить язычество с  христианством под маркой «русского
Страница 14 из 19

православия»).

Именно в  молодежной среде находят для себя почву представления, выработанные столетие, а  то и  два назад в  рамках (хотя и  на границах) научной сферы, быстро извлеченные из научного контекста, гипостазированные и  использованные для чисто идеологических и политических целей.

Распространению этих взглядов способствовал идеологический «люфт» в  перестроечные годы, приведший не только к  падению жестко нормативных трактовок отечественного прошлого, но и  к  снижению авторитета исторической науки.

Сама историческая наука, в  свою очередь, впала в  эти годы в  жесточайший кризис, она находится сейчас в  состоянии разброда, потери ориентиров. Профессиональные стандарты утрачены, профессиональное общественное мнение в  среде ученых-историков отсутствует (его выразители – научные журналы – влачат жалкое существование, рецензируют мало, с  большим опозданием и  редко нелицеприятно), и  в  результате охарактеризованные в  статье книги оказываются на полках книжных магазинов и  библиотек рядом с  научными изданиями и  у  многих читателей вызывают такое же доверие.

В первой половине XIX в. история как наука только возникала, границы ее и  научные стандарты еще не установились, позднее, с  институционализацией исторической науки эта идея была вытеснена за ее пределы и  существовала в  рамках массовой художественной литературы, а  теперь историческая наука в  России вновь депрофессионализируется, границы опять стираются (напомним о  широчайшем распространении и  высокой популярности книг А.Т. Фоменко и  его последователей), и  эта идея (как и  многие другие) вновь входит в  круг исторического знания[67 - По крайней мере ее можно обнаружить в  учебных пособиях, выпускаемых издательством «Просвещение», которые рецензировали патентованные историки; см.: Щербаков В.И. Века траяновы: Книга для учащихся старших классов. М., 1995; Белякова Г.С. Славянская мифология: Книга для учащихся. М., 1995.].

2003 г.

ПУШКИН КАК БУЛГАРИН

К вопросу о политических взглядах и журналистской

деятельности Ф.В. Булгарина и А.С. Пушкина[68 - Благодарю Б.В. Дубина, В.М. Живова, В.А. Кошелева и И.В. Немировского за полезные (и частично учтенные при доработке) отклики на ранний вариант этой статьи.]

Идеологические и социально-политические взгляды Николаевской эпохи, особенно второй половины 1820-х – первой половины 1830-х годов, изучены очень слабо. Если по первой четверти XIX века в последние десятилетия появился ряд содержательных работ[69 - См.: Ланда С.С. Дух революционных преобразований… (Из истории формирования идеологии и политической организации декабристов. 1816—1825). М., 1975; Минаева Н.В. Правительственный конституционализм и передовое общественное мнение России в начале XIX века. Саратов, 1982; Сафонов М.М. Проблемы реформ в правительственной политике России на рубеже XVIII—XIX вв. Л., 1988; Мироненко С.В. Самодержавие и реформы. Политическая борьба в России в начале XIX века. М., 1988; Martin A.M. Romantics, Reformers, Reactionaries: Russian Conservative Thought and Politics in the Reign of Alexander I. Decalb, 1997; Вишленкова Е.А. Религиозная политика: официальный курс и «общее мнение» России Александровской эпохи. Казань, 1997; Кондаков Ю.Е. Духовно-религиозная политика Александра I и русская православная оппозиция (1801—1825). СПб., 1998; Зорин А.Л. Кормя двуглавого орла… Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX века. М., 2001; Жуковская Т.Н. Правительство и общество при Александре I. Петрозаводск, 2002; Тимофеев Д.В. Европейские идеи в России: восприятие либерализма правительственной элитой в первой четверти XIX века. Челябинск, 2006; Минаков А.Ю. Русский консерватизм в первой четверти XIX века. Воронеж, 2011, и др.], то по указанному периоду поставить рядом почти нечего. Во многом это понятно: тяжелая травма, нанесенная русскому общественному сознанию как восстанием декабристов, так и его разгромом, привела к уходу со сцены целого ряда идейных течений, а другие либо еще не народились (как славянофилы и западники), либо не имели возможности выразиться публично. И спектр идейных течений стал существенно уже, и доступ к печати стал еще более затруднен. Но при этом правительство приняло весьма либеральный цензурный устав (1828), провело ряд мероприятий по кодификации законодательства, совершенствованию судопроизводства, осуществило реформу управления государственными крестьянами, существенно облегчившую их положение, обсуждало вопрос об освобождении крестьян и т.д. Проанализировав законодательную деятельность той эпохи, И.В. Ружицкая пришла к выводу, что «в годы правления Николая I были не только приняты законы, давшие возможность в следующее царствование в короткие сроки составить проекты реформ, но были подготовлены и люди, эти реформы осуществившие»[70 - Ружицкая И.В. Законодательная деятельность в царствование императора Николая I. М., 2005. С. 242.]. Историк либерализма также отмечал, что «при Николае I некоторые конкретные элементы либерального правосознания упрочились», «…это была эпоха, в которой незаметным образом один строй сменялся другим, а именно крепостной строй – строем гражданским»[71 - Леонтович В.В. История либерализма в России 1762—1914. М., 1995. С. 136, 152.].

