Режим чтения
Скачать книгу

Астрид Линдгрен. Этот день и есть жизнь читать онлайн - Йенс Андерсен

Астрид Линдгрен. Этот день и есть жизнь

Йенс Андерсен

Биографии, автобиографии, мемуары

«Астрид Линдгрен. Этот день и есть жизнь» – первая за 40 лет биография великой сказочницы, книги которой многие десятилетия помогают детям во всем мире справляться с нелегким делом взросления.

Эта книга о ней самой – бунтарке в брюках и мужском пиджаке, первой в родном городке остригшей длинные волосы, матери-одиночке в пуританской Швеции, жене человека, фамилию которого она прославила на весь мир… Вдове, художнике, благотворительнице, «мудрой старице» – духовной наставнице всей Скандинавии, человеке, в совершенстве владевшем искусством понимать. Той самой женщине, чью независимость и жизнелюбие унаследовала знаменитая Пеппи Длинныйчулок.

В ее письмах, дневниках, фотографиях, воспоминаниях близких оживают ее сражения, поражения и победы, моменты вдохновения и минуты отчаяния.

Йенс Андерсен

Астрид Линдгрен

Этот день и есть жизнь

Jens Andersen

DENNE DAG, ET LIV:

EN ASTRID LINDGREN-BIOGRAFI

Copyright © Jens Andersen & Gyldendal, Copenhagen 2014

All rights reserved

Published by agreement with Gyldendal Group Agency

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© Г. Орлова, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство КоЛибри®

* * *

В чем смысла нет, я знаю. Копить деньги, вещи, дела, жить знаменитостью, красоваться на страницах журналов про знаменитостей, так бояться одиночества и тишины, что ни разу не найти времени в тишине и покое подумать: что делать мне с моим коротким земным веком?

    Астрид Линдгрен. 1983

Предисловие

Чтобы написать биографию, нужны двое: тот, кто пишет, и тот, о ком пишут. Однако зачастую к этому процессу невольно оказываются причастны и другие люди, и они тоже влияют на результат. Среди них и создатели уже написанных книг и статей, к которым прибегают авторы последующих сочинений. В списке источников в конце моей работы упомянуты все книги, статьи, журналы и сайты о жизни и творчестве Астрид Линдгрен, перед авторами которых я в долгу. Там же приведен алфавитный указатель имен и список работ Астрид Линдгрен.

Я безмерно благодарен всем, кто помог мне получить доступ к другим источникам. Прежде всего, шведскому биографу Астрид Линдгрен Лене Тёрнквист, которая неустанно помогала мне советами и указаниями и научила меня, датчанина, ориентироваться в архиве Астрид Линдгрен в Национальной библиотеке в Стокгольме, в 2005 году включенном в Список всемирного наследия ЮНЕСКО. Хочу также сказать спасибо стенографу Риксдага (шведского парламента) Бритт Альмстрём, которая помогла мне расшифровать некоторые стенографические записи Астрид Линдгрен из этого архива. Также спасибо Анне Эклунд-Йонсон из Регионального архива Вадстена, научному сотруднику Королевской библиотеки Копенгагена Бруно Свиннборгу и главному редактору редакции детской и юношеской литературы датского издательства «Гюльдендаль» Элин Альгрен-Петерсен.

В работе над биографией ты зависишь от других людей, от их дружелюбия, щедрости и желания помочь, поделиться своим особым знанием, предоставить в твое распоряжение свои специфические умения. Я благодарен Тому Альсингу, Барбру и Бертилю Альвтеген, Урбану Андерсону, Малин Биллинг, Дэвиду Бюгге, Хелен Даль, Гэлли Энг, Белинде Эриксен, Йенсу Фельке, Якобу Форшелю, Лене Фрис-Гедин, Еве Глиструп, Клаусу Готтфредсену, Стефану Хильдингу, Йесперу Хёгенхавену, Аннели Карлсон, Черстин Квинт, Йеппе Лаунбьергу, Катрине Лиллеэр, Аннике Линдгрен, Йорну Лунду, Карлу-Улофу Нюману, Нильсу Нюману, Иде Бальслев-Олесен, Юхану Пальмбергу, Свену Райнеру Йохансену, Гунвору Рунстрёму, Нинг де Конинг-Смит, Ане Мейер Сандрейд, Лисбет Стевенс Сендеровиц, Маргарете Стрёмстедт, Торбену Вайнрайху, Хелле Вогт и Эльсе Тролле Эннерфорс.

Особая благодарность семейному предприятию Saltkr?kan AB за техническую поддержку и практическую помощь, в частности, с многочисленными иллюстрациями, а также Кьелю-Оке Хансону, сотрудникам Культурного центра Астрид Линдгрен в Виммербю и Якобу Нюлину Нильсону из библиотеки Виммербю. Спасибо датскому переводчику Астрид Линдгрен Кине Боденхоф, Енню Тор из «Гюльдендаль Груп Эйдженси» и моим редакторам Вибеке Майнлунд и Йоханнесу Рису.

И наконец, спасибо Государственному совету Дании по искусству, фонду «Гангстед» и Датско-шведскому культурному фонду за экономическую поддержку, а также моему верному первому читателю Етте Гларгор. И конечно же, Карин Нюман, дочери Астрид Линдгрен, которая одобрила идею написания этой биографии. Без ее интереса, знаний и активного содействия, без наших долгих бесед и переписки в течение последних полутора лет эта книга не могла быть написана.

    Йенс Андерсен

    Копенгаген, август 2014

Письма поклонников

Все 1970-е годы в отделении почты на углу Далагатан и Оденгатан работы только прибывало. Виной тому была пожилая дама, ничем, казалось бы, не отличавшаяся от прочих пожилых дам, каких встречаешь на улице, в парке, в бакалейной лавке или кафетерии стокгольмского района Васастан. Многие годы в отверстие для почты в двери этой пожилой дамы ежедневно падала пачка писем. А в юбилейные годы – 1977, 1987 и 1997-й – почтальонам приходилось звонить в дверь дома на Далагатан, 46, чтобы вручить адресату мешки с посылками и письмами, на которых красовались марки всех стран мира. После того как на письма отвечали, они попадали в коробки и на чердак, где хранились не одни лишь поздравления и яркие детские рисунки, но и окаймленные золотой рамкой послания от государственных мужей и королевских особ, и обычные письма от обычных людей, просивших автограф, денег или моральной поддержки в том или ином политическом деле.

Большинство просто выражали свой восторг и восхищение и часто, пользуясь случаем, задавали Астрид Линдгрен пару вопросов. Вопросы могли быть невинными – например, детишки из нулевого класса интересовались, действительно ли лошади едят мороженое, а девятилетняя Кристина из Ярфаллы просила объяснить, как отец Пеппи из телесериала может отправлять почту в бутылках, если сидит в тюрьме. Однако в этих кипах корреспонденции попадалось немало совсем не детских вопросов: некий Карлсон, слесарь из Кальмара, просил разрешения назвать свою фирму «Карлсон на крыше», лесовладелец из Ямтланда желал узнать, не заинтересует ли писательницу, известную своей любовью к природе, пара гектаров хвойного леса, а какой-то мужчина, отбывавший срок за убийство жены, спрашивал, не захочет ли Астрид Линдгрен стать его биографом.

75 тысяч писем – известная писательница получала их до самой смерти в январе 2002 года, а теперь они хранятся в архиве Астрид Линдгрен в Национальной библиотеке Швеции в Стокгольме. Многие послания были личными. Когда речь шла о матери Пеппи Длинныйчулок и Эмиля из Лённеберги, граница между частным и общим как-то стиралась. Пожилую Астрид Линдгрен считали «клока гумма» – мудрой старицей – и духовной наставницей всей Скандинавии, ей можно было открыть сердце, у нее можно было спросить совета в трудный час. Среди корреспондентов, например, была одна женщина, просившая «Астрид» выступить посредником в разрешении щекотливого спора с соседями; другая спрашивала, как ей поступать со
Страница 2 из 23

своей надоедливой старой матерью. Третья четырнадцать лет осаждала обеспеченную детскую писательницу своими жалобами – семьдесят два письма, и в каждом детальная просьба о денежной помощи: на покупку очков, ремонт автомобиля, оплату работы слесаря, погашение игровых долгов и так далее. Некий зарубежный корреспондент, австриец, давно мечтавший о новом доме, спрашивал, не подарит ли ему «мама Пеппи» внушительную сумму денег в долларах для покупки «виллы „Курица“» его мечты. Отец семейства из Дании сорок лет писал Линдгрен на Рождество подробные отчеты о своей семейной жизни и присылал детское печево. А немолодой и влюбленный житель стокгольмского предместья Хессельбю вел настоящую почтовую осаду. Претендент на руку и сердце вдовы Линдгрен отказался от своих намерений, лишь когда в дело вмешалось ее издательство, пригрозив настойчивому ухажеру полицией.

Письма поклонников составляют бо?льшую часть архива Линдгрен. Они свидетельствуют об огромном и непреходящем значении ее творчества – и книг, и фильмов, и телесериалов. С выхода в 1940-х эпохальных книг о Пеппи поток писем лишь увеличивался, а после 1960 года стал даже несколько тяготить прилежного писателя и трудолюбивого редактора: свои книги Линдгрен писала по утрам и в отпуске, после обеда всегда находилась в издательстве, вечерами вычитывала работы других авторов. Однако в 1970-е, после ее выхода на пенсию, почтовая река на Далагатан, 46, превратилась в лавину, и в начале 1980-х, чтобы упорядочить обширную переписку с почитателями, Линдгрен пришлось нанять секретаря. Причиной тому послужили три события: выход книги «Братья Львиное Сердце» (1973), так называемое «дело Помперипоссы» (1976), когда Астрид Линдгрен восстала против шведской налоговой политики, и вручение Премии мира немецких книготорговцев (1978), где, выступая с благодарственной речью, в самый разгар эпохи разоружения пацифистка Линдгрен заявила, что борьба за мир во всем мире начинается в детской комнате. С воспитания будущих поколений.

Когда в середине 1980-х Астрид Линдгрен стала слепнуть и для чтения колоссального количества ежедневной корреспонденции ей понадобилась помощь, к ее услугам оказалась не только личный секретарь Черстин Квинт, но и дочь Карин Нюман (слева). (Фотография: Эрвин Нью / Saltkr?kan AB)

Карин Нюман, дочь Астрид и Стуре Линдгрен, родившаяся в Стокгольме в мае 1934 года, полвека наблюдала, как растет культ личности и творчества ее матери. Нюман рассказывает, что мужчины и женщины всех возрастов не только писали, но и звонили Астрид Линдгрен и стучались в ее дверь на Далагатан. Часто просто ради того, чтобы пожать руку любимому писателю, поблагодарить за радость и утешение, обретенные в мире ее фантазии. Карин Нюман рассказывает, что среди обращавшихся к Астрид было много зарубежной молодежи, ребята писали ей и просили о помощи:

«Ей писали несчастливые немецкие дети и подростки, мечтавшие переехать в ту Швецию, о которой прочитали в ее книгах о Бюллербю или острове Сальткрока. Астрид это было тяжело, она стремилась заботиться о нуждающихся, а тут толком ничего не могла поделать».

Как часто бывает, за этими отчаянными письмами скрывался распад семьи, отсутствие заботы, слишком большая эмоциональная дистанция между родителями и детьми. Например, одна немецкая девушка-подросток в 1974 году написала Астрид письмо с просьбой о помощи. Вдохновленная книгами Линдгрен, она выучила шведский и рассказала о своем отце, тиранившем семью и даже поселившем дома любовницу.

Астрид не смогла это забыть, даже помянула в письме другому подростку, шведскому, полагая, что тому полезно будет услышать о проблемах и трудностях, с которыми сталкиваются его ровесники в другой стране. Шестидесятишестилетняя Астрид Линдгрен писала:

«…похоже, во всем немецком государстве ей не к кому обратиться. Ей не хочется жить, она не знает, чего хочет, она хватается то за одно, то за другое и очень быстро от всего устает <…> У девочки явные психические проблемы, но я не в состоянии как следует в них разобраться и в любом случае не могу ей помочь. <…> Господи, как же много в мире горя».

Всего в архиве хранится от 30 до 35 тысяч писем от детей и подростков из пятидесяти стран. В одних Астрид спрашивают, будет ли у той или иной ее книги продолжение, в других интересуются, как создавалась какая-нибудь книга, просят «тетю Астрид» помочь продвинуться в очереди на прослушивание в театре или кастинг в кино. Мечта сняться в новой экранизации книги Астрид Линдгрен стала темой одного необычного письма, упавшего в почтовую щель в двери дома на Далагатан весной 1971 года. Автор письма – двенадцатилетняя Сара Юнгкранц из городка в провинции Смоланд. Экспрессивное послание, написанное разными почерками и усеянное восклицательными знаками, начиналось со слов: «Хочешь сделать меня СЧАСТЛИВОЙ?»

С этого вопроса началась долгая переписка между пожилой знаменитой писательницей, вступающей в осень своей карьеры, и неприкаянной, вдумчивой шведской девочкой-подростком, не понимающей, как ей жить, и во многих отношениях чувствующей себя лишней. В начале переписки, опубликованной в книге «Я храню твои письма под матрасом», Астрид Линдгрен явно хочет помочь двенадцатилетней Саре Юнгкранц, но прежде шестидесятитрехлетней писательнице надо познакомиться с темпераментной девочкой поближе. А первое ее письмо не понравилось Астрид. В нем была отнюдь не смиренная просьба провести Сару на кастинг, грубая критика детей-актеров, игравших в последнем фильме о Пеппи, и резкое осуждение иллюстраций Бьёрна Берга к новой книге про Эмиля из Лённеберги. Заниженной самооценкой девочка, кажется, не страдала, хотя именно о ней в глубине души и хотела рассказать.

Два подростка с разницей в пятьдесят лет. В Саре Юнгкранц Астрид Линдгрен видит что-то от себя в юности – неловкой девочки из Виммербю начала 1920-х. (Фотография: Частный архив / Saltkr?kan)

А потому ответное письмо Астрид Линдгрен было коротким и прохладным. В каком-то смысле даже назидательным. От него у девочки так горели уши, что она спустила письмо в туалет. Автор ее любимых книг напомнила ей, сколь опасна зависть, а затем спросила, догадывается ли Сара, почему у нее так мало друзей, почему она так часто остается одна, почему ей одиноко?

Именно тема «одиночества» – понятия в скандинавской культуре настолько табуированного и негативно окрашенного, что его даже трудно называть, хотя всем нам знакомо это чувство, все мы оставались одни, хотя и по-разному, – красной нитью проходила через переписку одинокого подростка и одинокой писательницы. В 1970-е Астрид Линдгрен могла оглянуться на свою жизнь, в которой она – ребенок, девушка, мать-одиночка, жена, вдова и художник – много думала о том, каково человеку, когда он предоставлен себе, оставлен в обществе себя самого. Временами она боялась одиночества, иногда несказанно по нему тосковала. И часто открыто отвечала на вопросы об одиночестве в частной жизни, что удивительно для человека, который, следуя девизу своего смоландского рода «Мы не выносим сор из избы», тщательно оберегал личные границы. Пример тому – ее интервью 1950-х шведской газете. На вопрос о том, как Астрид Линдгрен справляется с внезапной потерей мужа в 1952-м,
Страница 3 из 23

она ответила:

«Прежде всего я хочу быть с моими детьми. Затем – с моими друзьями. А еще я хочу быть с собой. Целиком и полностью. Человек мало и ненадежно защищен от ударов судьбы, если не научился оставаться один. Это едва ли не самое главное в жизни».

Убежденность Астрид Линдгрен в том, что человек в любом возрасте должен уметь оставаться один, стала лейтмотивом ее писем Саре, ее осторожных советов – посланий девочке, которой так трудно было общаться с родственниками, товарищами, учителями и психологами, но которую не устраивало и собственное общество. Прочитав первые четыре-пять Сариных писем, стареющая писательница распознала в этом подростковом восприятии себя как «одинокой, забытой и всем на тебя насрать» что-то свойственное ей самой и приподняла завесу над историей своей непростой юности:

«О, как бы я хотела, чтобы ты стала счастливой, чтобы тебе не приходилось проливать столько слез. Но хорошо, что ты можешь чувствовать, и беспокоиться о других, и предаваться грустным размышлениям, потому я и считаю тебя родственной душой. Самое, думаю, трудное время в жизни человека – это ранняя юность и старость. Я помню, что моя юность была безумно меланхолична и трудна».

Сара хранила все письма Астрид под матрасом. Длинные письма, в которых писательница никогда не говорила с девочкой свысока, всегда с сочувствием относилась к проблемам и конфликтам, омрачавшим Сарину жизнь, и одновременно описывала неловкого подростка, каким была сама, когда ее еще звали Астрид Эриксон. Умного, глубоко меланхоличного, бунтующего, томящегося, переживающего кризис идентичности подростка из провинциального городка 1920-х. Она как бы заново и постепенно проживала собственную юность. Воспоминания с силой нахлынули весной 1972 года, когда Сара в чрезвычайно драматичном письме рассказала о своем коротком пребывании в детской психиатрической лечебнице, куда ее поместили из-за панических приступов и неоднократных стычек с семьей. Никогда еще Сара не чувствовала себя такой «страшной, глупой, придурковатой и ленивой». Астрид Линдгрен ответила сразу же. И начала свое сочувственное письмо с нежных слов: «Сара, моя Сара», которые, как название романа «Мио, мой Мио!», можно адресовать каждому человеческому детенышу, который в буквальном и переносном смысле одиноко сидит в пустом парке на лавочке:

«„Страшная, глупая, придурковатая, ленивая“, – пишешь ты о себе. О том, что ты не глупая и не придурковатая, я точно знаю из твоих писем, а насчет остального сказать ничего не могу. Но когда тебе тринадцать, ты всегда кажешься себе некрасивым, – я в твоем возрасте была уверена, что страшнее меня на свете нет и никто никогда в меня не влюбится. Однако со временем оказалось, что все не так плохо».

Письма Сары и конверты с надписями вроде «Содержание: одни помои» отражали низкую самооценку девочки. Астрид Линдгрен это инстинктивно понимала, и 12 июня 1975 г. написала своей юной подруге: «Все мы хотим любви, это верно, и, думаю, большинство девочек ужасно сомневаются, что могут быть любимыми». (Фотография: Национальная библиотека / Saltkr?kan)

Переписка достигла кульминации с выходом в 1973–1974 годах «Братьев Львиное Сердце». Астрид была ужасно занята. Не только в связи с интервью и чтениями в Швеции и за рубежом, но и потому, что потеряла нескольких близких. Прежде всего – старшего брата, почти ровесника, Гуннара. В юности он был ее ближайшим доверенным другом-мужчиной; ему в письмах, зачастую полных черного юмора, она могла поверить тайны неукротимого девичьего сердца.

И именно в 1974 году, когда она скорбела по безвременно ушедшему Гуннару, все на свете, казалось, решили обсуждать с писательницей ее книгу «Братья Львиное Сердце».

Двадцатилетняя Кати – главная героиня и рассказчик в трех книгах Астрид Линдгрен: «Кати в Америке», «Кати в Италии» и «Кати в Париже», которые в 1950–1953 гг. вышли в Швеции, а несколькими годами спустя и в Дании. (Фотография: Йенс Андерсен)

И Сара. Ей был выслан экземпляр с посвящением, она накинулась на книгу, а затем прочитала «глупую», как она в утешение написала Астрид, рецензию в газете «Дагенс нюхетер». Как может кому-то не нравиться такая безумно интересная и одновременно теплая, утешительная книга? На это у Астрид Линдгрен ответа не было. Зато ей было что сказать о другом – о том, что зимой 1973/74 года теперь уже пятнадцатилетняя девочка влюбилась в своего учителя. Жизнь и любовь постепенно так перепутались в сознании Сары, что в декабре 1973 года она вложила в письмо Астрид листок бумаги, на котором попыталась себя проанализировать:

«Я долго думала, в чем причина того, что я не жила по-настоящему. В своих размышлениях я дошла до того, что в этом виноваты фальшь и утрата собственного „я“. А я ведь так хотела быть собой. Но кем я была? К тому же я, по-моему, не знаю никого, кто был бы самим собой».

