Режим чтения
Скачать книгу

Автобиография читать онлайн - Маргарет Тэтчер

Автобиография

Маргарет Тэтчер

Гордость человечества

Маргарет Тэтчер – первая и пока что единственная женщина, сумевшая добиться должности премьер-министра Великобритании и трижды быть переизбранной; о жизни, о взлетах и падениях «железной леди», о том, как патриархальные законы и условности мешали достигнуть цели – Маргарет Тэтчер рассказывает в своей автобиографии. Экономические реформы, спасшие страну от упадка; секреты успеха и поиски свободы, личные переживания, – все это доверено Маргарет своей книге, написанной на закате политической карьеры, и сейчас впервые переведенной на русский язык в полном объеме. Книга будет интересна не только интересующимся политикой, но и тем, кто желает «заразиться» неугасающим оптимизмом Маргарет, узнав секреты ее успеха.

История жизни, разрушившей патриархальные стереотипы, ставшей примером для подражания целого поколения английских женщин; остроумный и честный рассказ Маргарет покажет, что у «железной леди» была жизнь и за границами большой политики.

Маргарет Тэтчер

Автобиография

Margaret Thatcher

The Autobiography

Originally published in the English language by HarperCollins Publishers Ltd.

Печатается с разрешения издательства HarperCollins Publishers Limited.

Предисловие

Когда издательство АСТ сделало мне предложение прочитать перевод автобиграфии Маргарет Тэтчер и написать предисловие, я без сожаления бросил кучу важных дел, чтобы немедленно приступить к прочтению рукописи.

Конечно же, «мемуары пишутся для самооправдания и мести бывшим противникам». Эта древняя фраза – результат работы многих поколений историков с мемуарными материалами, конечно же, всплывет при прочтении воспоминаний Маргарет Тэтчер. Но это только часть правды, меньшая ее часть. Большая же ее часть заключается в том, что читатель видит кухню: как работает одна из самых старых и замысловатых политических кухонь мира. А также ряд других влиятельных кухонь глазами одного из самых выдающихся шеф-поваров политики последней четверти ХХ века. Многие фирменные блюда этого шеф-повара вызвали через много лет политическое несварение у мировой цивилизации (бомбардировки Югославии и Ливии, например), однако у современников она чаще всего вызывала восхищение. Да и сегодня имя ее зачастую окутано романтическим ореолом. Вот что, например, пишет о Тэтчер очень тонкий литератор Александр Генис:

«Когда в самом начале 1980-х я приехал в Англию, страна выглядела обшарпанной, а я – богатым. Повсюду что-то не работало, везде кто-то бастовал, штукатурка осыпалась, и на стенах писали гадости…

Таковым было наследие государственного социализма, который треть века разорял Англию, пока не превратил ее в «больного человека Европы» (разумеется – Западной). Национализировав промышленность, лейбористское правительство добилось того, что она перестала работать. Налоги забирали половину доходов и были устроены таким образом, что после всех выплат директор банка получал на руки немногим больше, чем его клерк. Такая справедливость не устраивала первого и не помогала второму. Англия превращалась в заштатную державу, уступавшую конкурентам во всем, кроме древностей.

Когда прошлым летом я приехал в Лондон, столица была дорогой и прилизанной… Страна со вновь обретенным достоинством: солидная, как Елизавета, уверенная, как Джеймс Бонд, и популярная, как «Битлз»…

Чтобы привести Англию в чувство, Тэтчер понадобилась революция, которую ей до сих пор не простили. Она продала убыточные национализированные предприятия в частные руки, заставив почти миллион рабочих искать себе иное занятие. Еще 10 тыс. бизнесов разорились, не пережив новой политики. Хуже всего, как это водится в Англии, обошлись с шахтерами. После годовой стачки они остались с носом, ибо Тэтчер не пошла на уступки…

Справедливости ради следует сказать, что сегодня экономика Тэтчер, как и разделявшего ее взгляды Рейгана, вызывает серьезные сомнения у экономистов. Но у меня серьезные сомнения вызывают сами экономисты, которые часто высказывают противоположные взгляды на одной и той же странице одной и той же газеты. Бесспорно одно – Тэтчер сделала Англию лучше.

– Не для всех, – говорят ничего не простившие критики, отказывающиеся принимать ее свободу без человеческого лица. Но и они вынуждены признать, что при Тэтчер к Англии вернулся авторитет мировой державы, во многом из-за ее персональной проницательности…»

Идиллия, да и только. Чтобы более трезво оценить все, что сделала героиня автобиографии и ее место в «Табели о рангах», приведу довольно увесистый фрагмент статьи политолога Анатолия Вассермана о двух континентальных империях:

«Британия уже несколько веков официально именуется Великой. В самом деле, довольно долго ее владения охватывали весь земной шар так, что над империей никогда не заходило солнце. Даже сейчас, официально отпустив на волю всю былую добычу, кроме разве что Гибралтара да Фолклендских островов, она остается во главе Содружества Наций, чьи преференции во взаимной торговле дают ей немалую экономическую и политическую силу.

Но собственно Британия – сравнительно небольшой остров, отделенный от материка всего двадцатью римскими милями (32 км) пролива (во всем мире его именуют французским словом la manche – рукав, но сами британцы придумали гордое название english channel – английский канал) и поэтому очень уязвимый. Вспомним хотя бы, что кельтское племя бритт, давшее острову нынешнее название, завоевано римлянами еще в 43-м году, когда навигация была, мягко говоря, несовершенна. Римляне ушли в начале V века, но уже через несколько десятилетий на остров пришли германские племена англ и сакс, истребили большинство кельтов и вытеснили остатки на окраины острова – в нынешние Корнуолл, Уэльс, Шотландию – и через пролив в Бретань. Англосаксов, в свою очередь, регулярно разоряли скандинавские налетчики – викинги, также германского происхождения. 1066.10.14 нормандцы – викинги, осевшие на севере нынешней Франции, а потому за несколько веков сильно офранцуженные – разгромили при Хастингсе короля Харолда Годвиновича Уэссекса, завоевали Англию и заселились в ней. Англосаксов несколько веков считали людьми второго сорта. Их язык окончательно слился с французским языком завоевателей примерно к тому же времени, когда испанцы принялись осваивать Новый Свет. К концу XVI века испанцам надоело английское пиратство и они вознамерились завоевать надоедливый островок. Правда, поход Непобедимой Армады – около 130 кораблей – в мае – сентябре 1588-го завершился полным разгромом в результате двухнедельных стычек с легкими и маневренными английскими кораблями и последующих штормов: испанцы, чьи паруса и мачты были разгромлены английской артиллерией, не могли противиться ветру. И еще семь испанских попыток организовать вторжение также сорвались: империя, разжиревшая на разграблении южноамериканских запасов золота и серебра, утратила организаторские способности. Но 1677.06.20 нидерландский флот под командованием Михиэла Адриановича де Рюйтера вошел в устье Темзы, сжег множество английских кораблей, навел ужас на всю Англию (не зря Рафаэль Винченцович Сабатини приписал своему любимому герою Питеру Бладу обучение морскому искусству именно у де Рюйтера).
Страница 2 из 70

Правда, это вторжение так и осталось эпизодом войны, а не обернулось новым завоеванием. Но даже после покорения Англией Уэльса в 1282-м и Шотландии в 1707-м получившееся Британское королевство оставалось слишком мало и уязвимо.

Британии остался единственный способ предотвратить новые вторжения – европейское равновесие. Несколько веков подряд британские политики следили за тем, чтобы в Европе было две почти равные силы, дабы их равенство вынуждало их постоянно соперничать между собой, а на вторжение через пролив не оставалось ни ресурсов, ни желания. Британия поддерживала слабейшего – то добрым советом, то деньгами, то подталкиванием потенциальных союзников. Непосредственной военной силой она вмешивалась лишь тогда, когда косвенных средств поддержания равновесия не оставалось.

Страны развиваются с разной скоростью. Баланс сил меняется постоянно. Принцип «у Британии нет ни постоянных друзей, ни постоянных врагов, а есть только постоянные интересы» – не хвастовство и не коварство, а неизбежное следствие непрестанного маневрирования по всей политической арене. Отсюда же и печально известное английское лицемерие: когда имеешь многовековой опыт предательств, поневоле научишься скрывать свои мысли.

С нашей точки зрения такое поведение сомнительно. Россия тоже постоянно под угрозой иноземного вторжения. Но границы наших врагов не так переплетены, как в Западной Европе. Поэтому нам почти невозможно стравливать их между собой. Мы вынуждены просто встречать каждое новое вторжение всей силой (благо на наших просторах есть где ее взять), удерживая в это время остальных потенциальных противников только угрозой перебросить силы против них. Отсюда и традиционная прямота действий. Формула Святослава Игоревича Рюрикова «Иду на вы» – символ такой сверхконцентрации. Немногие русские правители, способные участвовать в дипломатических маневрах, считаются у нас хитрецами и даже лицемерами, хотя по общеевропейским меркам – не говоря уж об английской традиции – они на редкость просты и откровенны.

Замечательный английский историк и теоретик исторической науки Арнолд Джозеф Хэрри-Волпич Тойнби определяет цивилизацию как привычный формат ответа на вызов. По его мнению, русская цивилизация под внешним давлением резко сжимается, уходя от источника давления, а потом столь же резко расширяется, вбирая этот источник в себя и превращая в один из множества источников своей силы. Фраза «за века обороны Россия расширилась на половину евразийского континента» – не анекдот, а довольно точное описание результата длительного следования описанному Тойнби порядку действий.

Впрочем, английская цивилизация оказалась не менее эффективна. Отточенное искусство стравливания зачастую позволяло брать новые земли едва ли не голыми руками. Так, Индия, чье население всегда многократно превосходило английское, завоевала себя для Британии практически сама: междоусобные распри сотен местных князьков позволили англичанам раз за разом сокрушать очередного независимого правителя силами уже зависимых. А в книгах Джэймса Фенимора Уильямовича Купера делавары благородны, а гуроны коварны потому, что на протяжении большей части XVIII века гуроны воевали на французской стороне, а делавары на британской. Кстати, скальпы они (и прочие индейские племена) снимали одним и тем же способом, ибо этому приему их обучили британцы: наемников оплачивали по числу сданных скальпов».

