Режим чтения
Скачать книгу

Атлантия читать онлайн - Элли Конди

Атлантия

Элли Конди

Lady Fantasy

Удел обитающих Внизу – долгая жизнь, здоровье, сила и счастье. Но для того, чтобы существовал прекрасный подводный город Атлантия, кто-то должен трудиться Наверху – в мире, где отравлен воздух, где царят болезни, немощь и нужда.

Сколько себя помнит Рио, она мечтала жить Наверху, верила, что однажды поднимется туда, и не считала свой выбор жертвоприношением. Но вместо нее Атлантию покидает Бэй, ее сестра-близнец, а сама она вынуждена остаться. Простившись с единственным близким человеком и утратив надежду на счастливое будущее, Рио в отчаянии решает применить свое тайное оружие – силу морской ведьмы, колдовской голос сирены, которому подчиняются окружающие.

Новый роман от автора знаменитой трилогии «Обрученные»!

Впервые на русском языке!

Элли Конди

Атлантия

Ally Condie

ATLANTIA

Copyright © Ally Condie, 2014

All rights reserved

This edition published by arrangement with Writers House LLC and Synopsis Literary Agency

© И. Русакова, перевод, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается Трумэну, творцу и созидателю

Глава 1

Под куполом храма развеваются знамена. Они двух цветов – бирюзовые и коричневые. Мы с Бэй, моей сестрой-близняшкой, проходим под знаменами. Сановники заняли свои места в галерее и оттуда наблюдают за толпой, собравшейся внизу, в нефе. Стены и потолок украшают статуи богов. Такое впечатление, что боги тоже наблюдают за нами. Самое большое и самое красивое окно – розовое – подсвечено, чтобы создать эффект проникающего снаружи солнечного света. Кажется, что стекло дарит нам благословение. Желтый, зеленый, синий, розовый, фиолетовый – такие лепестки у цветов там, Наверху, и такого цвета кораллы у нас, Внизу.

Верховный Жрец стоит у алтаря. Алтарь сделан из драгоценного дерева и украшен причудливыми резными узорами: завитки и прямые линии – это волны, которые постепенно превращаются в деревья. На алтаре две чаши: в одной – соленая вода океана, в другой – темная земля, которую спустили нам те, кто живет Наверху.

Мы с Бэй стоим в очереди вместе со своими ровесниками. Мне повезло больше остальных: ни у кого из ребят нет брата или сестры, которые могли бы в этот момент быть рядом. Близнецы – редкость в Атлантии.

– Слышишь, как дышит город? – шепотом спрашивает Бэй.

Я знаю: она хочет, чтобы я сказала «да», но все равно упрямо качаю головой. То, что мы слышим, – это вовсе не дыхание. Это непрекращающийся звук потоков воздуха, который закачивают в наш город и выкачивают из него: Атлантию вентилируют, чтобы мы могли тут жить.

Бэй тоже прекрасно знает об этом, но она всегда была немножко сдвинута на почве любви к Атлантии. Моя сестра не единственная, кто влюблен в наш город настолько, что относится к нему как к живому. Вообще-то, Атлантия действительно похожа на гигантское морское существо, которое распласталось в глубинах океана: большие сферические центры с рынками и жилыми комплексами соединены между собой щупальцами улиц и проездов. Все тут, конечно, герметично. Мы живем под водой, но при этом остаемся людьми: нам нужны стены, отделяющие нас от воды, и требуется воздух.

Верховный Жрец поднимает руку, и все в храме замолкают.

Бэй плотно сжимает губы. Обычно она спокойная и беспечная, но сегодня явно очень переживает. Боится, что я возьму свое слово обратно? Ну, на этот счет сестра может не беспокоиться. Я выполню свое обещание.

Мы стоим бок о бок и держимся за руки. У нас обеих каштановые волосы, и сегодня мы красиво заплели их в причудливые косички, перевязав синими лентами. Мы с сестренкой обе высокие, голубоглазые и держимся одинаково, однако при этом мы с ней разнояйцовые близнецы, так что нас легко различить.

Пусть мы с Бэй и не зеркальное отражение друг друга, но очень близки. Так было всегда, а после смерти мамы мы сблизились еще больше.

– Сегодня нам придется нелегко, – говорит Бэй.

Я киваю.

«Да уж, мне точно будет нелегко, – думаю я, – потому что я не совершу того, о чем мечтала всю свою жизнь».

Однако, понимая, что Бэй имеет в виду совсем другое, вслух говорю:

– Раньше это всегда делала наша мама.

Бэй кивает.

Мама умерла полгода назад, а до этого она была Верховной Жрицей в храме, и именно она всегда проводила торжественную церемонию в годовщину Великого Раздела. Мы с Бэй неизменно присутствовали на этих церемониях: слушали, как мама произносит вступительную речь и благословляет юношей и девушек водой или землей, в зависимости от того, какой мир они выбрали – Внизу или Наверху.

– Как думаешь, Майра здесь? – спрашивает Бэй.

– Нет. – Бэй говорит о нашей единственной родственнице, о нашей тете. Я намеренно отвечаю лаконично и стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно. – Здесь ей не место.

Храм – место нашей мамы, а они с Майрой, сколько я себя помню, никогда особо не общались. Хотя в тот день, когда мама умерла…

«Не думай об этом».

Верховный Жрец начинает церемонию, а я закрываю глаза и представляю, будто ее проводит мама. Необычайно прямая, в сине-коричневой мантии, она стоит за небольшим алтарем. На шее у нее висит на серебряной цепи орден Верховной Жрицы, рисунок на котором повторяет резьбу на алтаре. Мама широко раскидывает руки и становится похожа на одного из скатов, что иногда проплывают в морских садах.

– Что даровано нам, живущим Внизу? – спрашивает новый Верховный Жрец.

– Долгая жизнь, здоровье, сила и счастье.

Я повторяю эти слова вместе со всеми, но, если говорить правду, первое благо не было даровано нашей семье. Мои родители умерли молодыми. Папа скончался, когда мы с Бэй были еще совсем маленькими, от болезни, которую называли «легочная вода», а мама – совсем недавно. Они, конечно, все равно прожили дольше тех, кто принадлежит к миру Наверху, но их жизнь была намного короче, чем у большинства обитателей Атлантии.

С другой стороны, наша семья всегда выделялась на фоне прочих семейств Атлантии. Причем если поначалу люди завидовали нам черной завистью, то теперь нас с Бэй от души жалеют. Раньше, когда мы с сестренкой шли по коридорам школы при храме, все смотрели на нас с почтением: еще бы, мы были дочерями Океании, Верховной Жрицы. А кто мы сейчас? Несчастные сиротки, дети рано умерших родителей.

– В чем проклятие живущих Наверху? – спрашивает Верховный Жрец.

– Короткая жизнь, болезни, немощь и нужда.

Бэй успокаивающе пожимает мне руку. Она знает, что я сдержу обещание и, поступив так, сделаю свой выбор – прямо противоположный тому, который хотела сделать всю жизнь.

А Верховный Жрец продолжает между тем церемонию:

– Справедливо ли это?

– Справедливо. Так предопределили боги во время Великого Раздела. Кто-то должен оставаться Наверху, чтобы человечество могло выжить Внизу.

– Так возблагодарим же богов за это.

– Мы благодарим богов за море, в котором живем, за воздух, которым дышим, и за нашу жизнь Внизу, – послушно откликаются присутствующие.

– И да будут они милостивы к нам.

– А также к тем, кто живет Наверху.

– Так предопределили боги, – заключает Верховный Жрец, – когда мир был разрушен и произошел Великий Раздел.
Страница 2 из 17

Воздух стал грязным, и люди больше не могли выжить Наверху. Чтобы спасти человечество, они построили Атлантию. Многие решили остаться Наверху – ради того, чтобы их близкие могли жить Внизу.

У нас, живущих Внизу, под водой, длинная прекрасная жизнь. Мы много и упорно работаем, но это не сравнить с тяжелым трудом тех, кто живет на суше. У нас есть время для досуга. Мы не дышим отравленным воздухом, из-за которого рак пожирает легкие. Люди Наверху работают всю свою жизнь, чтобы поддержать нас здесь, Внизу. Их легкие разлагаются, страшная боль терзает их тела. Но они будут вознаграждены в следующей жизни.

Боги и наши предки решили спасти этот мир. И мы всегда с благодарностью принимаем их решение. Всегда, кроме одного-единственного дня в жизни. Сегодня вы сами сделаете свой выбор. Мы верим, что боги не зря послали нас сюда, но в то же время у каждого из вас есть возможность подняться Наверх и принести в жертву свою жизнь, если таково будет ваше желание.

Верховный Жрец закончил речь. Я открываю глаза.

Новый Верховный Жрец – высокий мужчина по имени Невио. Я все никак не могу привыкнуть к тому, что у него на шее висит орден Верховного Жреца. Мне все кажется, что этот знак отличия до сих пор принадлежит моей маме.

Почему находятся люди, которые хотят подняться Наверх, если там их ждут тяжкий труд и ранняя смерть? Когда мы были маленькими, дети Внизу часто задавали друг другу этот вопрос. Я никогда на него не отвечала, но дома у меня имелся длинный список: я собственноручно составила его, указав все причины, по которым мне бы хотелось подняться Наверх.

«Наверху можно увидеть звезды. Можно почувствовать на лице солнечные лучи. Можно потрогать деревья, корни которых уходят глубоко в землю. Наверху можно идти милю за милей, и все равно не пересечешь границу своего мира».

– Подойди ко мне, – говорит Невио девушке, которая стоит в очереди первой.

– Я выбираю жребий Внизу, – произносит она.

В толпе одобрительно перешептываются. Какими бы впечатляющими ни были речи о благородстве и самопожертвовании, жителям Атлантии больше по душе, когда молодые предпочитают остаться Внизу. Верховный Жрец Невио кивает и погружает пальцы в чашу с морской водой. Он брызгает ею на лицо девушки: капли воды слишком маленькие, чтобы быть похожими на слезы. Мне интересно: они щиплются или нет?

Всех, кто выбирает жизнь Наверху, моментально окружают стражи порядка и уводят в безопасную зону. У них нет возможности попрощаться с друзьями и родными. Когда церемония заканчивается, стражники погружают их в транспорт и отправляют на поверхность. Мне всегда нравилось, что решение окончательное: никаких отсрочек или возможности передумать; уходишь – и все. Я понимала, как огорчится мама, когда я сделаю свой выбор, но ведь я не собиралась бросать ее в одиночестве, у нее бы осталась Бэй. А я бы наконец вырвалась Наверх.

Но когда мама умерла, все изменилось.

Следующим выходит вперед юноша. Я его немного знаю. Это Фэн Кардифф, симпатичный улыбчивый блондин. Несмотря на все свое обаяние, Фэн парень дерзкий: даже когда он произносит сакральные слова, в его голосе звучат непочтительные иронические нотки, а в глазах пляшут веселые искорки.

– Я выбираю жертвенную жизнь Наверху.

Мне кажется, что я слышу, как вскрикнула одна из женщин. Она явно такого не ожидала, и сейчас ей очень больно. Наверное, это мать Фэна. Неужели он не поделился с ней своими планами? Фэн не смотрит на сидящих на скамьях зрителей, вместо этого он поворачивается к нам, стоящим в очереди, как будто высматривает кого-то или что-то.

За секунду до того как Фэна уводят стражи порядка, я успеваю заглянуть ему в глаза. Эти глаза скоро увидят мир Наверху. Мне так завидно, что даже дышать становится трудно. Но я обещала Бэй, что не сделаю этого и останусь с ней Внизу. У меня потеют ладони.

«Ты дала слово сестре».

Бэй единственная, кому я призналась в том, что хочу отправиться Наверх и мечтаю об этом каждую ночь. Я рассказала ей, что, когда вижу на алтаре в храме большую стеклянную чашу с землей, то отчетливо представляю, как притрагиваюсь к земле там, Наверху, как вдыхаю ее запах и как чувствую ее под ногами и повсюду вокруг. За несколько лет до смерти мамы сестренка пообещала, что, когда придет время, она позволит мне уйти. Сама же Бэй никогда не могла представить свою жизнь без Атлантии, она очень любила наш город и нашу маму, но дала слово, что сохранит мой секрет, чтобы никто не мог остановить меня. Если я объявлю о своем решении перед собравшимися в храме, мама уже не сможет вмешаться. Даже Верховная Жрица и члены Совета верхнего мира не в силах отменить решение человека, который сделал окончательный выбор между жизнью Внизу и жизнью Наверху.

Я искренне любила маму и сестру, но, сколько себя помню, всегда знала, что мое место там, Наверху.

Но теперь я не смогу уйти.

В день смерти мамы Бэй так рыдала, что у нее даже волосы стали мокрыми от слез; я тогда еще невольно подумала, что она может превратиться в русалку с водорослями в волосах и насквозь соленой кожей.

– Обещай, – сказала она, когда наконец смогла говорить, – что не оставишь меня одну.

Я понимала, что сестренка права. Я и сама не смогла бы оставить ее после смерти мамы.

– Обещаю, – прошептала я в ответ.

Для нас единственная возможность не разлучаться – это остаться Внизу. Мы обе можем выбрать жизнь Внизу, но не можем обе отправиться Наверх. Дело в том, что существует закон, согласно которому в Атлантии всегда должен оставаться хотя бы один представитель рода.

Еще несколько человек, и подойдет моя очередь.

Разумеется, Невио, Верховный Жрец, прекрасно меня знает, но, когда я встаю перед ним, выражение его лица не меняется. Мама повела бы себя точно так же: в мантии Верховной Жрицы она всегда становилась другой, такой отстраненной и величественной. Интересно, смогла бы она остаться бесстрастной, если бы я заявила о своем решении жить Наверху?

Этого я никогда не узнаю.

В синей чаше соленая морская вода, а в коричневой – земля. Я закрываю глаза и усилием воли заставляю себя говорить «правильным» голосом, то есть фальшивым – ровным и невыразительным. Мама всегда настаивала на том, чтобы я говорила именно так. Это позволяло скрыть мой настоящий голос, который был одновременно и даром, и проклятием.

– Я выбираю жребий Внизу, – говорю я.

Верховный Жрец брызгает мне в лицо соленой водой, благословляет, и на этом все.

Я оборачиваюсь и вижу, как Бэй подходит к алтарю. Она всего на несколько минут младше меня, поэтому я и пошла первой. Я смотрю на сестру, и у меня возникает странное чувство: будто это я наблюдаю за собой со стороны в момент выбора. Переработанный воздух циркулирует в храме у нас над головами, словно Атлантия и вправду дышит.

Голос у Бэй тихий, но я хорошо ее слышу.

– Я выбираю жертвенную жизнь Наверху, – говорит она.

Не может быть! Моя сестренка просто-напросто перепутала, сказала не те слова. Она нервничает, вот и совершила ошибку.

Я делаю шаг вперед, чтобы помочь ей. Должен же быть какой-то способ…

– Подождите, – говорю я. – Бэй, как же так?