Астрид Линдгрен так очаровало письмо Сары, что в новогодний вечер – время, когда она обычно избегала всякого общества и наслаждалась одиночеством, делая ежегодные записи об ушедшем годе, под музыку Бетховена и Моцарта, с хорошей книгой в руках, – писательница села отвечать. За пишущей машинкой в последние часы уходящего года она предавалась размышлениям, которые завели ее в прошлое, в юные годы в городке Виммербю: «Вот ты пишешь о себе, а я, кажется, узнаю в этом многое из того, что занимало меня в твои годы». И отдельно Астрид Линдгрен комментирует философское начало анализа Сары, где девочка пишет о нежелании человека проявить свое истинное «я»:

«Нет, как же ты все-таки права! Целиком и полностью никто не открывается, хотя бы изо всех сил и хотел это сделать. Но все мы заперты в своем одиночестве. Все люди одиноки, хотя многих окружают столь многие, что своего одиночества они не понимают или не замечают. До одного прекрасного дня… Но ты влюблена, и это чудесное состояние».

Описание влюбленности в учителя в саморазоблачающем рождественском послании Сары тронуло Астрид Линдгрен. Линдгрен тщательно избегала нравоучений и предостережений. Вместо этого она написала (и повторила в нескольких последующих письмах), что любовь – лучшее лекарство от страха и неуверенности: «Влюбленность, хотя бы и „несчастная“, обостряет вкус к жизни, тут и сомнений быть не может».

Сара Юнгкранц и Астрид Линдгрен никогда не встречались и ближе друг к другу, чем в письмах 1972–1974 годов, они не стали. Исключение – письмо, написанное в 1976 году. В нем теперь уже семнадцатилетняя Сара рассказывала о том, что нашла для себя, перечитывая трилогию Астрид 1950–1953 годов о юной Кати с улицы Каптенсгатан. Книги о девушке, побывавшей в США, Италии и Париже, вызвали в Саре «охоту к перемене мест» и вкус к жизни, но еще ей хотелось знать, не послужила ли сама восемнадцати-девятнадцатилетняя писательница прообразом главной героини: «Неужели в юности Вы чувствовали себя как Кати?»

Любопытный вопрос заставил шестидесятивосьмилетнюю Астрид Линдгрен вспомнить о том, что?, разбирая бумаги, она нашла среди пожелтевших листков и писем непростого 1926 года – года, когда ей пришлось покинуть отчий дом:

«Я нашла клочок бумаги, вложенный в письмо… мне было примерно столько же лет, сколько тебе, когда я это написала: Life is not so rotten as it seems[1 - Жизнь
Страница 4 из 23

не так паршива, как кажется (англ.). – Здесь и далее примеч. перев.]. Но, как и ты, я думала, что жизнь паршива. Так что, может, книги о Кати немного „вральные“ (как говорила Сара. – Ред.), если относиться к ним как к рассказу о том, что значит быть по-настоящему молодой. Но Кати же успела немного созреть, она не настолько юна. В свои 19–20 лет я постоянно хотела расстаться с жизнью и жила с одной девушкой, которая хотела этого еще больше. <…> Но позже мало-помалу начала приспосабливаться, и жизнь стала довольно приятной. А теперь, в моем нынешнем преклонном возрасте, я считаю, что радоваться довольно трудно, учитывая, что мир таков, каков он есть, и то, что я более не молода, служит мне утешением. Боже, как это бодрит. Внезапно обнаружила я. Прости! <…> Пока, Сара. Life is not so rotten as it seems».

А-ля гарсон

От пятнадцати до двадцати пяти успеваешь прожить примерно четыре разные жизни», – заметила Астрид Линдгрен в немецкой телепрограмме 1960-х об этапах жизни женщины. Излучая естественное обаяние, благодаря которому в конце 1940-х превратилась в звезду шведского радио, она рассказала о том, как это захватывающе – всего за десять лет побывать четырьмя разными женщинами:

«Давайте начнем с первой: какой я была в пятнадцать лет? Я прекрасно понимала, что взрослая, и мне это не нравилось».

28 августа 1924 г. Анне-Марие исполняется 17 лет, и ее лучшие подруги Соня, Мэрта, Грета и Астрид (справа), нарядившись молодыми людьми, окружают прелестную Мадикен. (Фотография: Частный архив / Saltkr?kan)

И вот неуверенная, временами несчастная, одинокая пятнадцатилетняя девочка, которая находила утешение и смысл в мире книг, в шестнадцать-семнадцать лет превратилась в прогрессивную, современную девушку-экстраверта:

«За очень короткое время я изменилась до неузнаваемости, в один день превратившись в настоящую „jazz girl“: мое превращение совпало с джазовым прорывом золотых двадцатых. Я коротко постриглась – к ужасу моих родителей-крестьян, державшихся общепринятого».

В 1924 году Астрид Линдгрен (урожденную Эриксон), которой еще не было семнадцати, захватил молодежный бунт, добравшийся до Виммербю. В городке имелись кинотеатр, театр, миссионерский книжный магазин и коллектив народного танца «Смоланнингарне», но юной любительнице танцев хотелось двигаться под современную музыку. Летом танцевали на уличных танцплощадках, зимой – в гостинице «Стадсхотеллет»: по субботам там проходило «суаре с танцами». Как правило, в начале вечера давали небольшой концерт, где юноши и девушки чинно и благородно сидели на разных рядах, а с девяти вечера до часу ночи были танцы под новейшие шлягеры «в суперкрасочном окружении при магическом освещении», как рекламировали, заманивая посетителей, «Стадсхотеллет» на первой полосе газеты «Виммербю тиднинг» в 1924–1925 годах.

Юная Астрид из пасторской усадьбы Нэс, придав лицу «правильное» модное выражение, становится похожей на самоуверенную эмансипированную женщину в стиле Эдит Сёдергран. (Фотография: Частный архив / Saltkr?kan)

В то время лучшая подруга Астрид Анне-Марие Ингстрём, по прозвищу Мадикен (в замужестве Фрис), еще ходила в длинных женственных платьях, которые одновременно скрывали и подчеркивали начавшие округляться формы. У красавицы, выросшей на белой вилле директора банка Фриса в буржуазном квартале Прэстгордсалле, были длинные темные волосы, которые она с удовольствием демонстрировала на фотографиях, запечатлевших пышный расцвет традиционной чувственной женственности. Астрид же, напротив, начала носить «мужскую» одежду. В ее гардероб прокрались длинные брюки, пиджак и галстук; шляпа или кепка нахлобучивались на коротко стриженную голову, в которой, как позже в одном интервью призналась Астрид, ощущалась нехватка приземленных, здравых мыслей, царила неразбериха, а разрозненные цитаты из Ницше, Диккенса, Шопенгауэра, Достоевского и Эдит Сёдергран уживались с кинематографическим образом Греты Гарбо и современных femme fatale:

«В Виммербю было около трех с половиной тысяч жителей, я первая в городе коротко постриглась. Бывало, люди на улице подходили, просили меня снять шляпу, показать стриженую голову. Примерно в то же время французский писатель Виктор Маргерит издал свою „La Gar?onne“ („Холостячку“), скандальный роман, получивший мировую известность. Думаю, девушки всего мира пытались походить на Ля Гарсон – я, по крайней мере, пыталась».

Роман Виктора Маргерита стал культовым для многих юных женщин, мечтавших о восстании против устаревшего гендерного стереотипа и викторианской благопристойности. В 1920-е в мире было продано более миллиона экземпляров «Холостячки». Моника Лербье, главная героиня романа, – бельмо в глазу буржуазии. Она коротко, под мальчика, остригла длинные волосы, надела пиджак и галстук, курит и пьет на людях (что позволено лишь мужчинам), самозабвенно танцует и рожает ребенка вне брака. Эта самоуверенная женщина, добившаяся всего самостоятельно, семье предпочитает свободу и хочет быть полноправной хозяйкой своей жизни.

Образ «холостячки» мгновенно стал глобальным феноменом моды, шокируя мужчин своей андрогинностью. Внезапно крупные города всего мира наводнили коротко стриженные женщины, одетые в мужской костюм или бесформенное платье и шляпу-колокол. Этот двуполый гардероб посылал недвусмысленный сигнал окружающим. Современная молодая женщина не желала походить на своих мать и бабушку. Она отказывалась от корсета и длинных тяжелых платьев в пользу более функциональной одежды, не стесняющей свободу движения. В сочетании с прической а-ля гарсон эта одежда приближала женщин к представителям противоположного пола, с которыми они, как никогда раньше, пытались соревноваться.

Любопытная, начитанная, культурная молодая женщина, Астрид Эриксон смотрела на большой мир через призму газет, журналов, книг, кино и музыки и знала о суматохе, поднявшейся вокруг новой женской моды за пределами Смоланда. Некоторые авторы-мужчины в скандинавских газетах и журналах почитали своим долгом отговаривать женщин от короткой стрижки. «Фокстрот», как еще называли стрижку а-ля гарсон, награждали едва ли не расистскими эпитетами: «стрижка под апача», «готтентотские волосы», и за этими пугающими определениями скрывался страх перед новой гендерной ролью женщины. Возможно, в будущем мужчина утратит свою значимость? Не совсем так. Большинство юных женщин, вдохновленных «Холостячкой», мечтали о безопасности и семье, муже и детях. Новым во всем этом было желание работать, быть товарищем мужчине и, главное, хозяйкой своему телу, своей сексуальности.

Насколько Астрид Эриксон с ее мальчиковой внешностью и стоявшими за новой модой взглядами на жизнь подходила эта роль, видно по фотографиям с семнадцатилетия Анне-Марие в августе 1924-го. На фотографиях четыре «молодых человека» – Соня, Мэрта, Грета и Астрид – окружают женственную именинницу. Конечно, это была шутка. Четыре подруги составили две композиции, на которых предстали соперниками, стоящими вокруг красавицы на коленях. По сравнению с тремя другими «поклонниками», в Астрид Эриксон чувствуется какая-то независимость и самодостаточность. Она не играет роль, она остается собой. «Пацанкой». Той Астрид, которой
Страница 5 из 23

безразлично, с кем играть, с мальчиками или девочками, и которая, страдая от неуверенности, все же хотела быть только девочкой. Вот что она рассказала газете «Гётеборгспостен» 22 мая 1983 года: «Может, оттого, что дома, в Нэсе, мы не придавали этому значения, и мальчики, и девочки играли друг с другом одинаково бурно».

Самуэль Август и Ханна Эриксон с детьми. Слева направо: Ингегерд (на коленях у отца, р. 1916), Астрид (р. 1907), Стина (р. 1911) и Гуннар (держит мать за руку, р. 1906). (Фотография: Частный архив / Saltkr?kan)

То же «мальчиковое» обаяние бросается в глаза и на других фотографиях Астрид Линдгрен 1920-х – начала 1930-х годов. На них стройная женщина лет двадцати – двадцати пяти в длинных брюках, к которым теперь добавились жилет и бабочка. Эта женщина демонстративно курит, поза ее вызывающа, а улыбка на некоторых фотографиях высокомерна и лукава. Эта молодая женщина в мужском костюме неприкосновенна и самостоятельна – иллюстрация к сильным, полным самоосознания стихам ее любимой поэтессы Эдит Сёдергран «Современная девственница», о девственнице нового времени:

Я не женщина. Я – средний род.

Я – ребенок, паж и быстрое решение,

Я – смеющаяся полоска багряного солнца…

Я – сеть для прожорливой рыбы,

Я – чаша всеобщей женской чести,

Я – шаг к случайности и разврату,

Я – прыжок к свободе и самости…

Из того же теста сделаны юные, по-мужски активные девушки из книг Астрид Линдгрен «Бритт-Мари изливает душу» (1944), «Черстин и я» (1945) и в особенности из серии о свободолюбивой Кати. В первой книге трилогии двадцатилетняя сирота-рассказчица едет в Америку. Там, в «благословенной» стране, она невольно сравнивает себя и свой пол с Колумбом и поколениями мужчин-завоевателей, и ее охватывает гнев. Потребность быть в оппозиции и, если нужно, громко протестовать неотделима от женской природы Кати:

«– О да, мужчины – дико неуемное, авантюрное и прекрасное племя! Почему мы, женщины, никогда не открываем новых частей света?!

– Вообще говоря, плохо быть всего-навсего женщиной»[2 - Линдгрен Астрид. Кати в Америке. Здесь и далее перевод Л. Брауде.].

Что скажет мама?

То, что бунт Астрид Эриксон в 1924 году привлек такое внимание в Виммербю, отчасти объяснялось статусом ее родителей, отнюдь не рядовых крестьян. Арендатор приходских земель и церковный староста Самуэль Август Эриксон (1887–1969) был уважаемым фермером, прекрасно разбирался в животноводстве и земледелии. Он знал толк в людях и много лет занимал разные общественные посты, как и его прилежная умница-жена Ханна Эриксон (1879–1961). Она блестяще управлялась с большим хозяйством в Нэсе, где, кроме них с мужем, жили четверо детей и прислуга, помогавшая в поле и на хуторе. Кроме того, Ханна состояла в городском попечительском обществе, заботившемся о бедных, детях и болящих. Ее птичий двор был знаменит и в городе, и во всей округе: куры Ханны регулярно занимали первые места на рынках и выставках домашних животных. Глубоко набожная Ханна строго следила за нравственностью в собственном доме: все четверо детей посещали воскресную школу и – непременно – церковь.

Постригшись под героиню Виктора Маргерита, Астрид позвонила на хутор Нэс, надеясь поговорить с Самуэлем Августом, который наверняка отнесся бы к поступку дочери снисходительнее, чем мать, хотя вряд ли с бо?льшим пониманием. Отец выслушал и мрачно заметил, что Астрид стоит подождать с возвращением домой. Но та стояла на своем: в демонстрации и был смысл бунта. По той же причине спустя какое-то время она стала распространять свои бунтарские настроения в семье: на семейном празднике согласилась постричь юную родственницу. Об этом происшествии пожилая Линдгрен рассказывает в интервью «Голос Астрид» – а еще о том, как бабушка Ловиса дала обеим девушкам понять, что вообще-то ей нравится короткая стрижка Астрид.

Но прием, оказанный ей в родном доме, Астрид Линдгрен запомнила навсегда. Она вошла в кухню, села на стул. Наступила мертвая тишина. «Никто не произнес ни звука, они молча ходили вокруг меня». Как отреагировала тогда Ханна, что она сказала, неизвестно, но, без сомнения, позже, наедине с Астрид, мать выразила свое мнение недвусмысленно. Бунтарские сцены и безудержные самоманифестации были в семье Эриксон редки, и если вдруг кто-то из четырех детей забывался, их ругала или наказывала именно мать. Умение поддерживать дисциплину не относилось к числу педагогических талантов Самуэля Августа. Вот что рассказывала Астрид Линдгрен:

«Помню, как однажды восстала против матери. Я была совсем крохой, лет трех-четырех, и вот в один прекрасный день сочла, что мама глупая, и решила уйти из дома – в уборную. Вряд ли я там долго просидела, но, вернувшись в дом, обнаружила, что брату и сестрам раздали леденцы. Мне это показалось такой несправедливостью, что в ярости я пнула маму. Меня отвели в столовую и хорошенько наподдали».

Виммербю, август 1909 г. Самуэль Август, Ханна и двое старших детей, Астрид и Гуннар, в гостях у родственников. Как и на многих других более поздних фотографиях, Астрид Линдгрен обнимает отец. (Фотография: Частный архив / Saltkr?kan)

Таким было детство Астрид, Гуннара, Стины и Ингегерд в Нэсе. Никто из них не сомневался в материнской любви, но если Самуэль Август не скупился на объятия, то Ханна была очень сдержанной. Так что именно перед Ханной приходилось держать ответ юным Эриксонам, когда длинными летними вечерами, танцуя в парке под гармонику среди флуоресцирующих берез или мечтая на лавочке у водонапорной башни, они забывали о времени. Со всех ног бежали они домой по Прэстгордсалле и, осторожно отворяя дверь, больше всего беспокоились о том, что скажет мама.

«Нас воспитывала она – не помню, чтобы Самуэль Август когда-нибудь вмешивался» – так в 1970-е годы писала Астрид Линдгрен в чудесном, полном нежности эссе о родителях «Самуэль Август из Севедсторпа и Ханна из Хульта». В эссе рассказывается и о богатой душевной жизни матери, о том, что Ханна, как и Самуэль Август, владела даром слова и этот дар передался всем их детям. В интервью «Афтонбладет» 4 июня 1967 года Астрид Линдгрен призналась:

«Когда было время, мама сочиняла стихи. Она записывала их в поэтическую тетрадь. Из них двоих мама была самой умной, и она была сильнее отца. Отец очень, очень любил детей».

И Самуэль Август, и Ханна предъявляли требования, не подлежавшие обсуждению: дети должны помогать по хозяйству, на дворе и в поле. Круглый год, часто перед уходом в школу в Виммербю и даже в самый день конфирмации, дети прекрасно успевали собрать свеклу, помыться и переодеться. Параллель с этим неустанным сотрудничеством детей и взрослых и с основной педагогической мыслью о том, что труд облагораживает, мы находим в книге «Черстин и я» о близнецах Черстин и Барбру. Читатель знакомится с родителями девочек, чьи отношения во многом напоминают взаимную привязанность и солидарность, царившие в отношениях Ханны и Самуэля Августа. Прилежная, всюду поспевающая умница-мать из книги, вышедшей осенью 1945 года одновременно с первой книгой о Пеппи Длинныйчулок, – этакий семейный полководец, обладающий деловой хваткой и зорким глазом. Отец, напротив, непрактичный мечтатель, чья сила – в обожании жены и детей. Сам он так говорит о своем отношении
Страница 6 из 23

к дочкам-близняшкам: «Я из тех несчастных родителей, что бьют своих детей исключительно для самозащиты».

В начале книги этот мягкий человек в окружении трех сильных женщин как раз вышел в отставку в чине майора и уговорил жену и детей покончить с жизнью в большом городе и обосноваться в родовой усадьбе Лильхамра. Усадьба много лет простояла без хозяина и теперь нуждается в заботливых руках… мягко говоря. Затея оборачивается каторжным трудом для всех членов семьи; снова и снова мать вынуждена напоминать своим «пацанкам», что труд не только объединяет людей, но и закаляет характер. Квинтэссенция этой практичной философии – два тезиса, заученные Астрид еще в детстве, в Нэсе, в 1910–1920-е годы: «Откажись от малого, чтобы достичь большего» и «Лишь тот, кто умеет работать и любить работу, способен стать счастливым».

Представление о необходимости терпеть лишения и работать до изнеможения Астрид Эриксон пронесла через всю взрослую жизнь. Ее дочь Карин Нюман рассказывает, что в 1930-е и во время войны мать ухитрялась извлечь максимум из скромных доходов семьи, в частности, потому, что работала «за двоих». В том же темпе Линдгрен продолжала трудиться многие годы после войны, да и большую часть жизни, на свой особый лад, без надрыва:

«Мама умела работать неутомимо, без напряжения и лишней суеты, и легко переключалась: отвечала на письма, работала и занималась домашними делами – стелила постель, убирала со стола после завтрака, мыла посуду после ужина. Все это автоматически, как чистка зубов, все быстро и эффективно».

Урок немецкого в реальной школе в Виммербю около 1920 г. На доске за спиной адъюнкта Тенгстрёма – надпись «Zunge?bungen»[Упражнения на отработку произношения (нем.)].

Справа с краю стоит и машет рукой девочка. Это не Пеппи Длинныйчулок, а Астрид Эриксон, одна из самых способных и старательных учениц класса, в том числе и на уроках немецкого. (Фотография: Архив коммуны Виммербю)

Для Астрид Линдгрен умение отказывать себе и много трудиться было настолько очевидной добродетелью, что своим детям она никогда не пыталась преподнести это в форме нравоучения. Зато, вспоминает Карин Нюман, рассказывала, что черпает силы в одном увещевании, которое слышала от Ханны всякий раз, когда ребята уставали от полевых работ и рвались в школу:

«„Главное – не останавливайтесь, продолжайте, старайтесь“, – говорила Ханна, когда ее дети занимались нудной работой вроде прореживания свеклы или вязания снопов после косьбы. И взрослой, сталкиваясь с трудной задачей, Астрид бессознательно повторяла те движения, что делала ребенком, перевязывая сноп, – как будто настраивалась, брала разбег перед препятствием».

Девочка с ручкой

В мае 1923 года школьная жизнь для пятнадцатилетней Астрид Эриксон закончилась, о чем она, впрочем, не сожалела. И хотя девочка хорошо успевала в школе, а заключительное экзаменационное сочинение по шведскому языку писала на высоконравственную тему «Значение монастырей в Средневековье», она часто ощущала себя так же «по-мальчишески», как одна из сестер в книге «Черстин и я»:

«По всему телу пробегали мурашки, хотелось закричать, бешено замахать руками. Я лучше себя чувствовала, когда двигалась и была занята».