Выдающиеся успехи Великобритании в науке и технике, навигации и мореплавании, в литературе и искусстве по праву обеспечили ей роль главного проводника западной цивилизационной модели на всех широтах и меридианах. Вот только средства цивилизаторами были зачастую на уровне самого дикого варварства. «Победителей не судят!» – этой максимой, очевидно, были прикрыты жестокие технологии покорения мира. Вот и Маргарет Тэтчер, выходец из типичной британской семьи с типичной системой ценностей, прорвалась на самый верх властной вертикали, используя как свой блестящий интеллект, так и вероломные аппаратные ходы.

У Британии к тому времени почти не осталось колоний, но жесткость, переходящую порой в жестокость, можно применить и по отношению к собственным гражданам. Так, например, обошлась героиня этой книги с британскими шахтерами. Про колонии и говорить нечего – показательная порка Аргентины на Фолклендах стала классикой неоколониализма. Хотя именно эта война обеспечила Тэтчер блестящую победу на очередных выборах.

Она вообще была по натуре победителем и, если надо было, шла к цели буквально по головам. Однако очень многому у Тэтчер да и вообще британской политической системы можно было поучиться нашим правителям. Например, искоренению всяческих привилегий во всех ветвях власти или обеспечиванию опережающего роста производительности труда над ростом социальных расходов, или бережного отношения к своим ученым (62 Нобелевские премии до нее и более двух десятков после). Политическая система же не дала той же Тэтчер расправиться с бесплатной системой здравоохранения. Приведу несколько фрагментов мемуаров Маргарет Тэтчер с короткими комментариями.

«Когда позднее на Бермудских островах я проинформировала президента Буша о том благоприятном впечатлении, которое произвел на меня господин Ельцин, мне дали четко понять, что американцы его не разделяют. Это было серьезной ошибкой».

На мой взгляд, ошибкой было впечатление самой Тэтчер и вряд ли можно приписать ее установке, которую она сама в свое время озвучила: «Составляя свое впечатление о человеке за первые 10 секунд, я очень редко меняю его». Скорее всего она увидела в Ельцине родственную душу, которая готова ломать страну через колено, тем более что ломать предстояло страну – оплот коммунизма. Тут уж Тэтчер ни перед чем бы не остановилась. Ведь это именно она заявила в 1981 году в Лондоне: «Советский Союз представляет собой «главную угрозу» образу жизни западных стран».

«Мне очень горько (и я мало о чем еще так сожалею в жизни), что меня не оказалось поблизости, чтобы добиться полного разрешения вопроса. Непринятие мер к разоружению Саддама Хусейна и доведению операции до победного конца: когда он был бы публично унижен как в глазах подданных, так и в глазах соседних исламских стран, – было ошибкой, развившейся вследствие чрезмерного упора, который с самого начала был сделан на достижение международного консенсуса».

То, о чем она мечтала воплотил в жизнь Буш-младший вместе со своей английской болонкой. Ну и что в итоге: по факту, в Ираке идет непрекращающаяся гражданская война, «Аль-Каида» получила колоссальную подпитку, миллионы мирных граждан убиты или искалечены.

«Имело место настойчивое предложение включить фразу о том, что ядерное оружие является «оружием крайней меры». Это, как мне казалось, подрывало эффективность ЯСМД, имеющихся в распоряжении НАТО. Мы должны были и впредь сопротивляться любому изменению роли ядерного оружия в НАТО, как мы это делали всегда. Мы возвращались – хотя и не пришли – к тому роковому обязательству, согласно которому будет действовать «принцип неприменения ядерного оружия первыми», на чем настаивала советская пропаганда. Подобное обязательство
Страница 3 из 70

могло бы сделать наши обычные вооруженные силы уязвимыми перед ударом средств, превосходящих по числу».

Никакого оправдания крайне набожной (смотрите 1 главу) леди, которая с фанатичным упорством выступает против сокращения основного оружия массового поражения. К тому же советский режим к тому времени стал вполне вегетарианским, хотя и изрядно поглупевшим. Именно Тэтчер виновата в затягивании ратификации советско-американского договора ОСВ-2, заявив, что с СССР можно разговаривать только с позиции силы. Кстати, точно так же, как со своим рабочим классом.

«Одиннадцать с половиной лет я занимала этот пост и была действующим премьер-министром, а Тед был недавно сверженным лидером оппозиции. Убеждения и твердые правила, которые я отстаивала в Великобритании, способствовали изменению хода мировых событий. И наша страна находилась в этот момент на грани войны в Персидском заливе. Безусловно, демократия не является беспристрастной, что усвоил мой великий предшественник Уинстон Черчилль, когда поднимал Великобританию на великую борьбу с нацистской тиранией, и в разгар переговоров, имевших огромное значение для восстановления миропорядка в послевоенный период, он потерпел поражение на всеобщих выборах 1945 года. По крайней мере его отстранил британский народ. Мне же было отказано в возможности встретиться с избирателями – и они не смогли высказаться насчет моего последнего срока на посту премьера, только через посредников. Процедура избрания лидера тори 1965 года, согласно неписаному правилу, не была нацелена для использования в том случае, когда партия находилась у власти».

Очень тонко проводя параллель своей отставки с отставкой легендарного британского премьера, она как бы ставит себя на один уровень с Черчиллем, с теми же судьбоносными для мира последствиями. Тому же Черчиллю приписывают фразу: «Самые лучшие инвестиции – это вложение молока в ребенка». А вот Тэтчер лишила традиционной кружки молока миллионы британских детей.

«Я хотела быть во всеоружии к лету 1991 года. Было еще много чего, что мне хотелось сделать. Непосредственно сейчас необходимо было разгромить Саддама Хусейна и создать долгосрочную систему безопасности для стран Персидского залива. Экономика в основе была прочной, но я намеревалась побороть инфляцию и рецессию и восстановить постоянное стимулирование роста. Я думала, что открывались благоприятные перспективы в отношении того, чтобы выкорчевать коммунизм в Центральной и Восточной Европе и установить законное ограниченное правление в странах новой демократии. Прежде всего я надеялась отстоять в борьбе свое видение Европейского сообщества – сообщества, в котором могло бы спокойно процветать свободное и предпринимательское национальное государство, такое как Великобритания».

Планов громадье, к счастью, не всем им было суждено осуществиться. Но одно несомненно: со времен Черчилля с Тэтчер Британия снова стала глобальным игроком. Но так же как и после Черчилля, так и после железной леди значимость страны резко просела. Невозможно долго держать страну на форсаже – быстро исчерпываются ресурсы политические, экономические, репутационные… И тогда приходится ввязываться во всякие авантюры типа Югославии и Ливии, чтобы искусственно поддержать реноме значимой страны.

«В политике всегда имеет смысл связывать надежные избирательные округа с безнадежными».

В широком смысле она, как и Черчилль, претворила эту максиму в жизнь на международной арене. Соединив силы выдыхающейся Британии с силами новой сверхдержавы США для создания англосакского блока. Кстати, именно Тэтчер надменно констатировала, что континентальная Европа на протяжении большей части ХХ века приносила миру одни проблемы, которые решали как раз страны английского языка… Как будто не Британия, например, сотворила Мюнхен.

Однажды одна из центральных газет сообщила, что Норман Дотс, соперник Тэтчер по округу, кандидат от социалистов, якобы признает ее красоту, но не ее шанс быть избранной или наличие у нее мозгов. Тэтчер с признательностью пишет: «Совершенный джентльмен-социалист». Он немедленно написал ей и опровергнул это заявление, как подчеркивает, во всяком случае, последнюю его часть.

Очень здорово в данном случае, что опровержение джентльмена оказалось и содержательно достоверным, поскольку показала история, что у Тэтчер были очень хорошие мозги и более мужские в плане креатива, нежели у большинства мужчин как в стане оппонентов, так и в стане ее союзников.

Может быть, именно в это время она произнесла фразу: «Все мужчины слабы, а слабее всех джентльмены».

Тэтчер считала, что ее лозунги выигрывали за счет своей прямоты, хотя и не могли похвастаться изяществом, но тем не менее лозунг: «Голосуй за право, и что осталось не уйдет налево!» – это блестяще содержательный лозунг, креативный и очень информативный.

В общем то эта фраза стала ее жизненным либеральным девизом.

Тэтчер цитирует депутата Р. Н. Уард, члена парламента: «Хотя дом всегда должен быть центром жизни человека, это не должно ограничивать его амбиции!», но амбиции у нее действительно были чрезвычайно высокими, поскольку уже сразу после рождения близнецов она развела бурную активность и размышляла над тем, чтобы ни в коей мере не ограничивать своего карьерного роста.

Она же пишет по тому же поводу: «Когда политика у тебя в крови, каждое обстоятельство, кажется, подталкивает тебя к ней».

«Знание законов обычно порождает обычно если не презрение, то по меньшей мере большую долю цинизма».

В значительной мере грандиозные успехи Тэтчер на политической арене объясняются тем, что она овладела сразу двумя культурами (Ч. П. Сноу «Две культуры»): и ученый-химик из Оксфордского университета, и юридическое образование, подкрепленное адвокатской практикой. Она, как хороший ученый, быстро поняла, например, неосуществимость программы «звездных войн», но цинично помогала Рейгану разорять на этом блефе Советский Союз.

«Действительно, оглядываясь назад, я вижу, что Суэц стал не преднамеренным катализатором, а мирной и необходимой передачей власти от Британии к Америке, как последнему приверженцу западных интересов и либеральной международной экономической системы».

Очень характерная фраза. То есть британская внешняя политика не может теперь осуществляться без гарантированной поддержки США.

«Иногда важно не столько быть самой популярной фигурой, сколько быть наименее популярной».