Я смотрю
Страница 3 из 17

на Верховного Жреца Невио в безумной надежде, что он может остановить это. Но тот изумленно воззрился на Бэй. Это длится всего секунду, но она тянется очень долго. Затем стражи порядка окружают мою сестру, как окружают каждого, кто выбирает жизнь Наверху.

– Подождите.

Но никто не слышит меня или же попросту не обращает на меня внимания. Именно для этого я и говорю всегда таким голосом.

– Бэй, – повторяю я, на этот раз добавив нотку своего настоящего голоса, и она, как будто против собственной воли, оборачивается.

Грусть в глазах сестры поражает меня, но решимость в ее взгляде потрясает еще больше.

Она сделала это сознательно.

Я понимаю это за считаные секунды, а тем временем сестру мою уводят навсегда.

Я быстро и бесшумно пробираюсь через толпу, стараясь держать себя в руках, потому что любые сцены мгновенно пресекаются. Все жрецы знают меня, и они знают, что мы с Бэй неразлучны. Некоторые из них уже двигаются в мою сторону, чтобы встать у меня на пути, у всех на лицах выражение сочувствия.

Почему Бэй решила так поступить?

Джастус, один из самых добрых жрецов, подходит ближе и протягивает ко мне руку.

– Нет! – говорю я своим настоящим голосом.

Боль и злость вырываются наружу, и Джастус опускает руку. Я поднимаю глаза и вижу его лицо: он потрясен до глубины души, звук моего голоса подействовал на него как оплеуха.

Я сейчас сделала то, чего обещала маме не делать никогда: заговорила на людях своим настоящим голосом. И теперь уже ничего не изменишь. Так тяжело видеть выражение ужаса на лице Джастуса. Он знал меня с самого рождения, но ни о чем даже не подозревал. У меня не хватает смелости оглянуться на толпу, чтобы посмотреть, кто еще это услышал.

Я твердо стою на земле Атлантии, но у меня такое чувство, будто бы почва уходит у меня из-под ног, а сама я исчезаю, растворяюсь в воздухе.

Моя сестра ушла навеки.

Она выбрала жизнь Наверху.

Не может быть, Бэй никогда бы так не поступила.

И тем не менее она это сделала.

На прощание сестренка сказала мне, что наш город дышит.

Теперь я слышу свое собственное дыхание: вдох – выдох, вдох – выдох. Я здесь живу. Здесь же я и умру.

Я никогда не смогу отсюда уйти.

Глава 2

На Нижнем рынке торговцы, чтобы привлечь внимание покупателей, толкают людей своими тележками.

– Чистый воздух! – выкрикивает один. – Все возможные запахи и ароматы! Корица, кайенский перец, шафран!

– А вот новая одежка! – кричит другой.

Ближе к поверхности, в районе храма, есть магазины, но здесь выбор больше: целые горы всякой всячины, включая и ценные вещи, оставшиеся после кораблекрушений. Товар тут не раскладывают аккуратно за стеклами витрин, его загружают в тележки и сваливают в палатки. Торговые палатки довольно потрепанные, но зато удобные: их собирают из металлических трубок и пластиковых панелей.

Мы с Бэй обычно везде ходили вместе, и после смерти мамы мы, если не считать посещений храма, чаще всего отправлялись прогуляться на Нижний рынок. Поскольку в храме я не нашла ни одной подсказки, то решила пойти сюда. Вдруг обнаружу хоть что-нибудь, что укажет мне на причину ухода Бэй. Например, какую-нибудь записку или любой другой знак – да что угодно.

В тот памятный день, после того как стражи порядка отпустили меня, я вернулась в нашу с ней комнату и перевернула там все буквально вверх дном.

«Не может быть, – думала я, – чтобы сестра ничего мне не объяснила. Наверняка я обнаружу записку, где Бэй подробно все изложила своим аккуратным почерком».

Я вывернула карманы всей ее одежды. Сняла с ее кровати покрывало, одеяла и простыни, сбросила на пол матрац. На всякий случай также перетряхнула все свое имущество. Даже заставила себя открыть коробку с мамиными вещами, которую мы держали в шкафу, но там все лежало точно так же, как мы с Бэй уложили. Никакой записки я не нашла.

Я вообще ничего не обнаружила.

Уйти вот так неожиданно, без всяких объяснений было жестоко, а Бэй никогда не отличалась жестокостью. Она могла иной раз разозлиться, если сильно уставала. Но в целом сестренка была значительно мягче меня, смешливее и, уж абсолютно точно, гораздо лучше подходила для того, чтобы пойти по стопам нашей мамы. Меня не задевало, когда люди говорили об этом, потому что я знала: это правда. И вот внезапно Бэй ушла, а я тщетно ломаю голову, пытаясь понять причину ее поступка.

Помню, как отчаянно я продиралась сквозь толпу в храме, пока стражи порядка не оттащили меня и не поместили в специальное место, где удерживали родных и близких, которые были способны устроить сцену. После того как нас отпустили, я отправилась посмотреть на транспорт, но, конечно же, он уже ушел Наверх. Я стояла там и пыталась придумать способ сбежать вслед за Бэй, но, разумеется, это было нереально. Большинство лодок у нас используется исключительно для транспортировки продовольствия и промышленных товаров, так что давление в них не рассчитано на человека: оказавшись внутри, люди попросту там не выживут.

Даже в самых дерзких своих мечтах я прекрасно понимала, что Совет не позволит мне присоединиться к сестре. А сама я вряд ли смогу придумать осуществимый способ побега.

В одной из палаток я замечаю отрез парчи с очень красивой вышивкой. Мне даже хочется остановиться и прикоснуться к нему, но я иду дальше по центральному проходу. Толпы людей у палаток остаются у меня за спиной, я выхожу на территорию за рынком – туда, где проводятся заплывы.

На Нижнем рынке народу столько, что не протолкнуться, но все равно холодно. Часы работы рынка ограниченны. Закрытие совпадает с наступлением сумерек: это сделано для того, чтобы сэкономить энергию, которая уходит на вентиляцию воздуха и обогрев этой части города. Мы ведь находимся на большой глубине. Я поеживаюсь, хотя стены Атлантии никогда не давали течь и не знали сколько-нибудь серьезных повреждений.

Давным-давно, когда люди еще только готовились к Великому Разделу, они искали источник вдохновения, дабы построить Атлантию. По преданию, Верховный Жрец увидел тогда сон, в котором боги сказали ему, что наш город должен быть создан по образцу больших городов старых времен. Во сне Верховный Жрец разглядел Атлантию во всех подробностях: прекрасный город с храмами и церквями на площадях; разноцветные жилые здания с магазинами на первых этажах; проспекты и улицы, связывающие между собой все районы.

Но конечно же, все это должно было находиться под водой.

Итак, Атлантия была задумана как группа огромных герметичных сфер. Сферы эти расположены на разных уровнях: одни выше, другие ниже; их соединяют каналы и пешеходные переходы. Инженеры пришли к решению, что лучше не сооружать одну громадную сферу, а спроектировать несколько меньшего размера и соединить их между собой. Центральная сфера – самая красивая в Атлантии. В ней размещены храм, здания Совета, Верхний рынок и несколько жилых районов. Соседние сферы поменьше, и там все не такое масштабное: небольшие рынки, церквушки и жилые кварталы. В сферах, которые расположены глубже всех остальных, находятся технические районы Атлантии, отсеки, куда приходят на ремонт и стоянку
Страница 4 из 17

дроны-минеры, и Нижний рынок.

Все это проектировалось не один год. В храме, на специальном стенде под стеклом, выставлены подлинники некоторых чертежей. На них заметны пятна и брызги ржавого цвета. Рассказывают, что инженеры, которые проектировали Атлантию, были смертельно больны и, бывало, кашляли кровью на свои чертежи. Но они не могли прекратить работу и жертвовали собой, иначе бы человечество погибло. Как-то я рассказала маме об этих слухах, ну, о том, что эти пятна – кровь. Мама не стала ничего опровергать.

– Знала бы ты, Рио, сколько прекрасных людей пожертвовало собой ради нас, – сказала она тогда, и глаза у нее были грустные-прегрустные.

Мир Наверху стал непригоден для жизни, и это означало, что тут у нас, Внизу, возникла острая нехватка природного сырья. В нашем городе все в основном произведено промышленным способом. Хотя есть и кое-что, сделанное из добрых старых (и очень ценных) материалов: например, деревянный алтарь в храме или каменная брусчатка мостовой на лучших улицах. Но Атлантия все равно прекрасна. Среди прочего атлантийцы больше всего гордятся своими деревьями. У наших деревьев стволы из стали, и у каждого свои, особенные металлические листья. Они так же красивы, как те, что некогда росли Наверху.

По крайней мере, так говорят.

Инженеры решили и нашу городскую транспортную систему создать по образцу тех, что были в старых городах: в Атлантии существует очень романтичная сеть каналов и лодки, которые называются гондолами. Наши гондолы, естественно, модернизированы, они оснащены двигателями и передвигаются по дорогам внутри сухих русел бетонных каналов. Гондолы требуют постоянного ухода и технического обслуживания, но атлантийцы все равно их любят. Каждую ночь после наступления комендантского часа рабочие ремонтируют гондолы, и все же днем нередко можно увидеть вытащенную на берег лодку и копошащихся возле нее механиков. Со стороны очень похоже на русалок, которые кружат вокруг затонувшего корабля: я видела такие иллюстрации в книгах, где рассказывается о временах, предшествовавших Великому Разделу.

Моей маме очень нравилась архитектура Атлантии, она любила деревья и гондолы почти так же, как и храм.

– Расцвет красоты перед лицом смерти, – сказала она как-то нам с Бэй, когда мы разглядывали диаграммы. – Инженеры оставили свой след в каждой части Атлантии. Они сотворили этот город, сделали его прекрасным и в то же время удобным для жизни.

– Они дважды бессмертны, – заметила Бэй. – Теперь живут и на небесах, и в Атлантии.

Мама одобрительно посмотрела на сестренку. Их любовь к нашему городу была чуть ли не осязаема; помнится, я тогда даже почувствовала себя лишней. Я тоже любила наш город, но не до такой степени, как они обе.

Что же касается нижних районов Атлантии, то они менее красивые и более утилитарные, чем прочие. Здесь хорошо видны заклепки на стенах и небо гораздо ниже. В сферах выше уровнем, там, где находится храм, все устроено так, что можно услышать эхо под искусственным небом.

Я прохожу мимо палаток, в которых торгуют масками. Это не те маски, которые мы носим за спиной на случай, если в стенах Атлантии вдруг появится брешь. Они продаются для развлечения, чтобы можно было изобразить из себя кого-нибудь. Я притворяюсь, будто мне интересно: трогаю морды фантастических существ, которые когда-то жили Наверху. Львы, тигры, лошади – я знаю их по картинкам из книг. Есть тут маски и поинтереснее: разные морские ведьмы с зелеными и бирюзовыми лицами.

Дети любят рассказывать друг другу истории о морских ведьмах. Мы болтали о них и в школе, и когда играли после уроков во дворе. Однажды мама велела пойти вместе с ней на вечернюю службу в храм, а мне не хотелось, и я попыталась отвертеться.

– Если я выйду из дома после наступления темноты, меня могут поймать морские ведьмы, – сказала я тогда маме. – Или сирены.

– Морские ведьмы – это суеверие, – заявила мама.

Она не отрицала существование сирен, потому что все знали, что они действительно существуют. Сирены – это такие люди (обычно женщины, но попадаются среди них и мужчины – их называют сирениусы), которые способны использовать свой голос для того, чтобы окружающие делали то, что они хотят. Они – первое чудо, произошедшее после Великого Раздела. Сирены были рождены от первого поколения людей, которые начали жить Внизу, и с тех пор они служат Атлантии.

Между прочим, я тоже сирена.

Но это тайна. Мама решила никому ее не открывать, потому что сирены должны посвящать свою жизнь Атлантии, и маленьких сирен отдают на воспитание Совету. Мама не хотела меня отдавать.

– Морские ведьмы на самом деле существуют, – сказала я маме. – У них даже есть имена.

«Может быть, – подумала я тогда, – некоторые просто-напросто помалкивают о том, что они морские ведьмы. Ведь держим же мы с мамой в секрете, что я – сирена».

Помню, мне тогда от этой мысли даже стало не по себе.

– И какие же у этих ведьм имена? – поинтересовалась мама.

Она задала этот вопрос с такой веселой, насмешливой интонацией. Мне всегда нравилось, когда мама так говорила: это значило, что она с удовольствием поддержит мою игру.

– Например, Майра, – ответила я, припомнив историю, которую слышала еще до школы. – Одну из них зовут Майра.

– Что ты сказала? – переспросила мама в крайнем изумлении.

– Майра, – повторила я. – Она морская ведьма и сирена. Она умеет колдовать не только голосом. Майра может получить от тебя все, что захочет, а потом она превратит тебя в морскую пену, и родные даже не успеют донести твое тело до шлюзов.

Одна девочка в школе рассказывала, что Майра якобы пьет морскую пену. Вот я и решила поделиться с мамой такими жуткими подробностями. Услышав эти слова, она закрыла рот ладонями, и глаза у нее стали круглыми. Я поняла, что мама вовсе не притворяется, а действительно пришла в ужас от того, что услышала. А моя мама была не из тех, кого так просто напугать.

– Рио, пожалуйста, больше никогда никому не рассказывай эту историю, – сказала она.

Голос у мамы дрожал, и я почувствовала себя виноватой. На самом деле я вовсе не собиралась ее пугать.

– Ладно, больше не буду, – кивнула я. – Обещаю.

И решила заодно кое-что выяснить. Некоторые люди утверждают, что у сирен нет души, я и спросила маму, как обстоит дело с Майрой.

– Это все неправда, – сказала мама. – У каждого живого существа есть душа. И у Майры тоже.

Мама, конечно же, понимала, о чем я на самом деле ее спрашиваю.

– У тебя есть душа, Рио, – успокоила она меня. – Никогда в этом не сомневайся.

Только спустя год после этого разговора мама открыла нам с Бэй правду: Майра была ее сестрой. Нашей родной тетей.

– Но мы с самого детства с ней не общаемся, – сказала она очень-очень печальным голосом.

Мы с Бэй переглянулись. Это было жутко слышать. Как сестры могут расти вдали друг от друга?

– Не бойтесь, – поспешила утешить нас мама, увидев, как мы отреагировали на это ее заявление. – С вами такого не случится. Майру забрали, когда узнали, что она сирена. Нас разлучили и растили отдельно друг от друга. Понимаете, к чему я вам это говорю? Именно поэтому
Страница 5 из 17

мы и должны держать правду о Рио в тайне. Мы ведь не хотим, чтобы ее от нас забрали? Мы же не хотим ее потерять, да?

Мы с Бэй кивнули в ответ. Мы все отлично поняли.

Эта тайна была очень тяжелой ношей для мамы, особенно после того, как она стала Верховной Жрицей, главой Атлантии: ведь ей приходилось отчитываться перед членами Совета верхнего мира и всячески с ними сотрудничать. У нее не должно было быть от них секретов.