В то же время восстание декабристов продемонстрировало, что время переворотов, совершаемых узким кругом дворян-заговорщиков, прошло и что изменения могут быть осуществлены только при опоре на более широкие слои, причем изменения эти должны осуществляться мирным путем, поскольку в стране, в которой большая часть населения представлена крепостными, существует угроза перерастания революции в кровавый бунт (кроме того, у всех еще был в памяти террор Французской революции). Вставала задача обеспечить поддержку реформ населением либо, напротив (у противников реформ), оттолкнуть его от них. В связи с ростом уровня грамотности и образования (а в этой сфере правительство вело довольно интенсивную деятельность: открывались новые высшие и средние учебные заведения; проводилась работа по подготовке педагогических кадров; создавались и издавались учебные пособия и т.д.) возникла довольно значительная потенциальная аудитория (достигавшая, по нашей оценке, нескольких десятков тысяч человек), которую интересовали эти вопросы и которая хотела бы обсуждать их.

Однако возможностей для печатного и публичного устного обсуждения политических проблем в стране почти не было (если не считать светских салонов и дружеских кружков, поскольку в клубах, научных и литературных обществах политические и идеологические вопросы не затрагивались). Американский историк А. Мартин справедливо отмечает, что «российские подданные могли участвовать в практическом управлении страной путем чиновной, военной или придворной службы, но в этой среде приходилось действовать в идейных рамках существующей системы, не обсуждая идеологические или даже государственные вопросы принципиального характера. С другой стороны, они могли поднимать такие принципиальные вопросы через литературу или журналистику, но там обсуждались – уже хотя бы по одним цензурным соображениям – главным образом отвлеченные, теоретические, далекие от злободневной политики темы»[72 - Мартин А.
Страница 15 из 19

«Воспоминание» и «пророчество»: возникновение консервативной идеологии в России в эпоху наполеоновских войн и «Священного союза» // Исторические метаморфозы консерватизма. Пермь, 1998. С. 87—88.].

В этой связи следует рассмотреть вопрос о наличии общественного мнения в ту эпоху. О существовании общественного мнения можно говорить только тогда, когда мнение выражается и обсуждается публично, то есть когда сформировались соответствующие институциональные каналы, прежде всего пресса. Поэтому применительно, скажем, к обсуждению художественной литературы или исторических трудов можно говорить о наличии общественного мнения в Николаевскую эпоху: в стране существовал ряд частных литературных изданий, и рецензии на книги, нередко противоположные по оценкам и интерпретациям, появлялись во многих из них. Однако внутриполитические вопросы, и не только такие ключевые, как судьба крепостного права, ограничение власти императора и т.п., но и сугубо частные, мелкие обсуждать в прессе запрещалось. В значительной степени это касалось и внешнеполитических вопросов. Более того, в течение долгого времени даже не позволялось печатать отзывы на спектакли в императорских театрах (а других театров в столицах не было), и только в 1828 году после долгой и упорной борьбы Ф.В. Булгарин добился такого права[73 - См.: Рейтблат А.И. Цензурование театральных рецензий в Николаевскую эпоху // Цензура в России: История и современность: Сб. науч. тр. СПб., 2008. Вып. 4. С. 64—80.]. Т.В. Андреева утверждает: «Несмотря на то что в николаевскую эпоху не было публичных форм его [общественного мнения] выражения, негласные и опосредованные – продолжают существовать. Наиболее распространенными из них были всеподданнейшие письма с приложенными записками, перлюстрация и отчеты III отделения»[74 - Андреева Т.В. Тайные общества в России в первой трети XIX в.: правительственная политика и общественное мнение. СПб., 2009. С. 240.]. Можно согласиться с тем, что указанные каналы были для властей источником сведений о настроениях и мнениях подданных, но рассматривать их в качестве форм выражения общественного мнения некорректно, поскольку эти сведения и оценки не становились публичными и не обсуждались. Точно так же неверно, на наш взгляд, рассматривать в качестве форм существования общественного мнения слухи и «народную молву», как это делает В.Я. Гросул[75 - См.: Гросул В.Я. Русское общество XVIII—XIX веков: Традиции и новации. М., 2003. С. 72—85.]. Тот факт, что об общественном мнении можно говорить только тогда, когда мнение доступно публике, прекрасно осознавали люди той эпохи, о которой идет речь. Вот, например, что писал в 1828 году И.В. Киреевский: «Мнение каждого, если оно составлено по совести и основано на чистом убеждении, имеет право на всеобщее внимание. Скажу более: в наше время каждый мыслящий человек не только может, но еще и обязан выражать свой образ мыслей перед лицом публики, если, впрочем, не препятствуют тому посторонние обстоятельства, ибо только общим содействием может у нас составиться то, чего давно желают все люди благомыслящие, чего до сих пор, однако же, мы еще не имеем и что, быв результатом, служит вместе и условием народной образованности, а следовательно, и народного благосостояния: я говорю об общем мнении»[76 - Киреевский И.В. Нечто о характере поэзии Пушкина // Киреевский И.В. Критика и эстетика. М., 1979. С. 43. Выражение «общее мнение» в то время употреблялось в том же значении, что и выражение «общественное мнение».]. Однако «посторонние обстоятельства» в этот период как раз и препятствовали выражению мнений перед публикой, поэтому справедливо будет считать, что общественное мнение существовало тогда лишь в зародышевой, весьма редуцированной форме. На Западе общественное мнение (как форма обсуждения политических и социальных проблем и достижения консенсуса, главным образом в прессе) в большей или меньшей степени, но учитывалось властью при принятии решений, а попытки контролировать прессу и направлять ее хотя и делались, но в полной мере осуществить их никогда не удавалось: всегда существовали издания, представлявшие разные точки зрения, в том числе и оппозиционные. В России же в Николаевскую эпоху была сделана попытка, во многом удавшаяся, сформировать квазиобщественное мнение – за счет монополии государства на печать, с одной стороны, и имитации общественного мнения в периодике, в «Северной пчеле» Н. Греча и Ф. Булгарина, с другой. Правительство создало специальное учреждение – III отделение, основными задачами которого были сбор сведений о направлении умов и о слухах и «толках», а также контроль за ними с помощью прессы. И тем не менее, при отсутствии других возможностей, многие идеологи стали делать попытки получить доступ к прессе, прежде всего к газетам.