Фраза очень характерна для Тэтчер, для нее, как политика, была характерна мужская стратегия: не самой быть пластичной, а сминать под себя, под свои взгляды окружающий мир. Окружающий мир, естественно, относился к этому без особых симпатий. Сюда вписывается еще одна характерная фраза: «Я получила ценный урок, я навлекла на себя максимум политической ненависти при минимуме политической выгоды». Журналисты тогда всерьез потрепали ей нервы.

Практически каждый день всплывала какая-нибудь вариация на тему злополучного детского молока, например, выяснилось, что лейбористский городской совет подумывал купить свое собственное коровье стадо, чтобы обеспечить детей молоком.

Тэтчер с теплотой вспоминает Теда Хита, премьера, по поводу того,
Страница 4 из 70

что он не отправил ее в отставку, при всем при том, что она стала самой непопулярной женщиной, будучи министром образования. Она пишет: «Он знал, что те политические меры, за которые на меня так резко набросились, были в основном мерами, на которые я неохотно согласилась под давлением казначейства и требований со стороны государственных финансов. Он также знал, что я не пыталась переложить вину на других».

«Однако мужественность, как я вскоре обнаружила, не вырождалась в мужские предрассудки».

Да, Маргарет Тэтчер сумела соединить достоинства женского и мужского начала.

«Консервативная партия всегда предпочитала застрелить пианиста, вместо того чтобы сменить мотив».

Социалистический курс, осуществляемый партией тори, считает она, был даже более катастрофическим, чем социалистический курс, осуществляемый лейбористами.

«Коллективизм без единой капли эгалитарного идеализма, его искупающего – глубоко непривлекательное убеждение». Это она критикует правительство, в котором она работала, правительство Хита.

В то же время в своих мемуарах Тэтчер описывает, что как для ее партии в целом, так и для нее был крайне благоприятен период своеобразного пата с лейбористской партией, она пишет, что научилась добиваться того, чего хочет, даже при том, что всегда оказывалась в меньшинстве теневом кабинете, она пишет также о том, что стала мастерски участвовать в дискуссиях, выступлениях, которые тоже в дальнейшем пригодились на посту премьер-министра, говорит, что появилась уверенность в себе, не в последнюю очередь благодаря тому неуловимому, как пишет она, инстинкту знать, что чувствуют обычные люди. «Качество, с рождения данное всем людям, но которое обостряется и полируется именно в экстремальных ситуациях».

На предмет успехов в сохранении своего индустриального могущества в Германии очень интересно вчитаться в одну из реплик Тэтчер, когда она готовила референдум по профсоюзам, был изучен в том числе и немецкий опыт, и вот что по этому поводу заметила Тэтчер: «Нужно признать, что немецкая говорильня работает, потому что состоит из немцев». Очень интересная реплика, которая как бы констатирует, что есть вещи, которые только у немцев могут получиться в силу их национальных особенностей, хотя если бы Британия придерживалась в своем политическом курсе противодействия деиндустриализации, я думаю, что у британцев получилось бы если не все так же, как у немцев, но многое из того.

Тэтчер была практически первым политическим деятелем высшего звена, которая преодолела политкорректность и высказалась о стыдливо умалчиваемой проблеме мигрантов, она высказалась журналистам по этой теме в том смысле, что люди боятся, что страна может быть затоплена людьми другой культуры. Нужно обязательно ослабить страх населения, нужно пересмотреть количество въездных виз, а с теми же, кто проживает здесь, нужно обращаться, как с равными. Однако страна, которая прошлась ботинками по доброй половине мира должна быть готова к тому, что занесет на этих же ботинках на свою территорию чужую почву. Британское содружество же, кроме очевидных политических и экономических выгод, делает практически невозможными любые сколь-нибудь работающие иммиграционные ограничения.

Есть еще множество иллюстраций политической силы в биографии Маргарет Тэтчер, но сила эта, как показал дальнейший ход истории, большей частью была тактической, стратегически же она обернулась слабостью; как слабостью для ее страны, так и для тех, кто за ней следовал. Увидеть это можно из нижеприведенного материала.

Стратегическое самоубийство от Тэтчер до Медведева

В 1964 году к власти в Великобритании пришел лидер лейбористов Гарольд Вильсон. Одним из предвыборных обещаний нового премьера было «довести косную Великобританию до белого каления технической революции». Весьма парадоксальное высказывание для страны, с конца XVIII века бывшей мастерской мира, да и во времена Вильсона еще остававшейся в авангарде научно-технического прогресса. Но похоже, отрицательные тенденции к тому времени уже скопились в критическую массу.

Однако вскоре после прихода Вильсона к власти – на его беду его планам – специалисты оценили только что разведанные запасы нефти Северного моря. Они оказались столь значительными, что стратегию научно-технического развития перенесли с совершенствования авиационно-космических, био– и прочих профильных для развития страны технологий на технологии разработки нефти на шельфе. Британцы стали пионерами, например, в деле привлечения промышленных ноу-хау в 1970-е годы модернизации методов нефтедобычи.

Кстати, это – ответ идеологам, жестко противопоставляющим добычу и переработку углеводородов в России развитию высоких технологий. На самом деле тут знаменитая диалектическая триада тезис – антитезис – синтезис. В синтезе – высокие технологии добычи и переработки тех же углеводородов, коими Россия чрезвычайно богата, тем не менее даже усиленное развитие этой части технологий не уберегло страну от множества нежелательных последствий. Ничьи силы не безграничны. Сосредоточение усилий на одном направлении неизбежно ограничивает возможности развития других. А если это направление еще и выгодно, туда сами собой потянутся все способные сделать нечто полезное. Хозяйство Великобритании оказалось изрядно перекошено. Еще сильнее перекосило Нидерланды, также добравшиеся до подводных запасов. С тех пор все экономисты мира называют последствия скоротечного бума в одной отрасли, оборачивающиеся провалом всех прочих, нидерландской болезнью.

И все-таки не под влиянием обнаружения своей нефти, а под влиянием неолиберального фундаментализма технический прогресс Великобритании попал в бурное русло того течения, что ныне называют глобальной деиндустриализацией. Соединенные Штаты Америки и ряд других грандов мировой политики попали в то же время в ту же самую воронку. США, например, только за последние полтора десятка лет потеряли порядка трети рабочих мест. В абсолютном исчислении это более 5,5 млн высококвалифицированных рабочих, оказавшихся за пределами материального производства. Если в конце 1950-х на долю промышленности приходилось 28 % экономики США, то уже к 2008 году этот показатель составлял всего 11 %. Дальше – больше, т. е. в нашем случае «меньше». На начало 2010 года в промышленном производстве было занято столько же американцев, сколько в 1941 году. Производственная деградация налицо. Немцы удержались от подобного же провала только жесточайшей самодисциплиной и прямыми государственными ограничениями некоторых видов зарубежного инвестирования. Недаром сейчас именно ФРГ – последняя индустриальная надежда и опора всего Европейского Союза.

«Деиндустриализация происходит тотально, – утверждал доктор наук Юрий Вячеславович Громыко несколько лет назад в статье «Сценарии развития энергетики как локомотива промышленной революции в России». – Уничтожаются и схлопываются целые мультисистемы высокотехнологической мыследеятельности, например, в США разваливается хвала и гордость американской промышленности General Motors. Этот процесс деиндустриализации связан с тем, что деньги не вкладываются в воспроизводство
Страница 5 из 70

инженерно-технической и социальной инфраструктуры. Основным механизмом получения прибыли является спекуляция ценными бумагами в hedge funds. Третичная денежная семиотика (ценные бумаги и дериваты) оказывается полностью оторвавшейся самодостаточной счетностью от процессов социального и инженерно-технического воспроизводства. Денежные заместители не являются показателями стоимости».

Например, некогда промышленный гигант Детройт – символ автомобильной промышленности США. С 1950 года – за полвека – население города уменьшилось в два раза. А белое население (расовая сторона важна постольку, поскольку до недавнего времени – в частности, в эпоху расцвета Детройта – именно европеоиды составляли высококвалифицированную часть рабочих) уменьшилось в десять раз. Разрушены театры, библиотеки, школы, коими ранее славился Детройт. Зияют битыми стеклами офисы компаний «Аэрокар», «Бьюик», «Кадиллак», «Форд». У «Дженерал Моторс» сохранилось только одно офисное здание… Детройт, кстати, на сегодняшний день город-банкрот – индикатор общей деиндустриализации Америки.

И все же лидером в процессах деиндустриализации остается Великобритания. За последние три десятилетия британская промышленность сократилась почти на 70 %. Масштаб разрушений индустрии превосходит любое другое развитое государство мира. И это в государстве, которое некогда провозглашало модернизацию – вспомним призывы легендарной «железной леди».

В чем же причина такой деградации промышленности в экономически развитых странах? А в том, что политическая элита этих государств еще в конце 1960-х годов стала подпадать под влияние рыночного фундаментализма. Это понятие, кстати, ввел самый известный финансовый спекулянт Георг Шварц (после перевода фамилии на венгерский и произнесения ее на английском – Джордж Сорос): «Именно рыночный фундаментализм сделал систему мирового капитализма ненадежной. Однако такое положение дел возникло сравнительно недавно. В конце Второй мировой войны международное движение капитала было ограничено, в соответствии с решениями, принятыми в Бреттон-Вудсе, были созданы международные институты с целью облегчения торговли в условиях отсутствия движения капитала. Ограничения были сняты постепенно, и только когда примерно в 1980 г. к власти пришли Маргарет Тэтчер и Рональд Рейган, рыночный фундаментализм стал господствующей идеологией. Именно рыночный фундаментализм предоставил финансовому капиталу управляющее и руководящее место в мировой экономике…»

Как и всякий фундаментализм, рыночный – вера. В данном случае – вера в чудесную невидимую руку рынка. Мол, она сама все отрегулирует. Все должно проходить на фоне свободной и неограниченной конкуренции. Ничто – ни государство, ни международное сообщество – не должно вмешиваться в экономику. Она сама собой найдет лучший образ действия.