Но у мамы были секреты. Один точно, а может, и больше.

Ведь в ночь, когда она умерла, ее нашли на пороге дома Майры. Она пошла к своей сестре, но я не знаю почему.

Я выхожу к краю Нижнего рынка, туда, где устроены дорожки для заплывов. Их переделали из цементных каналов, по которым раньше ходили гондолы. Несколько лет назад группа энтузиастов перенесла сюда дорожки и приспособила их для заплывов. Наверное, было непросто перетащить такие тяжелые штуки.

Альдо, организатор заплывов, замечает меня и кивает.

– Слышал, твоя сестра ушла Наверх, – говорит он вместо приветствия. – Сочувствую.

Альдо всего на несколько лет старше нас с Бэй. У него синие глаза, темные вьющиеся волосы и правильные черты лица. Как ни странно, все это не делает его привлекательным.

– Спасибо. – Это слово я еще способна произнести без всяких эмоций, когда люди выражают мне соболезнования.

Но Альдо быстро забывает о вежливых манерах. Он человек деловой.

– Придется мне на этот уик-энд пересмотреть график заплывов, раз уж она не будет участвовать.

– Бэй ничего для меня не оставила? – спрашиваю я.

– А что она должна была оставить?

– Записку. Или еще что-нибудь. Я не знаю.

– Нет, ничего, – говорит Альдо. – Свои вещи Бэй всегда забирала с собой. Ты же в курсе.

Да, я в курсе. Плавательные дорожки занимают почти все свободное место, остальное приспособлено под трибуны для зрителей. Но возле стены, где Альдо вывешивает списки участников заплывов, есть небольшой участок, где пловцы могут арендовать шкафчики, чтобы оставлять там свои вещи.

– А в шкафчиках ничего не может быть? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает Альдо, – я там вчера вечером все проверял. Пусто.

Он говорит это совершенно безучастно, и я верю, что это правда. У меня опускаются руки.

Вот, значит, как. Бэй и здесь ничего для меня не оставила. Альдо поворачивается ко мне спиной и уходит.

Вода с хлюпающими звуками ударяется о стены канала. Трибуны из тонких стальных конструкций напоминают скамьи в храме. Жрецы знали, что Бэй после смерти мамы начала участвовать в заплывах, но закрывали на это глаза. Нам нужны были деньги. В храме, конечно, заботятся об учениках, предоставляют им стол и ночлег, но за работу там нам не платят, потому что считается, что служение должно быть бескорыстным. У большинства учащихся есть родители, которые заботятся о них и дают деньги на книжки, новую одежду и карманные расходы. Между прочим, Верховный Жрец тоже не получает деньги за свою работу, его обеспечивают только едой и одеждой. Мама, когда нам с Бэй нужно было купить обновки, продавала свои личные вещи, но ко времени ее смерти уже практически ничего не осталось.

В общем, Бэй решила зарабатывать деньги. Просто удивительно, какой четкий план она разработала. После того как я пообещала, что не оставлю ее, сестренка еще горевала, но нашла в себе силы стать прежней: я имею в виду, что она вновь сделалась собранной и все тщательно продумывала.

– На Нижнем рынке устраивают заплывы, – сказала мне Бэй. – И зрители делают ставки на победителя.

Я знала об этом, хотя мы с сестрой редко туда ходили. Жрецы это не одобряли.

– Я тоже хочу попробовать.

– Но те, кто соревнуются, тренировались не один год, – попробовала возразить я.

– Я быстро научусь, – заявила Бэй. – У нас с тобой это в генах.

Мы с сестрой пошли в отца – обе высокие и сильные, а вот мама у нас была маленькая и хрупкая. Уже в двенадцать лет мы переросли ее и продолжали расти дальше. Маме приходилось смотреть на нас снизу вверх, и это ее порядком забавляло.

В те времена, когда спортивные соревнования еще не осуждались жрецами и по выходным на площадях устраивали заплывы на удобных дорожках, наш папа был отличным пловцом. Именно тогда мама с ним и познакомилась: она решила посмотреть на один из заплывов. Папа пришел к финишу первым, поднял голову и увидел ее. Люди на трибунах вскакивали и кричали, и только один человек сидел тихо. Это и была наша мама. Она встала, потому что все встали, но при этом продолжала читать книжку, которую принесла с собой. Это заинтриговало папу. Что такого интересного в этой книжке, если девушку даже финал заплыва не волнует? В общем, папа поднялся на трибуну, отыскал маму и пригласил ее в кафе. Она согласилась. Так все и началось.

– Но, – сказала я, – возможно, из-за этих заплывов папа и заболел.

– Никто так и не доказал связь между плаванием и легочной водой, – возразила Бэй.

Она продала статуэтку бога-тигра – это была одна из последних личных вещей нашей мамы, – а на вырученные деньги приобрела нам плавательные костюмы и оплатила время тренировок на дорожках.

– Я чувствую себя голой, – поежилась я, когда мы в первый раз переоделись.

– Ну и зря, – ответила Бэй. – Эти костюмы почти так же целомудренны, как мантии, которые мы носим в храме. Мы в них прикрыты от носа до кормы.

Тут я рассмеялась (а я не часто смеялась после смерти мамы), а Бэй улыбнулась.

Мы вместе вышли к дорожкам, но тренер только покачал головой:

– Альдо не сказал мне, что вы уже такие взрослые. Нет смысла вас тренировать.

– Но нам только по пятнадцать, – возразила ему Бэй.

– И все равно – это слишком много, – сказал он. – Начинать надо раньше.

Но сестренка не собиралась сдаваться.

– Какая вам разница, если мы платим за обучение? А уж получится что-нибудь или нет, это уже наша проблема.

Естественно, когда мы с Бэй очень быстро начали показывать хорошие результаты, тренер повел себя так, будто ничего другого и не ожидал.

– Еще бы, с такой-то наследственностью, – сказал он. – Эх, девочки, зря вы не начали тренироваться раньше, тогда бы вам просто цены не было. Но я так понимаю, что ваша мама хотела, чтобы вы остались при храме. Тут я ее не виню.

– Вовсе не обязательно тягаться с самыми лучшими пловцами, – шепнула мне Бэй. – Главное, добиться, чтобы меня допустили к соревнованиям, и выиграть несколько заплывов.

– Подожди-ка. – Сестренка сказала «меня», а не «нас». – А как же я?

– Нет, – категорично заявила она. – Это слишком опасно.

Наверняка причина опять заключалась в моем голосе. Так было всегда. Только на этот раз я не поняла, какая связь между голосом и заплывами.

– Понимаешь, Рио, – пояснила мне Бэй. – Что бы ты ни делала на людях, всегда есть риск, что тебя разоблачат. Выиграешь ты заплыв или проиграешь, тебе придется говорить со зрителями. Поэтому лучше, если ты будешь просто смотреть. Тогда ты сможешь мне сказать, если кто-то попытается сжульничать. Будешь следить за часами и увидишь, если Альдо что-то там мудрит с результатами.

Я поневоле начала злиться.

– Но если предполагается, что я не стану участвовать в заплывах, то с какой радости
Страница 6 из 17

мне учиться плавать?

– А почему бы и нет? – удивилась Бэй. – По-моему, это вполне естественно. Ведь наш папа умел плавать. Тебе вообще не кажется довольно глупым, что большинство из нас не умеют плавать, хотя мы и живем под водой?

– Нет, не кажется, – ответила я. – Если в стенах города когда-нибудь случится пробоина, мы все так и так погибнем.

– Выкинь из головы эти мысли, – велела сестренка.

И мы начали тренироваться вместе: день за днем, бок о бок – вот только в заплывах я никогда не участвовала.

Альдо возвращается с объявлениями, которые надо повесить на стену, и шорох бумаги возвращает меня к действительности.

– Я могла бы плавать на ее дорожке, – говорю я.

Участие в заплывах – это своего рода связь с Бэй. Возможно, мне удастся приглушить таким образом беспокойство, которое пожирает меня изнутри.

Альдо удивленно приподнимает брови. Нетрудно догадаться, что ему по душе эта идея, он ведь хитрый и в то же время ленивый – не придется никого искать на замену Бэй.

– Когда вы вместе тренировались, то были с ней на равных, – замечает он.

– Да, – киваю я, – я ничуть не хуже сестры.

– Лично я не возражаю, – говорит Альдо. – Но ведь необходимо, чтобы и другие участники заплывов тоже согласились на замену. И еще мне надо дать знать зрителям. – Альдо делает жест в сторону стойки, где обычно принимает ставки.

Я согласно киваю.

– Приходи завтра, я скажу, что они об этом думают, – заключает он. – Пока!

Но я еще какое-то время стою там и смотрю на гладкую бирюзовую воду плавательных дорожек. Альдо искусственно подкрашивает воду, чтобы она выглядела более заманчиво. Впервые после ухода Бэй я чувствую себя немного получше. Может, если получится физически себя вымотать, то хоть мозг отдохнет, пусть даже просто выключится, пока я буду плыть и смотреть на дно: ведь в этот момент у меня останется лишь одна-единственная цель.

– Рио, – произносит кто-то у меня за спиной.

Искорка оптимизма мгновенно гаснет, и я снова погружаюсь в мрачную пучину.

Я узнаю этот голос, хотя и давненько уже его не слышала. Если точнее, то с маминых похорон.

Она здесь.

Майра.

Мамина сестра.

Женщина-сирена, из тех, кого люди называют ведьмами.

Та, которая, как я думаю, могла убить нашу маму.

А как еще объяснить то, что тело мамы нашли на пороге ее дома? И почему Майра ни слова не сказала, даже никак не попыталась объяснить причину, по которой мама тогда побежала именно к ней?

Когда я поделилась с Бэй своими подозрениями, она мне не поверила:

– Не может быть, Рио, родная сестра на такое не способна.

Я оборачиваюсь и смотрю на толпу людей на Нижнем рынке. Майры вроде бы нигде не видно. И все же я чувствую, что она за мной наблюдает. Может, хочет, чтобы я отозвалась?

Майра не знает, что я сирена. Мама была очень осторожна и держала это в тайне от всех, даже от собственной сестры.

Как-то еще в детстве я спросила ее:

– Но если у Майры необычный голос, то разве люди не могут заподозрить, что и у меня такой же?

– Нет, – ответила мама. – Еще никогда в одной семье не рождались две сирены. В Атлантии всегда верили, что голос сирены – это дар богов, он не может передаваться по наследству.

– Тогда почему же я должна прятаться? Значит, на самом деле это вовсе не дар, а наоборот?

Глаза у мамы стали невероятно грустными, и она сказала:

– Все это очень сложно, Рио. Понимаешь, это величайший дар, просто еще не пришло время, когда ты сможешь им воспользоваться.

– А когда оно придет? – заинтересовалась я.

У мамы не было ответа на этот вопрос, а вот у меня был. Это время придет, когда я поднимусь Наверх. Маме всегда очень нравилось, что я умею держать себя в руках. Она просто не догадывалась, что у меня это получалось только потому, что я не собиралась оставаться в Атлантии до конца своих дней. Я всегда мечтала, как однажды поднимусь Наверх и смогу наконец заговорить своим настоящим голосом.

– Майра – твоя самая лучшая защита, – пояснила тогда мама. – Именно потому, что у нее такой голос, никому никогда и в голову не придет искать других сирен в нашей семье.

Я снова слышу, как кто-то произносит мое имя. Всего одно лишь слово, и оно звучит только для меня: «Рио».

Я ускоряю шаг, прохожу мимо торговых рядов и палаток к нижним районам Атлантии.

Мне кажется, что я чувствую, как Майра идет за мной следом и нашептывает мне какие-то слова, но я не могу их разобрать, потому что они звучат за потоками воздуха, который перетекает сквозь стены нашего города. Я бессильна перед этим голосом.

«Неужели я тоже так могу?»

Если я заговорю своим настоящим голосом, то стану такой же, как Майра. Меня заклеймят как сирену, и люди станут меня бояться.

Теперь всякий раз, когда я встречаюсь с Джастусом, он отводит глаза. А ведь он слышал, как я произнесла всего одно слово, но и этого оказалось достаточно – с тех пор он держит дистанцию. Вообще-то, это правильно, так безопаснее для меня же самой: казалось бы, я должна радоваться, но мне грустно. Джастус был лучшим другом мамы. Он самый добрый из священнослужителей, и мы с Бэй надеялись, что после смерти мамы его выберут Верховным Жрецом.

Но вместо него выбрали Невио.

Мимо меня проходит компания подростков. Которые смеются и оживленно болтают. Они скользят по мне равнодушным взглядом. В какой-то момент у меня возникает желание окликнуть их своим настоящим голосом. Я могла бы играть парнями, могла бы сделать так, что девчонки стали бы мне завидовать и сильно пожалели, что когда-то не замечали меня.

– Привет.

Голос притягивает и очаровывает. На секунду мне кажется, что это я заговорила. Но я не произнесла ни слова.

Снова Майра. Она стоит напротив меня в черной мантии. Волосы у нее распущены, черты лица слишком резкие, совсем не как у мамы, и в то же время сразу бросается в глаза, что они похожи. Я никогда раньше не видела ее так близко.

– Мне надо поговорить с тобой. О вашей маме. И о твоей сестре.

Мне так хочется ответить своим настоящим голосом: «Нет, ничего этого тебе не надо». Но я так долго хранила молчание, что теперь просто не вижу в этом смысла. Разрушить все только ради тетки, которой, по большому счету, плевать на меня?

Я прохожу мимо нее. Майра идет следом. Я слышу ее шаги у себя за спиной. Я чувствую всю пропасть потери, когда она произносит: «о маме» и «о сестре». Эти слова эхом отдаются у меня в мозгу, как будто мой череп – холодный пустой храм, в котором не зажгли свечи.

Я всегда знала, что если останусь Внизу, то потеряю себя, и чувствую, что это уже начинает происходить.

– Рио, – повторяет Майра, – я была в храме, когда Бэй ушла Наверх. И я слышала, как ты заговорила.

Я останавливаюсь.

Значит, не один только Джастус меня слышал.

– Я всегда подозревала, что и ты тоже сирена, – говорит Майра. В ее голосе так отчетливо звучат счастливые нотки, что меня даже передергивает. – Если ты чего-нибудь хочешь, – продолжает она, – или если тебе что-то нужно, я могу тебе помочь. Знаешь, я ведь помогала твоей маме. Океания, даже будучи Верховной Жрицей, признавала, что ей нужна моя помощь.

Это ложь. Мама гордилась бы мной, если бы услышала, каким ровным
Страница 7 из 17

и невыразительным голосом я ответила Майре, хотя на самом деле мне хотелось закричать.

– Маме ничего от тебя не было нужно. У нее были мы. Мы с Бэй.

– Есть вещи, о которых ты можешь рассказать только сестре, – парирует Майра. – А есть и такие, о которых ты больше никого не можешь попросить.

Ее голос звучит все тише и печальнее, он словно бы отдаляется, хотя собеседница стоит прямо передо мной. Это сбивает меня с толку.