Хулиганкой она не была, но ощущала в теле какое-то беспокойство. Это видно на старой фотографии ее класса: все дети сидят чинно-благородно, уставившись на фотографа, – все, кроме Астрид Эриксон, которая стоит и машет рукой. Маленькая, стройная, гибкая, еще не стриженная, с косичками. Так ее вспоминала Грета Фальстедт, девочка постарше из родного города писательницы, в газете «Виммербю тиднинг» в связи с юбилеем Астрид Линдгрен в 1997 году: «Она уже тогда была живчиком. От нее словно искры летели». Все оценки Астрид за письменные выпускные экзамены по окончании реальной школы в 1923 году были хорошими. Из всех сочинений – по шведскому, немецкому и английскому языкам – лучшим было шведское. Рассказывая о трудолюбивых монахинях прошлого, пятнадцатилетняя школьница обнаруживала богатое воображение и чувство юмора:

«Много времени монахини тратили и на рукоделие. Они искусно вышивали престольные покровы, вязали кружева, шили одежду и еще много чего умели. Такие эти монахини были искусницы, что, если б им разрешили выходить замуж (чего не случилось), приданое поразило бы всех своей роскошью».

Мы не знаем, какие споры об обеспечении и будущем старшей дочери велись в родительской спальне в 1923–1924 годах, о чем тихо переговаривались Ханна и Самуэль Август, лежа в кроватях, прежде чем помолиться и задуть свечу. В автобиографических описаниях райской жизни в Нэсе Линдгрен очень мало говорит о том, что думали и делали ее родители, когда дети, с их точки зрения, поступали неправильно.

Так, мы не знаем, одобрила ли Ханна решение своей пятнадцати-шестнадцатилетней дочери поступить, когда представилась возможность, журналистом-практикантом в «Виммербю тиднинг». А что об этом думал Самуэль Август? Может, он заранее обо всем договорился с главным редактором газеты? Ханна наверняка беспокоилась и сопротивлялась. Женщина-журналист в то время была в диковинку, пресса оставалась миром мужчин, ее не коснулся демократический прорыв в области защиты прав женщин в Швеции около 1920 года. И все же нельзя исключить, что Ханна хотя бы в глубине души поддержала желание дочери развивать писательский дар и обрести себя в мире слов. Желание, которое когда-то лелеяла сама Ханна. В воспоминаниях о Самуэле Августе из Севедсторпа и Ханне из Хульта Астрид Линдгрен рассказывает, что в молодости еще незамужняя мать мечтала развить и реализовать свои способности к чтению и письму:

«Она была одаренной девочкой, судя по сплошным „отлично“ в школьном аттестате, по всем предметам без исключения. Когда-то она лелеяла надежду стать учительницей, но ее мать была против. Чувствовала ли она, что, выходя замуж, от чего-то бесповоротно отказывается?»

Возможно, Ханна и беспокоилась, и гордилась работой умницы-дочки в ведущей газете города. Как уже говорилось, женщина, особенно молодая, крайне редко получала возможность писать для газеты и как-то влиять на поток новостей. Со времени так называемого «Движения современного прорыва» 1870-х в Скандинавии появлялись женщины-журналисты, но их было немного, и в Швеции 1920-х мало что менялось, хотя роман Элин Вагнер «Ручка» (1910) привлек интерес к этой новой для женщин сфере умственного труда. Находчивая и воинственная Барбру, главная героиня романа, была не просто современной женщиной, которая самостоятельно себя обеспечивала, – она была новым типом энергичной женщины, формирующей общественное мнение. Этот новый тип женщины назвали «ручкой», благодаря ей на повестку дня была вынесена дискуссия об избирательном праве для женщин и цели жизни женщины вне дома. В «Ручке» и другом своем, дебютном, романе – «Мужчины и другие несчастья» (1908) – Элин Вагнер предсказала исход молодых женщин, подобных Астрид Эриксон, из деревни в город. Вагнер писала:

«Но подождите, пока самостоятельные женщины в полную силу примутся создавать свои дома по всему Стокгольму. Тогда возникнет множество малых центров силы, и мир удивится тому, на что мы способны».

В Швеции 1920-х журналистам
Страница 7 из 23

не обязательно было получать высшее образование. Обучение проходило в самих редакциях: принято было считать, что человек или родился для этой работы, или нет. Как в случае с Астрид Эриксон, на работу «волонтером» (так в то время называли журналиста-практиканта) принимали, если у претендента был талант (и хорошие связи). Обучение, таким образом, было индивидуально, в разных газетах проходило по-разному, а значит, испытательный срок мог колебаться от двух месяцев до двух лет.

Четыре товарища по играм из Нэса, вооруженные лопаткой, совком и тележкой. Слева направо: Гуннар, Астрид, дочь скотника Эдит, которая читала вслух Гуннару и Астрид незабываемые сказки, и внучка пастора из соседнего дома. (Фотография: Частный архив / Saltkr?kan)

Тем, что Астрид Эриксон в столь юном возрасте устроилась на работу в «Виммербю тиднинг», она была обязана главному редактору и владельцу газеты Райнхольду Блумбергу (1877–1947). За несколько лет до этого он имел случай убедиться в выдающихся литературных способностях девочки. Астрид училась в школе с детьми Блумберга, и однажды, в августе или сентябре 1921 года, в кабинет главного редактора на Сторгатан пришел адъюнкт Тенгстрём, преподававший в школе шведский, немецкий и английский. Учитель хотел продемонстрировать Блумбергу необыкновенное сочинение, написанное тринадцатилетней Астрид Эриксон. Разве не стоит напечатать это в газете? Сочинение начиналось так:

«Дивное августовское утро. Солнце только встало, и астры на клумбе посреди двора приподняли отяжелевшие от росы головки. Как тихо повсюду на хуторе. И ни души. Нет, постойте: вот, увлеченно переговариваясь, идут две девчушки».

Главный редактор Блумберг не был журналистом или писателем, но прекрасно видел разницу между плохим и хорошим рассказчиком. Очень важная способность в те времена, когда газетная индустрия менялась и вместо тенденциозных старомодных газет появлялись современные информационные издания, адресованные всей семье. Продажи теперь зависели не только от рекламных объявлений, некрологов, дебатов и морализаторства. Читатели будущего хотели информации и развлечений. И предприниматель Блумберг это понял.

«На нашем хуторе» – так называлось сочинение Астрид Эриксон – напечатали в «Виммербю тиднинг» 7 сентября 1921 года. Текст, который читателю рекомендовали как «…пробу пера юного дарования, обладающего необыкновенным чувством стиля», сочетал, по большому счету, все, что можно требовать от современной развлекательной журналистики: обозначение места действия в первом предложении, изображение людей, которых легко представить и запомнить, бездну энергии и чувство языка. К тому же автор говорил о чем-то знакомом. О том, с чем взрослые читатели обоих полов и всех возрастов могли себя идентифицировать, о чем они тосковали. О том, что позже станет одной из центральных тем в творчестве Астрид Линдгрен: о беззаботных детских играх.

В 1920 году почти все игры деревенских детей проходили на свежем воздухе, и в них присутствовала тесная связь между человеком, животными и природой. Собственное детство Астрид Эриксон – когда младшие Эриксоны не участвовали в полевых работах – было заполнено играми, Астрид часто повторяла, что они играли до потери пульса. Вот что она писала в небольшом очерке-воспоминании из книги «Три сестры и брат рассказывают свою историю»:

«Игры, как много они для нас значили! Каким было бы мое детство без игр! Да и вообще, что за детство без игр?»

В школьном сочинении, напечатанном «Виммербю тиднинг» в 1921 году, рассказывалось о жизни, полной активных игр, и эта жизнь для тринадцатилетнего автора заканчивалась. Перед читателем представали две девочки в разгар подготовки пышных похорон дохлой крысы. Очень серьезно и уважительно длиннохвостого зверька заворачивали в красивый белый носовой платок и аккуратно укладывали в могилку. И вот настал момент, когда зверьку предстояло отправиться на Небеса:

«Малыши стояли серьезные и молчаливые. Майя ради приличия даже выдавила слезинку. И солнце улыбнулось, и астры, шепчась, сблизили головки. А может, это подул ветер».

После похорон крысы не устраивали поминок, не пили кофе в жилом доме – нет, кучка ребятишек в сумерках затеяла новую игру. Правда, на этот раз договориться никак не удавалось. Потихонечку всеми овладела усталость и вялость, и в итоге дети разошлись. Однако в конце автор ставит не точку, а восклицательный знак, потому что завтра будет новый день, а значит – новые игры: «Спокойной ночи, хулиганы!»

Физика для журналистов

Редактор Блумберг не забыл ни сочинения, ни автора. Может быть, ему показывали и другие пробы пера юной Астрид Эриксон. Так время от времени поступали его старшие дети, когда учитель Тенгстрём зачитывал в классе ее работы. Доныне неизвестные и неопубликованные школьные тетради говорят о масштабе ее таланта. Пять разных сочинений 1921 года по шведскому языку, помимо «На нашем хуторе» и выпускного сочинения 1923 года о жизни монастырей, написаны молодым, но уже искусным рассказчиком, который прекрасно владеет всей палитрой языковых средств, жанров и стилей, находящейся в его распоряжении, и стремится избегать однообразия.

В начале мая 1923 г. пятнадцатилетняя Астрид Эриксон написала выпускное сочинение в реальной школе о деятельности монастырей, в котором хвалила монахов и монахинь прошлого за способность «доносить до детей, часто совершенно сбитых с толку, содержание Священного Писания». (Фотография: Региональный архив Вадстены)

«Мы, остальные, писали так обыкновенно, – замечает 90-летняя Грета Рундквист в «Виммербю тиднинг» 11 ноября 1997 года. – Уже в школе сочинения Астрид были необычными, их часто зачитывали учителя, видевшие талант». Рассказ об одинокой прогулке из Виммербю до Крёна, о рождественском вечере в Нэсе, байки о местном путешественнике в Америку или отчет о любопытном опыте на уроке физики – любой ее текст был живым и интересным. Потрясающий пример – сочинение «Электрический эксперимент», написанное в декабре 1921 года. Четырнадцатилетнюю Астрид попросили написать доклад по физике, и она решила взяться за дело как настоящий журналист. «Газетный» репортаж, сдобренный прямой речью, может вызвать интерес даже у самого далекого от физики читателя:

«– Итак, мы проведем опыт, – сказала фрёкен Х. и принесла шесть колбочек с металлическими стержнями. – Что это, как вы думаете? – спросила она.

Наступила глубокая тишина.

– Это электроскоп. И сейчас я вам расскажу, из чего он состоит. Это стеклянная колба с эбонитовой пробкой. Через пробку в колбу идет металлический стержень. На верхушке стержня находится матовый шарик из станиоля, а на конце его – две золотые пластинки. Сегодня мы будем работать с электроскопом, – закончила Х. свое вступление.

Затем мы разделились на группы, каждая группа получила электроскоп и эбонитовую палочку.

– А зачем нам эбонитовые стержни? – закричали мы.

– Чтобы зарядить электроскоп, – ответила фрёкен.

– А как с ней обращаться?

– Сейчас расскажу, если мне позволено будет слово вставить, – вы столько болтаете, что это едва возможно. Итак, вы уже знаете, что предмет можно наэлектризовать, если его потереть. Сейчас вы потрете свои
Страница 8 из 23

эбонитовые стержни шерстяной тряпочкой. Затем подведете к станиолевому шарику на электроскопе, прижмете палец к шарику, уберете палец, а затем уберете эбонитовый стержень. Видите, золотые пластиночки, которые до этого были рядом, разошлись. Как же так получилось?

– Я знаю! – закричала одна девочка. – Есть два типа электрического заряда, положительный и отрицательный. Золотые пластинки зарядили одним и тем же типом заряда, а потому они отталкиваются. Одноименно заряженные частицы отталкиваются, а разноименные – притягиваются друг к другу.

– Совершенно верно, – сказала фрёкен Х.».

Более года спустя, летом 1923-го, сдав экзамен в реальной школе, Астрид Эриксон поступила практиканткой в «Виммербю тиднинг». Месячная зарплата в шестьдесят крон была тогда обычной в Швеции платой стажерам – за эти деньги они не только писали некрологи, небольшие заметки и рецензии, но и сидели на телефоне, вели журналы, вычитывали корректуру и бегали в город по поручениям.

Первым, с кем Астрид начала всерьез переписываться, был ее старший брат Гуннар. В 1922–1926 гг. он обучался сельскому хозяйству в Сконе. В те годы брат и сестра часто друг другу писали, у них был собственный иронично-высокопарный жаргон, часто Астрид сопровождала свои письма иллюстрациями.

На этом рисунке – один особенно красивый партнер Астрид по танцам летом 1925 года. Комментарий к рисунку следующий: «Я удостоилась чести танцевать с исключительным красавцем – финансовым атташе, он танцевал божественно!» (Фотография: Йенс Андерсен)

«Виммербю тиднинг» выходила два раза в неделю – восемь полос в формате таблоида, сдобренных рекламой и официальными сообщениями. Газета публиковала разрозненные новости – отечественные и зарубежные – на самые разные темы, от международной политики и природных катастроф до историй об очередной незамужней шведке, предположительно задушившей или утопившей своего новорожденного ребенка. В развлекательных разделах печатали статьи о спорте, моде и домашнем хозяйстве, кроссворды и популярную рубрику «Там и сям», содержавшую короткие и захватывающие истории о преступлениях, несчастных случаях и странных событиях, происшедших на шведской земле. Эти любопытные истории из реальной жизни наверняка привлекали одаренную богатым воображением усердную практикантку, когда той представлялся случай испытать свои силы. В рубрике «Там и сям» можно было прочитать сообщение о пожилом мужчине из Хультсфреда, который весной 1925 года должен был произнести речь над свежевырытой могилой своего друга, но внезапно сам упал замертво, или не менее сенсационную историю о похоронах в Мульсерюде, где женщина, не разговаривавшая двадцать два года, вдруг обрела дар речи на отпевании своей матери.

В розницу «Виммербю тиднинг» стоила десять эре, а за годовую подписку надо было выложить четыре кроны. Ежедневный тираж был стабильным, составлял примерно 5000 экземпляров, и хотя Райнхольд Блумберг и не обладал монополией на городские новости, конкурирующее издание «Нюа постен» было вполовину меньше и не могло себе позволить ни такого количества объявлений и информационно-развлекательного материала, ни такого числа сотрудников и информаторов в пригородах Виммербю.

Что именно успела юная Эриксон написать для газеты за два с лишним года, пока работала в «Виммербюской сплетнице», как называла газету в письмах к старшему брату Гуннару, учившемуся в Сельскохозяйственной школе в Сконе, сказать трудно, поскольку почти все статьи выходили без подписи. Но в рекомендации Райнхольда Блумберга, которую тот дал Астрид в августе 1926 года, когда той пришлось уйти из газеты, написано, что девушка была способной, бдительной, в высшей степени прилежной ученицей и за два года успела подготовить разнообразные материалы. Из письма следует, что Астрид Эриксон выполняла всевозможную работу в редакции, в том числе секретарскую, и буквально рвалась в бой. Всегда «в хорошем настроении и с похвальным усердием», подчеркивал главный редактор.

О том, как сильно юная Астрид Эриксон мечтала о журналистском будущем, брату Гуннару, который тоже хотел быть журналистом, но, как единственный сын фермера, изучал сельское хозяйство, стало известно из ее письма от 18 марта 1925 года. Ликующая, счастливая сестра сообщала, что скоро поедет в Стокгольм обучаться рисованию (хотя до сих пор не преодолела трудностей с написанием слова croquis[3 - Набросок, эскиз (фр.).]). Блумберг, устроивший Астрид в новую столичную школу живописи своего брата, полагал, что будущему журналисту это умение тоже может пригодиться.

«У меня большая новость. 1 апреля еду в Стокгольм, в школу живописи Хенрика Блумберга. На два месяца. Наверняка ты думаешь, что лучше бы туда послали тебя. Так думаю и я. Работа в газете, без сомнения, подойдет тебе больше. Но знаешь, я канючила, канючила, пока своего не добилась. Надеюсь, будет интересно. Жаль только, что весной, когда ты приедешь к родителям, меня не будет. Еду, чтобы научиться делать эти эскизы, crocis, или как они там называются. Говорят, это на пользу моей карьере. Но, скорее всего, не в „Виммербю тиднинг“».

Странницы

Какие из безымянных статей, заметок и эскизов, напечатанных в «Виммербю тиднинг», прошли через прилежные руки журналистки-практикантки в период с весны 1924-го до лета 1926 года, сказать трудно. Но в отношении двух статей сомневаться не приходится: об авторстве мы знаем со слов самой Линдгрен. Это были довольно крупные работы из тех, что Блумберг в своем рекомендательном письме в августе 1926 года называет «рассказами» и приводит как свидетельство выдающихся способностей Астрид Эриксон. Одна статья, напечатанная 15 октября 1924 года, посвящена открытию новой ветки железной дороги между Виммербю и Юдрефорсом. На открытии присутствовали все железнодорожные шишки, бургомистры, члены приходских советов и большая часть смоландских журналистов. Всего шестьдесят человек, одни мужчины, – многие перечислены в начале репортажа, занимающего четыре колонки. После скучнейшего до зевоты списка в целую колонку (на котором, вероятно, настоял главный редактор) шестнадцатилетний репортер наконец развернулся и проявил себя как отличный рассказчик. Настроение резко поднимается, внезапно раздается стук колес, в отдалении показывается дым, и вот…

Пять бодрых пешеходов в ряд (и шестой, который фотографирует) держат курс на запад. Им предстоит долгий, 300-километровый путь к озеру Веттерн, через Муталу и Линчёпинг, а затем обратно в Виммербю. (Фотография: Частный архив / Saltkrak?n)

«…наконец он подошел. На локомотиве – флаги и гирлянды. Через пару минут поезд отправился дальше. Бодро развевались тринадцать флагов. Как мы знаем, американские поезда трогаются с такой чудовищной скоростью, что дни и ночи мелькают, как черные и белые полосы. Но не таков наш поезд. Он тронулся с пыхтением, с самой что ни на есть подходящей скоростью, чтобы пассажиры насладились картинами восхитительной природы Смоланда. Время от времени мы подходили к маленькой станции с красным вокзалом. На платформе махали люди, длинные пути украшены гирляндами. И конечно, повсюду реяли шведские флаги».

С другим свидетельством журналистского таланта Астрид Эриксон читатели газеты
Страница 9 из 23

смогли познакомиться летом 1925 года. «Бродяги (в поисках работы)» – так называется потешный феминистический фельетон в трех частях, в котором автор следит за утомительным летним странствием шести девушек из Виммербю по Смоланду и Восточному Готланду. По доброй журналистской традиции, в начале фельетона, напечатанного в «Виммербю тиднинг» 11 июля 1925 года, автор описывает исходные условия:

«Перед вами путевая заметка. И заметка, без сомнения, наижалчайшая, но мы просим вас о снисходительности – ради нашей юности. Ведь это продукт творчества шести юных дам, ранним утром пешком покинувших Виммербю. Наша задача – познакомить широкую общественность с впечатлениями, полученными в этом странствии, и всевозможными происшествиями. Так пусть же это случится! Начать, наверное, лучше с начала. А началось все на площади, когда часы на колокольне едва пробили девять. За спинами у нас были рюкзаки, на ногах – крепкие башмаки. И мы зашагали по пыльной дороге, торжественно окрестив себя рыцарями шоссе».

Событие это обратило на себя внимание, о нем в Виммербю говорили. Шесть гордых дочерей города, две из которых были выпускницами гимназии, июльским утром собрались на площади Сторторгет, все в одинаковых походных платьях с короткими рукавами, с одинаковыми вырезами, на шее – бойскаутский платок, на голове – шляпа-клош или академическая шапочка, за плечами – рюкзак с пледом, на ногах – крепкие башмаки. Об этих юных девушках – Эльвире, Анне-Марие, Астрид, Грете, Соне и Мэрте, – знакомых друг с другом с первого класса, «Виммербю тиднинг» в 1997 году рассказала Грета Рундквист:

«Компания из пяти, шести, семи девушек – почти все время мы проводили вместе, пока работа и учеба нас не разлучили. Но ни одна из нас не стала медсестрой, о чем в 1920-е годы мечтали все».