Представители наиболее радикальных крыльев идеологического спектра – «ультраконсерваторы» и «революционеры» – не предпринимали подобных попыток, причем причины были разными. Для ряда «консерваторов» (например, для А.С. Шишкова) неприемлемо было само обращение к публике, к широким слоям населения. Они полагали, что политика – дело автократа, а подданные должны без рассуждений исполнять его волю. «Революционеры» же прекрасно понимали, что их взгляды нецензурны и что необходимо, напротив, всячески скрывать их от властей. Все прочие идеологи стремились вступить в союз с правительством, доказав ему, что нужно следовать предлагаемым ими путем, и получить возможность выпускать периодическое издание (желательно – газету) с политическим отделом.

Здесь стоит пояснить, что понималось тогда под политическим отделом. Речь шла о возможности печатать сведения о политических событиях за рубежом, главным образом в форме переводов из зарубежных газет. Монополия же на политические суждения и оценки принадлежала власти, поэтому внутренние события и государственные акты вообще не подлежали обсуждению частными лицами. Политические отделы (в такой форме) имелись в принадлежавших государственным ведомствам газетах («Санкт-Петебургские ведомости», «Московские ведомости», «Русский инвалид» и др.) и некоторых частных журналах («Сын Отечества», «Вестник Европы»).

Единственная частная газета с политическим отделом «Северная пчела» была официозом: во-первых, газете «сообщались» от правительственных инстанций материалы политического содержания, которые издатели беспрекословно печатали; во-вторых, нередко такие материалы им заказывались (с последующей апробацией III отделением и непосредственно царем), в-третьих, если такие материалы создавались издателями по собственному почину, они также проходили апробацию в III отделении. Таким образом, в определенной степени газета имитировала общественное мнение, выражая на самом деле точку зрения правительства. Но только в определенной степени.

В самодержавном государстве, где, казалось бы, политика была полностью исключена из публичной сферы, политическим становилось почти любое высказывание: и отзыв на постановку в императорском театре, и оценка действий полицейского, и даже рецензия на новый роман. В таком контексте деятельность журналиста, высказывающего личное мнение,
Страница 16 из 19

неизбежно способствовала расширению сферы публичного и сужению, пусть в весьма небольшой степени, власти автократа.

В свете сказанного особое значение приобретает изучение взглядов и стратегии (в отношениях с правительством) тех журналистов Николаевской эпохи, которые претендовали на роль идеологов. Мне представляется интересным рассмотреть под этим углом зрения Булгарина и Пушкина. Эти ключевые фигуры русской литературы 1820—1830-х годов уже не раз становились предметом сопоставления. Однако на первый план обычно выходили их личные отношения и литературные взаимовлияния и взаимоотталкивания[77 - См., например: Сухомлинов М.И. Полемические статьи Пушкина // Сухомлинов М.И. Исследования и статьи по русской литературе и просвещению. СПб., 1889. Т. 2. С. 267—300; Винокур Г.О. Кто был цензором «Бориса Годунова»? // Пушкин. Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. Т. 1. С. 203—214; Переверзев В.Ф. Пушкин в борьбе с русским «плутовским романом» // Переверзев В.Ф. У истоков русского реального романа. М., 1937. С. 44—77; Гиппиус В.В. Пушкин в борьбе с Булгариным в 1830—1831 гг. // Пушкин. Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1941. Т. 6. С. 235—255; Гозенпуд А.А. Из истории литературно-общественной борьбы 20—30-х годов XIX в. («Борис Годунов» и «Димитрий Самозванец») // Пушкин: Исслед. и материалы. Л., 1969. Т. 6. С. 252—275; Mocha F. Polish and Russian Sources of «Boris Godunov» // The Polish Review. 1980. Vol. 25. № 2. Р. 45—51; Белов Б.С. «Медный всадник» А.С. Пушкина и «Письмо к приятелю» Ф.Б. // Альманах библиофила. М., 1993. Вып. 28. С. 26—46; Позднякова О.И. Иван Петрович Белкин и Феофилакт Косичкин: (К вопросу о литературной полемике А.С. Пушкина и Ф.В. Булгарина) // Взаимодействие творческих индивидуальностей русских писателей XIX – начала XX в. М., 1994. С. 49—55; Кац Б. Неучтенные источники «Моцарта и Сальери» // Новые безделки. М., 1996. С. 426—430; Скрынников Р.Г. Дуэль Пушкина. СПб., 1999. С. 33—42; Нестеров Н. Пушкин: Опыт частного расследования. Волгоград, 2002. С. 79—88; Осповат А.Л. К источникам пушкинской темы милость – правосудие («восточная» повесть Ф.В. Булгарина) // ??????????: К 70-летию В.Н. Топорова. М., 1998. С. 591—595, и др.], а итоговым выводом становилось, как правило, заключение об антагонистичности их позиций. Но для более адекватного понимания содержания и форм их журналистской деятельности стоит от этих отношений абстрагироваться, сопоставив их социально-политические взгляды в более широком идеологическом и политическом контексте и выделив то, что у них было общего.