– Ты считаешь, что я – плохая сестра, а твоя мама – хорошая? – интересуется Майра. – Но Океания правда нуждалась во мне. И Бэй тоже.

А вот это уже полная чушь. Бэй нужна была я.

– Сестренка для тебя кое-что оставила, – говорит Майра. – Пойдем со мной, и я отдам тебе это.

Я оказываюсь в ловушке. Ведь это вполне может быть правдой.

Бэй не ушла бы Наверх, не оставив мне хоть какой-то знак, чтобы объяснить причину своего поступка.

С другой стороны, она бы точно не стала прибегать к помощи Майры.

Или все-таки стала бы?

Если бы еще не этот голос сирены: он мешает мне трезво оценивать ситуацию.

За спиной у нас по цементному каналу проходит гондола. Мне хочется уйти от Майры и вернуться в храм. Я срываюсь с места и перехожу на бег.

Меня преследует голос Майры:

– Нам надо поговорить, Рио, тебе и мне. Я могу помочь тебе достичь того, к чему ты стремишься, выполнить твое самое заветное желание.

Знает ли она о том, что я стремлюсь любой ценой сбежать из Атлантии?

У меня возникает неприятное чувство, что тетя способна читать мои мысли и заглядывать ко мне в душу.

– Я могу помочь тебе попасть Наверх, – говорит Майра, и голос ее затухает: он преследует меня, как невидимый призрак. – Ты слышишь, как дышит город?

Глава 3

Я сижу на скамье в своей старой одежде, и меня окружают знакомые запахи восковых свечей, камня и воды. Я делаю глубокий вдох и жду, когда угомонится сердце. Оно бешено колотится с того момента, как я встретилась с Майрой.

Жрецы проходят по нефу, их мантии с шорохом волочатся по полу. Я специально, чтобы не встречаться ни с кем глазами, опускаю голову. Не хочу больше слышать никаких слов сочувствия по поводу ухода Бэй.

Здесь тетя вряд ли до меня доберется. Сиренам запрещено входить в храмы. У них есть свое место для богослужений, где-то в маленьком лабиринте зданий Совета. Но так было не всегда. Вообще-то, в первое время после Великого Раздела многие сирены были жрицами, своими особенными голосами они предупреждали людей о грехе гордыни и призывали их к самопожертвованию. Но потом некоторых сирен опьянила власть, и они начали манипулировать окружающими, использовать свой голос во вред. Тогда Совет принял решение забирать детей-сирен из семей и воспитывать их так, чтобы они могли приносить Атлантии только пользу.

Женщина на том конце нефа зажигает свечу. Почти на всех скамьях сидят люди. Интересно, есть ли среди них такие, кто тоскует по ушедшим Наверх? Наверняка сегодня не одна я ищу здесь уединения. Храм никогда не закрывается. Это единственное место, где разрешается оставаться после наступления комендантского часа.

Мама порой работала допоздна: выслушивала молитвы и просьбы тех, кто начинал испытывать кризис веры. Некоторые буквально кричали о своих сомнениях, выли и рычали, рассказывая о своих грехах. Мама считала, что каждого человека обязательно надо выслушать, что это очень важно, и поэтому, даже став Верховной Жрицей, она никому не отказывала в помощи.

А еще мама полагала, что сирен надо пускать в храм, и даже хотела провести в Совете соответствующий закон, но ей так и не удалось набрать среди жрецов достаточное количество голосов. Для мамы храм был местом, где боги и люди могут встретиться, и она считала, что никого нельзя лишать такой возможности.

Помню, однажды, будучи сильно не в духе – что случалось с ней чрезвычайно редко, – мама с горечью сказала нам:

– Вот говорят, что, мол, сирены – чудо, а люди – нет. Что за глупости! Да каждый человек – это настоящее чудо!

Я поднимаю голову и смотрю на резные каменные контрфорсы и галереи: оттуда за нами наблюдают зловещие боги и горгульи.

Боги изображены в обличье разных зверей, что живут Наверху. На колонне рядом со мной – бог Эфрам: он злобный и хитрый, а потому вырезан из камня в виде тигра. Существует много богов в образе тигра, но, если знать, какой именно тебе нужен, отличить его от других не проблема. Например, у Эфрама самые большие глаза. Он видит больше других.

– Боги все знают, – говорила мама, когда мне было трудно скрывать свой голос. – Они знают, как тебе трудно. И они довольны тобой, Рио.

Мне хотелось уточнить: «Довольны тем, что я сирена, или же тем, что у меня получается это скрывать?»

Но я так никогда и не спросила маму об этом.

Еще в детстве я поняла, что своим голосом могу заставить Бэй сделать все, что захочу. Но я не имела такой власти над мамой. Даже когда я заливалась слезами и горячо просила ее о чем-то, она все равно могла мне отказать. Но это не всегда было легко. Когда я плакала, или умоляла, или пыталась ею манипулировать, мама закрывала глаза, и я знала, что она молится, чтобы не поддаться мне. И боги всегда давали ей силу. Это был знак того, что они ей благоволят. Верховные Жрецы могут противостоять сиренам. Отчасти их и выбирают за эту способность.

Помню, однажды, когда нам было по пять лет, я довела Бэй до слез. Она так рыдала, что даже начала задыхаться. Я сделала это специально. Мне нравилось чувствовать себя энергичной, жестокой, умной и всесильной. Но после этого я сломалась и начала терзаться угрызениями совести. Мама крепко прижала меня к себе. Она тоже плакала.

– Ты хорошая девочка, Рио, – сказала она.

– Я специально сделала больно Бэй, – призналась я. – Я хотела сделать ей больно.

– Но потом ты об этом пожалела, – возразила мама. – И ты не хочешь делать этого снова.

Мне показалось, что она почувствовала облегчение.

Я кивнула. Она была права.

– Вот в чем тут разница, – продолжала мама так, будто обращалась уже не ко мне. – Именно в этом и заключается принципиальное отличие.

Она взяла мое лицо в ладони и с любовью заглянула мне в глаза.

– Рио, каждый человек в какой-то момент своей жизни хочет сделать больно другому. Такова уж человеческая природа. Но ты от рождения обладаешь большей силой, чем другие. Вот почему ты должна контролировать свой голос.

И конечно, была еще одна, не менее важная причина держать все в тайне: мы не хотели, чтобы меня забрал на воспитание Совет.

Мама очень рано узнала о том, что я сирена, когда я еще только-только начала лепетать первые слова. Ей пришлось уйти с работы, потому что она не могла позволить, чтобы за нами с Бэй присматривал кто-то чужой, пока я не научусь маскировать свой голос. В общем, мама сказала всем, что я заболела.

Мои самые ранние воспоминания связаны с тем, как мама учит меня говорить безопасным голосом, а Бэй помогает мне в этом практиковаться. Я старалась подражать ей, говорила спокойно и тихо, но наши голоса все равно звучали по-разному.

Во сне я неизменно разговариваю своим настоящим голосом, и поэтому я всегда с радостью ждала часа, когда можно будет лечь спать. После
Страница 8 из 17

смерти мамы, проснувшись, я часто обнаруживала, что Бэй лежит рядом, прижимается ко мне, чтобы согреться, руки у нее холодные, а от кожи пахнет соленой водой. Я никогда не замечала, в какой именно момент сестренка залезала ко мне под одеяло, но была очень рада, что она приходит за теплом ко мне.

Теперь же я лишилась сна. Меня больше не радует собственный голос, я хочу услышать голос Бэй.

Я плачу и стараюсь, чтобы никто этого не заметил. Я знаю, что жрецы озабочены тем, как сильно я переживаю уход сестры. Наступит момент, и они скажут мне, что я должна приять ее выбор, успокоиться и начать снова работать в храме с утра до вечера, а не урывками, как сейчас. Но пока еще жрецы проявляют сочувствие. Они тоже любили Бэй.

Я провожу рукой по стоящей передо мной лакированной деревянной скамье. Скамьи в храме, как и кафедра проповедника, вырезаны из старинного дерева. Они очень дорогие, ведь в Атлантии не так много деревянной мебели. И тем не менее любой прихожанин может потрогать эти скамьи и посидеть на них. Когда мама была Верховной Жрицей, она разрешала мне дотрагиваться до кафедры, и в такие моменты я еще больше проникалась нашей религией. Я испытывала одновременно почтение и смирение, и еще меня переполняло стремление жить праведной и добродетельной жизнью, всегда быть справедливой – ведь все это, думала я, и есть истинная вера, от которой мои мама и сестра не отступают ни на секунду.

Кто-то присаживается рядом со мной, и я чуть-чуть отодвигаюсь в противоположную сторону. В храме достаточно пустых скамей, меня раздражает, что кто-то решил выбрать именно эту, под статуей Эфрама.

«Поищи себе другого бога, – мысленно шепчу я. – Обратись к какому-нибудь богу-льву, – к Кэйлу, например. Попроси его прорычать твои мольбы небесам».

Но незнакомец, наоборот, придвигается ближе ко мне и берет с полочки напротив сборник церковных гимнов. Я чувствую аромат мыла, который, однако, не в силах перебить другой запах – машинного масла, уж его-то ни с чем не спутаешь. А еще я вижу руки своего соседа: натруженные, сильные и уверенные. Думаю, я знаю, чем занимается этот человек. Скорее всего, он механик и ремонтирует разные сломанные машины.

– Я тебя слышал, – говорит мне сосед.

Понятно: какой-то сердобольный тип услышал, что я всхлипываю, и решил узнать, не надо ли чем помочь. Я вытираю рукавом лицо.

– Нет ничего зазорного в том, чтобы плакать, – отвечаю я ровным голосом, хотя, вообще-то, всегда считала, что плакать стыдно.

– Конечно нет, – соглашается он.

На минуту наступает тишина: кажется, даже жрецы перестали шуршать рясами в проходах храма и сама Атлантия затаила дыхание. А потом незнакомец вдруг говорит:

– Меня зовут Тру Бек.

Голос у него глубокий и добрый, но я по-прежнему не гляжу в его сторону. Он перелистывает сборник гимнов, а я думаю: интересно, куда он смотрит – на странички или на меня?

– Я знаю, что твоя сестра ушла Наверх. Мой лучший друг тоже ушел.

Я молчу, меня не особенно интересуют взаимоотношения между людьми, если только это не кровные узы. Ничто не сравнится с узами, которые связывают двух сестер-близняшек.

– Его звали Фэн Кардифф, – поясняет Тру.

Это имя парня, который ушел как раз перед Бэй. Я непроизвольно поворачиваюсь и смотрю на Тру. В первый момент мне кажется, что в его облике всего два цвета: коричневый и синий. Каштановые волосы, карие глаза, синяя рубашка и синие круги под глазами. Я уже видела его прежде. Атлантия – сравнительно небольшой город, так что многие его жители так или иначе сталкиваются на улицах, хотя и далеко не всегда знают друг друга по имени.

– Я понятия не имел, что Фэн собирается это сделать, – говорит Тру.

Он симпатичный, из тех смуглых парней, глядя на которых думаешь, что их лица касались солнечные лучи, хотя на такой глубине это, конечно, невозможно. Глаза у Тру умные, а тело сильное, но сила эта не грубая и агрессивная, а, скорее, энергично-стремительная. Я все это отмечаю чисто автоматически: меня он совершенно не интересует. После ухода Бэй я чувствую только тоску от своей потери и не испытываю больше никаких эмоций.

– Ты моложе или старше Фэна? – спрашиваю я.

Ведь если Тру младше, то ему жаловаться не на что. Подождет до следующего года и выберет жизнь Наверху, а там уж найдет своего друга.

Но Тру словно бы и не слышал моего вопроса.

– Рио, тут такое дело: нам надо поговорить. Только давай не здесь, а где-нибудь в другом месте, – предлагает он.

– О чем?

– О них, – отвечает Тру. – О Бэй и Фэне.

При этом он как-то по-особенному произносит их имена. Как будто они ушли вместе: Бэй и Фэн. Холодный мрак сомнения окутывает мое сердце. Неужели Бэй выбрала жизнь Наверху из-за того парня? А я об этом даже и не подозревала?

– Я видел их вместе, – говорит Тру, словно читая мои мысли. – И не один раз.

– Этого не может быть, – не верю я. – Бэй никогда ничего мне про Фэна не рассказывала.

– Мне кажется, Рио, мы можем помочь друг другу.

– Интересно, чем же я могу тебе помочь? – спрашиваю я. – Ты вроде и без меня все уже знаешь.

– На самом деле я не знаю ничего, – отвечает Тру.

В его голосе звучит отчаяние: это отчаяние сродни печали, которую я ношу в своем сердце и о которой не могу говорить даже сама с собой, потому что тогда она меня просто раздавит. Тру склоняется ко мне поближе и туго скручивает сборник гимнов в толстой обложке.

– Я понятия не имею, почему ушел Фэн. Ты не знаешь, почему ушла твоя сестра. Мы с тобой хотим найти ответы на похожие вопросы. Может, это у нас получится, если мы будем действовать сообща?

Мимо проходит Джастус; он отворачивается, будто высматривает кого-то на других скамьях. Но на самом деле никого он не высматривает, а просто старается не встретиться взглядом со мной. Потому что он слышал мой настоящий голос в тот день, когда ушла Бэй. Джастус хороший человек, он был лучшим другом мамы, а потому не стал задавать мне лишних вопросов и просто оставил в покое. Он никому ничего не рассказал и не запретил мне ходить в храм. Большего от него в данной ситуации и требовать нельзя, однако мне очень больно.

– Бэй и Фэн ушли, – говорю я Тру. – Мы остались. А причины мы все равно никогда не узнаем, и не о чем тут говорить.

– Ты не можешь быть в этом уверена, – возражает Тру. – Наверняка кто-нибудь что-нибудь да знает. Я, например, вполне могу сообщить тебе какую-нибудь важную деталь. Так что я бы на твоем месте не отказывался: в любом случае, поговорив с людьми, ты ничего не потеряешь.

Тру произносит все это так настойчиво и искренне, что я вынуждена опустить голову, чтобы он не заметил: я с трудом сдерживаю смех. Подумать только, он советует мне поговорить с людьми! Да этот парень даже не представляет, что обращается с подобным предложением к сирене, которая никогда не сможет заговорить с людьми. К той, кого по-настоящему знали только два человека, но оба они уже навсегда покинули Атлантию.

Тру тяжело вздыхает: небось обиделся.

– Если вдруг передумаешь, – говорит он, – меня можно найти на Нижнем рынке: я там бываю почти каждый вечер.

Я не могу вернуться на Нижний рынок, ведь именно там Майра
Страница 9 из 17

меня и подкараулила.

На алтаре тают восковые свечи. Кэйл, Эфрам и остальные боги смотрят на нас сверху вниз. Кто-то из прихожан шелестит страницами сборников, отыскивая нужные гимны, жрец тихо говорит что-то на соседней скамье. Город дышит. С тех пор как ушла Бэй, я постоянно слушаю Атлантию, просто не могу остановиться. Бывают моменты, когда я могу поклясться, что наш город – живое существо: иногда дыхание у него легкое, а иногда он сипит, хрипит и задыхается.