Названные Соросом лидеры и стали главными могильщиками индустриального развития своих стран. В Великобритании во времена Маргарет Робертс (по мужу – Тэтчер), в Соединенных Государствах Америки при Роналде Рейгане насаждалась идеология постиндустриализма: дескать, времена тяжелой промышленности прошли, мы живем в такое время, когда надо переносить упор в работе с рук на голову. А заодно рекламировалось и либертарианство – учение о благотворности неограниченной экономической свободы: задача правительства в области экономики состоит в том, чтобы не мешать, максимально самоустраниться; нужно максимально открыть рынок для всех желающих со всего света – в конкурентной борьбе экономика страны только выиграет.

Но как может выиграть экономика страны с высокими социальными стандартами, с жесткими экологическими нормами и прочими постиндустриалистскими завлекалками, когда по ту сторону фронта (границы) – например, в третьем мире – копеечная зарплата, экология значения не имеет, и т. д. Именно в такие страны при Тэтчер и Рейгане перекочевали британские и американские «мастерские». Новым же хозяевам бывших мировых «мастерских» так было выгодней, удобней.

Вот что по этому поводу говорит российский исследователь и предприниматель Валентин Павлович Гапонцев – создатель великолепной компании, специализирующейся на лазерных технологиях (кстати, его предприятие выжило только чудом, вопреки всем реформаторским объятиям Чубайса и К°): «Дело в том, что многими западными корпорациями управляют сейчас не инженеры, а финансисты. А для них главное – сегодня получить доход. Такой человек идет работать в компанию и уже планирует, каким будет его следующее место работы. Ему надо выбрать что-то такое, что даст краткосрочный эффект, поможет решить какую-то проблемку. Он ее решит, отрапортует про гигантские успехи, а то, что он создал десять других проблем, это уже следующий будет разбираться. А сам он уже занял другую позицию. Это кошмар какой-то. Такие люди сейчас гробят экономику многих компаний. Особенно это актуально для публичных компаний, куда приходят спекулянты-инвесторы и начинают все разрушать».

А вот идеологи разрушения СССР считали: именно нерыночные отношения в Стране Советов привели к краху ее экономики. На мой взгляд, рыночная экономика на самом деле стимулирует научно-технический прогресс. Стремление к прибыли вынуждает внедрять новации в науке и технике. Но это актуально при добропорядочном капитализме! И существовал он только потому, что рядом жил, развивался и самим фактом своего существования конкурировал с самой концепцией рынка Союз Советских Социалистических Республик, ориентированный на научно-технический прогресс. Именно предательство командой Брежнева – Суслова большевистских идеалов, основанных на стремительном – опережающем уже известные нужды общества – развитии науки и техники (вспомним и самое интеллектуальное в тогдашнем мире правительство Ульянова, и ГОЭЛРО, и ВСЕОБУЧ, и ЦАГИ, и т. д. – программы, лишь впоследствии ставшие предметом подражания Запада), привело к дальнейшему развалу сперва нашей страны, а затем по цепочке – как уже видно – и остального мирового хозяйства. Ильич предал Ильича.

Тогда – в начале 1970-х – арабские страны, составившие костяк ОПЕК, объявили нефтяное эмбарго Западу. Лучший друг арабов Советский Союз стал по факту штрейкбрехером. На Запад пошел гигантский поток сырой нефти по демпинговым тогда ценам. Обратно хлынул поток нефтедолларов. В них и захлебнулся научно-технический прогресс СССР. Зачем напрягаться? Инвестировать в наукоемкое производство? Дешевле и проще купить на том же Западе готовую продукцию! А тот же Запад благодаря этим масштабным закупкам выдержал энергетический кризиз, да еще и свои производства модернизировал. Суслов же с Брежневым, по сути, закопали Косыгина с его экономическими реформами. А вот немного позже Дэн Сяопин – фактически по следам Алексея Николаевича – вывел свою страну из ужасающего мрака культурной революции. Китай не только поднялся со дна, но и рванул в космические высоты. Правда, и здесь не обошлось без продажных российских чиновников, скинувших за 30 сребреников советскую научно-техническую документацию по космосу. В общем, случилось то, что должно было случиться.

В конце 1970-х многие ключевые направления
Страница 6 из 70

науки и техники в СССР пребывали уже в анабиозе. Как следствие – паралич политики (ликвидация уникальных ракет малой дальности в угоду США и т. д.).

Запад ликовал. Можно «начхать» на развитие науки и техники. Можно вплотную заняться прибылью. В той же Британии Тэтчер только за первый срок своего правления на четверть сократила число промышленных рабочих. Зато стимулировался потребительский бум – особенно в жилищном секторе – и прямо поддерживался финансовый сектор. Кейнсианцы – поборники государственного стимулирования экономики даже ценой инфляции – проигрывали рыночным фундаменталистам одну позицию за другой.

Но как говорится, «на то и щука в море, чтобы карась не дремал». Не зря в знаменитый американский национальный парк Йеллоустоун пришлось не так давно завозить из Канады волков: в отсутствие естественных врагов прекратилась естественная отбраковка больных оленей и бизонов, возникла угроза эпидемий, началась генетическая деградация популяции.

Вот и у капиталистических стран с ослаблением советской научно-технической политики создались благоприятные условия для злокачественного перерождения капитализма. Он теперь основан не на получении прибыли из нормального производственного процесса, а на получении сверхприбыли из финансовых трюков – вроде широко расплодившихся хедж-фондов. Поэтому Западу не только не выгодны, а прямо противопоказаны новации в науке и технике. Новации требуют инвестиций в реальный сектор экономики, тогда как свобода рынка приводит к перечислению денег туда, где намечается сверхприбыль. Финансовая надстройка над реальным сектором стала самодостаточной и переродилась в злокачественную опухоль мировой экономики.

Крах СССР произошел в тот момент, когда западная экономическая система подошла к пику злокачественности. Наши неолиберальные реформаторы, поставившие целью срочно встроить Россию в мировой рынок, встроили ее аккурат в организм, пораженный злокачественными процессами промышленного распада, деградации инженерной мысли. Что и говорить, умеют наши начальники выбрать место и время.

Уровень развития западных экономик, начатого еще в XIX веке, был очень высок вплоть до 1970-х. Советская же экономика, получившая импульс индустриализации только с конца 1920-х (в империи основную массу идей импортировали), своих пиков к тому моменту еще не достигла. Поэтому метастазы деиндустриализации охватили на нашу экономику быстрее, болезнь сказалась на всех постсоветских государствах гораздо разрушительнее, чем на странах Запада. Наша деиндустриализация проходила, мягко говоря, несколько в ином контексте.

Новая либеральная экономика основана на финансовых спекуляциях, самодостаточности финансового капитала. Но ее центры – за пределами России. Нам и здесь отводится колониальная роль. Они поддерживают свой социальный уровень за счет отжима наших интеллектуальных и промышленных запасов. Например, корпорация «Боинг» открыла в России гигантский инженерный центр. Для чего? Да для того, чтобы на месте – да еще и по дешевке – выдаивать те таланты, что еще не в Америке. Благо нищета в наших НИИ этому способствует. А в ЦАГИ – мировом центре аэродинамических разработок – в 1990-е годы появился цех… какой бы вы думали? По пошиву сапог.

Господа, говорящие об относительно небольшой количественной утечке носителей интеллекта (тот же Дурсенко), забывают про качество: утекает как раз генерационный интеллект.

Кстати, уволенные при Тэтчер британские инженеры средних лет, вопреки официальным ожиданиям не превратились в программистов или кого еще. Они либо нашли места похуже, либо пошли по миру. В результате, например, все без исключения британские автомарки – включая знаменитейшие вроде Rolls-Royce и Rover – уже давно иноземны не только по владельцам, но и по значительной части разработчиков. А мировых английских компьютеров так и не появилось: даже фирма International Computers Limited (ICL), весьма успешная в начале 1970-х, понемногу заглохла и в 2002-м превратилась в британское подразделение японской Fujitsu. Но британский автопром – это только цветики, ягодки – это судьба островного авиапрома. В 1994 году у меня была длительная беседа с президентом Узбекистана Исламом Абдуганиевичем Каримовым, сильным и умным руководителем. В короткий срок он сумел развернуть первое масштабное производство автомобилей в Центральной Азии. Отметив это достижение, я тем не менее отметил, что нужно любой ценой сохранить в рабочем состоянии узбекский авиапром (гигантский двизавод им. Чкалова в Ташкенте, завод в Фергане и т. д.). В первую очередь потому, что стран, которые делают автомобили, великое множество, а самолеты – единицы. Это страны, так сказать, высшей лиги. К сожалению, из высшей лиги Узбекистан вылетел, при всех усилиях президента Каримова. Это не его вина, а его беда, ведь из той же высшей лиги выбыла и Великобритания – где сейчас ее авиация военная и гражданская?

Такое состояние застало врасплох уже лейбористского лидера Энтони Блэра, ориентированного на «экономику знаний». Министр его кабинета и один из идеологов «новых лейбористов» Питер Манделсон был вдохновлен Кремниевой долиной в США. И, как у Крылова в басне «Мартышка и очки», пытался приладить нечто подобное к Британии. Результат вышел как в басне. Да и на родине Крылова с запозданием на несколько десятилетий тоже талдычат про экономику знаний и свою Кремниевую долину, затягивая одновременно петлю на шее Академии наук.

Экономика же сегодняшней Великобритании держится на банковском капитале и пузыре недвижимости.