Выбирая провокативное название для статьи, я не имел, разумеется, в виду, что Пушкин во всем походил на Булгарина. Пушкин – прежде всего поэт, сыгравший роль национального поэта, и в этом его основное значение для русской культуры. Но среди различных его занятий была и журналистика, где он вступал на поприще, на котором с успехом подвизался Булгарин, и пытался конкурировать с ним. И касательно этой сферы имеющиеся в научной литературе характеристики соотношения деятельности и взглядов Пушкина и Булгарина весьма абстрактны, неточны, а зачастую неверны.

Согласно расхожим представлениям и дореволюционных, и советских литературоведов, Пушкин и Булгарин были антагонистами по своим идеологическим и политическим взглядам: Булгарин – консерватором и реакционером[78 - См., например, «Краткую литературную энциклопедию», где Булгарин назван «крайним реакционером» (М., 1962. Т. 1. С. 770); многие продолжают считать так и сейчас, см.: Акульшин П.В. Булгарин Ф.В. // Русский консерватизм середины XVIII – начала XX века: Энциклопедия. М., 2010. С. 76—79.], а Пушкин – либералом или революционером. В постсоветский период трактовка пушкинских взглядов стала более разнообразной (в диапазоне от революционности до консерватизма), однако его идеологическое и политическое противостояние Булгарину не ставится под вопрос. При этом не только пушкинисты, но и булгариноведы обычно не берут на себя труд познакомиться с тем, что писал Булгарин на эти темы и так ли его политические и идеологические взгляды отличаются от пушкинских.

В данной статье речь пойдет о Николаевской эпохе. В принципе можно было бы продемонстрировать определенный параллелизм общественных позиций и взглядов Пушкина и Булгарина и в предшествующий период (характерно, например, что и тот, и другой входили в околодекабристский круг и были идейно и лично тесно связаны с литератором-декабристом А. Бестужевым, но при этом декабристы опасались делать им предложения о вступлении в тайное общество[79 - Пушкину не предлагали вступить в тайное общество из-за недоверия к его «характеру, малодушию и развратной жизни» (Записки И.И. Горбачевского. СПб., 1916. С. 300); сомнения вызывали «подвижность пылкого его нрава, сближение с людьми ненадежными» (Пущин И. Записки о Пушкине // А.С. Пушкин в воспоминаниях современников. М., 1974. Т. 1. С. 97). Подробнее см.: Немировский И. Либералисты и либертены: случай Пушкина // Новое литературное обозрение. 2011. № 111. С. 113—129. Булгарину не доверяли как поляку; см.: Греч Н.И. Записки о моей жизни. М.; Л., 1930. С. 450, 476.]; на обоих делались политические доносы; оба находились под полицейским надзором и т.д.). Однако, с одной стороны, круг источников, характеризующих их взгляды в этот период, гораздо уже, чем по Николаевской эпохе, а с другой – именно в Николаевскую эпоху Пушкин обратился к журналистике.

Для правильного понимания соотношения взглядов Пушкина и Булгарина нужно представлять себе общий расклад идеологических и политических позиций в России в эту эпоху, контекст, в рамках которого они действовали. Однако обобщающие работы такого рода практически отсутствуют, что вынуждает нас предпослать статье краткий обзор политико-идеологического спектра взглядов в России первой трети XIX века. При этом следует отметить, что спектр этот был достаточно узок: и дистанция между крайними позициями была не очень велика, и сами эти позиции были не очень четко проявлены.