Четыре из них еще год назад изображали мужчин на фотографиях с семнадцатилетия Анне-Марие, и в 1925 году для некоторых все еще не составляло труда копировать противоположный пол. На сей раз они представляли странствующих подмастерьев, вышедших на большую дорогу. И они прошли 300 км, по 10–30 км в день. Бо?льшую часть – пешком, но, если была возможность, не пренебрегали и поездами, автомобилями, водным транспортом и гужевым, ехали на возах с сеном и среди молочных бидонов. Маршрут из Виммербю шел в сторону Траноса[4 - Город на юге Швеции.] и Гренны, потом вдоль восточного берега озера Веттерн, через таинственную лесистую гору Омберг и дальше, по плоским равнинам, окружающим замок Вадстена и монастырь Святой Биргитты. Затем следовали шлюзы и водный путь в Муталу[5 - Город на восточном берегу озера Веттерн.], далее к большому городу Линчёпингу и, наконец, прямо на юг, к конечному пункту.

Рыцари пыльных дорог дают отдых ногам на Гёта-канале между шлюзами Муталы и Берга на борту замечательного «Палласа», полного шведских, а еще больше немецких туристов. По вечерам они поют гимны, танцуют, и один разгоряченный немец (писала корреспондентка «Виммербю тиднинг») выпил за «мое, твое здоровье и здоровье всех прекрасных дам!». (Фотография: Частный архив / Saltkr?kan)

Многокилометровый пеший переход требовал выносливости, товарищеского духа и крепкой обуви. В большом письме Гуннару от 26 июля 1925 года, выдержанном в обычном для их переписки торжественно-шутливом тоне, Астрид разделила множество повстречавшихся в пути трудностей на три основные категории:

«Ты, верно, читал наши заметочки о походе в „Виммербюской сплетнице“. В таком случае бо?льшая часть истории тебе известна. Помимо этого, спешу сообщить следующее. Во-первых, мы отлично справились с нашей прогулкой, невзирая на все насмешки при отбытии. Во-вторых, никаких стоящих упоминания мозолей мы не намяли, за исключением разве что маленьких в самый первый день, вследствие чего я приобрела в кредит в Траносе пару новых удобных ботинок. В-третьих, мы практически не пользовались машинами и другим транспортом. Так что не вздумай говорить, будто мы не умеем ходить пешком!»

Великолепная ирония не отказала журналистке и при описании небольших «проколов» в смелом предприятии шести мужественных девиц. Путевые заметки следовало читать как юмористический вклад молодого поколения в дискуссию о гендерных ролях, еще не добравшуюся до Виммербю. С юмором корреспондент газеты сознавался, что даже у молодых и сильных поборниц женского равноправия на ногах могут вскочить волдыри; даже они могут стать жертвами обезвоживания и не ответить отказом на предложение подвезти. Вообще-то, путешественницам почти каждый день удавалось поймать машину – кто же устоит перед веселыми и умными попутчицами?

«Мы прошагали 10 километров под палящим солнцем, у нас уже начались галлюцинации, и тут показался автомобиль. На лицах тут же, как по команде, нарисовалось неподдельное отчаяние, руки бессильно повисли вдоль тела, ноги стали заплетаться, из шести глоток раздалась мольба о помощи: „Подвезите нас, пожалуйста!“ И каков результат! Подвезли аж до Стора-Обю. Лучшее шоссе Швеции! Ура!..»

300-километровое путешествие развивалось по собственному сценарию, и читатели Виммербю могли лишь гадать, что ждет их в следующей заметке, где будут ночевать девушки: в имениях, гостиницах, ночлежках или стогах сена. Уже на втором этапе, когда путешественницы дошли до городка Гренна, недалеко от острова Висингсё[6 - Остров на озере Веттерн.], и, по идее, должны были улечься в сумерках, лелея свои мозоли, в городе мятных леденцов призывно заиграла танцевальная музыка. И когда семнадцатилетняя корреспондентка звонила в редакцию и диктовала текст летнего фельетона, она кое о чем умалчивала. Ведь матери шести девушек читали его столь же внимательно, как и печатавшиеся в газете статьи о торговле белыми рабынями. А потому полностью историю о шести странницах из Смоланда, блиставших на городском празднике, прочитал только Гуннар в письме от 26 июля 1925 года:

«Сначала в Гренне было весело. Мы отправились в поместье Вретахольм неподалеку от города – у Эльны была подруга, у которой была подруга, которая была замужем за их управляющим, и эта подруга Эльны была в гостях у своей подруги. Ты понял? Случилось, что в Гренне был праздник, и мы, конечно, туда отправились, чтобы внести живую струю. Как ты знаешь из газеты, мы прокрались на праздник тайком, это было совсем не сложно. Они там не танцевали, а инсценировали песни. Сначала мы не хотели участвовать, но все так просили… И вот женская половина Гренны взбесилась из-за того, что мы завладели вниманием наипрекраснейших представителей его мужской половины. Ах, как трудно быть человеком, и брак – вовсе не перемирие».

Растрепанные волосы Эллен Кей

Через два дня, переночевав в руинах замка Альвастра, девушки решили пройти оставшийся километр пути до извилистой холмистой дороги, ведущей на окутанную преданиями виллу писательницы Эллен Кей. «Странд» – так называлась вилла – был расположен на крутых склонах озера Веттерн. Может быть, семидесятипятилетняя писательница, автор знаменитой книги «Век дитяти», сейчас дома и пригласит их зайти? Когда девушки подошли к большому дому, хозяйка внезапно появилась на балконе и крикнула: «Что вам нужно, девочки?»

Гостевая книга Эллен Кей была испещрена тысячами подписей. В
Страница 10 из 23

1910-е годы «Странд» служил штаб-квартирой целого ряда культурных женских сообществ, и с годами писательница все сильнее тяготилась незваными гостями. То, что она позволила девушкам посетить свой необычный сад, разбитый на плато у озера и пестревший дикими шведскими цветами и экзотическими растениями, было настоящей удачей. Террасы пересекали извилистые дорожки с названиями вроде «Тропа Руссо», в конце дорожек стояли ульи фантастических форм, а на озере Веттерн была круглая пристань с античными колоннами и крышей, изображавшей сицилийский храм солнца. Во время этого сказочного визита большая собака Кей внезапно укусила одну из девушек. На помощь примчалась экономка фрёкен Бломстерберг, а наша корреспондентка, разумеется, не преминула рассказать о происшествии:

«Выбежал ужасный сенбернар и вцепился в одну из наших двенадцати ног (владелица ноги теперь гордо рассказывает, что ее укусила собака Эллен Кей). Доброе сердце Эллен Кей раскрылось, и в утешение и вознаграждение нам позволили осмотреть дом изнутри. Торжественный момент! Трудно найти дом прекраснее».

Шесть пар глаз с трудом верили увиденному: повсюду светлые дружелюбные цвета, простая красивая мебель, почти во всех комнатах книги, и везде, куда падал глаз, удивительные разновеликие детали архитектуры и интерьера. Например, под потолком на всех четырех стенах холла красовались изречения, среди прочих – шведского философа и поэта эпохи Просвещения Томаса Торильда: «Этот день и есть жизнь». Едва ли нашелся бы лучший эпиграф к этому насыщенному утру и незабываемой встрече со «Страндом», Эллен Кей и ее собакой. Слова на стене Астрид запомнила навсегда, но умолчала о них в путевой заметке – как и о щекотливом моменте, когда знаменитая писательница неожиданно попросила помочь ей застегнуть нижнюю юбку.

Эллен Кей в своем саду в «Странде» у озера Веттерн. Кей была одним из наиболее влиятельных интеллектуалов Швеции, известных далеко за пределами родины, во многом благодаря своей смелой книге «Век дитяти». (Фотография: «Бонниер» / Новостное агентство «ТТ»)

Если верить биографии Маргареты Стрёмстедт, через пятьдесят лет Астрид Линдгрен все еще ясно помнила этот эпизод, но совершенно иначе оценивала встречу с Эллен Кей – гораздо критичнее, чем в 1925 году. Неожиданно выяснилось, что девушек встретила не писательница, а ее страшная собака, а сама Эллен Кей показалась подругам ужасной злюкой, когда, стоя на балконе в нижнем белье и с растрепанными волосами, сердито на них кричала. Вот что пишет Маргарета Стрёмстедт:

«„Что вам нужно, девочки?“ – закричала она пронзительно и раздраженно. Девушки смущенно объяснили, что хотели бы увидеть „Странд“, но Эллен Кей даже виду не подала, что хочет их впустить. Внезапно дверь отворилась, из дома выбежала большая собака и укусила одну девушку за ногу. Поднялась кутерьма, экономка впустила странниц в переднюю, чтобы перевязать пострадавшей ногу. К ним сошла Эллен Кей – как была, полуодетая, одной рукой придерживая нижнюю юбку. Внезапно она повернулась к Астрид и строго приказала: „Застегни мне юбку!“ Удивленная и смущенная Астрид сделала, как было велено».

Правда о визите в «Странд», очевидно, находится где-то посередине между эйфорией 1925 года и последующей рационализацией в биографии 1977-го. В последней семидесятилетняя Линдгрен явно не скрывает предубеждения против Эллен Кей, которого в семнадцать лет не питала. Как бы то ни было, отправляясь в Омберг и Боргхамн, путницы получили по розе в дорожку, а на фотографии из сада Эллен Кей даже ее собака выглядит общительной и дружелюбной, прилежно позируя у ног девушек.

После выхода «Века дитяти» в 1900 году имя Эллен Кей стало гораздо весомее и известнее за рубежом, чем в Швеции. В этой эпохальной книге восемь глав – например, «Право ребенка выбирать родителей», «Душегубство в школе»; это странная смесь откровений, мечтаний и размышлений о воспитании детей будущего и абсолютной необходимости любви между родителями и детьми. Кей считала, что в будущем совместная жизнь людей кардинально изменится к лучшему. В новом столетии, больше, чем в любую из прежних эпох, внимание человечества будет сфокусировано на самом главном его ресурсе – детях.

Прохладный отзыв пожилой Астрид Линдгрен об Эллен Кей был вполне в духе господствовавшего в 1970-е годы в шведском женском движении скепсиса и недоверия к идеям писательницы. Эллен Кей не годилась в ролевые модели, ее взгляды казались устаревшими, реакционными, чрезмерно эзотерическими и противоречивыми. Кей, например, говорила о праве женщин на образование, работу, экономическое самоопределение и право голоса и одновременно настаивала на том, что основной общественный вклад женщины – семья и роль матери, и матерью она должна оставаться как можно дольше.

Оставим в стороне вопрос о том, насколько права была Астрид. Величественной и символической видится теперь встреча старой писательницы-гуманистки и юной любопытной журналистки-практикантки, через два десятилетия написавшей революционную детскую книгу. Эта книга положила начало творчеству, в котором отчасти развивались взгляды, изложенные в «Веке дитяти», например, вера в творческое начало в человеке, мысли о свободном воспитании и особенно осуждение физических наказаний. Вот что об этом писала сама Кей: «На бесчисленные тонкие процессы в душевной жизни ребенка, смутные и сложные, на его трепетные, хрупкие чувства эти грубые нападения действуют разрушительно, приводят в замешательство и не оказывают никакого духовно-воспитательного воздействия».

Эллен Кей умерла 25 апреля 1926 года, через год после визита шести путешественниц. В этой связи в «Виммербю тиднинг» были опубликованы целых две статьи о смерти и похоронах писательницы с ее фотографиями – оба материала занимали центральное место на последней полосе. О том, кто написал эти статьи, история, как всегда, умалчивает, но складывалось впечатление, что жанр некролога был для автора в новинку. Зато обнаруживалось близкое знакомство с домом и садом писательницы. Кажется, будто автор пытается воскресить «Странд» в памяти:

«Эта прекрасная дорога через памятную равнину у озера Веттерн, ведущая через горный хребет, откуда она [Эллен Кей] так часто обозревала чудесный пейзаж, окружающий ее прекрасный дом».

Более масштабной литературно-исторической оценки вклада и значения известной шведской писательницы читатели «Виммербю тиднинг» не удостоились. Ни названия книг, ни даты в статьях не упоминаются, зато они пестрят живописными определениями, похожими на те, что попадались в летнем фельетоне годичной давности, завершившемся легким подтруниванием, а для автора – и пророчеством:

«Дорогой мой Виммербю, не так уж плохо сюда возвращаться, но боже упаси остаться здесь навсегда».

Таинство размножения

Многообещающая, казалось бы, карьера журналиста резко закончилась в августе 1926 года, когда стало невозможно скрывать, что практикантка «Виммербю тиднинг» находится в положении. Еще немного, и в городе начнут шептаться, а благородные дамы, завидев Астрид Эриксон на улице, станут задирать нос. Так уж оно тогда было, объясняет одна пожилая смоландка в книге «Бунтовщица из
Страница 11 из 23

Виммербю» и рассказывает о выборе, имевшемся у молодой женщины из провинции, если ее угораздило забеременеть без мужа или помолвки: «Беги и рожай или останься и опозорь семью».

Отцом ребенка не были ни бывший одноклассник, ни молодой крестьянин, ни командировочный, о нет. Отцом был владелец и главный редактор «Виммербю тиднинг», без малого пятидесятилетний Райнхольд Блумберг, женатый во второй раз после смерти в 1919 году первой жены, оставившей ему семерых детей, в основном ровесников Астрид Эриксон.

Агротехник по образованию, Блумберг несколько лет был владельцем и управляющим крупным хозяйством на Готланде, но после большого пожара в 1912 году покончил с крестьянской жизнью, перевез семью в Смоланд, деньги вложил в столярное предприятие, фабрику в Сёдра-Ви, а затем передумал и в 1913 году приобрел газету и типографию «Виммербю тиднинг». В том же году он купил недвижимость на Сторгатан, 30, и обосновался там с беременной женой Эльвирой и шестью детьми. А спустя несколько лет здесь же расположилась редакция газеты.

В 1920-е газета продолжала процветать, а вместе с ней и Райнхольд Блумберг, инвестировавший в недвижимость, землю, цементный завод и большие участки леса под вырубку. Однако газета оставалась его основным предприятием. В маленьком провинциальном сообществе, подобном Виммербю, главный редактор совмещал несколько весьма доходных должностей – и весьма успешно. Он был членом Клуба публицистов и издателей прессы Смоланда, вел активную политическую жизнь, неоднократно избирался в городской совет и заботился о том, чтобы его газета получала прибыль, печатая решения городского правления и многочисленные объявления от растущего числа предпринимателей торгового городка.

Райнхольд Блумберг (1877–1947), владелец и редактор «Виммербю тиднинг» с 1913 по 1939 г. и отец первого ребенка Астрид Линдгрен. (Фотография: Частный архив)

И вот этот предприимчивый и влиятельный мужчина в 1925 году влюбился в семнадцатилетнюю практикантку и начал красиво за ней ухаживать. Астрид о таком до сих пор только в книжках читала. Девушка не отвергла поклонника и вступила с ним в любовную связь, которая по понятным причинам сохранялась в тайне, и, по оценке Карин Нюман, длилась более полугода, до беременности Астрид в марте 1926-го. За ней, которой было так трудно влюбиться или влюбить в себя, ухаживали по всем правилам искусства обольщения! Сама она скорее была поражена таким необыкновенным интересом к ее «душе и телу», как писал ей Райнхольд, нежели влюблена. Но было в этих отношениях нечто неизведанное, опасное и тем привлекательное, рассказывала Астрид Линдгрен в 1993 году в обстоятельном телевизионном интервью, напечатанном в книге «Стина Дабровски встречается с семью женщинами»:

«Девушки такие дуры. Никто до тех пор в меня всерьез не влюблялся, он был первым. И мне это, конечно, казалось увлекательным».

А еще это нарушало все табу. Не только из-за совершенной неопытности и наивности Астрид Эриксон в сексуальной области, но и потому, что Райнхольд Блумберг был женатым мужчиной в процессе развода. К тому же главный редактор «Виммербю тиднинг» и уважаемые арендаторы Эриксоны были не просто знакомы, но и неоднократно работали вместе. Как, например, в 1924 году, когда Райнхольд Блумберг и Ханна и Самуэль Август Эриксон занимались подготовкой Дня сельского хозяйства и весь город три дня стоял на ушах. И на следующий год Блумберг к пятидесятилетию Самуэля Августа опубликовал в своей газете лестную статью: «Случается, господин Эриксон заглядывает в нашу уважаемую редакцию и представляется „крестьянином из пасторской усадьбы“, и поистине как крестьянин он заслуживает всяческого уважения: к чему он ни прикоснется, все удается, все приносит радость и пользу. Его хозяйство образцово, а как скотоводу ему нет равных».

Заметки к биографии

Точные обстоятельства романа Астрид с ее начальником, который на тот момент уже не проживал с женой Оливией Блумберг, неизвестны. Писем за наиболее драматичный год в жизни Астрид Линдгрен (в марте она забеременела, в сентябре переехала в Стокгольм, в декабре родила малыша Лассе в Копенгагене) сохранилось немного. Широкая общественность при жизни Астрид Линдгрен так и не узнала имени отца ребенка, хотя семья, кое-кто из многочисленной родни Райнхольда Блумберга и жители Виммербю были осведомлены прекрасно. Астрид хотела сохранить тайну как можно дольше. Прежде всего ради Лассе.

«Я знала, чего хочу и чего не хочу. Ребенка я хотела, его отца – нет». Так кратко она сформулировала свою мысль в одной из длинных заметок, в 1976–1977 годах написанных для Маргареты Стрёмстедт, которая много лет трудилась над биографией писательницы, брала у нее интервью и сопровождала в поездках по Смоланду, малой родине Астрид. Одна из этих заметок сейчас хранится в стенографической записи в архиве Астрид Линдгрен (блокнот № 343) и местами напоминает попытку писательницы вложить свои слова в уста биографа. Другая – маленький автобиографический рассказ, законченная и переписанная набело глава без названия – начинается словами: «Когда Астрид было восемнадцать, произошло событие, кардинально изменившее ее жизнь. Сама она рассказывает об этом так: дело в том, что я забеременела…»

Собственная, полная и точная интерпретация Астрид Линдгрен событий 1926 года никогда не публиковалась, но была основательно пересказана и процитирована Стрёмстедт в биографии «Великая сказочница. Жизнь Астрид Линдгрен», опубликованной в 1977 году к семидесятилетию писательницы. Заметки Линдгрен легли в основу сенсационного рассказа Стрёмстедт о беременности Астрид Эриксон, рождении Лассе и первом годе его жизни в приемной семье в Копенгагене. Обо всем этом широкой публике не было известно. Напротив, портреты и интервью писательницы на протяжении тридцати лет создавали впечатление, будто девушка приехала в Стокгольм учиться, там через несколько лет встретила Стуре Линдгрена, за которого вышла замуж, после чего и родила двоих детей, Лассе и Карин.

Правда же была в другом, и именно правду Маргарета Стрёмстедт после неоднократных бесед с Линдгрен считала необходимым рассказать в первой в мире биографии писательницы. Сама героиня не хотела предавать огласке историю появления Лассе на свет, но Стрёмстедт настояла на своем. Как она объясняла в интервью «Берлингске тиденде» 26 декабря 2006 года, их разногласия переросли в устойчивый конфликт:

«Как-то мы вместе с редактором вели важные переговоры в издательстве „Рабен и Шёгрен“ и пришли к согласию, что об этой главе своей жизни Астрид напишет сама. О беде, „потрясшей Виммербю более, нежели решение Густава Вазы уничтожить привилегии городов“[7 - Речь идет об уничтожении Густавом Вазой (1496–1560) торговых привилегий Ганзы после победы над Данией.], как сформулировала Астрид, скрывая за этими легкомысленными словами боль, на которую, мне кажется, стоило по меньшей мере намекнуть в биографии. Хотя бы в качестве реплики к ее творчеству, где полно растущих без отцов мальчишек».