Точно такой же пузырь лопнул десяток лет назад в Японии. Но там руководители страны оказались мудрее. Япония, как и Германия, всячески препятствует своей деиндустриализации. Даже ценой снижения формальной – бухгалтерской – прибыли. Куда выгоднее содержать малоэффективное производство, чем вовсе закрыть его и затем не знать, что делать с уволенными работниками, – а главное, как доказать следующим поколениям их востребованность. Что же касается Германии, именно благодаря не только сохранению, но и приумножению своей промышленности в мире появилась такая влиятельная женщина, как Ангела Меркель. Фрау, опирающаяся на свою экономику, по всем статьям превзошла леди, опирающуюся на политику…

Можно говорить про закон сохранения или про сообщающиеся сосуды. Промышленные производства переносятся транснациональными корпорациями в страны, где издержки минимизированы (в Китай, Индию и т. д.), а прибыль оттуда (и в виде прямых дивидендов, и в новомодном формате оплаты интеллектуальной собственности) подпитывает народы развитых в недавнем прошлом стран, выброшенные из сферы производительного труда.

Но нынешние подмастерья мирового производства, в первую очередь эговосточные «Ваньки Жуковы», обязательно возьмут реванш. Пока они терпят, пока учатся, не завидуют сверхприбыли, которую на них делают. Но там уже формируется механизм производства и воспроизводства инженерной элиты. Это грозит Западу страшными – и ближайшими! – неприятностями. Он может попасть под инверсию – выворачивание наизнанку – исторических процессов, оказаться под той же пятой, что и недавние колонии. Его колонии.

Но нас больше всего интересует
Страница 7 из 70

наша страна. Наши олигархи в свое время за бесценок прихватили советские производства, получили сверхприбыль. Это и было первым толчком злокачественного перерождения российской экономики. Хотя вроде бы речь шла о формировании нормального рынка. Да не случилось ни перепрофилирования, ни модернизации производств. Этим олигархи не занимаются, поскольку содержательный труд не дает сверхприбыли.

Вдобавок приватизация сопровождалась разрушением единых технологических циклов. Отсюда – многие конфликтные зоны: Пикалево, Краснотурьинск… По сути, очень многие процветающие (до поры до времени) победители приватизационных маневров рассматривают доставшиеся им производственные мощности – да и персонал предприятий – как природный ресурс, не подлежащий совершенствованию. Но как и природные ресурсы, ресурсы человеческие и инфраструктурные у них одноразовые (в смысле получения разовой сверхприбыли).

Деиндустриализация несомненно принесла своим непосредственным организаторам масштабную сверхприбыль. Теперь же она оборачивается многолетним и многомерным стратегическим убытком в масштабах всей страны. Признаки оздоровления экономики, о которых бодро рапортовали либеральные доктора Гайдар и Чубайс, оказались тактическим шагом вперед, чтобы скатиться далее десятками шагов назад эдак в годы 30-е.

В последнее время сильнейшим инструментом массированной деиндустриализации стала Всемирная торговая организация. Членство в ней нашей страны оригинальное, на мой взгляд, решение. А опыт других стран, угодивших в ту же ловушку, указывает на неизбежность чрезвычайно болезненных последствий уже в скором будущем. Тактический выигрыш, связанный с соображениями удобства текущей торговли (причем далеко не на всех направлениях: наш основной ныне экспорт – сырьевой – не испытывает никаких препятствий независимо от членства в ВТО), оборачивается стратегическим проигрышем – в развитии промышленности.

Главное последствие – практическая невозможность создания новых отраслей и даже отдельных новых производств на тех направлениях, где уже существует хоть что-то хоть где-то в мире. Освоение любого новшества требует денег и времени. Окупить эти затраты можно только достаточным сроком продаж по цене, включающей компенсацию. Но если этап освоения уже окупился, можно снизить цену и задавить любого потенциального конкурента. Поэтому развитие новых производств требует защиты внутреннего рынка (о чем еще в XIX веке писали многие виднейшие ученые – от Даниэля Фридриха Йоханна Листа до Дмитрия Ивановича Менделеева). ВТО же прямо воспрещает любые протекционистские меры.

По сходным причинам правила ВТО гарантируют скорую смерть сколь угодно нужного предприятия, если оно хоть ненадолго стало нерентабельным. Впрочем, к тому же результату даже без ВТО приводит и нынешняя мода на эффективных менеджеров, чья эффективность измеряется исключительно числами в квартальном отчете и/или биржевым курсом акций. В погоне за тактическим выигрышем неизбежно теряются стратегические цели, заведомо недостижимые без концентрации усилий – то есть без временного ослабления каких-то показателей текущей деятельности. Но если предприятие возглавляется не эффективными, а вменяемыми управленцами да еще и работает на рынке со слабой конкуренцией, оно может успеть решить свои задачи до того, как потребители переориентируются на других производителей, и восстановить полноценную работу. ВТО же предписывает впустить на рынок всех производителей сразу, доведя конкуренцию до технически возможного предела. Тут уж никакие меры перевооружения и совершенствования не успеть провести. Не зря многие производители микросхем высокого уровня интеграции, где оборудование особо сложное, а его обновление требуется едва ли не ежегодно, предпочитают строить новые заводы и переводить производство туда, а старые закрывать, распродавая всю аппаратуру фирмам послабее (так, зеленоградские полупроводниковые заводы нынче укомплектованы в основном зарубежным оборудованием пяти-шестилетней давности) и заодно расставаясь с сотрудниками.

Особенно болезненно отзываются правила ВТО на моногородах, созданных вокруг одного крупного предприятия. Давление внешней конкуренции не позволяет ни радикально перевооружить это предприятие для повышения его собственной конкурентоспособности, ни создать нечто иное, куда могли бы перейти сотрудники в случае закрытия основного производства.

Между тем именно у нас таких моногородов несметное множество. Освоение значительной части территорий и природных ресурсов страны шло практически одновременно по меркам истории, так что предприятия возникали поодиночке в разных местах. Более того, многие производственные комплексы распадались по мере размножения ведомств или недальновидности все тех же эффективных собственников. Так, уникальное комплексное минеральное месторождение в Хибинах, где можно производить многие тысячи полезных веществ, уже несколько десятилетий выпускает только фосфорные удобрения, направляя в отвалы все остальное, а точнее, драгоценные редкоземельные элементы, позволяющие в сумме заработать на порядок больше. А Пикалево, уже вошедшее в поговорку, показывает, как легко разорвать производство, ориентируясь на один товар, и как сложно воссоздать всю технологическую цепочку.

Более того, правила ВТО вовсе не гарантируют доступ на зарубежные рынки даже производителям уже отлаженных изделий. Ведь кроме прямых запретов и пошлин, есть еще множество способов оказать предпочтение местным производителям. Например, еще в начале нынешнего тысячелетия выяснилось: единственный самолет, способный удовлетворить все требования конкурса на новое поколение транспортной авиации вооруженных сил стран Европейского Союза – создаваемый совместно Украиной и Российской Федерацией Ан-70. Тогда ЕС изменил условия конкурса, чтобы в них могла вписаться новая разработка европейского концерна «Аэробус» А-400. Европейских военных можно понять: кому охота в столь важном деле зависеть от стороннего поставщика! Но нам-то от этого не легче: в 2002-м, сразу после европейского решения, работа над Ан-70 на несколько лет заглохла, ибо самый лакомый рынок от нас ушел, а ожидаемые государственные заказы двух республик были недостаточны, чтобы окупить расходы на разработку и освоение производства.

Наконец, ВТО – вопреки обещаниям своих авторов – не защищает производителя от копирования его творений. Понятно, в этом случае копировщик победит разработчика в ценовой конкуренции: ведь ему не нужно включать в цену расходы на саму разработку. Всеобщее соглашение по тарифам и торговле преобразовано во Всемирную торговую организацию именно ради защиты так называемой интеллектуальной собственности. Но весь мировой опыт показал: на защиту можно надеяться, только если, кроме правил ВТО, пользуешься различными способами давления. Когда мы пишем это, идут переговоры о закупке Китаем 48 новейших российских истребителей Су-35 за $4 миллиарда – неплохо по меркам этих стран, хотя и довольно дешево с учетом цены на мировом рынке куда худших американских машин вроде бурно рекламируемого истребителя пятого поколения
Страница 8 из 70

F-22. Но Китай уже давно торгует собственными копиями наших боевых машин. Так, китайский истребитель J-10, по сути, копирует российский Су-27, J-11 аналогичен Су-30, а FC-1 повторяет МиГ-29. Все эти российские самолеты были в распоряжении китайских инженеров. AJ-15 скопирован с купленного Китаем на Украине Т-10К – опытного образца Су-33. Недавно авиазавод в Шэньяне начал выпускать копию Су-30МК2 – J-16. Правда, все эти копии заметно хуже оригиналов: многие технологические тонкости невозможно понять по готовому изделию, без изучения процесса производства. Зато и цена их настолько ниже, что на военном рынке сравнительно бедных стран Китай уже теснит Россию. Понятно, в таких условиях российские авиастроители пытаются добиться от Китая официальных юридических гарантий отказа от копирования Су-35. Но специалисты относятся к подобным гарантиям скептически: китайцы скорее всего чуть изменят несущественные детали, а на этом основании объявят копию оригинальной разработкой. И ВТО тут ничем не поможет.

Казалось бы, от ВТО выигрывают хотя бы потребители: им становятся доступны товары со всего света, и можно выбрать наилучшее для каждого сочетание цены с качеством. Но покупать можно только на заработанное (или в кредит – но его необходимо отдать: наши Прибалтийские республики уже обнаружили, что кредитную роскошь предыдущих десятилетий приходится оплачивать гастарбайтерством практически всех трудоспособных граждан). Каждый из нас должен быть не только потребителем, но и производителем. Поэтому правила ВТО в конечном счете очень болезненны для нас всех.

Вдобавок мы входим в ВТО, как водится, на излете. Пока мировой рынок в целом был на подъеме – те, кого на основании правил ВТО душили конкуренты, еще могли надеяться найти себе новое применение. Теперь же даже Соединенные Штаты Америки пытаются восстановить у себя рабочие места, выведенные за рубеж в последнюю четверть века. А это невозможно, пока рынок США открыт для продукции, поступающей с иностранных производств – пусть даже прибыль с них идет американским владельцам. Очевидно, в ближайшее время и другие страны, все еще считающие себя развитыми, найдут в правилах ВТО лазейки, позволяющие закрыться от товарных потоков извне. И тогда ВТО будет причинять ущерб только тем, кто вошел в нее позже (классический закон финансовых пирамид) и вынужденно принял условия, продиктованные основателями. В том числе и нам.