После того как Петром I был начат процесс интенсивной модернизации, идеологические позиции в основном определялись этим процессом. Интеллектуальная элита рассматривала себя в качестве важнейшего агента процесса модернизации и европеизации страны, видела свою задачу в просвещении населения, что на практике означало усвоение достижений европейской науки и техники, европейского образа жизни, моральных и эстетических норм и т.д. В XVIII веке сформировалась и стала господствовать среди лиц интеллектуального труда просвещенческая идеология. Ю.М. Лотман отмечал, что «основой культурного мифа Просвещения была вера в завершение периода зла и насилия в истории человечества. Порождения суеверия и фанатизма рассеиваются под лучами Просвещения, наступает эра, когда благородная сущность Человека проявится во всем своем блеске. <…> То, что исторически сложилось, объявлялось плодом предрассудков, насилия и суеверия. То же, что считалось плодом Разума и Просвещения, должно было возникнуть не из традиций, верований отцов и вековых убеждений, а в результате полного от них отречения»[80 - Лотман Ю.М. Архаисты-просветители // Лотман Ю.М. Избранные статьи. Таллинн, 1993. Т. 3. C. 358.].

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию
Страница 17 из 19

(https://www.litres.ru/abram-ilich-reytblat/pisat-poperek-stati-po-biografike-sociologii-i-istorii-literatury/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

1

Статья написана на основе доклада на конференции «Русская литература как социальный институт» (Токио, 2010).

2

См.: Dubois J. L’institution de la littеrature: Introduction ? une sociologie. Paris; Bruxelles, 1978; Viala A. Naissance de l’еcrivain: Sociologie de la littеrature ? l’?ge classique. Paris, 1985 (см. перевод ряда глав: Виала А. Рождение писателя: Социология литературы классического века: Фрагменты из книги / Пер. с фр. С. Козлова // Новое литературное обозрение. 1997. № 25. С. 7—23; Он же. Академии во французской литературной жизни XVII века / Пер. с фр. Г. Галкиной // Там же. 2002. № 54. С. 72—97); Clark P.P. Literary Fiance: The making of a culture. Berkeley, 1991; Bourdieu P. Les r?gles de l’art. Gen?se et structure du champ littеraire. Paris, 1992; Chartier R. L’ordre des livres: lecteurs, auteurs, bibliothe?ques en Europe entre XIV

et XVIII

sie?cle. Aix-en-Provence, 1992; и др.

3

См.: Гудков Л., Дубин Б. Литература как социальный институт: Статьи по социологии литературы. М., 1994; Гудков Л., Дубин Б., Страда В. Литература и общество: введение в социологию литературы. М., 1999; Дубин Б. Слово – письмо – литература: Очерки по социологии современной культуры. М., 2001; Он же. Интеллектуальные группы и символические формы: очерки социологии современной культуры. М., 2004; Он же. Классика, после и рядом: Социологические очерки о литературе и культуре. М., 2010.

4

Вебер М. Основные социологические понятия [1921] // Вебер М. Исследования по методологии науки. М., 1980. С. 94.

5

Гудков Л., Дубин Б. Литература как социальный институт. С. 14.

6

См.: Karstedt P. Studien zur Soziologie der Bibliothek Wiesbaden, 1954. См. частичный перевод: Карштедт П. Историческая социология библиотек / Пер. с нем. и вступ. заметка Н. Зоркой // Новое литературное обозрение. 2005. № 74. С. 87—120.

7

При характеристике ситуации в XIX – начале XX в. в статье использованы материалы из наших книг: Как Пушкин вышел в гении: Историко-социологические очерки о книжной культуре Пушкинской эпохи. М., 2001; От Бовы к Бальмонту и другие работы по исторической социологии русской литературы. М., 2009.

8

См. о ней: Панченко А.М. Русская стихотворная культура XVII века. Л., 1973; Он же. О смене писательского типа в петровскую эпоху // XVIII век. Л.: Наука, 1974. Сб. 9. С. 112—128; Степанов В.П. К вопросу о репутации литературы в середине XVIII в. // Там же. Л., 1973. Сб. 14. С. 105—120.

9

Гуковский Г. Очерки по истории русской литературы XVIII в. М., 1936. С. 12.

10

Гуковский Г. Очерки по истории русской литературы XVIII в. М., 1936. С. 9—10.

11

См.: Мартынов И.Ф. Книгоиздатель Николай Новиков. М., 1981. С. 163.

12

Писателем-профессионалом мы именуем писателя, для которого литература является профессией, источником средств к жизни.

13

См.: Севастьянов А.Н. Сословное разделение русского общества XVIII в. и литературно-общественный процесс (1762—1800) // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 8. История. 1984. № 2. С. 69.

14

См.: Севастьянов А.Н. Рост образованной аудитории как фактор развития книжного и журнального дела в России (1762—1800). М., 1983. С. 29—31; ср.: Самарин А.Ю. Читатель в России во второй половине XVIII века (по спискам подписчиков). М., 2000. С. 133.

15

Самарин А.Ю. Указ. соч. С. 52.

16

Данные приводятся по: Поршнев Г.И. История книжной торговли в России. М., 1925. С. 96.

17

См.: Рейтблат А.И. Книжная торговля России по данным обследования Министерства полиции (1811 г.) // Homo legens в прошлом и настоящем. Нижний Тагил, 2007. С. 100—104.

18

Литературная критика 1800—1820-х годов / Сост. Л.Г. Фризман. М.: Худ. лит., 1980. С. 107.

19

Там же. С. 131.