Таким образом, Линдгрен согласилась отмотать время назад, к тому моменту, когда жизнь ее радикально поменялась. Однако она по-прежнему утаивала правду. В истории о нежелательной беременности
Страница 12 из 23

мать Лассе представала «жертвой неосторожности», а личность отца оставалась сокрытой во мраке. Речь шла об оплошности, и не более: «Я знала, чего хочу и чего не хочу. Ребенка я хотела, его отца – нет…»

Однако все было не так просто. Из переписки Эриксон и Блумберга в 1927–1929 годах, а также из писем, которые три года ежемесячно приходили от приемной семьи Лассе в Копенгагене, становится ясно, что Астрид была в гораздо большем замешательстве из-за отношений с Райнхольдом, чем признавала позже. Блумберг, со своей стороны, был все так же влюблен и в 1927 году оплатил их совместную поездку к малышу, в том числе номер в копенгагенской гостинице и выходные в Линчёпинге. Лишь в марте 1928-го Астрид окончательно определилась и отказалась от отношений с отцом Лассе, сообщив, что их пути отныне расходятся навсегда. Уже летом 1927 года, когда завершился бракоразводный процесс и Блумберг сразу же принялся за ремонт и смену обстановки в доме на Сторгатан, Астрид сделала совсем не тонкий намек. Во время поездки в Стокгольм, где полный надежд Блумберг показывал Астрид проектные рисунки их нового дома, где должны были жить она, он и их многочисленное потомство, Астрид не дала отцу своего ребенка внятного ответа. Она попросила о передышке, намекнув, что на раздумья ей понадобится от полугода до года. Тут до пятидесятилетнего Блумберга начало доходить, что сражение проиграно. Но он неутомимо продолжал слать томные, полные штампов любовные письма своему «любимому, любимому очаровательному ангелочку», надеясь, что во время этой передышки Астрид «…в чудесных снах будет чувствовать близость своего нареченного». Так он писал ей 23 августа 1927 года.

С самого начала отношений Райнхольд хотел безраздельно владеть Астрид, что ей категорически не нравилось. После ее переезда в Стокгольм в сентябре 1926 года он упрекал ее в том, что она пошла учиться на секретаря, не посоветовавшись с ним. Для Райнхольда это означало, что в будущем Астрид ему места нет. Он был недоволен и тем, что она слишком часто ходит в театр и кино, и как-то в 1927 году не разрешил ей пойти на танцы. Давал он волю ревности и из-за ее близких отношений с семьей:

«Я так мало знаю о том, что произошло между тобой и твоими родителями в связи с нашими отношениями… больно и обидно даже в этом уступать тем, чье место должно быть во втором ряду, когда речь идет о самом большом и благородном чувстве, возможном между людьми, – о любви».

«Моя любимая малышка Астрид» – так начинает Райнхольд Блумберг восторженное письмо к Астрид Эриксон в августе 1927 года. (Фотография: Йенс Андерсен)

В целом Райнхольд Блумберг создал некую систему контроля за лояльностью своей любимой. Астрид этому инстинктивно противилась, когда они виделись в Линчёпинге и Стокгольме и три-четыре раза ездили к сыну в 1927–1928 годах. Намеренно поверхностные письма Астрид разочаровывали требовательного романтика из Виммербю, составившего план их совместного будущего и не терпевшего помех:

«Ты так мало о себе пишешь. Неужели не понятно, что я хочу знать о тебе много, много больше?»

Что Астрид нашла в Райнхольде, кроме того, что он был ее первым мужчиной и отцом будущего ребенка, спрашивали себя не только ее мать Ханна, но и сама Линдгрен в старости. В заметках, которые пожилая писательница составила для Маргареты Стрёмстредт в 1976–1977 годах, она не делает тайны из того, что первое время наслаждалась ролью соблазнительницы. С Райнхольдом она впервые почувствовала ту особую женскую власть над мужчиной, о которой говорилось в книгах:

«Иногда Ханна огорченно и с неприкрытым удивлением спрашивала: „Как ты могла?“ Ей казалось, если мне непременно надо было забеременеть, можно было, по крайней мере, найти кого-нибудь другого. И, честно говоря, я тоже так думала. Ни себе, ни Ханне я не могла ответить на вопрос „как ты могла?“. Но когда это юные, неопытные, наивные дурочки могли на него ответить? Как там в этом рассказе Сигурда о легкомысленной Лене? Я читала о ней в ранней юности. Совсем не красавица, уверял писатель, она „все же пользовалась спросом на рынке желания“. Я читала и думала с какой-то завистью: „Ах, быть бы хоть как она!“ Ну и мне это удалось. Правда, такого результата я не предвидела».

За этой цитатой скрывалось не только осознание своих поступков и чувство вины, но и накопившаяся обида на более опытного мужчину, прекрасно понимавшего, какому риску он сам и особенно его юная возлюбленная подвергаются, не пользуясь контрацепцией. Этот мужчина также прекрасно знал о позоре, который ждет молодую женщину, родившую ребенка вне брака, в Швеции 1920-х годов. Астрид, рассказывает Карин Нюман, чересчур полагалась на заверения своего начальника, что, если-де сделать так-то и так-то, ничего не случится. И добавляет, что выросшая в деревне среди коров и лошадей юная Астрид, как и ее брат и сестры, разумеется, знала о таинстве размножения. Но как защититься от бесконечного воспроизведения – вот это было для нее большой загадкой.

Контрацепция и пуританизм

В наше просвещенное время может показаться странным, что такая талантливая, начитанная девушка ничего не знала о контрацепции. Позже, с горечью оглядываясь на давнюю любовную связь, она сердито выговаривала пожилому Райнхольду Блумбергу в письме от 22 февраля 1943 года: «Я не имела ни малейшего понятия о средствах контрацепции, а потому не могла понять меру чудовищной безответственности твоего отношения ко мне».

Объяснение подобному невежеству следует искать в пуританизме, который в 1920-е годы все еще господствовал в государственной политике в отношении секса: тут Швеция сильно отставала от своих соседей. Согласно шведскому законодательству, средства контрацепции разрешалось продавать, но рекламировать презервативы и пессарии было запрещено. А виной всему был доклад, произнесенный в 1910 году перед фабричными женщинами в стокгольмском Народном доме лидером социалистов Хинке Бергегреном, который призывал к использованию контрацептивов: «Лучше любовь без детей, чем дети без любви». Буржуазная общественность кипела от негодования. За свою революционно-просветительскую деятельность Бергегрен угодил в тюрьму, и тут же с молниеносной скоростью был принят просуществовавший до 1930-х годов закон, согласно которому в Швеции запрещалась любая реклама или публичное упоминание средств контрацепции, которые, конечно, любой мог купить при условии, что располагал информацией об их существовании.

Сторгатан, 30, Виммербю. Здесь живет главный редактор Блумберг с семьей и находится редакция его газеты в 1920-е гг. За углом – типография, где каждую среду и субботу печатается газета. Когда отец работает, сидя в редакторском кресле, в оживленном доме многодетной семьи беготня и шум становятся смертным грехом. (Фотография: Региональный музей Восточного Готланда)

Вот почему лишь немногие шведки – особенно в провинции – понимали, как избежать нежелательной беременности. Эти обстоятельства освещает журналист Эстер Бленда Нордстрём в своей документальной книге «Девушка среди девушек» (1914). Читатель знакомится с журналисткой из большого города, которая месяц изображала служанку на хуторе в Сёдерманланде и рассказывает о том, как работницам фермы
Страница 13 из 23

приходится трудиться по шестнадцать-семнадцать часов в день за мизерную плату и какие проблемы создают им сексуальные потребности мужчин. Как и многие ее ровесницы, юная Астрид проглотила книгу залпом, а в начале лета 1925 года узнала из «Виммербю тиднинг», что это произведение будет поставлено на открытой сцене и отправится в турне по Смоланду.

Были в те годы и другие первопроходцы, боровшиеся за права женщин, в их числе – родившаяся в Норвегии Элисе Оттесен-Йенсен, которую также называли Оттар. Она ездила по Швеции, пропагандируя гигиену секса и осуждая лицемерный закон о контрацепции. В чемодане Оттар привозила образцы пессариев, плакаты с инструкциями, брошюры и свой памфлет 1926 года «Нежеланные дети. Обращение к женщинам». Ее пропаганда свободной, лишенной страха сексуальной жизни женщины продолжалась и в 1930-е, когда женское движение стало неотъемлемой частью социал-демократического движения в Швеции, а призыв Оттар надолго пережил ее саму: «Я мечтаю о том дне, когда все рожденные дети будут желанными, все мужчины и женщины – равными, а сексуальность станет выражением сердечности, нежности и наслаждения».

Когда в 1913 г. Райнхольд Блумберг купил «Виммербю тиднинг», у него не было опыта работы редактором и журналистом и он ровным счетом ничего не знал об издательском деле. Зато был выдающимся предпринимателем. На момент своей смерти в 1947 г. Блумберг был, по меркам нашего времени, мультимиллионером. Но наследников у него осталось много: прежде всего вдова от третьего брака, затем десять из тринадцати детей, оставшихся в живых. Среди них и Ларс Линдгрен, урожденный Блумберг. (Фотография: Частный архив)

Астрид Линдгрен заплатила высокую цену за роман с Блумбергом. Она лишилась работы и перспективы в дальнейшем найти место в газете покрупнее, чем «Виммербю тиднинг». А осенью 1926 года, когда беременность стало трудно скрывать, Астрид пришлось покинуть родной дом и город и отправиться в Стокгольм, где весной 1925 года она два месяца посещала школу живописи Хенрика Блумберга. Спустя пятьдесят лет в заметках для Маргареты Стрёмстедт Астрид Линдгрен описывала расставание с Виммербю как радостное бегство:

«Никогда еще о такой ерунде столько не сплетничали, во всяком случае в Виммербю. Быть объектом сплетен – все равно что сидеть в яме со змеями, и я решила покинуть эту яму как можно скорее. И что бы там кто ни думал, из дома меня, как в старые добрые времена, не прогнали. Отнюдь нет! Я сама себя выгнала. Ничто меня не могло удержать».

В старости Астрид рассказывала также, что сняла комнату в пансионате, поступила на курсы стенографии и машинописи и однажды случайно прочитала о некой столичной женщине-адвокате, помогающей незамужним беременным женщинам в сложных обстоятельствах. Астрид нашла ее, и адвокат помогла девушке в ноябре 1926 года уехать в Копенгаген и родить в Королевском госпитале – единственном в Скандинавии, где имена родителей ребенка можно было сохранить в тайне и откуда информация не поступала в Отдел регистрации населения или другие государственные органы.

Аккуратным почерком велись протоколы в переплетенных в кожу журналах заседаний окружного суда Севеде за 1926–1927 гг.; они содержат драматичную и запутанную историю беременности Астрид Линдгрен и ее отношений с бывшим шефом и сейчас хранятся в Региональном архиве Вадстены. (Фотография: Региональный архив Вадстены)

Вся эта таинственность объяснялась в биографии Стрёмстедт 1977 года тем, что восемнадцатилетняя Астрид не желала продолжать отношения с Блумбергом. А в одной из заметок для биографии шестидесятидевятилетняя Линдгрен добавляла: «Тогда это имело для меня большое значение». Слова эти ни на йоту не приближали Стрёмстедт к пониманию ситуации и в биографию не вошли. Однако туда вошла информация о том, как удивлялась стокгольмский адвокат, узнав, что молодая женщина осталась со своей проблемой совершенно одна. Много раз она спрашивала, почему Астрид так одинока:

«„Неужели вам совсем не с кем поговорить?“ – „Нет“, – отвечала я как можно невиннее. Она же не знала, что на самом деле „мы не выносим сор из избы“!»

До такой степени одинока осенью 1926 года Астрид Эриксон все же не была. Несмотря на позор, навлеченный дочерью на семью, родители ей помогали чем могли, и помощь она принимала. А вот о том, что в последние месяцы беременности, до самых родов в Дании, Астрид постоянно общалась с отцом своего ребенка, она в заметках для Стрёмстедт не упомянула. С отъезда в Стокгольм в конце августа Астрид и Райнхольд искали так называемый «дом разрешения» – частный родильный дом, где Астрид неприметно родила бы, а затем на неопределенное время передала бы ребенка приемной матери в Швеции. Хотя Блумберг и рассчитывал на скорую женитьбу, с этим приходилось подождать, и беременность Астрид, как и предстоящие роды, держали в строжайшем секрете из-за бракоразводного процесса. Райнхольд Блумберг не проживал с супругой, но формально все еще был женат на фру Оливии, и та не позволила бы ему легко – и, главное, дешево – отделаться.

Поначалу, переехав в Стокгольм, Астрид рассчитывала найти частную клинику неподалеку от столицы, но вскоре они с Райнхольдом передумали и решили подыскать родильный дом в каком-нибудь провинциальном городе, где девушку никто не знает. В самый последний момент выбор пал на совершенно другое место и другую страну.

Скандалы

Многочисленные действия этой драмы зашифрованы между строк объемных детальных протоколов бракоразводного процесса Райнхольда и Оливии Блумберг в судебном архиве округа Севеде за 1926–1927 годы. Процесс проходил в ратуше Виммербю и протоколировался в большие, переплетенные в кожу журналы судебных заседаний, которые в наши дни хранятся в Региональном архиве Вадстены. Причиной судебного разбирательства стало несогласие супругов относительно права мужа распоряжаться состоянием жены. Вот как красноречивая Оливия Блумберг описывала ситуацию в суде:

«Мой муж испытывает болезненное желание завладеть тем, что причитается мне. Во всем, да, даже в самой малости муж преследует меня из-за скромного моего личного состояния».

Конфликт между супругами возник в начале 1922-го, через два года после заключения брака (для Блумберга – второго по счету) и появления дочки, умершей вскоре после рождения. Отношения ухудшались, супруги стали скандалить – с громкими спорами, криками и хлопаньем дверями. Ситуация обострилась, и Блумберг решил объявить свою непредсказуемую, как он собирался доказать, жену недееспособной, после чего она потребовала раздельного проживания. Причиной тому, наряду с его попытками добраться до ее денег, послужили его романы с юными иностранками, работавшими в доме – как работала когда-то сама Оливия, прежде чем в 1920 году стала фру Блумберг.

Судя по записям судебных заседаний, главный редактор «Виммербю тиднинг» ничего не слышал о новоприобретенных правах шведских женщин, правда в общественной жизни Швеции первой половины 1920-х годов и вообще трудно обнаружить хоть намек на существование этих прав. Зато Блумберг много знал о деньгах, возможностях инвестирования и пристально следил за потенциальными притоками капитала, которые могли
Страница 14 из 23

послужить развитию его предприятия. В отличие от фру Оливии, сердце главного редактора не лежало к накоплениям, надежным ценным бумагам и складированию серебра в сундуке. Как заметил один свидетель в суде, «он страдал от тяги к бизнес-спекуляциям».

На всем протяжении затянувшегося бракоразводного процесса главный редактор «Виммербю тиднинг» кажется удивительно немногословным, иной раз даже робким. Протоколы, куда аккуратно заносились разнообразные ходы и контрходы сторон, создают впечатление, будто он проигрывал жене в плане не только тактики, но и риторики. Порой господину Блумбергу было трудно парировать выпады госпожи Блумберг и сдерживать наступление на новых фронтах, которые та постоянно ухитрялась открывать, пользуясь действенной поддержкой своего брата, способного адвоката из Тингсрюда (южный Смоланд).

В начале декабря 1926 г. Райнхольду Блумбергу приходит новая судебная повестка от Оливии Блумберг. Содержание трудно истолковать двояко: «Поскольку мой муж, редактор Райнхольд Блумберг из Виммербю, погрешил против нашего брака блудом, настоящим я вызываю его в суд…» (Фотография: Региональный архив Вадстены)

Наиболее убедительной контратакой Блумберга в этом многоэтапном процессе, длившемся с 1924 по 1927 год, был намек на феминистский заговор, якобы стоявший за судебным преследованием. Казалось, сам гендерный состав свидетелей Оливии Блумберг, призванных подтвердить, что она всегда «работала на благо семьи», доказывал его правоту и вместе с тем обнаруживал, что на кону не просто честь одной женщины, но права всех женщин в Швеции настоящего и будущего. Эта теория, по мнению Блумберга, по крайней мере объясняла сходство между некоторыми свидетелями Оливии и возбужденными женщинами, которых он встретил у дверей собственного дома в день, когда обнаружил, что кто-то изрезал хранившуюся на чердаке зимнюю одежду.

Вот такое змеиное гнездо предстало перед судом в Виммербю в сентябре 1926 года, и Блумберг был практически уверен в скорой развязке. После двух лет раздельного проживания суд разведет их, разрешив финансовые разногласия, и измученные супруги покинут ратушу уже бывшими мужем и женой. Весной Блумберг занимался сбором необходимых документов, среди прочего – от священника. Весенние хлопоты были связаны с беременностью Астрид, о которой в городе теперь знала каждая собака. Если наружу выплывет информация о том, от кого этот ребенок, Оливия получит изобличающие супруга доказательства, что, в худшем случае, может привести к коллапсу финансовой империи Блумберга и помешает его планам в третий раз вступить в брак.

И вот 2 сентября 1926 года, когда суд собрался на заседание в ратуше Виммербю, произошло то, чего Райнхольд Блумберг, быть может, боялся, но никак не ожидал. Слушание перенесли из-за наличия новой важной информации, поступившей к Оливии Блумберг и ее брату-адвокату. Эта информация требовала дополнительного и основательного изучения. Блумберг догадывался, к чему все идет, и опротестовал перенос слушания, однако суд встал на сторону Оливии, и следующее заседание назначили на 28 октября. То есть за пять недель до предполагаемого срока разрешения Астрид.

Через два месяца заседание состоялось, и для Блумберга дело приняло наихудший оборот. Изыскания фру Оливии увенчались успехом, и она официально обвинила мужа в «блуде», то есть супружеской измене. Но поскольку решительных доказательств все еще не хватало, они с братом попросили о дополнительной отсрочке. Блумберг мог протестовать сколько душе угодно – суд снова удовлетворил просьбу Оливии. Не осталось никаких шансов на завершение процесса до рождения ребенка Райнхольда и Астрид в начале декабря 1926 года.

Ребенок «по сговору»

С этого момента Астрид Эриксон – заочно, анонимно и без риска, что ее вызовут свидетелем, поскольку была несовершеннолетней, – играла главную роль в бракоразводном процессе, который журналист Йенс Фельке в газете «Дагенс нюхетер» от 5 декабря 2007 года назвал «смертельными брачными играми, где все участники обречены на проигрыш».

Так ли это? После развода Райнхольд Блумберг по-прежнему жил в Виммербю, остался главным редактором и обеспеченным предпринимателем, в 1928 году женился в третий раз, стал отцом еще четверых детей и написал книжицу о своей родословной, зияющую отсутствием Оливии, Астрид и Лассе на ветвях фамильного древа. Иск Оливии Фрёлунд, ранее – Блумберг, удовлетворили, она получила компенсацию, хоть и символическую. А Астрид Эриксон? В декабре 1926-го она, избежав брака с Блумбергом, родила ребенка «по сговору».

«Сговор» – старинное слово, обозначающее помолвку. В соответствии со шведским законодательством 1920-х, ребенок, рожденный вне брака, но после обручения, которое могло состояться как до, так и после зачатия, получал те же права, что и ребенок, рожденный в браке. Если один из родителей разрывал помолвку, тайную или объявленную, ребенок сохранял право наследовать отцу и носить его фамилию.

Когда Райнхольд и Астрид обручились, мы точно не знаем, но в письме Блумбергу на Пасху 1928 года она намекает на события двухгодичной давности, то есть это могло произойти на Пасху 1926 года. Помолвка – разумеется, тайная – была очень важна для Астрид Эриксон, поскольку защищала ее внебрачного ребенка, что бы в дальнейшем ни произошло между нею и Райнхольдом. Кто рассказал будущей матери о такой возможности, неизвестно. Нельзя исключить, что Ханна и Самуэль Август слышали об этом шведском законе, хотя случившееся с дочерью переживали тяжело. Вот что Астрид Линдгрен поведала Стине Дабровски в 1993 году:

«Ничего удивительного, что мои родители так сильно расстроились. А какой еще реакции можно ожидать от двух крестьян, выросших с убеждением, что внебрачный ребенок – это большое несчастье. <…> Они мало говорили. Нечего было сказать. В любом случае, я считаю, они были честны и, несмотря ни на что, помогали мне как могли».

А может, сам Блумберг и рассказал Астрид, как важно обручиться и до времени сохранять помолвку в тайне. Все свидетельствует о том, что главный редактор был влюблен в свою практикантку и собирался к ней посвататься, как только разведется с женой. Возможно, он был автором двух напечатанных в «Виммербю тиднинг» летом 1926 года больших статей о «внебрачных детях» с обстоятельным юридическим разбором случая рождения ребенка у обрученных родителей. В протоколы судебных заседаний округа Севеде за 1926–1927 годы занесено, что Астрид Эриксон общалась с Райнхольдом Блумбергом всю осень вплоть до родов 4 декабря 1926 года. И в частности, в сентябре – октябре, когда было решено, что рожать Астрид будет в частной клинике «Готт Хем» в Вэттерснэсе, недалеко от Хускварны и Йёнчёпинга. Копенгагенский Королевский госпиталь тогда еще даже не рассматривался. Эта мысль возникла позже, когда жена Блумберга обвинила его в измене.