Не секрет: вхождение России в ВТО в значительной мере продиктовано политическими причинами. В основном – примерно теми же, что и приватизация в 1990-х. Ее главный организатор Чубайс открыто говорил: главная цель – не обеспечить эффективность управления производствами (какая уж тут эффективность, если едва ли не половину народного хозяйства разграбили или вовсе закрыли), а создать класс людей, заинтересованных в необратимости перехода к рынку. Вот и вхождение в ВТО понадобилось нашим пламенным либертарианцам – поборникам неограниченной экономической свободы личности без оглядки на общество – и либералам – поборникам неограниченной политической свободы личности без оглядки на общество – для того, чтобы появились внешние препятствия к оглядке на общество. Между тем Владимир Ильич Ульянов справедливо отметил: политика – концентрированное выражение экономики. Если исходить из интересов политики, экономика неизбежно проиграет. Хотя бы потому, что среди экономических процессов есть и весьма долгосрочные, а потому политическая тактика зачастую противоречит экономической стратегии. Так СССР, изрядно проиграл, когда стал поддерживать десятки зарубежных государств только за то, что они декларировали политическую поддержку нашей страны, а не выстраивал с ними действительно взаимовыгодные хозяйственные отношения. Вот и политические мотивы втягивания России в ВТО причинят нам несомненный экономический ущерб. Хотя бы потому, что экономический выигрыш других стран ВТО от открытия нашего рынка не компенсируется адекватным ростом нашего экспорта: мы пока, увы, производим слишком мало товаров, чей экспорт без ВТО сдерживается. А над значительной частью нашей промышленности по правилам ВТО нависла угроза.

В свое время либертарианская верхушка Великобритании выбрала на тот момент меньшее из двух зол – деиндустриализацию с тем чтобы вдохнуть новую жизнь в финансово-экономические мехи страны. Получилось: Лондон – признанный финансовый центр мира, процветают банки, цены на недвижимость зашкаливают. Но как говорят: «Что положено попу, не положено дьяку». Нас банки и недвижимость не только вытянут, но, более того, затянут в омут политической и экономической дистрофии.

Между тем размеры нашей страны, ее ресурсы, демографические проблемы ставят перед нами задачу сохранения и развития научно-технической самодостаточности. Мы должны уметь сами производить все необходимое. В материальном производстве – как, впрочем, и во многих других вопросах – мы должны минимально зависеть от внешнего мира, и в то же время этот внешний мир должен максимально зависеть от нас.

Но пока экономический блок нашей верхушки идет диаметрально противоположным путем. У наших либералов Тэтчер не выходит из головы в буквальном смысле. Если перефразировать Маркса, который, в свою очередь, дополнил соответствующую фразу Гегеля, то можно определенно констатировать: тэтчеризм повторяется дважды – первый раз в виде трагедии, второй – в виде фарса.

Нурали Латыпов, кандидат философских наук

Глава 1

Провинциальное детство

Мое первое детское воспоминание – движение. В солнечный день мою детскую коляску везли по направлению к городскому парку, и по пути я познакомилась с грэнтемской суетой. Это событие сохранилось в моей памяти как волнующая пестрая мешанина машин, людей и оглушительного шума – и все же, как ни парадоксально, это приятное воспоминание. Мне, должно быть, понравилось это первое, полуосознанное погружение во внешний мир.

Многие из нас, вероятно, помнят свои ранние годы нечетко, как бы в тумане. Мне тоже вспоминается идиллический туман, в котором солнце всегда светило сквозь листья лаймового дерева и его свет падал в нашу гостиную на чье-нибудь лицо – лицо моей матери, сестры, служащих магазина – всегда кто-нибудь был рядом со мной, чтобы обнять меня или побаловать сладостями. Согласно семейной истории, я была очень спокойным ребенком, во что моим политическим оппонентам, возможно, трудно поверить. Но родилась я в неспокойной семье.

Четыре поколения семьи Робертс были сапожниками в Нортэмптоншире, в то время крупном центре обувной промышленности. Мой отец хотел стать учителем, но был вынужден бросить школу в 13 лет, поскольку его семья не могла обеспечить его дальнейшее обучение. Вместо этого он начал работать в Аунделе, одной из лучших частных школ. Годы спустя, когда я отвечала на вопросы в Палате общин, Эрик Хеффер, член парламента от лейбористов левого крыла и мой постоянный оппонент в прениях, попытался использовать свое рабочее происхождение, упомянув, что его отец был плотником в Аунделе. Он был сражен, когда я ответила ему, что мой отец работал там же в продуктовом магазине.

Отец сменил много мест, по большей части в торговле бакалеей, пока в 1913
Страница 9 из 70

году ему не предложили пост управляющего бакалейным магазином в Грэнтеме. Позднее он рассказывал, что из четырнадцати шиллингов, что ему платили в неделю, двенадцать он отдавал за квартиру и стол, один откладывал и лишь потом тратил оставшийся шиллинг. Год спустя разразилась Первая мировая война. Мой отец, глубоко патриотичный человек, пытался поступить на военную службу шесть раз, но каждый раз отвергался по медицинским показаниям. Его младший брат Эдвард был принят на службу и в 1917 году погиб в военных действиях при Салониках. Немногие британские семьи избежали такой же тяжелой утраты, и День Памяти после войны по всей стране соблюдался чрезвычайно строго.

Четыре года спустя после приезда в Грэнтем мой отец познакомился с моей матерью, Беатрис Этель Стивенсон. Произошло это в методистской церкви. Мама зарабатывала тем, что шила на заказ. Они поженились в той же церкви в мае 1917 года, и моя сестра Мюриел родилась в 1921 году.

Моя мать была так же бережлива, как и отец, и к 1919 году родители смогли купить в кредит свой собственный магазин на улице Норт Парэйд. Мы жили в квартире над магазином. В 1923 году отец открыл второй магазин на Хантингтауэр Роуд – напротив начальной школы, в которую я позже пошла учиться. 13 октября 1925 года я родилась в доме на Норт Парэйд.

В том же году отец еще больше расширил бизнес, заняв два соседних здания на Норт Парэйд. Наш магазин и дом располагались на оживленном перекрестке, и главная железнодорожная линия – Грэнтем был важным транспортным узлом – была всего в сотне ярдов от нас. Мы могли бы сверять часы по проносившемуся мимо «Летающему шотландцу». Я очень сожалела, что у нас не было сада. Лишь в конце Второй мировой войны отец купил дом с большим садом чуть дальше по Норт Парэйд, о котором наша семья мечтала несколько лет.

Жизнь «над магазином» не просто фраза. Те, кто так жил, знают, что это совершенно особое дело. Прежде всего ты всегда на службе. Люди могли постучать в дверь фактически в любое время дня и ночи или в выходной, если у них закончились бекон, сахар, масло или яйца. Все в семье знали, что мы живем на доход от покупателей, было бессмысленно жаловаться – и никто не жаловался. Заказы клиентов были превыше всего. Обычно обслуживали покупателей мой отец и его служащие – на Норт Парэйд их работало трое и еще один в магазине на Хантингтауэр Роуд, но иногда это делала моя мать, и тогда она брала с собой Мюриел и меня. Поэтому Мюриел и я знали многих людей из нашего города.

Конечно же, из-за магазина мы не могли позволить себе длинный семейный отпуск. Обычно мы ездили на местный морской курорт Скегнесс. Но отец и мать вынуждены были отдыхать порознь. Отец раз в год брал неделю отпуска, чтобы в Скегнессе принять участие в турнире по боулингу – его любимой игре. Живя над магазином, дети гораздо больше общаются со своими родителями, нежели в других жизненных ситуациях. Я видела моего отца за завтраком, обедом, вечерним чаем и ужином. У нас было гораздо больше времени для общения, чем в других семьях, за что я всегда была благодарна моему родителю.

Отец был профессиональным бакалейщиком и всегда стремился поставлять товары наилучшего качества, и даже по самому магазину это было видно. За прилавком стояли три ряда ящиков со специями, сделанных из роскошного красного дерева и украшенных блестящими бронзовыми ручками, а над ними возвышались большие черные лакированные жестяные банки с чаем. Одним из заданий, которое я иногда выполняла, было отвешивать чай, сахар и печенье, доставая их из мешков и коробок, в которых они прибывали, в пакеты по 1 и 2 фунта. В прохладной задней комнате, которую мы называли «старая пекарня», висели куски бекона, из которых нужно было вырезать кости и затем порезать на тонкие кусочки. Чудесные ароматы специй, кофе и копченой ветчины разносились по всему дому.

Я родилась в доме практичном, серьезном и чрезвычайно религиозном. Отец и мать были оба стойкими методистами. Отец был востребован как непрофессиональный проповедник в Грэнтеме и его округе. Он был ярким оратором, чьи проповеди были интеллектуально насыщенны. Но он был поражен, когда я спросила его, почему он говорит «проповедническим голосом» в таких случаях. Я не думаю, что он сам это осознавал. Это было бессознательное почитание библейского послания, и потому его речь совершенно отличалась от прозаических интонаций, используемых в деловых и бытовых ситуациях.

Наша жизнь вертелась вокруг методизма. По воскресеньям мы ходили на церковную службу в 11 утра, но перед этим я обычно посещала утреннюю воскресную школу. Занятия проводились и после полудня, и позднее. Примерно с 12 лет я играла на пианино, аккомпанируя гимны для маленьких детей. Тогда мои родители посещали еще и вечернюю воскресную службу.