20

Об этом наглядно свидетельствуют антологии (Русская литературная критика XVIII века: Сб. текстов / Сост. В.И. Кулешов. М., 1978; Литературная критика 1800—1820-х годов / Сост. Л.Г. Фризман. М., 1980) и исторические обзоры русской литературной критики (Очерки истории русской литературной критики. Т. I. XVIII – первая четверть XIX в. СПб., 1999; История русской литературной критики / Под. ред. В.В. Прозорова. М., 2002).

21

См., например, статьи Н.П. Брусилова «Нечто о критике», В.А. Жуковского «О критике», А.Ф. Мерзлякова «О вернейшем способе разбирать и судить сочинения, особливо стихотворные, по их существенным достоинствам», анонимных авторов «О критике» и о «Критике вообще» в указанной антологии «Литературная критика 1800—1820-х годов».

22

Рубакин Н.А. Этюды о русской читающей публике. СПб., 1895. С. 41.

23

Рашин А.Г. Грамотность и народное образование в России в XIX в. и начале XX в. // Исторические записки. М., 1951. Вып. 37. С. 32, 38.

24

См.: Мнения разных лиц о преобразовании цензуры. СПб., 1862. С. 21.

25

Богданов И.М. Грамотность и образование в дореволюционной России и в СССР. М., 1964. С. 69.

26

Лисовский М.М. Периодическая печать в России // Сборник статей по истории и статистике русской периодической печати, 1703—1903. СПб., 1903. С. 21—22.

27

Выборочную совокупность, на основе которой производились подсчеты, составили писатели, представленные в первом томе биографического словаря «Русские писатели. 1800—1917 гг.» (M., 1989).

28

Муратов М.В. Книжное дело в России в XIX и XX веках. М.; Л., 1931. С. 203.

29

См.: Книга в России, 1861—1881 / Под ред. И.И. Фроловой. М., 1988. С. 24, 26; Книга в России, 1881—1895 / Под ред. И.И. Фроловой. М., 1997. С. 19—21.

30

Военно-статистический сборник. СПб., 1871. Вып. 4. С. 898.

31

Муратов М.В. Указ. соч. С. 153.

32

Так оценивал пропорцию между подписчиками и пользующимися библиотекой для чтения Н.А. Рубакин. См.: Рубакин Н.А. Этюды о русской читающей публике. СПб., 1895. С. 87.

33

См.: Книга в России, 1895—1917 / Под ред. И.И. Фроловой. М., 2008. С. 18.

34

Глубокую и разностороннюю характеристику роста образовательного уровня населения и приобщения к чтению социальных низов дает Дж. Брукс: Brooks J. When Russia Learned to Read: Literacy and Popular Literature, 1861—1917. Princeton, 1985.

35

Зарин А.Е. Былые гонорары // Журнал журналов. 1915. № 26. С. 16—17.

36

Подсчитано по: Города России в 1910 году. СПб., 1914.

37

Подробнее см.: Добренко Е. Формовка советского писателя. СПб., 1999; Он же. Формовка советского читателя. СПб., 1997.

38

Дубин Б.В. Зеркало и  рамка: национально-политические мифы в  коллективном воображении сегодняшней России // Знание – сила. 1999. № 9/10. С. 51.

39

Венелин Ю.И. Древние и  нынешние болгаре в  политическом, народописном, историческом и  религиозном их отношении к  россиянам: Историко-критические изыскания. 2-е изд. М., 1856. С. 147. (Далее ссылки на это издание даются в  тексте.)

40

См.: Вестник Европы. 1830. № 1 (без подписи, автор – М.Т. Каченовский); Литературная газета. 1830. № 6. С. 44—47 (автор – И. [Н.Я. Бичурин]). См. также отрицательные эпистолярные отклики таких видных историков, как Н.С. Арцыбашев и  П.И. Кеппен: Барсуков Н. Жизнь и  труды М.П. Погодина. СПб., 1889. Кн. 2. С. 387—388.

41

Московский телеграф. 1829. № 16. С. 485—486 (Н. П[олевой]).

42

См.: Московский вестник. 1829. Ч. 6. С. 129—146 (подп.: М.П.). Впрочем, и  у  Погодина ряд положений книги вызывал сомнения, см.: Барсуков Н. Указ. соч. С. 387.

43

Атеней. 1829. № 19. С. 110 (подп.: —ъ).

44

См. о  них: Козлов В.П. Тайны фальсификации. М., 1996. С. 155—185.

45

Ср. мнение Г.Д. Гачева, полагающего, что «Венелин снабдил болгарских возрожденцев национальным мифом», который «слагался из элементов
Страница 18 из 19

научно-исторических и  из эмоционально-художественных» (Гачев Г.Д. «Древние и  нынешние болгаре» Венелина как научно-художественное произведение и  национальный миф // Ю.И. Венелин в  Болгарском Возрождении. М., 1998. С. 47, 48).

46

Морошкин Ф.Л. О  значении имени руссов и  славян. М., 1840. С. 234 и  далее; см. также: Он же. Историко-критические исследования о  руссах и  славенах. СПб., 1842 (с предисловием Н. Савельева-Ростиславича); Он же. О  сочинениях Ю.И. Венелина по славянской истории // Отечественные записки. 1840. № 10. Отд. II. С. 77—92. См. также положительный отзыв о  книге Морошкина: А. К[убарев?]. Критическое обозрение книги Ф.Л. Морошкина «Исторические исследования о  руссах и  славянах» (Письмо беспристрастного любителя истории к  М.П. Погодину). СПб., 1842.