Клиника «Готт Хем» активно рекламировалась в сентябрьских номерах «Дагенс нюхетер» и «Свенска дагбладет» – там, просматривая, как обычно, прессу, главный редактор и увидел объявление, в котором клиентам обещали «тактичность и понимание». Блумберг сразу же отправил в клинику анонимное сообщение, попросив срочно прислать ответ на «а/я 27, Виммербю» – как
Страница 15 из 23

выяснилось позже, абонентский ящик, арендованный «Виммербю тиднинг». Эти обстоятельства всплыли в марте 1927-го во время судебного расследования запутанных и таинственных событий осени 1926 года. Тогда же Оливия Блумберг наняла графолога, который доказал, что анонимные письма в «Готт Хем», содержавшие характерные неразборчивые сокращения и выражение «юная дама, неприметно» (код того времени для обозначения особых обстоятельств, при которых незамужняя беременная женщина хотела поселиться там, где ее никто не знал, «неприметно», чтобы родить ребенка), написаны рукой Райнхольда Блумберга:

«Настоящим, в связи с рекламным объявлением, запрашиваю, возможно ли в дек. мес. обеспечить пребывание у вас в обстановке тактичности и понимания юной дамы в положении и возможно ли разрешение в вашей же клинике? Просьба выслать информацию о стоимости и т. п. Буду благодарен за развернутый ответ, адрес: а/я 27, Виммербю. Дом для будущего ребенка пока что не подбираем».

Каким в глубине души представляет свое будущее восемнадцатилетняя Астрид Эриксон осенью 1926 г., нам неведомо. Она обручена с Блумбергом – по понятной причине, тайно, – и ребенок, таким образом, обладает всеми правами законного, включая право на наследование отцовского имущества. Обвиняемый в супружеской неверности Блумберг по-прежнему пишет страстные письма своей юной невесте, а та отвечает заверениями в любви, не понимая толком, что еще ей остается делать. Блумберг же все время чувствует, что в глубине души Астрид мечтает о будущем с ребенком, где нет места его отцу. (Фотография: Частный архив / Saltkr?kan)

Ответ на запрос Блумберга в сентябре 1926 года пришел очень быстро. Владелец «Готт Хем», медсестра Альва Сван, сообщала, что и в ноябре, и в декабре место у них есть. Тут же от Блумберга последовало еще одно письмо, на сей раз под именем Акселя Густавсона, в котором сообщалось, что «Густавсон» переслал письмо госпожи Сван своей невесте в Стокгольм и та, вероятно, приедет в Вэттерснэс в районе 1 ноября и пробудет там месяц до рождения ребенка. Этим «Аксель Густавсон» давал понять, что прекращает переписку и передает все в руки невесты. Сказано – сделано. Первое из трех писем от Астрид Эриксон, которое в марте 1927 года вклеили в журнал судебных заседаний в доказательство неверности Блумберга, Альва Сван получила 8 октября.

«Пишу в связи с сообщением, направленным Вами на адрес а/я 27, Виммербю. К Вам обращался мой жених, случайно оказавшийся в В-бю. Я родилась в Виммербю, но уже некоторое время живу в Стокгольме, чтобы окружение, как Вы пишете, ничего не узнало. Планирую приехать к Вам около 1 ноября, но нуждаюсь в более подробной информации. Сможете ли Вы позаботиться о приемной семье для ребенка, по крайней мере, на первое время? Семья должна быть хорошей. И еще. Могут ли роды проходить под наркозом? Есть ли в клинике врачи? Проживают ли у Вас другие дамы, находящиеся в затруднительном положении? Хотела бы получить ответы на свои вопросы, прежде чем решу окончательно. Я посчитала, что роды должны произойти в начале дек., так что к Рождеству можно будет вернуться домой. Я очень молода, мне всего 19, и чрезвычайно ценю помощь и понимание».

У Вас есть швейная машинка?

Альва Сван, одна из многих скандинавских женщин с медицинским образованием, заведовавших в 1920-е годы родильными домами, была частью машины по «производству младенцев», как это назвали позже. Частные клиники составляли важное звено в «производстве младенцев», рожденных вне брака. Одних отправляли в детские дома, других забирали приемные родители, которые могли оказаться любящими и жертвенными, как та женщина в Копенгагене, с которой ребенку Астрид и Райнхольда предстояло провести первые три года жизни, или бесчувственными, как приемные родители Боссе в «Мио, мой Мио!». Частные родильные клиники, детские дома и приемные семьи хорошо зарабатывали на чужом несчастье во времена тотальной безработицы, и далеко не всех детей окружали любовью и заботой. Астрид Эриксон была наслышана о плохом обращении с детьми, а потому задавала конкретный вопрос о том, чем в клинике «Готт Хем» смогут помочь ее ребенку после родов.

Альва Сван ответила телеграммой, в которой сообщала, что обязательно найдет ребенку любящую приемную мать и что наркоз при родах возможен. А потому 10 октября 1926 года Астрид вновь отправила ей письмо – благодарила за ответ и объясняла, что спрашивала о других женщинах в клинике не из страха оказаться в их обществе, а совсем напротив:

«Когда рядом товарищи по несчастью, от общения с ними становится легче. Как долго упомянутые Вами дамы намерены у Вас оставаться? Прежде чем принять окончательное решение, я должна посоветоваться с родителями и отказаться от другой клиники. Буду крайне признательна, если смогу приехать 1 ноября. Дольше я в Сткг. задерживаться не решаюсь. Но вот что еще: у Вас есть швейная машинка, которой можно воспользоваться? Мне предстоит много шитья. С почтением, Астрид Эриксон».

Ответ пришел незамедлительно. Конечно, у Альвы Сван имелась швейная машинка, и она готова была помочь фрёкен Эриксон с детскими вещами. А потому 19 октября Астрид ответила, что окончательно остановилась на клинике «Готт Хем», приедет 31 октября и пробудет в Вэттерснэсе до родов в начале декабря. 150 крон – плата за проживание – будут как можно скорее уплачены ее женихом. Фрёкен Эриксон также выражала надежду, что фру Сван встретит ее на станции в Йёнчёпинге, поскольку было неясно, можно ли отправить чемодан багажом до Хускварны.

Менее чем за два месяца до родов вопрос о клинике и дальнейшем будущем матери и ребенка остается открытым. Это следует из первого письма Альве Сван, представленного в суде весной 1927 г. и вклеенного в журнал заседаний в качестве доказательства по бракоразводному делу Райнхольда Блумберга. (Фотография: Региональный архив Вадстены)

Путешествие длиною в девять месяцев, похоже, подходило к концу, но ни чемодан, ни Астрид Эриксон на станции Йёнчёпинга 31 октября не появились. Вместо этого Альве Сван пришла телеграмма: фрёкен Эриксон задерживается. Это фру Сван помнила очень отчетливо, четыре месяца спустя выступая свидетелем в суде города Виммербю. Возникла какая-то помеха.

И помеха серьезная. Как уже говорилось, бракоразводный процесс не закончился 28 октября. Оливия Блумберг, всячески пытавшаяся разоблачить своего неверного мужа, вновь добилась переноса слушаний, на сей раз на 9 декабря, а тем временем собиралась раздобыть решающие доказательства. Предполагаемую мать предполагаемого ребенка нельзя было вызвать свидетелем, но кто-то должен был знать, где этот ребенок родится… Иными словами, ситуация изменилась. Райнхольд и Астрид ни при каких обстоятельствах не могли огласить помолвку до родов, поскольку Блумберг все еще был женат, и «Готт Хем» внезапно перестал им подходить, так как после родов в Швеции в Отдел регистрации населения неизбежно попадала копия свидетельства о рождении ребенка с указанием его фамилии – Блумберг. Теперь роды непременно должны были произойти за пределами досягаемости Оливии Блумберг; пока не закончится судебный процесс и не утихнет возмущение, никто не должен был узнать о ребенке.

Так что Астрид и Райнхольду
Страница 16 из 23

было о чем поговорить в дни, последовавшие за фатальным заседанием 28 октября. До родов оставалось всего пять недель, все было устроено, обо всем договорено с Альвой Сван. И что теперь? Сначала Астрид решила остаться в Стокгольме и дала телеграмму в клинику, что задержится, а в следующей телеграмме – о чем Альва Сван позже расскажет в суде – известила, что прибудет вечером 3 ноября.

В Стокгольме Астрид использовала образовавшееся свободное время, чтобы составить новый план родов. Впервые за беременность она сама взялась за дело и 30 октября 1926 года посетила адвоката Еву Анден в офисе на Лилла Ваттугатан в районе Гамла Стан. Астрид выложила большую часть карт своего сложного любовного пасьянса – она рассказала не только о собственном печальном положении, но и о тайной помолвке с Райнхольдом и о бракоразводном процессе, который все больше влиял на ситуацию с родами. Казалось, девушка предоставлена самой себе.

Ева Анден была первой женщиной в Адвокатской коллегии Швеции. Она работала с клиентами-женщинами, сотрудничала с феминистским журналом «Тидеварвет» и консультационным бюро, за год до этого основанным редактором этого журнала врачом Адой Нильсон. В 1924 году в пространных статьях в «Тидеварвет» Анден писала о последних поправках в законодательстве, касающихся детей, рожденных «в браке» и «вне брака». В этих статьях адвокат делала упор на то, как незамужние беременные женщины могут обеспечить будущее своих детей. Анден отмечала, что ни к чему, казалось бы, не обязывающая помолвка предоставляет молодой беременной женщине блестящий шанс обеспечить ребенка, не связывая себя с его отцом на веки вечные.

Словом и делом

После разговора Ева Анден отправила Астрид к Аде Нильсон в медицинский кабинет на Тривальдсгрэнд, 2, тоже в районе Гамла Стан, – пройти медицинское обследование и обсудить возможные осложнения. В тот же вечер на пятом этаже пансионата на Артиллеригатан Астрид села писать оптимистичное письмо Райнхольду. Она напоминала ему, что на конверте он должен указать имя и адрес Самуэля Августа, дабы не рисковать, если письмо попадет в чужие руки:

«Сегодня была у адвоката, ее зовут Ева Анден. Она отнеслась ко мне невероятно дружелюбно, не взяла денег… Анден считает, что нужно найти хорошую квартиру в Копенгагене и родить там ребенка в одной больнице, не помню название, но у них есть секретный журнал регистрации, где не нужно указывать имен матери и отца… Она очень порядочный человек и полагает, что мать должна заботиться о своем ребенке, насколько это возможно, а потому не предлагает избавляться от него навсегда. Правда, она думает, что мне будет очень тяжело одной в чужой стране, но уж как-нибудь, наверное, справлюсь… Говорит, чтобы я ни при каких обстоятельствах не садилась в поезд, пока не пройду обследование, послала к одному врачу, даме по имени Ада Нильсон. По крайней мере, в моче у меня нет белка, это хорошо. Напиши, что думаешь о моем предложении. В понедельник снова пойду к адвокату. Укажи на конверте адрес отца!»

В 1926 году в Швеции одним из немногих мест, где молодая незамужняя женщина, собиравшаяся рожать, могла получить совет и срочную помощь, медицинскую и юридическую, было «Консультационное бюро для родителей „Тидеварвет“», располагавшееся по соседству с редакцией журнала и кабинетом Ады Нильсон. Бюро, откуда открывался вид на Шлюз и Риддар-фьорд, Ада Нильсон открыла зимой 1925 года вместе с Евой Анден, Элин Вагнер и другими женщинами, сотрудничавшими с журналом. Образцом послужили «Консультационные станции» норвежки Катти Анкер Мёллер в Осло и еще раньше основанные в Нью-Йорке и Лондоне «Клиники контроля за рождаемостью», которые также чрезвычайно вдохновили Тита Йенсена, боровшегося за «Добровольное материнство» в Дании. Как написала в «Тидеварвет» Ада Нильсон, их целью была «помощь будущим матерям словом и делом». Формулировку «словом и делом» Астрид Линдгрен пятьдесят лет спустя повторила на страницах биографии Маргареты Стрёмстедт, рассказывая о помощи женщин из «Тидеварвет», встреча с которыми была, возможно, совсем не так случайна, как Астрид пыталась изобразить:

«Я случайно узнала об адвокате Еве Анден из газеты. Из статьи следовало, что она взяла на себя миссию словом и делом поддерживать женщин, которые нуждаются в помощи».

Ева Анден (1886–1970) – первая в Швеции женщина-адвокат. В 1915 г. основала собственную адвокатскую фирму, боролась за избирательное право для женщин, была активным членом «Союза свободомыслящих женщин» и участвовала в работе редакции журнала «Тидеварвет», для которого писала статьи, затрагивающие юридические аспекты абортов, проституции, брака и наследования. (Фотография: Эрик Хольмен / ТТ)

Из-за текущего судебного разбирательства по делу Блумберга Астрид порекомендовали анонимно родить в Родильном учреждении в Копенгагене и оставить ребенка в датской столице у приемной матери, пока они с Райнхольдом не смогут забрать его в Швецию. Через Родильное учреждение при Королевском госпитале Ева Анден связалась с толковой и заботливой женщиной, которая жила в районе Брёнсхой в Копенгагене и вместе с сыном-подростком помогала шведским матерям до и после родов. В письме Райнхольду от 30 октября Астрид говорит о своем решении как окончательном:

«Подумай хорошенько по поводу Дании. Сначала мне эта затея совсем не понравилась, но теперь я смотрю на это иначе. Фру Анден считает, что я поступила легкомысленно, найдя клинику по объявлению. У меня создалось впечатление, будто она не очень доверяет нашей акушерке и считает, что та может проболтаться».

Случилось именно то, чего опасалась Ева Анден. Оливия Блумберг и ее брат-адвокат нашли клинику «Готт Хем» и выудили у Альвы Сван довольно много. Когда 10 марта 1927 года слушания возобновились и стороны впервые за все время пожелали, чтобы процесс проходил за закрытыми дверями, Альва Сван была готова свидетельствовать против Райнхольда Блумберга. И не она одна – обвинение вызвало еще двоих свидетелей, которые в субботу, 6-го, и в воскресенье, 7 ноября, заметили Блумберга и Астрид Эриксон в городе Несшё среди гостей отеля «Континенталь», где пара зарегистрировалась в одном номере.

Альва Сван рассказала о странном поведении Астрид Эриксон, которая внезапно появилась в Вэттерснэсе 3 ноября и дала понять, что планы относительно самих родов изменились. Она не сможет оставаться в клинике после 20 ноября, поскольку они с женихом-инженером, который сейчас разводится, должны пожениться. Поэтому фрёкен Эриксон поедет к нему в Хельсингборг – там, дескать, проживает его семья, там они поженятся, там родится их ребенок. Далее фру Сван рассказала, как фрёкен Эриксон в субботу, 6 ноября, внезапно уехала в Несшё, предположительно на встречу с женихом, который был там проездом, и на следующий день вернулась.

А затем, 10 марта 1927 года, выступили два других свидетеля. Владелец отеля «Континенталь» и один из постояльцев, время от времени бывавший в Виммербю, опознали Райнхольда Блумберга, который провел в отеле выходные в обществе молодой беременной женщины. Хозяин отеля рассказал, что пара зарегистрировалась под именем «инженера Акселя Густавсона с супругой», а постоялец заметил не только их
Страница 17 из 23

неуклюжую попытку скрыться в ресторане, но и сверкающее кольцо на пальце женщины.

20 ноября, перед отъездом Астрид Эриксон из Вэттерснэса к жениху в Хельсингборг, Альва Сван, по ее словам, предупредила девушку о тяготах железнодорожного путешествия и предложила паре обвенчаться прямо в клинике. Но фрёкен Эриксон категорически отказалась. В последнюю минуту она обещала позвонить и рассказать, как прошла поездка. Однако миновал месяц, прежде чем Альва Сван получила от Астрид весточку. В телеграмме, направленной в «Готт Хем», говорилось, что Астрид Эриксон родила сына в больнице Хельсингборга.

Где на самом деле бывшая практикантка «Виммербю тиднинг» родила ребенка и как его назвали, ни Альва Сван, ни Оливия Блумберг, ни суд Виммербю не узнали до вынесения решения по делу летом 1927 года. Суд округа Севеде постановил «считать установленным, что Райнхольд Блумберг в начале 1926 года согрешил блудом против брака с Оливией Блумберг».

Суд удовлетворил прошение Оливии Блумберг о разводе, и за причиненные страдания она получила приличную компенсацию – впрочем, лишь пятую часть того, что требовали они с братом-адвокатом. Райнхольду Блумбергу, избежавшему необходимости выплачивать бывшей жене ежемесячное содержание, пришлось выложить кругленькую сумму на покрытие судебных издержек.

Аллея Надежды

21 ноября 1926 года, через неделю после своего дня рождения, девятнадцатилетняя Астрид Эриксон на последнем сроке беременности появилась на Центральном вокзале Копенгагена. Позади лежал длинный путь на поезде через южную Швецию и на пароме через Эресунн. В зале прибытия ее ожидал молодой человек с темными волнистыми волосами и дружелюбными глазками за очками в толстой роговой оправе. Он представился Карлом Стевенсом и сообщил, что отвезет фрёкен Эриксон на Аллею Надежды. Девушке, которую пугает будущее, название должно было показаться оптимистичным.

Они ехали по Нёрреброгаде на желтом столичном трамвае, и Карл рассказывал ей о пробегавшем за окном пейзаже. После поездки по густонаселенному, кишащему людьми, автомобилями, повозками и велосипедами жилому кварталу в центре Копенгагена они внезапно очутились в океане света – показались поля, пологие холмы и крытые соломой крестьянские домики. Очень похоже на Смоланд, если бы не трех- и четырехэтажные здания, торчавшие посреди этой сельской красоты и издалека напоминавшие груды камней на подступах к растущему городу. Трамвай шел к площади Брёнсхой по Беллахойскому холму и дальше по улице Фредерикссуннсвай. На конечной Карл и Астрид вышли и остаток пути до Аллеи Надежды проделали пешком, среди каменных вилл, что жемчужной нитью протянулись за многоэтажными зданиями с витринами магазинов, смотревшими на Фредерикссуннсвай.

Вилла Стевнс на Аллее Надежды, 36, в Брёнсхой, в 5–6 км от центра Копенгагена. Там, на втором этаже, Лассе вместе со своим ровесником Эссе провел первые три года жизни. (Фотография: Частный архив)

Карл остановился у дома номер 35. «Вилла Стевнс» – значилось на фасаде, а в саду, выходившем прямо в открытое поле, виднелись две детские коляски. Как пояснил Карл, одна коляска принадлежала семье с первого этажа, а в другой лежал шведский мальчик Эссе, которого растила мать Карла, занимавшая второй этаж. Обе семьи носили фамилию Стевенс – позже Астрид объяснили, что фамилия происходила от названия полуострова Стевнс к югу от Копенгагена, которое дало имя и роду, и вилле. О вилле этой она впоследствии не забыла и за свою долгую жизнь несколько раз туда наведывалась. В последний раз – в 1996 году – Астрид постучалась в дверь, не зная, кто теперь проживает в доме, представилась удивленным жильцам и попросила разрешения посидеть в комнате второго этажа, где когда-то кормила новорожденного сына. Отсюда было видно яблоню в саду, где Лассе три года играл с Эссе, почти что своим ровесником, и «старшим братом» Карлом.

Марие Стевенс, мать Карла и приемная мать Эссе и Лассе, была из тех копенгагенских женщин 1920-х, что постоянно ухаживали за одним-двумя малышами и давали кров будущим матерям перед родами. Минимальная цена за проживание ребенка на полном пансионе на Вилле Стевнс составляла 60 крон в месяц, и дело того стоило: «тетя Стевенс», как ее называла Астрид, была сведущим и порядочным человеком, и Комитет награждения приемных матерей в 1923 году премировал ее 50 кронами и дипломом, который теперь хранится в Музее рабочего движения в центре Копенгагена. Комитет награждения был филантропической организацией и занимался улучшением условий жизни детей в приемных семьях Дании с 1861 года. Эта работа предшествовала более системному подходу к защите детей и матерей-одиночек, сложившемуся после Первой мировой войны.