Несколько раз, помню, я пыталась увильнуть от церкви. Но когда я сказала отцу, что мои друзья идут гулять на улицу вместо церкви и что я хотела бы пойти с ними, отец ответил: «Никогда не делай ничего просто потому, что другие это делают». Это было одним из любимых его выражений, которое я не раз слышала, когда изъявляла желание научиться танцевать или просто пойти в кино. Что бы я тогда ни чувствовала, эта фраза моего отца сослужила мне большую службу.

Чувство долга у моего отца, однако, всегда имело и свою мягкую сторону. Это нельзя сказать про всех. Жизнь бедных людей перед Второй мировой войной была очень трудной, и немногим проще было тем, кто усердно трудился, откладывая на черный день и достигая сомнительного благополучия. Люди жили как на острие ножа и боялись, что если вдруг что-нибудь с ними случится или если они станут чуть меньше экономить и трудиться, то столкнутся с долгами и нищетой. Эта шаткость часто делала в общем-то хороших людей жесткими и суровыми. Я помню разговор отца с прихожанином о «расточительном сыне» друга, который, растратив сбережения родителей, остался с семьей без гроша и явился к ним за помощью. Прихожанин был убежден: парень никчемный, толку из него не выйдет и ему нужно указать на дверь. Ответ моего отца до сих пор жив в моей памяти. «Нет, – сказал он, – сын остается сыном, и его нужно встретить со всей любовью и теплотой, когда ему нужна помощь. Что бы ни случилось, у тебя всегда должна быть возможность вернуться домой».

Как очевидно, мой отец был человеком твердых принципов. «Твой отец всегда стоит на своем», – говорила моя мать, но он не верил, что нужно применять эти принципы так, чтобы сделать несчастной жизнь кого-то еще. Он демонстрировал это в своей работе в качестве члена местного совета и позднее альдермена, решая наболевший вопрос, что можно делать в воскресенье. В те дни в Грэнтеме и других местах кинотеатры по воскресеньям были закрыты, но во время войны – принимая скорее прагматичное, нежели догматичное решение – он поддерживал воскресное кино, потому что это давало военнослужащим, пребывавшим в черте города, место для тихого, созерцательного отдохновения. В то же время он твердо (хотя в итоге безуспешно) протествовал против открытия парков для различных игр, которые, как ему казалось, разрушат мир и покой людей. Он хотел сохранить воскресенье как особый день, но был гибок к тому, как это должно быть сделано. Что касается меня, я не была убеждена, даже
Страница 10 из 70

ребенком, в необходимости таких ограничений, но сейчас я способна оценить способность этого принципиального человека уступить, когда того требовали обстоятельства.

Эта стойкость, определявшая приверженность собственным убеждениям, даже если другие не согласны или ты стал непопулярным, была привита мне с ранних лет. В 1936 году, когда мне было одиннадцать, мне подарили специальное издание «Ежегодника Бибби». Джозеф Бибби был ливерпульским производителем пищевых продуктов, который использовал часть своего значительного, им самим заработанного состояния на издание религиозного журнала, представлявшего собой странное сочетание жизненных уроков, доморощенной философии и религии, а также содержал красивые репродукции великих произведений живописи. Я была слишком мала, чтобы знать, что лежащий в основе подход был теософистским[1 - Теософизм был смесью мистицизма, христианства и «мудрости Востока», смыслов и нелепиц.], но ежегодник был одной из самых главных моих драгоценностей. Прежде всего он научил меня стихам, которые я до сих пор использую в импровизированных речах, поскольку они олицетворяют для меня столь многое из того, чему меня научили.

Один корабль плывет на юг, другой – на север

Под силой переменчивого ветра.

Лишь паруса твои, не ветер вовсе,

Определяют путь, куда тебе идти.

Элла Уилер Уилкокс

Или это:

Великие люди высоты свои

Достигли не тем, что взлетали,

А тем, что упорно трудились в ночи,

Пока компаньоны их спали.

Генри Вордсворт Лонгфелло

Было ли это раннее знакомство с «Ежегодником Бибби» или просто природная склонность, но я была очарована поэзией. В 10 лет я стала гордым обладателем награды «Грэнтем Айстедвод» за чтение стихов. (Я прочла «Залитые лунным светом яблоки» Джона Дринквотера и «Путешественников» Уолтера де ля Мэр.) Вскоре после этого, когда я постучала в дверь, чтобы забрать заказ на продукты, человек, знавший, как много поэзия для меня значит, подарил мне издание Мильтона: с тех пор я бережно хранила эту книгу. В первые годы войны, как участник концертов, организуемых в близлежащих поселках, я читала стихи из Оксфордского сборника английской поэзии – еще одна книга, с которой я и сегодня надолго не расстаюсь. Методизм сам по себе, конечно, представляет прекрасные образцы религиозной поэзии – гимны Джона Уэсли.

Религиозная жизнь в Грэнтеме была очень активной и, задолго до христианского экуменизма, очень соревновательной. У нас было три методистских часовни, англиканская церковь Святого Вульфрама (согласно местной легенде, шестая по высоте колокольня в Англии) и римская католическая церковь прямо напротив нашего дома. С точки зрения ребенка, католикам жилось веселее всех. Я завидовала юным католичкам, готовившимся к первому причастию, одетым в белые, украшенные ленточками платья и несущим корзинки цветов. Методисты одевались значительно проще, и, если бы я надела платье с лентами, старый прихожанин покачал бы головой и предостерег: «Первый шаг к Риму!»

Однако даже без ленточек методизм был далек от строгости. В нем большое значение придается социальному аспекту религии и музыке, что давало мне много возможностей наслаждаться жизнью, даже если это выглядело довольно торжественно. Наши друзья из церкви часто приходили к нам на ужин воскресным вечером или мы навещали их. Мне всегда нравились разговоры взрослых, которые не ограничивались религией или событиями в Грэнтеме, а касались и национальной, и международной политики. И одним из последствий сдержанности методизма было то, что методисты были склонны уделять больше времени и внимания еде. «Держать хороший стол» было расхожей фразой, и многие общественные события включали в программу званый чай или ужин; не были исключением и церковные мероприятия.

Больше всего, признаюсь, мне нравилась музыкальная сторона методизма. Мы пели специальные гимны по случаю годовщины воскресной школы. Я всегда с нетерпением ждала рождественского богослужения в женской школе «Кестивен и Грэнтем» – и даже многодневных репетиций, ему предшествующих. В нашей церкви был великолепный хор. Каждый год мы исполняли ораторию: «Мессию» Генделя, «Творение» Гайдна или «Илию» Мендельссона. Мы приглашали профессиональных певцов из Лондона исполнять наиболее сложные сольные партии. Но наибольшее впечатление на меня производило скрытое богатство музыкального таланта, поддерживаемое серьезным обучением и практикой. Моя семья также принадлежала к музыкальному обществу, и три или четыре раза в год организовывались концерты камерной музыки.

Мы были музыкальной семьей. С пяти лет я обучалась игре на фортепиано, моя мать тоже играла. На самом деле я оказалась довольно одаренной, и мне повезло найти отличных учителей и завоевать несколько призов на местных музыкальных фестивалях. Фортепиано, на котором я обучалась, сделал мой двоюродный дедушка Джон Робертс, живший в Нортэмптоне. Он же делал и церковные органы. Когда мне было десять, я навестила его и была потрясена тем, что он позволил мне поиграть на одном из двух органов, которые он строил в здании, похожем на глухой амбар, в своем саду. К сожалению, в шестнадцать лет я решила прекратить обучение музыке из-за нехватки времени – я тогда готовилась к поступлению в университет, и я до сих пор жалею, что никогда не вернулась к музыке. В детстве же, однако, я играла дома на фортепиано, когда мой отец (обладатель хорошего баса) и мать (контральто) и иногда друзья семьи пели старые любимые песни – «Священный город», «Потерянный аккорд», арии Гилберта и Салливана и пр.

Моим сильнейшим впечатлением в ранние годы было, должно быть, посещение Лондона в двенадцатилетнем возрасте. В сопровождении друга моей матери я прибыла на поезде на станцию Кингс Кросс, где меня встретили реверенд Скиннер и его жена, друзья нашей семьи, которые должны были обо мне позаботиться. Лондон меня ошеломил: станция Кингс Кросс сама по себе была гигантской суматошной пещерой, остальной город был ослепительной торговой столицей империи. Впервые в жизни я увидела людей из других стран, некоторых – в национальных костюмах Индии и Африки. Сама громкость транспортного и пешеходного движения будоражила, все, казалось, было заряжено электричеством. Лондонские здания впечатляли по другой причине; почерневшие от копоти, они обладали мрачным величием, постоянно напоминавшим, что я нахожусь в центре мира.

Скиннеры показали мне все традиционные достопримечательности. Я покормила голубей на Трафальгарской площади; я спустилась в метро – несколько отталкивающий опыт для ребенка. Я посетила зоопарк, где покаталась на слоне и в ужасе отшатнулсь от рептилий – раннее предзнаменование моих будущих отношений с Флит-стрит. Оксфорд-стрит меня разочаровала – она оказалась гораздо у?же, чем в моем воображении. Мы посетили собор Святого Павла, где Джон Уэсли молился в утро своего обращения, и, конечно, здание парламента и Биг-Бен, которые совершенно не разочаровали. Я сходила взглянуть на Даунинг-стрит, но в отличие от юного Гарольда Уилсона не предчувствовала своей связи с домом номер десять.

Все это было безмерным удовольствием, но его кульминацией стал мой первый визит в театр Кэтфорд в Льюисхэме, где мы
Страница 11 из 70

посмотрели знаменитый мюзикл Зигмунда Ромберга «Песня пустыни». Три часа я провела в другом мире, унесенная, как и героиня, бесстрашной Красной тенью. Впечатление было так сильно, что я купила ноты и играла по ним дома, возможно, слишком часто.

Мне было трудно покидать Лондон и Скиннеров, которые так меня баловали. Благодаря их доброте я увидела, выражаясь словами Талейрана, la douceur de la vie, какой сладкой может быть жизнь.