«Ты слышишь, как дышит город?» – спросила меня Майра.

И тут вдруг я понимаю, что должна делать, мне даже смешно становится, настолько это очевидно. Все это время я тщетно пыталась выяснить причину ухода Бэй. Но ведь лучший способ узнать ответ – это подняться Наверх и спросить ее саму.

Несмотря на все кажущиеся препятствия, способ подняться Наверх наверняка существует.

Бэй меня освободила. Теперь меня здесь ничто не держит.

Да, раньше никому не удавалось улизнуть Наверх, но это еще не значит, что я не могу стать первой. Если я даже погибну при попытке сбежать отсюда, то хотя бы не буду торчать до скончания дней своих взаперти здесь, в Атлантии. По крайней мере, я умру, пытаясь встретиться с сестрой и увидеть мир, который всегда мечтала увидеть.

Я встаю, подхожу к алтарю и зажигаю одну из свечей. Наши свечи быстро прогорают, нам ведь надо беречь драгоценный воздух. Я опускаюсь на колени и в течение нескольких минут изображаю, будто молюсь, пока моя свеча не оплывает, а фитиль не начинает чернеть и крошиться. Свеча догорает, и я встаю с колен.

Тру ушел.

Вернувшись в комнату, я ложусь на кровать и смотрю в потолок.

Больше всего мне сейчас хочется услышать смех Бэй. Я чувствую себя невыносимо одинокой.

Иногда, чтобы подразнить меня, сестра в противовес списку причин, по которым я хотела подняться Наверх, составляла свой антисписок, где приводила доводы в пользу того, чтобы остаться Внизу. Она писала что-то вроде: «Морские сады очень красивые и многоцветные. В кафе смеются люди. Листья металлических деревьев отражают свет. На площадях есть пруды желаний, куда мы можем кидать свои золотые монетки для нуждающихся Наверху. Вода изменчива, как и небо».

Мы сравнивали наши записи и потихоньку перешептывались, чтобы никто не подслушал.

Я переворачиваюсь на бок и чувствую под щекой косичку. После ухода Бэй я еще не расплетала волосы (хотя они, конечно, уже порядком растрепались) и не вынимала из них голубые ленты. В то утро мы заплели друг другу косички очень сложным и причудливым способом. И я знаю, что если сейчас расплету волосы, то обратно их так уже никогда не заплету – самой мне ни за что не справиться.

Интересно, а Бэй Наверху тоже не расплетает косички? Или она уже выкинула синие ленточки? Наверное, там, где она сейчас, предпочитают носить другие цвета.

Может, если я поговорю с Майрой, она и впрямь сумеет мне помочь. Она могла бы научить меня, как манипулировать голосом, чтобы получить желаемое. А она ведь сказала, что знает, чего я хочу. О моей тете ходят разные истории, люди ее боятся, но еще вопрос: добивалась ли она когда-нибудь того, чего действительно хотела? И пошло ли это ей на пользу?

Вон что получилось, когда я прошептала всего одно короткое слово «нет». Теперь Джастус отводит взгляд, а Майра точно не оставит меня в покое. А что, если еще кто-то, какой-нибудь незнакомец услышал меня тогда?

У меня в голове снова звучит голос Майры: «Ты считаешь, что я плохая сестра, а твоя мама – хорошая?»

Разве обязательно, чтобы сестры были разными? Если да, то я знаю, какая я сестра, – плохая. Бэй тоже не идеальна, но она добрая. Она искренне любит наш город, любит жителей Атлантии. Бэй собиралась остаться Внизу и служить им всю свою жизнь.

Но ведь сейчас-то все переменилось: Бэй ушла Наверх, а я застряла Внизу. Тогда получается, что хорошая сестра – я?

Нет, все равно что-то не сходится. Ладно, допустим, я специально воспользуюсь своим голосом и пересеку черту – тогда обратного пути уже не будет. Может, все-таки поговорить с Майрой? Или не стоит?

Одно я знаю наверняка: мне любой ценой надо подняться Наверх. Но вот пока ума не приложу, как именно это сделать. Волна надежды, которую я почувствовала было в храме, отхлынула обратно, оставив меня на берегу бессилия и потерь.

Подушка уже стала мокрой от слез. Возможно, мне следовало бы собрать их в чашу и отнести жрецам, чтобы они использовали их для тех, кто решил провести свою жизнь здесь, Внизу, в темноте. Мы все тут вечно плачем и благословляем друг друга – тех, кто слишком труслив, или глуп, или просто упустил шанс прожить жизнь Наверху.

Глава 4

Я плакала так долго, что заснула только под утро и проспала на работу. Я одеваюсь, хватаю за лямки маску с воздухом и закидываю ее на плечо. Глянув в зеркало, замечаю, что волосы у меня растрепаны, как у Майры, а под глазами – точно такие же синие круги, какие были у Тру вчера вечером.

Я не сомневаюсь, что горе его искреннее, но сейчас просто не могу никому сочувствовать. Для меня существует только моя собственная боль. Я – ходячий клубок оголенных нервов. Все, на что я способна, – это сдерживать свой голос.

Хали, с которой мы вместе учимся в школе при храме, замечает круги у меня под глазами. Они с Бэй были друзьями, и, после того как моя сестра ушла, Хали всегда меня защищает и во время службы или в столовой становится чем-то вроде буфера между мной и другими послушниками. Я благодарна ей за это; мне особенно тяжело, когда мы хором возносим благодарности тем, кто жертвует собой Наверху, чтобы у нас Внизу была пища. В такие моменты я не могу не думать о Бэй. Она ведь теперь тоже стала частью этого извечного ритуала.

А еще мне вот что интересно: одинаковые ли чувства испытывают друг к другу обитатели нижнего и верхнего миров? Мы вспоминаем о них, когда едим пищу, которую они нам поставляют, мы понимаем, что каждый ее кусок эти люди оплачивают своей короткой и тяжелой жизнью. Может, они нас вовсе даже и не любят? Я бы на их месте точно не любила.

– Мне кажется, тебе лучше отдохнуть, – говорит Хали. – Ты с каждым днем все хуже выглядишь, с тех пор как… – Она замолкает, будто ждет разрешения произнести имя Бэй. Но я и себе-то не могу этого позволить, поэтому стою перед Хали с непреклонным видом.

– Работа – это то, что мне нужно, – отвечаю я. – Мы забываем о себе во время службы. – Эту фразу любят, как попугаи, повторять жрецы в храме. – Бэй хотела бы, чтобы я продолжала работать.

Я все-таки произношу имя сестры: оно повисает над нами и придавливает к полу. Бэй давит на нас, как вода давит на город. Она везде, она повсюду.

– О, конечно, – кивает Хали и протягивает мне рюкзак. – Вот, захватила твой рабочий набор.

– Спасибо, – благодарю я.

Теперь мне не надо вместе с другими послушниками спускаться в подсобку и выслушивать от них разные вопросы.

Хали кивает, а я, даже не дав себе труда подумать, вдруг спрашиваю:

– Ты удивилась, когда она ушла?

Хали придерживает свой рабочий набор на бедре точно таким же манером, как придерживала своих младших братишек и сестричек, когда они приходили к ней в часы посещений.

– Да, –
Страница 10 из 17

отвечает Хали. – Бэй ведь очень любила Атлантию. Она любила храм. Я никогда не думала, что она захочет уйти. Кое-кто из нас даже считал, что однажды она сможет стать Верховной Жрицей.

Я киваю. Мне приходилось слышать, как люди шепчутся о том, что Бэй вполне может пойти по стопам мамы. И Бэй тоже об этом знала. Но сама она никогда не хотела быть Верховной Жрицей.

– Слишком большая ответственность, слишком много глаз наблюдает за тобой, – говорила сестренка. – Я бы предпочла служить людям, а не богам.

Бэй видела себя учительницей в школе при храме или организатором похорон при шлюзах.

– Хочу помогать людям, когда они прощаются со своими любимыми, – сказала она, когда мы готовили тело нашей мамы к отправке в шлюзы.

Это воспоминание мелькает где-то на краю моего сознания, и я упорно отказываюсь заглядывать в его мрачные уголки.

– Но я всегда знала, что твоя сестра способна пожертвовать собой ради других, – добавляет Хали.

– Так ты думаешь, поэтому она и ушла?

– Конечно, – кивает моя собеседница. – Бэй – одна из немногих известных мне людей, кто способен прожить жертвенную жизнь.

Аргумент Хали не лишен логики. Но почему сестра не сказала мне о своем решении выбрать жизнь Наверху? Почему она попросила меня дать слово, что я останусь, а потом ушла?

Зачем ей было меня обманывать?

Бэй боялась, что я разозлюсь?

А можно подумать, что я бы не разозлилась.

– Рио, сестра не сказала тебе, что собирается уйти, да?

– Да, – киваю я.

– Наверное, не хотела причинять тебе боль, – мягко говорит Хали.

Но Бэй знала, что ее уход причинит мне страшную боль. Я непроизвольно делаю резкое движение, и Хали испуганно отступает.

– Давай-ка лучше займемся делом, – предлагаю я.

– Увидимся, – отвечает Хали.

Я выхожу из отсека, где расположены наши спальни, и иду по коридору дальше, через школу при храме. Я знаю все эти комнаты и коридоры так же хорошо, как и сам храм. Могу без запинки сказать, кто живет за каждой дверью. Мне знакомы запахи в классах и мастерских и каждая царапина на полу. Я помню, как больно врезаются в спину спинки стульев, пока не сядешь как надо. Стены коридоров выложены плиткой цветов моря: зеленой, синей и белой. Но строительный раствор между отдельными плитками, хотя послушники и надраивают их постоянно, за столько лет стал грязно-коричневым. Именно мытьем стен мы и занимаемся большую часть времени, когда не изучаем богов и Великий Раздел. Со временем нам доверят убираться в самом храме. Казалось бы, нехитрое дело – уборка, однако балансировать на стремянке с мылом и водой не так-то просто. А боги и горгульи при этом не кажутся живыми. Их лапы, когти и скрюченные маленькие ручки надо мыть с особой осторожностью, потому что это самые хрупкие части скульптур.

Я закусываю губу и стараюсь не впускать в сознание другое воспоминание, но оно постепенно возвращается. Я вспоминаю, какими холодными и безвольными были руки и ноги мамы, когда мы готовили ее к похоронам, какими сухими и безжизненными выглядели ее волосы, когда мы их расчесывали. Как я старалась не смотреть ей в глаза.

Наконец-то я выхожу в город. Я иду под деревьями по площади возле храма, и в потоках городского воздуха их листья звенят, как колокольчики. Атлантия особенно прекрасна, когда утренний свет пробивается сквозь блестящие металлические листья деревьев. Такую красоту необходимо постоянно поддерживать, чистить и восстанавливать сломанные листья, а их – тысячи.

Деревья при храме отличаются от других в Атлантии, на их ветвях установлены статуэтки богов, которые наблюдают за нами, словно каждое дерево – маленький храм. Эти боги сделаны не из камня, а из металла, но вид у них все равно устрашающий. Понятно, что за ними не могут ухаживать бригады рабочих, которые следят за другими деревьями Атлантии, этим занимаются жрецы или послушники. Или, скорее всего, одна послушница. Я научилась так ловко справляться с этой работой, что теперь ее полностью перепоручили мне. Не скажу, что жалею об этом: по мне, так лучше чистить богов здесь, чем в храме.

Я снимаю со спины кислородную маску. Это нарушение правил. Большинство атлантийцев, кажется, привыкли к маскам настолько, что буквально сроднились с ними, но я снимаю свою, как только подворачивается удобный случай. Ненавижу, когда маска цепляется за листья, я и так тащу на себе рабочий набор, а тут еще она. Я забираюсь на одно из деревьев и нахожу у самой верхушки Эфрама. Он сидит на задних лапах и скалит металлические зубы. Одна из лап у него разболталась – обычная проблема.

– Ну-ка, что ты там пытаешься ухватить? – обращаюсь я к нему. – До чего, интересно, не может дотянуться бог?

Эфрам злобно смотрит на меня, а я опускаю щиток на глаза и зажигаю горелку, после чего привариваю его лапу обратно. Эфрам как будто говорит мне: «Ты же не хуже меня знаешь, что я в этом не виноват».

Все дело в летучих мышах. Днем они спят на своих насестах в колокольне храма. А по ночам, когда им ничего не мешает летать, они любят устраиваться на этих деревьях. Особенно им нравится восседать на статуэтках, и в качестве подношений животные оставляют богам свои экскременты.

Но никому не позволено причинять вред летучим мышам. Нам говорили, что они – второе из трех чудес, которые, как было предсказано, произойдут с нами после Великого Раздела, если боги будут нам благоволить. Поэтому летучие мыши находятся в Атлантии под защитой.

Во время Великого Раздела животных сюда, Вниз, не взяли. Те, кто строил Атлантию, посчитали, что они будут поглощать слишком много воздуха. А еще эти люди верили, что будет лучше, если животные, обитающие Наверху и Внизу, останутся там, где они всегда жили. А для того чтобы мы не забывали друг о друге, наши предки придали богам, которым поклоняются Внизу, черты животных из мира Наверху, и наоборот – у богов Наверху лица и тела морских животных. Так странно думать, что Эфрам за пределами Атлантии выглядит совершенно иначе.

Когда летучих мышей увидели в городе в первый раз, они были коричневого цвета. Мыши стремительно летали под небом Атлантии не один год, прежде чем нашим предкам удалось их отловить.

Удивительное дело: со временем, гораздо быстрее, чем это могло случиться, если верить ученым, с крыльями летучих мышей произошли значительные перемены. Изменился их окрас: из розовых они превратились в полупрозрачно-синих – чудесный цвет, крылья животных словно бы отражали море, которое теперь стало их небом. Кто-то заметил, что летучие мыши очень похожи на горгулий в нашем храме, и жрецы увидели, что это и в самом деле так. После этого летучих мышей и объявили вторым чудом. Первым чудом были сирены.

Ну а что касается третьего чуда, то мы ждем его до сих пор.

Джастус как раз и отвечает за то, чтобы летучим мышам не причиняли вреда, и следит за насестами в колокольне, где они спят днем. Это одна из самых сакральных обязанностей, какая только может быть возложена на жреца. Я и Бэй иногда специально громко пели в храме: некоторые мыши просыпались, а мы с удовольствием наблюдали, как они летают на фоне круглого окна-розетки. Их голубые крылья были
Страница 11 из 17

такими же красивыми, как витражи, а может, даже и еще красивее.

Это Наверху когда-то было полным-полно летучих мышей, и никто не обращал на них внимания. А у нас в Атлантии к этим существам совершенно особое отношение. Мы редко их видим, но так здорово сознавать, что мы не одни в этом городе, что они летают тут с наступлением темноты. А еще я знаю, что мыши здесь, потому что вижу свидетельства их существования на деревьях.