Шестнадцатилетний Карл Стевенс, встретивший Астрид Эриксон на Центральном вокзале, – талантливый пианист. Он не пошел по стопам матери и в 1930-е гг. поступил в Копенгагенский университет, где изучал музыку и немецкий. (Фотография: Частный архив)

В те времена, в периоды кризиса и высокой безработицы, было трудно понять, что движет той или иной приемной матерью: любовь или цинизм. Одно дело – приемные семьи, где грудничков вынужденно кормили бутилированным коровьим молоком, опасным для здоровья малышей, другое – так называемые «поставщики ангелочков», славившиеся по всей Скандинавии тем, что морили младенцев голодом и жаждой, а иногда и просто убивали, чтобы принять новых детей, а с ними и новые финансовые поступления.

Безупречная репутация фру Стевенс была известна по всей Швеции. Если прошедших за многие годы через Виллу Стевнс «шведских дам» в полном составе выстроить на Дроттнинггатан в Стокгольме, шутливо писал Карл Астрид в 1930 году, очередь стояла бы от Мэстер Самуельсгатан и до пролива Норстрём. До самой смерти фру Стевенс получала множество благодарственных писем в конвертах с шведскими марками. Среди корреспондентов была и Астрид Линдгрен, называвшая фру Стевенс «самой прекрасной женщиной, какую я когда-либо встречала». В 1931 году она отправила приемной матери Лассе поздравление с Рождеством и на смеси шведского и датского, усвоенной за эти годы, рассказывала, что фру Стевенс до сих пор снится Лассе и иногда мальчик хочет, чтобы его «шведская мама» поиграла с ним в «датскую» с Аллеи Надежды в Брёнсхой:

«Я должна была говорить с ним по-датски, а он рассказывал „маме“, что скоро едет в Нэс, и о других интересных вещах. И конечно, ему хотелось, чтобы мы сели в поезд и поехали к „маме“. „Мама такая хорошая“, – повторяет он. Да, фру Стевенс, он вспоминает Вас как что-то очень хорошее и светлое, он никогда Вас не забудет».

Считая бычьи головы

Почти шестьдесят лет Астрид Линдгрен общалась с Карлом Стевенсом, тем самым мальчиком, который встретил ее на Центральном вокзале в ноябре 1926 года. В тот раз шестнадцатилетний гимназист, мечтавший изучать языки и музыку в университете и со временем ставший учителем гимназии в Хеллерупе, не только сопроводил Астрид в Брёнсхой, но и до самых родов развлекал молодую женщину, которая была ему почти ровесницей: возил осматривать Копенгаген и играл на рояле в гостиной «Революционный этюд» Шопена.

Именно Карл отвез Астрид в Королевский госпиталь на такси, когда начались
Страница 18 из 23

схватки. Он держал ее за руку и, чтобы отвлечь от боли, придумал считать бронзовые бычьи головы над дверями каждой мясной лавки, которую они проезжали. Три года спустя, 10 января 1930 года, тот же спокойный, надежный Карл отвез трехлетнего Лассе на поезде в Стокгольм, к «маме Лассе», как они с фру Стевенс последовательно и ненавязчиво называли Астрид у себя дома. Бо?льшую часть пути Лассе кашлял, вертелся, крутился, толкал Карла в темном купе и говорил на датском, как настоящий маленький копенгагенец. «Подвинься!» – требовал мальчик. Это и многое другое восьмидесятилетняя Астрид Линдгрен вспоминала в письме к Карлу в декабре 1987 года – она благодарила его за поздравление с днем рождения и передавала привет всем его детям и внукам:

«У меня в голове не умещается, что ты, Карл, дедушка двух школьников. Я представляю тебя все тем же юным гимназистом, что играл в гостиной на рояле, брал меня на прогулки, показал все окрестности и достопримечательности Копенгагена. Я так уставала во время беременности, что, приходя домой, тут же засыпала и спала как убитая. Ах, все эти воспоминания, бычьи головы, и всякая всячина, и твоя поездка с Лассе, когда он просил тебя подвинуться. Еще помню, как он похлопал тебя по плечу и заявил: „Теперь мы друзья!“»

Рожать ей предстояло в корпусе Королевского госпиталя на Юлианне Марие Вай – его еще называли Родильным учреждением. Со времени своего основания в XVIII веке учреждение предоставляло убежище незамужним роженицам – это было гуманнее, чем «распространенные тайные роды и зачастую последующее умерщвление плода», как было написано в многовековой давности королевском пожаловании. В те годы незамужняя женщина обычно скрывала свою беременность все девять месяцев, а затем рожала втайне, без акушерской помощи. В надежде сохранить постыдную тайну и избегнуть несчастий, которые сопутствовали появлению незаконного ребенка, многие матери удушали дитя сразу после рождения.

В 1920-е годы Родильное учреждение по-прежнему предотвращало подобные трагедии. Здесь можно было родить под присмотром врачей, в безопасных условиях и без огласки, не сообщая ни имени отца, ни своего собственного. Роды регистрировали в картотеке Королевского госпиталя, где каждой «тайной матери» присваивался номер. Как в свидетельстве о крещении Ларса Блумберга, где над пунктирной линией напротив пункта о положении и фамилиях родителей значилось «1516 b». Имя крестной матери в данных обстоятельствах сообщать тоже было не обязательно, но ее звали Марие Стевенс.

Мальчик увидел свет 4 декабря в десять часов утра, и хотя у Астрид несколько дней после родов держалась температура, она довольно быстро вернулась на Аллею Надежды к фру Стевенс, Карлу и Эссе. Вернулась с маленьким Ларсом Блумбергом на руках и не расставалась с ним до 23 декабря, когда уехала в Нэс встречать Рождество. Это решение в 1993 году в интервью Стине Дабровски пожилая Астрид назвала идиотским:

«– Конечно, надо было остаться и кормить ребенка, но я не понимала, насколько это важно. Я сделала это ради них (Ханны и Самуэля Августа. – Ред.), чтобы не ставить их в неудобное положение из-за того, что я не приехала, ведь тогда бы все догадались.

– Но все же вроде бы и так понимали, что вы уехали рожать?

– Не знаю, наверное, да. Но по официальной версии, я училась в Стокгольме».

«Тетя Стевенс» с маленьким Карлом и мужем Теодором, умершим в 1921 г. в результате продолжительной болезни. После его смерти Марие Стевенс стала «приемной матерью», у нее сложился особый круг клиентов, состоявший из молодых незамужних матерей из Швеции. (Фотография: Частный архив)

Астрид Линдгрен навсегда запомнила то пьянящее счастье, которое испытала, впервые лежа с малышом Лассе у груди, в одиночестве и покое. То же волшебное настроение в 1952 году Линдгрен передала в трогательной концовке трилогии о Кати: юная героиня в торжественном внутреннем монологе славит чудеса природы и симбиоз матери и ребенка, но понимает, что это – счастье взаймы. Впереди обоих ждет одиночество.

«Мой сын лежит у меня на руке. У него такие маленькие-премаленькие ручки. Одна из них обхватила мой указательный палец, и я не смею шевельнуться. Возможно, он тогда отпустит мой палец, а это будет невыносимо. Эта крохотная ручка с пятью крохотными пальчиками и пятью крохотными ноготками – неземное, небесное чудо!

Я ведь знала, что у детей есть руки, но, разумеется, не понимала по-настоящему, что у моего ребенка тоже будут такие. Ведь я смотрю на этот маленький розовый лепесток – ручку моего сына – и не перестаю удивляться.

Он лежит с закрытыми глазками, прижавшись носиком к моей груди, его головка покрыта черным пушком, и я слышу его дыхание. Он – чудо! <…>

Недавно он, мой сын, немного поплакал. Его плач напоминает жалкий писк котенка, и я с этим чувством нежности к нему почти не в силах слышать этот плач, так мне больно! Как ты беззащитен, мой маленький котенок, мой птенчик, как мне защитить тебя? Мои руки крепче обвивают тебя. Они ждали тебя, мои руки, они с самого начала были предназначены именно для того, чтобы быть твоим гнездом, мой птенчик!

Ты – мой, я теперь тебе нужна! В этот миг ты абсолютно мой. Но скоро ты начнешь расти. С каждым днем ты будешь все больше отдаляться от меня. Никогда не будешь ты так близок мне, как теперь. Быть может, когда-нибудь я с болью в душе буду вспоминать этот час»[8 - Линдгрен Астрид. Кати в Париже. Перевод Л. Брауде.].

Голод в Стокгольме

В канун Рождества 1926 года Астрид попрощалась со своим ребенком, тетей Стевенс и Карлом. Когда она приедет вновь, никто из них не знал. Ее путь лежал домой, в Нэс, а затем на север, в Стокгольм. Назад, в спартанскую комнату в пансионате, с убогой стальной койкой, из-за которой помещение «…походило на военный лазарет», как она написала Ханне и Самуэлю Августу. Астрид была из тех молодых женщин-служащих, которые на социальной лестнице стояли немногим выше городского пролетариата. У нее была хотя бы эта стальная кровать, одежда и, как правило, хватало еды, чем она не в последнюю очередь была обязана посылкам из дома: примерно раз в полтора месяца приходила корзина, полная запасов из кладовой Ханны. За эти предметы первой необходимости старшая дочь тут же благодарила в письмах – как правило, не забывая отметить, что корзина скоро опустеет:

«Какая роскошь – отрезать себе порядочный кусок хлеба, намазать первоклассным виммербюским маслом и положить сверху кусок маминого сыра, а затем все это съесть. Это наслаждение я испытываю каждое утро, пока в корзине еще что-то остается».

В других письмах родителям и брату Гуннару, который обучался у одного фермера в Сконе, Астрид описывала, как каждый вечер, придя домой, они с подругами сидят на краю постели, отрезают колбасу и сыр и просят передать «то одно, то другое. Чудесно, но скоро этому придет конец». Слух о корзинках Ханны быстро распространился среди подруг Астрид: в корзинках ведь была еда, а не простыни, пододеяльники и прочая несъедобная утварь.

«В конце концов посылка из дома становится условием выживания. Ни о чем другом и думать не можешь, а когда наконец ее получаешь, испытываешь почти детский восторг».

Это слова человека, знакомого с голодом. И с тоской. Многого жизнь уже
Страница 19 из 23

лишила Астрид Эриксон, но самая большая потеря случилась, когда в канун Рождества она простилась с Лассе и передала его тете Стевенс. Эта сцена хорошо запомнилась приемной матери. Никогда еще Марие Стевенс не встречала женщину, которая, родив в подобных обстоятельствах, так радовалась бы своему ребенку. Спустя многие годы, в 1950-м, когда мальчик вырос и у него самого уже родился сын, старая приемная мать из Копенгагена отправила Астрид письмо, где, между прочим, написала: «Вы полюбили своего малыша с первого мгновения».

Совсем не похожа была девятнадцатилетняя Астрид на довольную и веселую молодую особу, когда переступила порог родного дома в Виммербю на Рождество 1926 года. Пронизывающее счастье и эйфория, пришедшие после благополучных родов, сменились унынием, болью и сожалением, а в последующие годы это состояние перешло в хроническое – об этом она часто писала Анне-Марие Фрис:

«Я недовольна жизнью… иногда думаю, не схожу ли с ума… мало что знаю, поскольку не пишу никому, кроме родных время от времени».

Одинокая жизнь девятнадцатилетней Астрид Эриксон в большом городе не всегда была тоскливой. В письме брату Гуннару от 26 июля 1927 года она рассказывает о визите Стины и о том, что видели веселые сестры: радиоуправляемые машины в парке развлечений «Грёна Лунд», танцы в «Бланш», кофе в кафе «Сёдерберг», музей «Скансен», Национальный музей и Городскую ратушу. (Фотография: Частный архив / Saltkr?kan)

В январе 1927 года Астрид как ни в чем не бывало продолжила заниматься в училище «Бар-лок» на Хамнгатан, где обучали машинописи, бухгалтерскому учету, счетоводству, стенографии и ведению деловой корреспонденции. В обеденный перерыв она общалась с другими женщинами, а вечера проводила с подругами – ровесницами Сагой, Ингар, Мэртой, Теклой и Гун, однако на фотографиях тех лет Астрид Эриксон чаще всего грустна и несчастна. Вот что она напишет спустя много лет в статье «Посвящение Стокгольму», напечатанной в антологии «Смысл жизни»:

«Приехав сюда в 19 лет, я плевалась: Стокгольм мне показался отвратительным! Конечно, он был очень красив, утончен и изыскан, на взгляд того, кто, как я, родился в деревне. Но город был мне чужим. Мне здесь было не место. Одиноко бродила я по улицам, с завистью глядя на торопящихся мимо людей, которым, казалось, принадлежит весь этот город».

В старости, оглядываясь на первую главу своей жизни в Стокгольме, Линдгрен называла ее «моя тощая холостяцкая жизнь», и слово «тощая» следует понимать как в физическом смысле, так и в психологическом. В письмах матери и отцу их девятнадцати-двадцатилетняя дочь хорохорилась, но депрессивный настрой 1927–1928 годов сквозит в письмах к Анне-Марие и в известной степени к Гуннару. «Иногда мне до судорог снова хочется стать ребенком, а иногда я благословляю каждый день, приближающий меня к могиле», – писала она старой подруге из Виммербю 6 декабря 1928 года. За две недели до этого Гуннар получил пессимистическое послание от своей обычно смелой и сильной сестры:

«Я чувствую себя одинокой и бедной – одинокой, быть может, потому, что так и есть, а бедной – потому, что мое движимое имущество состоит из одного датского эре. „Быть может“ я забираю назад. С ужасом думаю о наступающей зиме».

Позже Астрид стала подшучивать над своими мрачными мыслями. Так, в 1929 году, когда жизнь стала налаживаться, поскольку они с подругой Гун нашли новое жилье на Атласгатан, она назвала себя «убывшим кандидатом в самоубийцы». Но пессимизм и меланхолия не разжимали крепких объятий.

В ответ на письмо Анне-Марие в январе 1929 года, в котором та жаловалась, что возлюбленный кажется ей чужим, Астрид 6 февраля 1929 года ответила, что это и трагично, и естественно, и поделилась собственным мрачным взглядом на любовь и отношения между мужчиной и женщиной: «Другого и быть не может между двумя несчастными, во всяком случае в этом худшем из миров. Это ясно как дважды два. Es ist eine alte Geschichte doch bleibt sie immer neu[9 - «Стара как мир моя легенда, но всякий раз… нова» (нем.) – строчка из стихотворения Г. Гейне «Однажды юноша влюбился…» (Ein J?ngling liebt ein M?dchen, 1822). Перевод О. Буевой.] и всякий раз столь же невыносима».

В том же письме Астрид спрашивает, читала ли Анне-Марие книгу французского писателя Эдуарда Эстонье «Одиночество», недавно переведенную на шведский. Если нет, ей стоит прочитать последний рассказ в сборнике – «Господин и госпожа Жофрелен», в нем речь о мужчине, который покончил с собой, потому что за многие годы совместной жизни отчаялся понять, что творится в голове у жены. История взволновала Астрид и воскресила угасающую веру в то, что через любовь мужчина и женщина могут преодолеть одиночество, на которое безнадежно обречен каждый человек по отдельности:

«Нет, наверное, ни одного существа, рожденного женщиной, которое бы не было одиноко. И тут вдруг появляется какой-то человек и заявляет: „Мы с тобой – родственные души, мы понимаем друг друга“. И в глубине твоей души раздается голос, с досадной ясностью произносящий: „Да, черт подери, да“. То есть твой голос, возможно, выражается несколько приличней. В последнее время меня одолевают люди, которые чувствуют себя ну такими родственными мне душами, ну такими родственными! А я еще более одинока, чем раньше. Во всяком случае, кусочек меня упрямо, невыносимо, ожесточенно одинок – и, вероятно, так всегда и будет».

Тоска, пессимизм и временами возникающие мысли о самоубийстве сильнее всего давали о себе знать, когда длинными воскресными днями Астрид оставалась в большом городе одна. Непрестанные размышления о Лассе с утра пораньше гнали ее на улицу, и все, что в другие дни вытеснялось и тонуло в многочисленных заботах, всплывало из подсознания. Нигилизм и глубокая тоска грызли ее изнутри, как и голод, когда деньги подходили к концу, а корзина из дома давно уже опустела. Часто приходила она на «одинокую» лавочку под кустом у Энгельбретскирке. Всеми покинутая, Астрид находила спасение не в церкви, а в романе Кнута Гамсуна «Голод», в те годы ставшем библией для матери-одиночки, – так она рассказывала «Экспрессу» в ноябре 1974-го:

«Все сливалось в единое острое переживание счастья от книги и солидарности с юным Гамсуном и всеми, кто ходил голодным по всем большим городам мира. Как вот, например, я – ну да, ну да, я, конечно, даже близко не голодала, как Гамсун, который, расхаживая по Христиании[10 - Название Осло до 1877 г.], жевал кусочек дерева. В Стокгольме я просто никогда не бывала по-настоящему сытой. Но и этого хватало, чтобы отождествить себя с безумным юношей из Христиании, и подумать только, что он смог написать такую захватывающую и ужасно забавную книгу о голоде».

В том, как Гамсун описывал борьбу человека с одиночеством, было что-то знакомое и успокаивающее. А зримое описание бедного потрепанного героя прямо-таки подбадривало: его одежда становится все оборваннее, самая распоследняя вещица отдана в заклад, и тем не менее среди этой безнадежности он сохраняет достоинство и юмор. Все же Астрид была не одна со своим одиночеством в Стокгольме – был и герой Гамсуна, и еще сотни молодых несчастных секретарш, чья юность пропала из-за нежелательной беременности, и они тоже голодные слонялись по большому городу в поисках смысла жизни.
Страница 20 из 23

Вот что Астрид написала Анне-Марие 3 октября 1928 года:

«Да, и точно жизнь – проклятая бессмысленная комедия! Иногда мне кажется, что я заглядываю в пропасть, а иногда утешаю себя тем, что „life is not as rotten as it seems“».

Слепой метод

А по будням разочарованная двадцатилетняя мать без ребенка становилась энергичной, общительной фрёкен Эриксон, которая умела ладить со всеми вокруг. Она печатала слепым методом, не глядя скользила пальцами по клавиатуре, хорошо стенографировала и не боялась переписки на английском и немецком. Все эти умения позже пригодились Астрид Линдгрен – писателю, редактору, а для родных и друзей – прилежному корреспонденту.

На первой работе, куда Астрид поступила в 1927 году, ей полагалось снимать трубку, произносить: «Отдел радио Шведского центра книжной торговли!» – слушать и извиняться. Ей приходилось принимать жалобы недовольных клиентов, не сумевших настроить свое новое радио – последний писк техники. Во время собеседования на площади Кунгсброплан начальник конторы ясно дал понять, что после бегства предыдущей сотрудницы ему больше не нужны девятнадцатилетние, но Астрид Эриксон сделала то, что всегда умела делать превосходно: продала себя. Включила обаяние, юмор, энергию и убедила работодателя в том, что на нее можно положиться, хотя ей всего девятнадцать.

«Мне платили 150 крон в месяц. С этого не разжиреешь. И в Копенгаген особенно не разъездишься, а больше всего я стремилась туда. Но иногда с помощью экономии, заемов и закладов удавалось наскрести денег на билет».

Старый паспорт Астрид Эриксон с многочисленными синими и красными печатями датской таможни за 1926–1930 годы рассказывает свою историю – историю скандинавского челнока. Этот документ свидетельствует о том, что мать Ларса Блумберга за три года проделала неближний путь из Стокгольма в Копенгаген и обратно от двенадцати до пятнадцати раз. Часто она выезжала самым дешевым ночным поездом, уходившим в пятницу; билет в оба конца стоил 50 крон, и всю ночь приходилось сидеть. Утром она приезжала на Центральный вокзал Копенгагена, запрыгивала в трамвай до Брёнсхой и входила в калитку Виллы Стевнс еще до полудня. На почти непрерывное общение с Лассе оставались сутки: чтобы в понедельник утром выйти на работу в Стокгольме, Астрид приходилось уезжать из Копенгагена рано вечером в воскресенье. Эти визиты выходного дня были такими насыщенными, делилась Астрид Линдгрен в 1976–1977 годах в заметках для Маргареты Стрёмстедт, «что Лассе потом целую неделю спал сутками напролет».