47

См. его статьи: История, география и  археология древнеславянского мира // Маяк. 1840. Ч. 3. С. 109—145; Очерки всеобщей истории // Маяк. 1840. Ч. 9. С. 49—89; История Северо-восточной Европы и  мнимого переселения народов // Маяк. 1841. Ч. 31; 1842. Кн. 2, 3, и  книгу: Славянский сборник. СПб., 1845.

48

См., в  частности: Александров А.В. Современные исторические труды в  России. СПб., 1845.

49

Классен Е.И. Новые материалы для древнейшей истории славян вообще и  славяноруссов дорюриковского времени в  особенности с  легким очерком истории руссов до Рождества Христова. М., 1854. Вып. 1. С. III, 25.

50

См.: Чертков А.Д. О  переселении фракийских племен за Дунай и  далее на север, к  Балтийскому морю и  к  нам на Русь, т.е. Очерк древнейшей истории Прото Словен // Временник Императорского Общества истории и  древностей российских. 1851. Кн. 10; Он же. Фракийские племена, жившие в  Малой Азии // Там же. 1852. Кн. 13; Он же. Пеласго-фракийские племена, населявшие Италию и  оттуда перешедшие в  Ретию, Ванделикию и  далее на север до реки Майна // Там же. 1853. Кн. 16; Он же. О  языке пеласгов, населивших Италию, и  сравнение его с  древлесловенским // Там же. 1857. Кн. 23.

51

Розен Е.Ф. Отъезжие поля. СПб., 1857. С. 115, 141, 168.

52

Вельтман А.Ф. Аттила и  Русь IV и  V века: Свод исторических и  народных преданий. М., 1858. С. 45. (Далее ссылки в  тексте.)

53

См.: Забелин И. История русской жизни. Ч. 1. М., 1876; Иловайский Д. Разыскания о  начале Руси. М., 1882.

54

Кондратьев И.К. Гунны: Эпоха великого переселения народов: Исторический роман из жизни славян IV-го и  V-го столетий. М., 1878. С. 267.

55

Там же. С. 103.

56

Щербаков В. Чаша бурь. М.: Молодая гвардия, 1985. С. 141.

57

Там же. С. 6.

58

Шнирельман В. Тоска по арийству: Мифы русского язычества // НГ-Религии. 2002. № 13. 18 дек.

59

Рыбин В.А. Расскажите мне о  Мецаморе // Рыбин В.А. Гипотеза о  сотворении. М.: Молодая гвардия, 1986. С. 201.

60

Цит. аннотация в  кн.: Петухов Ю.Д. История русов. Т. 1. 40—5 тысячелетия до н.э. М.: Метагалактика, 2000. (Подлинная история русского народа). С. 5.

61

Петухов Ю.Д. Дорогами отцов: Этногенез и  мифогенезис индоевропейцев: Разрешение основной проблемы индоевропеистики. М.: Метагалактика, 1998. (Подлинная история русского народа. Вып. 1). С. 254. См. также: Петухов Ю.Д. Колыбель Зевса: История русов от «античности» до наших дней. М.: Метагалактика, 1998. (Подлинная история русского народа. Вып. 2).

62

Трехлебов А.В. Клич Феникса Российской солнечной птицы. Б.м., 1997. С. 95—96, 100, 108.

63

Рыжков Л. Были и  небылицы о  Древней Руси // Мифы древних славян. Саратов, 1993. С. 315.

64

Дубин Б.В. Указ. соч. С. 52.

65

См.: Гайдуков А. Молодежная субкультура славянского неоязычества в  Петербурге // Молодежные движения и  субкультуры Санкт-Петербурга: (Социологический и  антропологический анализ). СПб., 1999. С. 24—50; Шнирельман В. Указ. соч.

66

Гудков Л.Д. Русский неотрадиционализм и  сопротивление переменам // Отечественные записки. 2002. № 3. С. 90.

67

По крайней мере ее можно обнаружить в  учебных пособиях, выпускаемых издательством «Просвещение», которые рецензировали патентованные историки; см.: Щербаков В.И. Века траяновы: Книга для учащихся старших классов. М., 1995; Белякова Г.С. Славянская мифология: Книга для учащихся. М., 1995.

68

Благодарю Б.В. Дубина, В.М. Живова, В.А. Кошелева и И.В. Немировского за полезные (и частично учтенные при доработке) отклики на ранний вариант этой статьи.