Закрепив лапу Эфрама на ветке, я слезаю обратно и собираю опавшие за ночь серебряные листья. Язычком пламени из горелки я аккуратно, как учил меня Джастус, прикрепляю их кончиками к веткам так, чтобы они могли свободно двигаться на ветру.

– Деревья всегда должны быть в порядке, – говорил мне Джастус. – Это символизирует бдительность, которую мы в Атлантии должны сохранять, чтобы оставаться добродетельными и довольствоваться тем, что нам дано.

Я всю жизнь была добродетельной и уже устала от этого, а вот удовлетворения так и не почувствовала.

Когда я возвращаюсь в храм, там меня уже ждет Джастус.

– Верховный Жрец хочет тебя видеть, – говорит он.

– Меня? – удивляюсь я. – Зачем?

– Не знаю, – пожимает плечами Джастус и протягивает ко мне руку.

Я передаю ему свой рабочий набор. Вид у Джастуса грустный. Он наверняка знает, с какой стати я понадобилась Невио, просто не хочет мне говорить. А у меня не хватает смелости настаивать на ответе. Я лишь спрашиваю:

– Прямо сейчас?

– Ну да.

Кабинет Невио когда-то был кабинетом нашей мамы. Я по многу часов проводила здесь, наблюдая за тем, как она работает. В кабинете есть небольшое витражное окно. Я знаю все его оттенки так же хорошо, как когти и клыки богов на деревьях. На полках книги, которыми пользовалась мама. Посередине стол из красного дерева с инкрустированным орденом Верховного Жреца.

Стол тот же. Но все остальное изменилось.

Я сажусь напротив Невио на стул из стекла и стали и кладу руки на колени.

– За прошедший год, Рио, ты понесла две большие утраты, – говорит он. – Сначала нас покинула твоя мама, а вот теперь – сестра.

Я киваю.

– Мы понимаем глубину твоего горя, – продолжает Невио. – И от всей души хотим тебе помочь. Но для этого следует прежде всего разобраться в ситуации.

Верховный Жрец говорит так проникновенно, что можно даже подумать, будто он мне и впрямь сочувствует. Невио наклоняется через стол и заглядывает мне в глаза:

– Рио, давай будем называть вещи своими именами: храм никогда не был твоим домом. Твоя мама и Бэй действительно принадлежали к этому месту, но ты никогда не связывала с ним свое будущее. Я прав?

Мне не нравится Невио, но он прав. Во мне никогда не было такой веры, как у мамы и Бэй. Жить одной при храме – это не то, о чем я всегда мечтала. Я ведь сперва рассчитывала, что смогу уйти Наверх, а потом, когда пообещала Бэй, что останусь, думала, что буду жить и работать вместе с ней.

– Куда бы ты хотела отправиться? – спрашивает Невио.

Я так сильно хочу отправиться Наверх, что в какой-то момент готова признаться в этом Верховному Жрецу. А вдруг Невио пойдет на нарушение правил и Совет даст согласие? Нет, лучше промолчать, я почему-то не доверяю этому типу.

На лице Невио мелькает раздражение. Я отнимаю у него время, и он начинает терять терпение.

– Попробуем поставить вопрос иначе, – говорит Верховный Жрец. – Чем бы ты хотела заняться?

– Мне нравится ремонтировать разные вещи, – отвечаю я голосом глупой девчонки, чего он от меня и ожидает.

– Да, – кивает Невио. – Джастус рассказывал мне, что это ты поддерживаешь деревья при храме в таком прекрасном состоянии.

Я открываю рот, чтобы поблагодарить его, потому что считаю, что именно этого собеседник от меня и ждет, но он заговаривает первым:

– Однако я думаю, что мы сможем научить кого-нибудь из послушников достойно выполнять эту работу. И в то же время в нижних отсеках, где ремонтируют дроны, постоянно не хватает хороших работников. Похоже, это как раз то, что тебе надо.

Шахтные отсеки находятся на самом нижнем уровне города – это самое удаленное от храма место в Атлантии. Оно расположено ближе всего ко дну океана, где дроны добывают магний, медь, кобальт и золото.

Интересно, Невио делает мне это предложение с какой-то определенной целью? Неужели он каким-то образом учуял, как сильно я хочу оказаться Наверху, и решил загнать меня на самое дно?

В одном можно не сомневаться – он хочет, чтобы здесь меня не было.

– Когда умерла мама, – говорю я, – я была уверена, что храм всегда будет моим домом.

– Конечно, – отвечает Невио. – Он навсегда останется твоим духовным домом. И ты пока можешь пожить в комнате, которую делила с сестрой. Мне сказали, что у механиков сейчас все помещения заняты.

Ну хорошо хоть не придется съезжать из нашей с Бэй комнаты. Однако я все еще не могу поверить, что Невио принуждает меня покинуть храм. Имеет ли он право выгнать меня? Думаю, что да, он же Верховный Жрец. Может, поговорить с кем-нибудь из жрецов? Тут я вспоминаю, какое было лицо у Джастуса, когда он сообщил мне о том, что Невио хочет меня видеть. Джастус все прекрасно знал, но даже он не собирался мне помогать.

– Я хочу показать тебе одну запись, сделанную твоей матерью, – говорит Верховный Жрец и протягивает мне лист бумаги.

Я резким движением выхватываю его у Невио. Просто не могу сдержаться – этот тип не должен владеть тем, к чему прикасалась мама.

«Рио не предназначена для жизни жреца», – читаю я первую фразу.

Острая боль, как раскаленная игла, пронзает мое сердце. Мама не могла написать этого. И тем не менее прямо передо мной лист бумаги, исписанный ее аккуратным, ровным подчерком.

«Рио не склонна думать о коллективном благе, вот у Бэй это качество врожденное. Не уверена, что этому можно научиться. Я вовсе не думаю, что Рио бесчувственная или какая-то особенная. Немногие способны заботиться о группе людей как об одном целом – так, как это должно делать жрецу. Но порой я корю себя. Меня беспокоит, что я виновата в том, что не хотела взросления Рио. Но я не могла видеть, как она страдает. Получается, что я самая настоящая лицемерка. Ведь эти чувства не имеют никакого отношения к общему благу, а касаются только одного конкретного ребенка. Моего ребенка».

– Полагаю, тебе больно это читать, – замечает Невио.

Да, больно, и еще как.

– Вы прочитали ее дневник? – спрашиваю я.

– Каждую страницу, – спокойно отвечает он.

– Но ведь это личные бумаги, – возмущаюсь я. – Их следовало передать нам с Бэй, а не держать здесь, в этом кабинете.

– У нас есть право на все бумаги Океании, которые относились к ее работе в качестве Верховной Жрицы, – говорит Невио. – Как ты можешь видеть, на остальных страницах записаны тексты ее проповедей, так что эта тетрадь принадлежит архиву храма.

Я переворачиваю страницу. На обратной стороне и впрямь наброски очередной проповеди. Я сотни раз видела, как мама делала подобные записи в этом самом кабинете. У нее всегда было много поводов обратиться к жителям Атлантии: воскресные проповеди для прихожан; речи, которые транслировались по средам каждый месяц – в них мама обращалась
Страница 12 из 17

к горожанам от имени Совета и по его просьбе.

«Один из самых сильных наших страхов – страх смерти, – читаю я. – Мы надеемся наблюдать момент нашего ухода, а не проживать его».

И чуть ниже: «Песни сирен помогают нам забывать. И теперь мы не можем вспомнить».

А потом, в самом конце страницы, всего два слова: «Спросить Майру».

Мама написала имя своей сестры.

Это все, что я успеваю прочитать, прежде чем Невио забирает у меня листок.

– Записи на этой стороне не имеют никакого отношения к нашей беседе, – заявляет он. – Важно то, что написано на другой и касается конкретно тебя. Ты прочитала и должна понять, почему мы не можем оставить тебя при храме в качестве послушницы. Даже твоя родная мать выступала против этого. Океания была достаточно сильной, чтобы сказать правду.

Невио встает и подходит к двери. Открывает ее. Разговор окончен.

– Не огорчайся, Рио, – говорит на прощание Верховный Жрец. – Я не сомневаюсь: очень скоро ты поймешь, что так для тебя будет лучше.

Возможно, моя вера и впрямь не столь сильна, как у Бэй и мамы, но храм многие годы был моим домом. Я знаю, как пахнут свечи поздно ночью, узнаю? хлопки крыльев летучих мышей, когда они возвращаются домой на рассвете. Я часто сидела здесь в лучах разноцветного света, который льется сквозь витражное окно, и смотрела, как мама делает записи в тетради, которую Невио теперь считает своей собственностью. Я была неразрывно связана с этим местом.

После смерти мамы и ухода Бэй я думала, что мне уже нечего терять. Оказывается, это не так. Всегда есть что терять. Пока ты жив, разумеется.

Глава 5

Я всегда думала, что мантии послушников в храме тяжелые, но они гораздо легче защитных костюмов, которые должны носить механики. Единственная вещь, которая здесь напоминает мне о старой жизни, – это визор, он похож на щиток сварочной маски, в которой я раньше приваривала листья к деревьям и закрепляла богов на ветках. Я с трудом подавляю желание опустить визор и спрятать лицо. В помещении полно рабочих, и многие украдкой меня разглядывают.

Мастер, мужчина средних лет по имени Джосайя, показывает мне большое помещение, где работают механики. Здесь очень хорошо слышно, как дышит Атлантия. Бэй наверняка понравилось бы. А еще тут очень красиво; честно говоря, я такого не ожидала. Рабочие места хорошо освещены, в воздухе пахнет машинным маслом и соленой водой – запах насыщенный и приятный. С низких потолков свисают мелкие кусочки металла, вероятно, отходы после ремонта; они отражают свет и напоминают мне о деревьях при храме.

– Мы называем это место «Комната неба», – поясняет Джосайя, указывая на поблескивающие под потолком кусочки металла.

– Здесь очень красиво, – отвечаю я.

– Мы все гордимся своей работой, – говорит мастер. – Джастус сказал мне, что у тебя талант, и показал образцы твоей работы. Впечатляет. Но все начинают здесь.

Я киваю. Как новенькая, я буду выполнять самую простую работу – мелкий ремонт и полировка дронов с незначительными повреждениями. Дроны прочные, сложные механизмы, они выполняют далеко не простую работу – добывают руду, а потому часто нуждаются в починке. Должна признаться, меня заинтересовали эти аппараты.

– Слухи быстро распространяются, – понизив голос, продолжает Джосайя. – Здесь у нас все знают, что ты дочь Океании, Верховной Жрицы, но я попросил остальных не говорить с тобой о ней.

Ну конечно. Вчера Невио уже намекал мне на это: новый Верховный Жрец хочет, чтобы все поскорее забыли о моей маме.

Джосайя останавливается напротив следующего помещения. Тут очень много хорошо освещенных рабочих мест. На противоположном конце я вижу круглую портальную дверь.

– Это так называемая «Комната океана», – поясняет мастер. – Здесь мы производим самые сложные ремонтные работы. Вон в ту дверь заходят дроны.

Так вот почему здесь все насквозь пропахло соленой водой. Это одно из очень немногих мест, где есть выход из Атлантии, и сейчас мы находимся очень, очень близко к океану.

Я старательно сдерживаю улыбку. Возможно, это мой шанс выбраться Наверх.

Мне никогда еще не приходилось бывать на такой глубине и так близко к океану.

– Вижу, тебе не терпится поработать с дронами, – с усмешкой говорит Джосайя, заметив, что я просто глаз оторвать не могу от «Комнаты океана». – Не волнуйся. Если ты действительно такая талантливая, то очень скоро будешь работать здесь.

– Спасибо, – говорю я.

Лицо Джосайи становится серьезным:

– А сейчас – самый важный момент нашего ознакомительного тура. Я должен рассказать тебе о минах.

Я в полном недоумении: «О каких еще минах?»

Мастер начинает говорить медленнее: наверное, заметил по моему лицу, что я сбита с толку. Он уже забыл о том, что меня рекомендовали как хорошего специалиста по работе с металлом. Так всегда случается, едва лишь люди услышат, как я говорю: мой бесцветный, невыразительный голос производит на окружающих не самое лучшее впечатление.

– Мины – это плавучие бомбы, – объясняет Джосайя. – Их немало между стенами Атлантии и дном океана. Это из-за них дроны так часто выходят из строя.

– А я думала, что они получают повреждения во время работы.

– Так думает большинство людей. Но раз уж ты здесь, ты должна знать правду. На самом деле заминирован не только участок океана под Атлантией, мины установлены вокруг всего нашего города.

– Но зачем понадобилось все минировать? – удивляюсь я. – Зачем было устанавливать мины там, где они могут повредить наши дроны?

– Дроны можно отремонтировать, – отвечает мой провожатый. – В отличие от людей. Мины установлены для того, чтобы пресечь любые попытки незаконно покинуть Атлантию.

Интересно, упоминал ли Джастус про Бэй, когда рассказывал Джосайе о моих талантах? Рассказал ли он мастеру о том, что я пыталась последовать за сестрой в день ее ухода?

– Я обязан ставить об этом в известность всех новых механиков, – говорит Джосайя и пристально смотрит на меня. – Дело в том, что тут у нас время от времени находятся умники, которые считает, что это путь Наверх. Они пытаются найти желающих уйти, а некоторые и сами хотят покинуть Атлантию, потому что им кажется, что они больше не могут здесь жить. Они нелегально покупают баллоны с воздухом на Нижнем рынке, надевают на себя – и вперед! Но эти умники забывают, что мы здесь находимся на такой глубине, что легкие человека взорвутся в ту же секунду, как только он выйдет за пределы городских стен. Одним словом, мины установлены для того, чтобы остановить любого, кто попытается проложить маршрут к смерти.

– У меня никогда и в мыслях не было уйти, – отвечаю я.

Мой голос звучит так спокойно и невыразительно, что можно не сомневаться: Джосайя мне поверит. Но как бы он там меня ни пугал, я по-прежнему настроена найти выход. Если есть хоть один шанс, нужно все тут хорошенько разведать, и сдаваться я не собираюсь.

– Ну ладно, – заключает мой спутник, – на этом все. Пора тебе приступать к работе.

И с этими словами мастер опускает визор. Я следую его примеру и радуюсь, что дымчатый пластик скрывает мое лицо.

Весь день я работаю с молоденькой девушкой
Страница 13 из 17

по имени Бьен (она шустрая и острая на язык) и с женщиной средних лет по имени Элинор (эта тихая и добродушная). Мы разглаживаем мятый и оцарапанный металл и покрываем отремонтированные места герметиком. И все бы ничего, если бы не один неприятный момент. Одна из работниц нашей смены начинает фальшиво напевать себе под нос какой-то мотивчик, и Бьен ехидно замечает, что ее пение режет слух, как пение сирен.

– Сирены – это чудо, нам следует осторожнее отзываться о них, – тихо предостерегает ее Элинор.

– Что сирены, что летучие мыши – нет в них ничего особенного, – заявляет Бьен.