Двадцать четыре или двадцать пять часов общения сначала каждый второй, а затем каждый третий-пятый месяц в течение трех лет – вроде бы не много, но в океане тоски эти единичные поездки были драгоценными каплями. В те годы Астрид не могла быть для Лассе настоящей матерью, но благодаря поездкам в Копенгаген, в том числе длительным, на Пасху и в летний отпуск, у мальчика складывался образ «мамы» – процесс, который тетя Стевенс и Карл старались стимулировать и по доброте своей рассказывали маме Лассе в ежемесячных письмах о физическом и психическом развитии Лассе. В длинных отчетах с Аллеи Надежды 1927–1930 годов, которые Астрид хранила дома на улице Далагатан всю свою жизнь, подробно описывалось состояние здоровья Лассе, его речевое и моторное развитие, ежедневные активные игры с Эссе. Астрид смаковала мельчайшие детали из жизни сына и тут же пересказывала в письмах, например к Гуннару, который 26 июля 1927 года получил следующее сообщение о жизни на Аллее Надежды с цитатой на шведско-датском языке:

«Тетя Стевенс пишет, что Лассе „ужасно юморной“, он так смешно формулирует: „Хм, так-так“, – говорит он, а еще „чрезвычайно важно“. Все это он узнает из рассказов Карла о школе и вплетает в свою речь в подходящий момент».

За первые три года в Стокгольме, где Астрид не могла видеться с Лассе и сталкивалась с другими молодыми женщинами, разлученными с детьми, у нее сформировался критический взгляд на отношения детей и взрослых. Впоследствии это сказалось на ее творчестве. По словам Карин Нюман, одним из тех, кто особенно способствовал прозрению Астрид, была Гун Эриксон, с которой Астрид познакомилась в клинике «Готт Хем» в ноябре 1926 года и теперь делила комнату. Полтора года они прожили вместе, сначала в слишком дорогой комнате на Брагеваген, а затем в квартирке с кухней и ванной в новом доме на Атласгатан. Тут они жили и в 1929 году, когда Астрид получила работу в «К. А. К.», Королевском автоклубе, но вскоре вынуждены были переехать, потому что в том же году Гун потеряла работу.

Бритт, маленькая дочка Гун, после рождения в клинике «Готт Хем» очутилась в детском доме в Смоланде, и чем больше Астрид узнавала об этом детском доме, чем больше слушала неубедительные оправдания Гун, которая к дочери не ездила, тем отчетливее созревало решение. Однажды Астрид сама отправилась в Смоланд навестить девочку Гун, ровесницу Лассе. Положение детей ее шокировало; она увидела, как бесчувственны воспитатели в детских домах. Кулечек конфет, который она привезла девочке, тут же конфисковала директриса и поделила между детьми, оказавшимися поблизости. Одним достался леденец, другим – ничего, многие беспомощно плакали. Наедине с Астрид девочка заплакала, монотонно, несчастливо и бессловесно, – и все сильнее за Астрид цеплялась. Как та потом писала тете Стевенс и много лет спустя рассказывала Маргарете Стрёмстедт, ей казалось, что девочка «хочет сказать: я боюсь тут оставаться, но еще больше боюсь рассказывать, почему боюсь».

За годы разлуки с Лассе Астрид Эриксон осознала, что родители должны быть как можно ближе к своим маленьким детям, потому что первые годы – самые важные в жизни человека. В этом Астрид убедилась и в Стокгольме, и на Аллее Надежды в Копенгагене. А она никогда не закрывала глаза на собственные ошибки, если речь шла о Лассе. Напротив. Во многих письмах любящей и вдумчивой матери к семье и друзьям в 1927–1931 годах встречаются краткие описания того, как Лассе вел себя в стрессовых ситуациях, если его насильно изымали из привычной среды и помещали в новую. Без лишних оправданий юная мать описывала эти душераздирающие моменты, когда страх и грусть ребенка становились так заметны. Никто не должен был сомневаться в том, что и Астрид Эриксон нанесла вред ребенку, как бы она ни любила своего мальчика и как бы ни пыталась в меру сил делать для него все, что могла.

Страдания Лассе

Глубоко несчастным предстал Ларс Блумберг перед Астрид в конце 1929 года, когда ей спешно пришлось выехать в Копенгаген, потому что тетю Стевенс положили в больницу из-за острых проблем с сердцем и она не могла заботиться о ребенке. Однако 1929 год принес Астрид и много радостей: новое жилье, постоянная работа, повышение зарплаты и заведующий канцелярией «К. А. К.», который на собрании отметил, что фрёкен Эриксон ждет «блестящее будущее» (так Астрид написала родителям).

Начальник канцелярии и фрёкен Эриксон стали встречаться и в нерабочее время. Начало отношений было не таким уж безоблачным – отчасти из-за Лассе, отчасти потому, что Стуре Линдгрен собирался уйти от жены и детей. Про себя и в письмах Анне-Марие Астрид размышляла, не получится ли у них с Лассе и Стуре создать в Стокгольме
Страница 21 из 23

семью. 27 ноября 1929 года, на именины Астрид (Эмиль), добрый и любящий литературу Стуре подарил ей собрание чувственных стихов Эдит Сёдергран.

Зимой 1928/29 г. заведующему канцелярией «К. А. К.» Стуре Линдгрену приглянулась молодая Астрид Эриксон. Он на девять лет старше ее, женат, имеет дочь, но разводится. В ноябре 1929 г. Стуре переезжает в квартирку на Вулканусгатан, 12, весной 1931 г., после свадьбы с Астрид, они переедут в квартиру побольше в мансарде того же дома. (Фотография: Частный архив / Saltkr?kan)

В том же году на Пасху Астрид ездила в Копенгаген повидаться с Лассе. Отношения с Райнхольдом Блумбергом после ожесточенных столкновений весной 1928 года, когда Астрид раз и навсегда отказалась возвращаться в Виммербю новой женой главного редактора и матерью его семерых детей, вновь стали терпимыми, тон между ними – более или менее доброжелательным.

Из двух длинных писем, присланных тетей Стевенс «мамочке Лассе» 28 марта и 2 июня 1928 года, становится ясно, что спустя год после рождения сына Астрид еще задумывалась о браке с Блумбергом, но ни при каких обстоятельствах не хотела жить в Виммербю или становиться матерью многочисленному потомству Райнхольда. В письме от 2 июня фру Стевенс удивляется решению матери-одиночки:

«Вчера пришли письмо и деньги от папы Лассе, так грустно, так плохо для всех вас, что это конец, как мне хотелось, чтобы ради малыша Лассе вы все соединились. И Вам придется трудно, нет, я верю, что Вы исходите из того, что лучше для Лассе. Но папа Лассе уже не молод, а удар такого рода поражает прямо в сердце, и мне кажется, он так любил Вас с мальчиком. Конечно, быть матерью семейства в Виммербю – задача не из простых, какие силы нужны, и все же я удивляюсь Вашему отказу. Многие девушки предпочли бы брак с обеспечением, чтобы после уж развестись».

После разрыва весной 1928 года Блумберг угрожал наполовину сократить платежи фру Стевенс, а 1 июля забрать Лассе в Виммербю. Но датская приемная мать не считала, что папа Лассе может так поступить без согласия мамы Лассе. Вместе с тем она знала, что у Астрид нет денег, и, желая успокоить встревоженную мать, предложила год заботиться о Лассе бесплатно, если отношения между родителями обострятся еще сильнее. Однако Блумберг, который порой бывал весьма резким, за осень 1928 года овладел собой и уже в ноябре снова женился. «На немке», – возмущенно писала фру Стевенс; немка эта подарила главному редактору еще четверых детей, помимо восьми уже имевшихся.

Райнхольд Блумберг с детьми в гостиной на Сторгатан в 1927 г. Фотография из хроники главного редактора «Воспоминания о семье Блумберг-Скарин» (1931), где ни словом не упомянуты ни Оливия Фрёлунд, ни Астрид Эриксон, ни Лассе. (Фотография: Йенс Андерсен)

В 1929 году отношения более или менее наладились. Пасхальную поездку Астрид к сыну, которому исполнилось два с половиной года и которого она не видела почти шесть месяцев, оплатил Блумберг, а в своем письме на Пасху, когда Астрид гостила у Лассе на Аллее Надежды, Райнхольд просил прощения за свое прошлогоднее поведение. В порыве сентиментальности он вспоминал старые добрые, счастливые времена, когда они с мамой Лассе подумывали стать мужем и женой. Астрид ответила ему в понедельник, за день до того, как уехала от сына, который все это время проговорил с ней по-датски. В ответном письме с вкраплениями датских словечек она благодарила Райнхольда за поездку, делилась смешными историями об их чудесном умном мальчике, а под конец просила не думать о прошедшем, а жить настоящим:

«Ты говоришь, Пасха – время размышлений. Не надо, перестань. От этого только больнее. Не ищи ушедшего, думай о настоящем. <…> Тебе правда не нужно передо мной извиняться. Не твоя и не моя ошибка, что наши дороги разошлись <…> Ах, идет снег, какая-то чудесная грусть и нежность вокруг. У тебя над кроватью раньше висела картина с осенним пейзажем. То же настроение, что и в той картине, ощущается сегодня повсюду».

Прощаться с Лассе всегда было больно, но в этот раз – особенно. Так казалось Астрид. Лассе придавал смысл ее жизни, в Стокгольме так этого не хватало. Раздувшись от гордости, маленький мальчик важно шагал по улицам Копенгагена, держа Астрид за руку. Внезапно он заявил: «Вот идут мама и Лассе!» А когда она крепко-крепко обняла малыша и, смеясь, пригрозила проглотить, он спокойно посмотрел на нее и спросил: «Тебе не стыдно?»

Летом 1929 года и Астрид, и Райнхольд – по отдельности – приезжали в Копенгаген повидать Лассе. Блумберг был один день проездом, его встреча с ребенком вышла очень эмоциональной. После фру Стевенс написала Астрид о визите папы Лассе. Он спросил об Астрид, как делал всегда в своих письмах с ежемесячным гонораром Марие Стевенс, и на сей раз необычайно радовался мальчику, рассказывала тетя Стевенс: «„Как ты похож на маму“, – произнес он, посадил малыша на колени и заплакал. Так его было жалко».

Сама Астрид поехала в Копенгаген в июле 1929 года; погода была прекрасной, и большую часть времени они с сыном провели в саду на Вилле Стевнс, где подросший Лассе кувыркался, лазил по деревьям и забирался на крышу туалета. Никогда раньше он столько не болтал. Он говорил чудны?е вещи по-датски. Раз сказал, что Астрид пять лет, в другой – крикнул проходящему мимо семнадцатилетнему молочнику: «Привет жене и детям!» Этим фактом гордая мать поделилась в письме к Стуре – и из того же письма он с беспокойством узнал, что Астрид положили в Королевский госпиталь из-за подозрения на дифтерию:

«А я должна была вечером уехать домой. Но когда вернусь, все же побуду в Нэсе недельку. Уже три года не ездила летом в Нэс. Ведь можно? Бедная мама наверняка испугается до смерти. <…> Не рискую посылать тебе воздушный поцелуй, а то заразишься дифтерией, вместо этого посылаю целую кучу приветов».

Дифтерии у Астрид не нашли, но боли в горле и в груди не проходили, причиной оказалась увеличенная щитовидка, и в декабре 1929 года ей удалили зоб. Пока Астрид восстанавливалась в Нэсе на рождественских каникулах, с Аллеи Надежды прилетело тревожное письмо. Тетю Стевенс положили в больницу из-за сердца, и Карлу пришлось спешно размещать Лассе и Эссе в другой приемной семье. Новость была неприятной. 28 декабря Астрид поехала в Копенгаген к Марие Стевенс, которую выписали, но предупредили, что ей пока не хватит ни здоровья, ни сил заниматься приемными детьми.

Лето 1929 г. Двухлетний Лассе играет в лошадку в огороде семьи Стевенс по другую сторону Фредерикссуннсвай, неподалеку от Аллеи Надежды. (Фотография: Частный архив / Saltkr?kan)

Тетя Стевенс уже все узнала о новой приемной семье из Хусума и считала, что Лассе надо как можно скорее оттуда забрать и переправить в другое место, пока они не решат, что делать дальше. Сможет ли мальчик жить у мамы в Стокгольме или у ее родителей в Виммербю? Или останется у Марие Стевенс, когда та поправится? Вот такие варианты фру Стевенс описала в письме Астрид, которое закончила словами:

«Но, милая дорогая мамочка, если я вскоре умру, что вряд ли, заберите малыша домой, когда сможете за ним присматривать, не оставляйте его в Дании в одиночестве, иначе я подумаю, что прожила свою жизнь напрасно».

В феврале 1929 г. в письме Анне-Марие Фрис Астрид рассказывает о своих
Страница 22 из 23

отношениях со Стуре: «Заведующий канцелярией, женат, 30 лет, обнаружил, какая я на самом деле обаятельная, взять хотя бы мои сумасбродства, которые – если вовремя не остановиться – могут закончиться серьезными осложнениями, возможно даже, стоить мне работы. Снова eine alte Geschichte [Зд.: старая как мир легенда (нем.)], которую, включив мозги, можно было предвидеть. Ах, хочу быть ангелочком, средь ангелов стоять!» (Фотография: Частный архив / Saltkr?kan)

Фру Стевенс была в высшей степени жива, когда Астрид появилась у нее 28 декабря, и вместе они поехали в Хусум за Лассе. Трехлетний малыш при виде приемной матери счастливо улыбнулся. Астрид смотрела, как он теребит фру Стевенс, – ему поскорее хотелось домой, на Аллею Надежды. Проведя там всего пару часов, они отправились к сестре фру Стевенс, которая держала пансионат для пожилых одиноких людей на улице Х. С. Орстеда. Там маме и сыночку, конечно же, найдется место для ночлега.

Это была «худшая ночь в моей жизни», писала Астрид Линдгрен в 1976–1977 годах в автобиографических заметках для Маргареты Стрёмстедт. Сестра фру Стевенс совсем не обрадовалась матери с ребенком, но пустила их на ночлег, поскольку одна из престарелых обитательниц пансионата как раз уехала. Настроение было мрачным, Лассе инстинктивно понимал, что райской жизни на Аллее Надежды приходит конец.

«Когда мы туда приехали и Лассе понял, что его ожидания не сбылись и не сбудутся, он лег на живот поперек стула и беззвучно заплакал. Совсем беззвучно, словно понимал, что толку не будет, что взрослые все равно поступят с ним, как сочтут нужным! Этот плач не стихает во мне до сих пор и, должно быть, никогда не стихнет. Может, из-за этих слез я всегда так яростно принимаю сторону ребенка и выхожу из себя, когда индюки-бюрократы распоряжаются судьбами детей, думая, что ребенку легко приспособиться! Совсем не легко, хоть так и может казаться. Дети просто уступают силе».

Много лет спустя Астрид Линдгрен снова вспомнила о той тяжелой ночи – в письме Карлу Стевенсу от 22 февраля 1978 года. В большой, темной, чужой квартире на четвертом этаже в центре Копенгагена ей казалось, что жизнь Лассе достигла дна. А вместе с ней и ее жизнь. Кроватей не хватало, для мальчика сдвинули два кресла в гостиной уехавшей жилицы, и, увидев свое спальное место, он сказал по-датски: «Это не кровать, это же два стула!» Для матери постелили в спальне окнами на улицу.

«Я лежала без сна и в отчаянии размышляла, что мне делать с Лассе, и понимала, что забрать его в Стокгольм необходимо, хотя и некуда. Увидев меня наутро, Лассе изумленно произнес: „Ой, это же мама!“ Наверняка он был уверен, что я смоталась».

Лежа и раздумывая о будущем, она слышала грохот трамваев на улице Х. С. Эрстеда. Время шло, стало казаться, что это грохочет в голове. Все больше трамваев, все быстрее они едут. До утра Астрид не сомкнула глаз и приняла решение: будь что будет, но Лассе поедет домой, в Швецию. Даже если им придется тесно в комнате на площади Святого Эрика, 5, куда она переехала с Атласгатан, где раньше жила с Гун. Астрид еще не знала, сможет ли уговорить хозяйку фру Блумберг, которая днем обычно сидела дома, присмотреть за Лассе, пока его мать на работе. 4 января 1930 года Астрид спешно отправила Стуре письмо, где назвала дни, проведенные в Дании, «прогулкой в ад» и вкратце описала ему ситуацию:

«Буду в Стокгольме во вторник утром первым поездом, ты знаешь. Встреть меня! Если вдруг не успею, подожди следующего, девятичасового. Лассе приедет в Стокгольм через два дня. В мои ближайшие планы, хорошо продуманные, вдаваться сейчас не решаюсь; очень прошу, сходи в „Барневарн“[11 - Служба опеки детей в Швеции.], спроси, какая сумма в месяц считается приемлемой за трехлетнего ребенка. И пожалуйста, сразу напиши мне дружелюбное письмо, которое я получу в понедельник по адресу: улица Эрстеда, 7, этаж 3, Кройер. Так скучаю по дому, по тебе, по утешению».

Домой, в Швецию

10 января 1930 года Карл Стевенс и Лассе сели в поезд до Стокгольма. Перед этим фру Стевенс написала Астрид, что Карл, скорее всего, задержится на денек-другой, посмотрит столицу Швеции и, может быть, съездит в Упсалу к еще одной шведской маме, когда-то жившей на Аллее Надежды с ребеночком. Она рассказала, какие вещи упаковала Лассе с собой, и закончила свое письмо словами: «Нежно обнимаю Вас и малыша Лассе, удачи, может, когда-нибудь свидимся, и спасибо за то время, что я провела с ним. Крестная Лассе».

Длинная поездка прошла хорошо, хотя Лассе ужасно кашлял и всю дорогу пытался столкнуть «старшего брата» с полки. В Стокгольме Карл, интересовавшийся искусством, покупал книги Стриндберга, ходил по музеям и любовался архитектурой района Атлас, где жил один в маленькой квартирке. Он с удовольствием общался с Астрид и «досточтимым господином Линдгреном» и сразу по прибытии домой поблагодарил маму Лассе за два чудесных стокгольмских дня. Они больше не виделись, Карл и Астрид, но писали друг другу до самой его смерти в 1988 году, часто вспоминая старые добрые времена. Как в письме Астрид, отосланном в феврале 1978 года, где она рассказывает о трудностях, с которыми столкнулась, после того как Карл привез Лассе в Стокгольм:

«У Лассе был коклюш, дело невеселое. Я стояла под дверью, прислушивалась и уловила, как он бормочет: „Маме, Эссе и Карлу пора спать“. Представляешь, я это пишу и снова плачу!»

Страшен был не коклюш, а то, что Астрид внезапно осталась одна с ребенком на руках. В Копенгагене всегда была под рукой толковая опытная «мама», а теперь ответственность безраздельно лежала на Астрид. И все же она многому научилась в короткие поездки на Аллею Надежды и к тому же полагалась на интуицию и здравый смысл. Так, как это рекомендовалось в предисловии к книге шведского педиатра Артура Фюрстенберга «Курс ухода за детьми», которая стояла у Астрид на полке:

«Мой совет юным матерям вкратце следующий: вовремя изучи науку ухода за детьми на практике и в теории, думай, что делаешь, относись критично к тому, что говорят подруги и родственники, как бы стары или опытны они ни были. Это твой ребенок, и только ты отвечаешь за исполнение своего долга!»

Мать и сын в Васа-парке, апрель 1930 г. За ними квартал на площади Святого Эрика, где Астрид и Лассе уже четвертый месяц делят комнатку в доме № 5. (Фотография: Частный архив / Saltkr?kan)

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=22137008&lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Жизнь не так паршива, как кажется (англ.). – Здесь и далее примеч. перев.

2

Линдгрен Астрид. Кати в Америке. Здесь и далее перевод Л. Брауде.

3

Набросок, эскиз (фр.).

4

Город на юге Швеции.

5

Город на восточном берегу озера Веттерн.

6

Остров на озере Веттерн.

7

Речь идет об уничтожении Густавом Вазой (1496–1560) торговых привилегий Ганзы после победы над Данией.

8

Линдгрен Астрид. Кати в Париже. Перевод
Страница 23 из 23

Л. Брауде.

9

«Стара как мир моя легенда, но всякий раз… нова» (нем.) – строчка из стихотворения Г. Гейне «Однажды юноша влюбился…» (Ein J?ngling liebt ein M?dchen, 1822). Перевод О. Буевой.

10

Название Осло до 1877 г.

11

Служба опеки детей в Швеции.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.