69

См.: Ланда С.С. Дух революционных преобразований… (Из истории формирования идеологии и политической организации декабристов. 1816—1825). М., 1975; Минаева Н.В. Правительственный конституционализм и передовое общественное мнение России в начале XIX века. Саратов, 1982; Сафонов М.М. Проблемы реформ в правительственной политике России на рубеже XVIII—XIX вв. Л., 1988; Мироненко С.В. Самодержавие и реформы. Политическая борьба в России в начале XIX века. М., 1988; Martin A.M. Romantics, Reformers, Reactionaries: Russian Conservative Thought and Politics in the Reign of Alexander I. Decalb, 1997; Вишленкова Е.А. Религиозная политика: официальный курс и «общее мнение» России Александровской эпохи. Казань, 1997; Кондаков Ю.Е. Духовно-религиозная политика Александра I и русская православная оппозиция (1801—1825). СПб., 1998; Зорин А.Л. Кормя двуглавого орла… Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX века. М., 2001; Жуковская Т.Н. Правительство и общество при Александре I. Петрозаводск, 2002; Тимофеев Д.В. Европейские идеи в России: восприятие либерализма правительственной элитой в первой четверти XIX века. Челябинск, 2006; Минаков А.Ю. Русский консерватизм в первой четверти XIX века. Воронеж, 2011, и др.

70

Ружицкая И.В. Законодательная деятельность в царствование императора Николая I. М., 2005. С. 242.

71

Леонтович В.В. История либерализма в России 1762—1914. М., 1995. С. 136, 152.

72

Мартин А. «Воспоминание» и «пророчество»: возникновение консервативной идеологии в России в эпоху наполеоновских войн и «Священного союза» // Исторические метаморфозы консерватизма. Пермь, 1998. С. 87—88.

73

См.: Рейтблат А.И. Цензурование театральных рецензий в Николаевскую эпоху // Цензура в России: История и современность: Сб. науч. тр. СПб., 2008. Вып. 4. С. 64—80.

74

Андреева Т.В. Тайные общества в России в первой трети XIX в.: правительственная политика и общественное мнение. СПб., 2009. С. 240.

75

См.: Гросул В.Я. Русское общество XVIII—XIX веков: Традиции и новации. М., 2003. С. 72—85.

76

Киреевский И.В. Нечто о характере поэзии Пушкина // Киреевский И.В. Критика и эстетика. М., 1979. С. 43. Выражение «общее мнение» в то время употреблялось в том же значении, что и выражение «общественное мнение».

77

См., например: Сухомлинов М.И. Полемические статьи Пушкина // Сухомлинов М.И. Исследования и статьи по русской литературе и просвещению. СПб., 1889. Т. 2. С. 267—300; Винокур Г.О. Кто был цензором «Бориса Годунова»? // Пушкин. Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. Т. 1. С. 203—214; Переверзев В.Ф. Пушкин в борьбе с русским «плутовским романом» // Переверзев В.Ф. У истоков русского реального романа. М., 1937. С. 44—77; Гиппиус В.В. Пушкин в борьбе с Булгариным в 1830—1831 гг. // Пушкин. Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1941. Т. 6. С. 235—255; Гозенпуд А.А. Из истории литературно-общественной борьбы 20—30-х годов XIX в. («Борис Годунов» и «Димитрий Самозванец») // Пушкин: Исслед. и материалы. Л., 1969. Т. 6. С. 252—275; Mocha F. Polish and Russian Sources of «Boris Godunov» // The Polish Review. 1980. Vol. 25. № 2. Р. 45—51; Белов Б.С. «Медный всадник» А.С. Пушкина и «Письмо к приятелю» Ф.Б. // Альманах библиофила. М., 1993.
Страница 19 из 19

Вып. 28. С. 26—46; Позднякова О.И. Иван Петрович Белкин и Феофилакт Косичкин: (К вопросу о литературной полемике А.С. Пушкина и Ф.В. Булгарина) // Взаимодействие творческих индивидуальностей русских писателей XIX – начала XX в. М., 1994. С. 49—55; Кац Б. Неучтенные источники «Моцарта и Сальери» // Новые безделки. М., 1996. С. 426—430; Скрынников Р.Г. Дуэль Пушкина. СПб., 1999. С. 33—42; Нестеров Н. Пушкин: Опыт частного расследования. Волгоград, 2002. С. 79—88; Осповат А.Л. К источникам пушкинской темы милость – правосудие («восточная» повесть Ф.В. Булгарина) // ??????????: К 70-летию В.Н. Топорова. М., 1998. С. 591—595, и др.

78

См., например, «Краткую литературную энциклопедию», где Булгарин назван «крайним реакционером» (М., 1962. Т. 1. С. 770); многие продолжают считать так и сейчас, см.: Акульшин П.В. Булгарин Ф.В. // Русский консерватизм середины XVIII – начала XX века: Энциклопедия. М., 2010. С. 76—79.

79

Пушкину не предлагали вступить в тайное общество из-за недоверия к его «характеру, малодушию и развратной жизни» (Записки И.И. Горбачевского. СПб., 1916. С. 300); сомнения вызывали «подвижность пылкого его нрава, сближение с людьми ненадежными» (Пущин И. Записки о Пушкине // А.С. Пушкин в воспоминаниях современников. М., 1974. Т. 1. С. 97). Подробнее см.: Немировский И. Либералисты и либертены: случай Пушкина // Новое литературное обозрение. 2011. № 111. С. 113—129. Булгарину не доверяли как поляку; см.: Греч Н.И. Записки о моей жизни. М.; Л., 1930. С. 450, 476.

80

Лотман Ю.М. Архаисты-просветители // Лотман Ю.М. Избранные статьи. Таллинн, 1993. Т. 3. C. 358.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.