«Неправда, мыши очень даже особенные», – мысленно возражаю я.

Пусть они и доставляли мне немало хлопот, но это стоило того: взять хотя бы те редкие моменты, когда эти удивительные существа пролетали на фоне окна в храме. Они были из другого мира и в то же время чувствовали себя у нас как дома.

Когда смена заканчивается, я иду к выходу из мастерских, и тут меня нагоняет Элинор.

– Ты хорошо справляешься, Рио, – говорит она.

– Спасибо.

Я поднимаю визор, а потом и саму маску снимаю. Было бы странно идти после работы к остановке гондол в полной экипировке механика. Легкий ветерок обдувает мои волосы, они влажные от пота и все еще заплетены в косички. Элинор смотрит на меня во все глаза.

– О боги! – восклицает она. – Ты так на нее похожа. На Океанию, Верховную Жрицу. – И испуганно прикрывает рот ладонью, спохватившись, что со мной нельзя говорить на эту тему.

Но я хочу поговорить о маме. И отвечаю:

– Нет, мы вовсе не похожи. Мама была маленькой, а я – высокая. И волосы у меня другого цвета.

– Рост и волосы тут совсем ни при чем, – возражает Элинор. – Есть что-то такое в твоих глазах, во взгляде. Океания точно так же смотрела на людей. – Она наклоняется ко мне и оглядывается по сторонам, чтобы убедиться в том, что нас никто не слышит. – Знаю, Рио, нам не следует беспокоить тебя такими разговорами, но я должна сказать тебе, как много Океания для меня значила. Я любила ее проповеди. Всю неделю ждала, когда можно будет их послушать. А однажды я пришла в храм со своим малышом. Он был болен. Твоя мама проходила мимо нас, она прикоснулась к ручке моего сына, и уже на следующий день ему стало лучше.

– Мама никогда не претендовала на то, что способна творить чудеса, – спокойно говорю я, но внутренне вся напрягаюсь: мне приятно слушать Элинор. – Это святотатство – говорить, будто она могла проделывать такое.

Моя спутница достает что-то из кармана. Сначала я не могу разобрать, что именно: мне кажется, что это какой-то камешек. Но потом, когда на этот предмет падает свет, я вижу: передо мной металлическая фигурка одного из богов в образе тигра. Такие сувениры можно по дешевке купить на Нижнем рынке. У этого Эфрама такая же оскаленная пасть и такие же острые загнутые когти, как и у других тотемов, которые мне приходилось видеть прежде, но есть одно существенное отличие: у этого в лапах трезубец – символ моря.

Я снова напрягаюсь. Наши боги не должны иметь общих черт с богами из верхнего мира: Внизу – тигры и львы с шерстью и когтями, а Наверху – акулы с острыми зубами и пучеглазые рыбы. У наших – скипетры и мечи, а у тех, других, – трезубцы и сети. И сочетание тигра с трезубцем – это тоже святотатство.

– Я хочу подарить тебе эту фигурку, – говорит Элинор.

– Но почему? – спрашиваю я в полном недоумении: ведь это не я, а наша мама читала проповеди, которые так любила слушать Элинор, и не я, а мама помогла выздороветь ее больному ребенку.

– Да потому, что ты дочь Океании, – отвечает моя спутница.

Вернувшись на гондоле с уровня мастерских собственно в город, я не иду в свою спальню, но направляюсь прямо в храм. Мне хочется зажечь свечу и посидеть немного под витражами и каменными богами. Я чувствую, что должна показать Невио, что не боюсь посещать храм. Ведь я – единственная оставшаяся в Атлантии наследница своей мамы, а она навсегда будет связана с этим местом.

Я беру свечку: это диск из воска цвета слоновой кости, очень похожий на мыло, которым мы обычно моем богов. И невольно улыбаюсь, вспомнив, как однажды, размечтавшись о мире Наверху, взяла в чулане вместо мыла свечу и, прежде чем поняла свою ошибку, успела натереть богу воском всю голову. Бэй тогда хохотала надо мной до слез.

И тут меня внезапно пронзает боль, такая сильная, что даже дышать становится трудно. Да мне сейчас просто жить – и то больно. Но больше ничего не остается. Если я хочу снова увидеть сестренку, я должна заставить себя жить.

Я опускаю свободную руку в карман и сжимаю подаренную Элинор фигурку Эфрама. Трезубец впивается в ладонь, и я думаю: «Есть три способа проникнуть Наверх: на транспорте Совета, при помощи Майры и через шахтный отсек».

В данный момент, что бы там ни говорил Джосайя, меня больше привлекает последний вариант. Может, потому, что я могу представить, как это будет. Темная вода, плавучие мины, и я плыву между ними, быстрая и сильная.

Какая-то женщина становится рядом со мной возле алтаря.

Она с покрытой головой и в такой неприметной одежде, что жрецы вряд ли смогут сразу ее опознать. Но я знаю, кто она. Мне даже не надо слышать ее голос.

– Сиренам не разрешается заходить в храм, – говорю я.

Это вызывает у Майры тихий смех. Она спокойно и уверенно зажигает свечу. Руки у нее не дрожат, они красивые и гладкие, как у человека, который не знает, что такое тяжелая физическая работа.

– О, – отвечает тетя, – надо было слышать, как ты это произнесла: в голосе ни капли иронии. Ты просто прелесть, Рио. Я таких никогда не встречала.

– Я сейчас всем скажу, что ты здесь, – предупреждаю я. – И подниму шум.

– Не надо, – говорит Майра. – Я сейчас уйду. Но я должна кое-что тебе передать. Под средней скамьей у двери, ведущей в помещение жрецов, ты найдешь то, что оставила тебе сестра. А если ты все же захочешь со мной поговорить, приходи на площадь к дереву Эфрама. Если я тебе понадоблюсь – я всегда буду там.

– Ты мне не понадобишься.

Майра в ответ спокойно кивает и уходит. Меня удивляет легкость, с какой мне удалось избавиться от ее присутствия. Интересно, как часто сирены проникают в храм? Сама я, естественно, прихожу сюда каждый день, да и Совет, кажется, не контролирует передвижения Майры должным образом.

После ухода тети я пребываю в растрепанных чувствах.

Я решаю, что, как только свеча догорит, сразу же уйду из храма, но, конечно же, у меня не хватает духа так поступить. Вместо этого я иду к третьей скамье, сажусь и склоняю голову, будто молюсь, а сама протягиваю руку под сиденье и некоторое время шарю там. Ага, вот оно: к скамье прикреплен мешок из плотной ткани. Какой тяжелый. Я ощупываю мешок. Кажется, я знаю, что в нем: много маленьких тяжелых кружочков.

Деньги.

Бэй оставила мне деньги?

Может быть, там и записка есть?

Я встаю и с мешком в руке направляюсь к выходу из храма. Мешок самый простой, с такими многие атлантийцы ходят за покупками или носят в них книги. Я надеюсь, что никто не заметит, что я ухожу не с пустыми руками, хотя вряд ли кто-то вообще обратил внимание на мое присутствие в храме.
Страница 14 из 17

У меня возникает ощущение, что Майра могла приказать всем не смотреть на меня: небось тетя, когда я только вошла сюда, прошептала какое-нибудь заклинание. Это, конечно, тоже противозаконно, как и маленький Эфрам у меня в кармане.

Войдя в свою комнату, я высыпаю содержимое мешка на стол. Я не ошиблась – Бэй оставила мне деньги. И еще что-то, завернутое в коричневую оберточную бумагу.

Сначала я пересчитываю золотые монеты. Всего их пятьсот семь штук – небольшое состояние. Если деньги и впрямь от Бэй, то откуда она их взяла? Не могла же сестра выиграть столько во время состязаний на Нижнем рынке. Или могла? Если да, значит она участвовала в заплывах, о которых я не знала.

Хватит ли этих денег на то, чтобы купить баллон воздуха? И сколько воздуха понадобится, чтобы добраться Наверх? Пока Джосайя сегодня об этом не упомянул, я и не подозревала, что им нелегально торгуют. О пузырьках с ароматизированным воздухом я, естественно, знала, но это ведь совсем другое.

Вторую часть дара Бэй я разворачиваю осторожно, чтобы не порвать бумагу, – вдруг сестренка оставила мне какое-нибудь послание. Однако, увы, не обнаруживаю там ни единого слова, написанного ее аккуратным почерком, только гладкая ракушка. Морские ракушки – редкость, их трудно отыскать даже на Нижнем рынке. Они принадлежат обоим мирам: ведь живые организмы, которые их производят и носят на себе, ползают и по дну океана, и по его песчаным берегам. Ракушка очень красивая: сине-зеленая с коричневыми крапинками – это цвета Великого Раздела.

– Похоже, ты единственный человек в мире, у кого любимый цвет – коричневый, – как-то поддела меня Бэй.

– Такого просто не может быть, – ответила я. – Это противоречит теории вероятности.

– Ладно, может, ты и не единственная в мире, – сдалась сестренка, – но лично я не встречала никого, кто из всех цветов выбрал бы коричневый.

– Наверняка такие люди есть там, Наверху, – возразила я.

И Бэй не стала со мной спорить.

Итак, никакой записки – ни среди монет, ни в ракушке. Ну и где в таком случае гарантии того, что это все действительно передала мне сестра? Может, Майра просто-напросто пытается мною манипулировать?

Большую часть монет я убираю, но несколько штук перекладываю в маленький кошелек, поскольку собираюсь завтра отправиться на Нижний рынок. От Бэй эти деньги или нет, но мне они пригодятся.

Потом я подношу ракушку к уху и слушаю звук ветра в ветвях деревьев. Говорят, что, когда люди Наверху находят на берегу ракушки, они стараются услышать в них звуки моря.

А я готова поклясться, что слышу в этой ракушке дыхание. Дыхание своей сестры.

Я сворачиваюсь калачиком на кровати и дышу в такт с Бэй. Именно под этот звук я засыпала каждую ночь. Наконец я чувствую, как проваливаюсь в сон, где свободно могу говорить своим настоящим голосом.

Глава 6

На следующий день в конце смены я невольно оказываюсь в компании рабочих, которые идут к ближайшей площади. Я пытаюсь ускользнуть, но Бьен замечает мой маневр.

– Меня переводят в «Комнату океана», – говорит она. – Не хочешь бросить за меня монетку в пруд желаний?

– Конечно брошу, – киваю я.

Мне совсем не хочется тратить монету практически на незнакомого человека, но отказаться было бы невежливо. Видимо, это такая традиция у здешних рабочих, а я хочу вписаться в их коллектив.

– Ты веришь в то, что монеты действительно могут принести кому-то удачу? – спрашивает Бьен, наблюдая за тем, как я бросаю в темный пруд маленький золотой диск.

Она испытующе смотрит на меня, словно ждет, что сейчас что-то произойдет.

– Ты способная и трудолюбивая, а эти качества даже лучше, чем простое везение.

– Твоя мама наверняка ответила бы точно так же, – улыбается Элинор, похлопывая меня по плечу.

– Так, значит, теперь нам разрешается говорить о маме Рио? – интересуется Бьен.

– Бьен, – пытается одернуть ее Элинор.

– Не понимаю, что тут такого. Если сама Рио не против… – бросает пробный шар Бьен и ждет моей реакции.

Я молчу. Меня уже не раз пытались задирать, особенно до того, как я поступила в школу при храме. Одноклассники в старой школе открыто насмехались надо мной из-за моего бесцветного голоса и необычно высокого роста. Еще тогда я поняла, что иногда, отвечая на вопрос, ты только играешь на руку тому, кто тебя задирает. Но разумеется, так бывает не всегда.

– Мне просто интересно: каково это – жить под одной крышей с человеком, перед которым все преклоняются, – говорит Бьен, и теперь я определенно слышу в ее голосе злобные нотки.

– Бьен, перестань, – просит Элинор. – Это жестоко.

– Мы не жили вместе с мамой, после того как ее избрали Верховной Жрицей, – объясняю я, хотя Бьен и без того об этом знает. Всем в Атлантии прекрасно известно, что глава церкви должен жить отдельно.

– А тебя это огорчало? – спрашивает она. – Наверное, было обидно, когда мама предпочла вам свою работу?

Я не понимаю, почему Бьен невзлюбила меня. Хотя, вообще-то, меня всегда дразнили из-за того, что я не такая, как все.

– Нам и в голову не приходило обижаться на маму, – отвечаю я.

– Ну и правильно, – наконец подает голос Элинор. Кажется, она порядком разозлилась на Бьен.

А та гнет свое:

– Ну ладно, не буду больше расспрашивать тебя о жизни вашей мамы. Гораздо интереснее узнать, как она умерла. Ты в курсе, кто ее убил?

Руки у меня непроизвольно сжимаются в кулаки, я готова сбить Бьен с ног, прижать к полу и силой заставить заткнуться. Я знаю, что могу это сделать, я сильнее физически, да и вообще сильнее, но… Одновременно я вдруг чувствую странное облегчение оттого, что Бьен произнесла это вслух: выходит, не только мы с Бэй допускали возможность убийства.

И все же мне приходится выждать пару секунд, чтобы восстановить контроль над своим голосом. Рядом со мной Элинор гневно выговаривает Бьен за ее бессердечие и кощунственные слова.

– Нет, не в курсе, – наконец говорю я. – Я не уверена, что маму вообще убили. У нее просто остановилось сердце.

– Хочешь, скажу, кто, по-моему, все это подстроил? – спрашивает Бьен.

Я не собираюсь кивать в ответ. Не доставлю ей такого удовольствия. Но если честно, я очень хочу знать, что об этом говорят и думают люди.

– Майра, вот кто! – выпаливает она.

На ее лице мелькает выражение какого-то извращенного удовольствия. Бьен нравится причинять мне боль. Интересно, она и с другими так же поступает? Я вроде как ничего подобного не замечала, но мы ведь с ней только недавно познакомились. Возможно, Бьен нравится мучить именно меня, но не исключено, что она просто по натуре садистка.

– Люди уверены, что Океанию убила ее собственная сестра, – говорит Бьен.

– Не все так думают, – возражает ей Элинор.

Тут кто-то окликает Бьен, и она с чувством выполненного долга – дело ведь сделано! – машет нам рукой и присоединяется к другой компании. Я слышу, что там ее встречают дружным смехом.

– Не обращай внимания, – говорит Элинор. – Эта вертихвостка любит воду мутить. Ей не следовало говорить такое о твоей тете. Ходят слухи, что брат Бьен был сирениусом и немало над ней поиздевался, прежде чем его забрал на воспитание
Страница 15 из 17

Совет. Поэтому Бьен и становится такой невыносимой, когда речь заходит о сиренах: она считает, что их всех надо уничтожить.

– Ты тоже так считаешь?

– Нет, что ты, – заверяет меня Элинор. – Разумеется, нет.

«Но ты считаешь, что нас надо держать под замком?» – хочу спросить я, но, естественно, не спрашиваю. А вместо этого говорю:

– Теперь понятно, почему Бьен ненавидит мою тетю. Но вот почему она ненавидит меня? И мою маму?

– Не знаю.

– А ты сама что думаешь насчет маминой смерти? Кто, по-твоему, ее убил?

Элинор качает головой:

– Я вообще сомневаюсь, что ее кто-то убил. Думаю, все было так, как нам сказали. Ее огромное, щедрое сердце просто-напросто остановилось. Возможно, Океанию забрали наверх боги. Если так, то это третье чудо.

Я люблю маму и рада слышать, что другие тоже ее любят, но насчет чуда это уже слишком. Она самый обычный человек, просто ушла слишком рано.

– Ну ладно, по крайней мере, эти деньги переправят людям Наверху, – с чувством произносит Элинор. – Хотя мне неприятно думать, что ты потратила монету на Бьен.

На самом деле это не так. Бросив монету в пруд, я эгоистично загадала желание для себя: попросила, чтобы исполнилось то, о чем я мечтала с самого детства, – увидеть мир Наверху.

Возможно, мне следовало пожелать что-нибудь другое. Например, чтобы мне открылась правда.

Могла ли Майра убить нашу маму?

Лично я не верю, что родная сестра способна на такое.

Но ведь я не верила, что Бэй сможет оставить меня, а она оставила. Я своими глазами видела, как сестра уходила.

Плакать, когда нельзя издать ни звука, – это пытка: ты затыкаешь рот подушкой, давишься ею, душишь себя, лишь бы никто не услышал звук твоего настоящего голоса. Никто не знает, какая это боль, даже близкие, которые искренне тебя любят и беспокоятся о твоей безопасности.

Я очень скучаю по Бэй, и я очень зла на нее. Если бы сестра сейчас оказалась здесь, рядом со мной, я бы наорала на нее. И плевать, что кто-то может меня услышать.

«Как ты могла оставить меня?»

У меня саднит горло, словно я уже охрипла от крика, хотя, конечно же, я ни разу в жизни не повышала голос.

Когда мы с Бэй в последний раз ругались? Не могу вспомнить. До смерти мамы мы с ней постоянно конфликтовали, потому что были сестрами, которые делили маленький мир (комнату, храм, город) и которые были одновременно очень похожими и абсолютно разными.

Но из-за своего голоса я никогда по-настоящему с ней не ругалась. Я не могла даже высказать Бэй, насколько зла на нее, поскольку вынуждена была постоянно сдерживать эмоции. Внезапно мне приходит в голову: а ведь если так, то сестра не знает и того, как сильно я ее люблю. А ведь я правда очень люблю ее.

Сколько я себя помню, всегда была уверена в двух вещах: в том, что люблю свою сестру, и в том, что однажды должна увидеть мир Наверху.

Искренне ли я верю в то, что смогу сделать это? Купить баллон с запасом воздуха, которого хватит, чтобы вырваться Наверх? Проплыть между плавучих мин? Глупо даже надеяться, что мой план сработает. Я прекрасно понимаю, что в любой момент все может сорваться.

Безвыходность угнетает меня.

В отчаянии я оглядываюсь по сторонам, ищу хоть что-нибудь, что даст мне надежду, и снова вижу ракушку. Я хватаю ее и прижимаю к уху. Ничего – только мое собственное дыхание.

А потом я слышу кое-что еще.

Сестра поет колыбельную из нашего детства, ту, которую мы слышали от мамы, когда были еще совсем маленькими:

Под небом лазурным огромным

Живут люди верхнего мира,

К нам они никогда не придут…

Под морем сверкающим темным

Живут люди нижнего мира,

И плачут они, и поют…

А под ними и над нами,

В вышине и в глубине,

Плещут волны океана –

Океан везде, везде…

Она все поет и поет. Песня успокаивает, убаюкивает: она грустная и нежная, она – настоящая. Я закрываю глаза и слушаю.

Глава 7

Я сижу под деревом Эфрама, тем самым, за которым еще совсем недавно присматривала. Я тоскую по старой работе, по вздрагивающим листьям и сердитым богам. Интересно, по какой причине Майра выбрала для встречи именно это место и долго ли придется ее ждать? Я сама не могу понять, почему пришла сюда. Потому что мама упомянула имя Майры в своих записях? «Спросить Майру». Или потому, что Бэй доверила тете деньги и ракушку, попросив передать их мне?

А может, я пришла сюда, потому что хочу поговорить с другой сиреной? Только с Майрой я могу общаться на равных, ведь она обладает такой же силой, как и я сама.

У меня больше не осталось в Атлантии родных, кроме тети. По земле разбросаны серебряные листья. Я наклоняюсь, поднимаю один и морщусь, когда вижу, как неумело кто-то пытался припаять его к ветке. Что бы там ни говорил Невио, им не удалось найти мне замену. Я имею в виду – достойную замену.

А потом я замечаю на земле распластанные синие крылья и коричневый мех.

Это одна из живущих при храме летучих мышей.

С виду ее крохотное тельце в полном порядке, но она определенно мертва. Ее пустые глаза смотрят прямо на меня. На фоне земли крылья летучей мыши уже не голубые, как стекло или вода, но кажутся темными, словно морская пучина. Я слышу, как возле меня собираются люди.

– Похоже, будто сам Эфрам упал и разбился, – говорит какой-то мужчина и тут же прикусывает язык. Это слишком похоже на кощунство: мы не должны даже и мысли допускать, что Эфрам или любой другой бог может упасть и сломаться.

Ну, богов хотя бы можно починить, а эту мышь уже не оживить.

– Позовите Джастуса, – говорю я, и кто-то из толпы зевак сразу бежит к храму.

Джастус появляется спустя минуту, но и жрец уже ничего не может поделать. Он просит всех разойтись. Я остаюсь.

– Как ты думаешь, что ее убило? – спрашиваю я.

Джастус качает головой.

– Не знаю, – говорит он. – Я предполагаю, что это естественная смерть. Заберу ее в храм, проведу кое-какие исследования и постараюсь узнать больше.

Он аккуратно поднимает трупик. На дне контейнера чистая льняная ткань, Джастус укладывает туда мышь осторожно, как будто она способна что-то почувствовать.

– Что, интересно, летучая мышь могла делать здесь среди бела дня? – задаю я вопрос.

– Она могла умереть еще ночью, – отвечает Джастус. – Это не первый случай. Летучие мыши ведь не бессмертны.

Конечно, они не бессмертны. Я это знаю. Но так странно видеть одну из них мертвой.

Джастус, держа в руках коробку, осторожно выпрямляется, чтобы не наступить на край своей мантии. И добавляет:

– Хотя я подметил: после того как мы потеряли твою маму, летучие мыши стали умирать чаще.

Он уходит, и я остаюсь одна. Как только жрец скрывается в храме, я чувствую ее появление.

Майра.

Она подходит тихо: не наступает на листья, не произносит ни слова, но я все равно знаю, что она рядом – так же, как в тот день в храме.

– Деревья поют, – произносит Майра. – Они сказали мне, что ты здесь. Я слушала и надеялась, что ты придешь.

Мне неприятно слышать, как она говорит о деревьях. Они мои, а не ее.

– Чего ты хочешь? – спрашиваю я ровным, невыразительным голосом, который даже отдаленно не напоминает мой настоящий.

– Дело вовсе не во мне, – отвечает Майра. – И ты это прекрасно знаешь. Дело
Страница 16 из 17

в том, чего хочешь ты. А ты хочешь уйти Наверх и найти сестру.

– И ты думаешь, что сможешь помочь мне?

– Да, – кивает она. – Я помогала твоей маме и сестре, и я смогу помочь тебе.

Мы, словно заранее сговорившись, одновременно встаем со скамейки и идем через внутренний двор. Люди приветственно машут друг другу, окликают знакомых в проплывающих мимо гондолах. Страж порядка свистит в свой свисток и делает знак молодым людям, которые подошли слишком близко к краю канала, – они сразу отходят. Я вдруг чувствую прилив острой любви к родному городу.

Некоторое время мы идем молча, потом Майра говорит:

– Я могу помочь тебе, Рио, если ты позволишь себе помочь. Я не стану тебя ни к чему принуждать.

– Вообще-то, ты и сама не знаешь, сможешь или нет принудить меня что-то сделать, – парирую я.

– Это правда, – соглашается Майра точно таким же невыразительным голосом, каким говорю я.

Меня бесит, что она меня передразнивает.

Майра останавливается, и я понимаю, что мы подошли к храмовому комплексу с той стороны, откуда можно попасть к шлюзам и моргу.

В последний раз я была здесь, когда умерла мама. Мы с Бэй прошли через этот вход, чтобы подготовить ее тело. Покончив с этим, мы поднялись по лестнице на смотровую площадку при шлюзах, сели там на специально приготовленные для родных места и наблюдали за уходом мамы. В тот день мы в последний раз были дочерями Верховной Жрицы.

Майра уверенно направляется прямо к стражникам, охраняющим вход в шлюзы:

– Мы бы хотели пройти внутрь.

– Это запрещено, – отвечает один из стражников. – У вас должно быть разрешение от Совета.

– Извините, я не знала. – Майра говорит с таким смирением, что даже я на секунду ей верю.

Я уже собираюсь развернуться, чтобы уйти, и тут снова слышу ее голос:

– Пропустите нас.

Этот голос способен, как закаленный клинок, пронзить мозг и тело любого человека. Я непроизвольно делаю шаг вперед.

А стражники уже открывают двери, как будто Майра подчинила их еще до того, как произнесла команду вслух. Возможно ли такое? Неужели она настолько могущественна?

– Оставайтесь на месте, – приказывает тетя стражникам и обращается ко мне: – Идем.

Я подчиняюсь. При этом я не уверена, чему именно подчиняюсь: то ли голосу Майры, то ли своему собственному сильному и необъяснимому желанию пройти в шлюзы.

– Я думаю, – говорит Майра, – нам следует идти вниз.

Вниз? Не наверх, на смотровую площадку, а в саму шлюзовую камеру? Это строжайше запрещено, если только ты не жрец или не родственник, пришедший подготовить тело умершего, но Майра ведет себя так, будто имеет полное право тут находиться.

Мы проходим по узким сырым коридорам, которые в конце концов неминуемо приведут в морг. Стражники нас не преследует. Скорее всего, они вызовут подмогу, и подмога придет очень быстро. Но так ли это важно? Интересно, какое количество людей способна подчинить своей воле Майра?

– Ну, не целую армию, – говорит она, как будто прочитав мои мысли. – Так что время у нас ограниченно. Сюда пришлют стражников, которые невосприимчивы к моему голосу, и они уведут меня. Совет сочтет необходимым сделать мне выговор, и меня на несколько дней посадят под замок. Так что нам с тобой следует извлечь максимум пользы из этой встречи.

У меня в голове все еще звучит ее фраза: «Пропустите нас». Сердце отчаянно колотится в груди. Я понимаю, как глупо было с моей стороны думать, будто я в чем-то равна Майре. Она годами совершенствовала свой голос. Это ее оружие, великолепное оружие.

– Ну вот мы и пришли, – объявляет тетя.

Мы стоим перед дверью. Дверь металлическая, тяжелая и герметичная, так как должна сдерживать поступающую в шлюз воду, но Майра открывает ее без особых усилий.

– Идем, – говорит она и переступает через порог.

Тетя не командует, а приглашает, но я не уверена, что следует ей доверять, поэтому на секунду останавливаюсь и только потом иду следом.

Шлюзовая камера высокая, многоуровневая. Потолок подпирают резные контрфорсы, возле каждого – каменная фигура божества. Как и те, что в храме, они были когда-то давно взяты из церквей в верхнем мире. Я разглядываю оскаленные пасти и злобные глаза тигров, драконов и львов. Пол в камере местами сырой.

Инженеры потратили немало лет на усовершенствование работы шлюзов. Необходимо было соорудить стены настолько крепкие, чтобы они могли сдерживать запущенную в шлюзовую камеру воду и не пропускали бы ее в город. Немного жутковато наблюдать за уходом покойника. Кажется, что вода в любой момент может хлынуть на смотровую площадку. Но естественно, такого никогда не случалось.

Вода океана давит на ворота шлюза, на все вокруг нас. Мне кажется, что я слышу, как стонет металл и тяжело вздыхает камень.

Мы с Бэй были вместе здесь, у шлюзовых затворов, и были вместе, когда жрецы и представители Совета, после того как нашли тело мамы, задавали нам свои нескончаемые вопросы: «Океания хорошо себя чувствовала? Она не рассказывала вам о каких-либо наследственных болезнях? О тех, которые не упомянуты в наших медицинских записях?» Мы с сестренкой сидели бок о бок и снова и снова отвечали: «Нет».

– Как ты думаешь, что происходит с мертвыми, когда они всплывают на поверхность? – спрашивает Майра. – Ты веришь в то, что они превращаются в морскую пену и души их обретают свободу?

– Не знаю. А ты?

– Не берусь ничего утверждать относительно душ, – говорит Майра. – Но вот если тело всплывает, не задев ни одной плавучей мины, и его прибивает к берегу, люди Наверху снимают с него все, что посчитают нужным. Одежду. Ювелирные украшения.

Последние слова вновь возвращают меня к воспоминаниям, от которых я тщетно пыталась избавиться и загнала их глубоко в подсознание.

– Я забыла принести мамино кольцо, – сказала в тот день Бэй. – А ведь мама всегда хотела, чтобы, когда она уйдет Наверх, кольцо было с ней. Как я могла забыть?

– Не волнуйся, все нормально, – ответила я, не глядя на сестру, потому что как раз в этот момент в шлюзовую камеру принесли тело мамы.

Мы сидели на смотровой площадке, и сверху оно казалось таким маленьким.

Жрецы положили маму на пол и начали читать молитвы. Я не позволила себе плакать и упорно не смотрела на Бэй. Закончив молиться, жрецы покинули шлюзовую камеру, и там осталось только тело нашей мамы. Сотни атлантийцев наблюдали за происходящим – кто-то со смотровой площадки, кто-то видел церемонию на установленных на всех площадях экранах – но мама была совсем одна.

Я слышала, как заскрипели стены. Этот звук означал приход воды.

Из открытых ртов богов вырвались струи воды. Она заливала пол, и вскоре тело мамы намокло, одежда прилипла к ее телу, а волосы закружились вокруг головы.

Высоко-высоко расположен выход из шлюза – огромный круг, повторяющий по форме окно-розетку в храме.

Вода заполняла камеру, и тело начало подниматься. Напор воды усиливался, камера заполнялась все быстрее.

Когда вода достигла уровня смотровой площадки, у меня перехватило дыхание. Казалось, если вода поднимется выше окон, мы утонем. Но мы, конечно же, были в безопасности.

Тело нашей мамы уплывало все выше
Страница 17 из 17

и выше, к выходу из шлюза, и я подумала, что смогу на секунду увидеть солнце: а вдруг его лучи дойдут сквозь толщу океана до самой Атлантии.

Когда камера почти до конца заполнилась водой и я уже едва видела тело мамы, окно выхода начало вращаться. Это выглядело так странно: словно цветок распускался.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/elli-kondi/atlantiya-11630355/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.