Наша религия была не только музыкальной и социально ориентированной, но также и интеллектуально стимулирующей. Священники были яркими личностями с твердыми взглядами. Основной политической тенденцией среди методистов и других протестантов в нашем городе была близость к левому крылу и даже пацифизму. Методисты в Грэнтеме знамениты тем, что организовали референдум 1935 года, распространяя среди избирателей важный опросный лист; в конечном итоге большинство проголосовало «за мир». В истории не зафиксировано, как сильно Гитлер и Муссолини были тронуты таким результатом, но в доме Робертсов у нас были свои взгляды на этот счет. Референдум был глупой затеей, частично виновной в отставании в сфере национального перевооружения, необходимого, чтобы отпугнуть и в конечном итоге одержать победу над диктаторами. По этому и другим вопросам мы, стойкие консерваторы, имели свое особое мнение. Наш друг реверенд Скиннер был энтузиастом референдума. Он был добрейшим и святейшим человеком; годы спустя он венчал меня и Дэниса в лондонской часовне Уэсли. Но личные качества не заменяют политической трезвости.

Богослужения, проводимые каждое воскресенье, оказывали огромное влияние на меня. Приглашенный конгрегационалистский священник, реверенд Чайлд, прояснил для меня несколько авангардную для тех дней идею, что в грехах отцов (и матерей) нельзя обвинять их детей. Я и сегодня вспоминаю его порицание ханжеской тенденции называть детей, рожденных вне брака, незаконными. Все жители знали, кто в городе родился без отца. Слушая реверенда Чайлда, мы осознавали свою вину в том, что относимся к ним по-другому. Времена изменились. Давно печать незаконнорожденности не ставится не только на ребенке, но и на родителях – и при этом число детей, живуших в бедности, увеличилось. Мы все еще не нашли способ совместить христианское милосердие с разумной социальной политикой.

Когда разразилась война и смерть стала ближе к каждому, богослужения стали более эмоциональными. На одном из них, вскоре после Битвы за Англию, проповедник сказал нам, что всегда «малыми силами спасают многих»: так было с Христом и Апостолами. Меня вдохновила и тема другой проповеди: история показала, что именно рожденные в бурю будут готовы справиться и с грядущими бурями. Это было доказательством великого Божьего провидения и основанием для веры в будущее, как бы тяжело ни было сегодня. Ценности, привитые в церкви, находили надежную поддержку в нашем доме.

Также в доме всегда много трудились. В моей семье не знали безделья – отчасти потому, что праздность была грехом, отчасти потому, что всегда было много работы, и отчасти, конечно, потому, что мы просто были такими людьми. Как я упоминала, когда было необходимо, я помогала в магазине, но также, благодаря моей матери, я поняла, что это значит – управляться с домашним хозяйством так, чтобы все работало как часы, даже если целый день она провела за прилавком, обслуживая покупателей. Хотя перед войной у нас была горничная, а после войны – помощница на пару дней в неделю, мама всегда много трудилась по дому сама, и это требовало гораздо больше работы, чем в современном доме. Она научила меня, как правильно гладить мужские рубашки и вышитые изделия, не повредив их. Огромные утюги нагревались на открытом огне, и я унаследовала секрет, как придать идеальный вид белью, смазав часть утюга нужным количеством свечного воска. Как ни странно для тех лет, в средней школе мы изучали домоводство – все, от правильной стирки до управления семейным бюджетом. Так что я была вдвойне подготовлена к управлению домашним хозяйство. Дом на Норт Парэйд мыли не только ежедневно и еженедельно: ежегодная капитальная весенняя уборка ставила своей задачей вычистить те уголки, до которых обычно не добирались. Ковры выносили на улицу и выбивали. Мебель красного дерева – всегда хорошего качества, покупаемая матерью на аукционах – мылась смесью теплой воды с уксусом, а затем ее заново полировали. Поскольку весной также проводилась инвентаризация магазина, у нас не было и минутки передохнуть.

В доме ничего не выбрасывалось, и мы всегда жили строго по средствам. Худшее, что можно было сказать о другой семье, – это что они «живут с размахом». Поскольку мы были привычны к экономному режиму, мы справлялись с ограничениями военного времени, хотя мы обычно записывали передаваемые по радио рецепты таких скучных блюд, как «Картофельный пирог лорда Вултона» (дешевое блюдо, названное в честь министра пищевой промышленности времен войны). Мама прекрасно готовила и была очень организованна. Дважды в неделю она пекла хлеб, кексы и пироги. Знаменитыми были испеченные ею хлеб и грэнтемские имбирные пряники. До войны по воскресеньям мы готовили жаркое, которое в понедельник подавалось как холодная закуска, а во вторник превращалось в тефтели. В войну, однако, воскресное жаркое превратилось в суп почти без мяса или макароны с сыром.

В маленьких провинциальных городках в те дни была своя сеть частной благотворительности. Накануне Рождества в нашем магазине были готовы 150 пакетов, содержавших консервы, рождественский торт и пудинг, джем и чай – все купленное для самых бедных семей клубом «Ротари» – одной из самых сильных общественных и благотворительных организаций Грэнтема. Всегда что-нибудь из того, что мама пекла в четверг или воскресенье, посылалось одиноким старикам или тем, кто заболел. Как владельцы магазина, мы всегда знали об обстоятельствах наших покупателей.

Одежда никогда не была для нас проблемой. Моя мать была профессиональной швеей и шила для нас почти все. В те дни существовало две компании, производивших хорошие выкройки, «Вог» и «Баттерик», а на распродажах мы покупали ткани наилучшего качества по сниженным ценам. Так что мы были недорого и отлично одеты и, по грэнтемским стандартам, довольно модно. В год избрания моего отца мэром мама сшила для обеих своих дочек новые бархатные платья – голубое для моей сестры и темно-зеленое для меня, а для себя – муаровое платье из черного шелка. Но во время войны дух бережливости стал почти одержимостью. Даже моя мать и я были ошеломлены одной из наших подруг, которая сказала, что никогда не выбрасывает шитые нитки, а использует их заново. «Я считаю, это моя обязанность», – сказала она. После этого так стали делать и мы. Не просто так мы были методистами.

У меня было меньше свободного времени, чем у других детей. Но мне нравились долгие прогулки, часто в одиночестве. Грэнтем лежит в небольшой лощине, окруженной холмами, тогда как в других местах Линкольншира рельеф очень плоский. Я любила красоту сельской местности и уединение со своими мыслями в этих окрестностях. Иногда я уходила из города по Манторпской дороге, шла по северной стороне и возвращалась по Большой северной
Страница 12 из 70

дороге. Мне нравилось подниматься на холм Холлс, где во время войны, освобожденные на неделю от школы, мы собирали шиповник и ежевику. В снежные дни с этого холма катались на санках.

Я не была спортивным ребенком, хотя я научилась плавать и в школе несколько эксцентрично играла в хоккей. Дома мы обычно играли в такие обычные игры, как «Монополия» и «Пит» – шумная игра, основанная на принципах Чикагской товарной биржи. Позднее, приехав в Америку, я посетила биржу, но мой интерес к торговле там и закончился.

Приход кино в Грэнтем, однако, сильно скрасил мою жизнь. Нам повезло иметь среди покупателей семью Кэмпбелл, владевшую тремя кинотеатрами в Грэнтеме. Они иногда приглашали меня к себе домой послушать граммофон, и там я познакомилась с их дочерью Джуди, ставшей затем успешной актрисой, сыгравшей вместе с Ноэлем Кауардом в его комедии военного времени «Настоящий смех» и сделавшей знаменитой песню «Соловей пел на площади Беркли». Благодаря знакомству с Кэмпбеллами кино стало для моих родителей более приемлемым развлечением. Они были рады, что я могу смотреть «хорошие» фильмы, определение, которое, к счастью, включало мюзиклы Фреда Астера и Джинджер Роджерс и фильмы Александра Корды. Родители редко ходили вместе со мной, хотя на банковские каникулы мы вместе посещали репертуарный театр в Ноттингеме или один из крупных тамошних кинотеатров, так что обычно я ходила в кино с друзьями моего возраста. Но даже тогда, однако, были ограничения. Обычно каждую неделю показывали новый фильм, но если он не вызывал интереса публики, то его заменяли на следующий уже с четверга. Так некоторые смотрели два фильма в неделю, но в нашем доме это сильно не одобрялось.

Возможно, это ограничение было к счастью, ибо я была околдована романтическим миром Голливуда. За девять пенсов ты получал удобное место в темноте и смотрел сначала отрывок из скоро выходящего на экран фильма, затем новости британского кино с их радостно-оптимистичным комментарием, после короткий фильм на социальную тему типа «Преступления не оплачиваются» и, наконец, Кино. Диапазон жанров был велик: от империалистических приключений, например, «Четыре пера» или «Барабан» и утонченных комедий типа «Женщины» (где сыграли все примы Голливуда) до слезливых мелодрам с Барбарой Стэнвик («Стелла Даллас») и Ингрид Бергман. Не обходилось в кино и без политического образования. Мои взгляды на Французскую революцию блестяще подтвердились благодаря Лесли Говарду и чудесной Мерль Оберон из «Алого цветка». Преданность своим принципам, столь важная для моего отца, воплотилась для меня в фильме Джеймса Стюарта «Мистер Смит едет в Вашингтон». Я ликовала, наблюдая, как осмеивают советский коммунизм в «Ниночке», где Гарбо, суровый коммисар, пленяется женской шляпкой.

И моему пониманию истории не помешал тот факт, что Уильяма Питта-младшего сыграл Роберт Донат и что в «Мари Валевска» Наполеона сыграл великий французский чародей Шарль Буайе.

Я часто размышляю, какое счастье, что я родилась в 1925 году, а не на двадцать лет раньше. До 1930-х у юной девочки, живущей в маленьком провинциальном английском городке, не было бы возможности соприкоснуться с таким диапазоном таланта, драматической формы, человеческих эмоций, сексуальной притягательности, зрелищности и стиля. Для девочки, родившейся на 20 лет позже, все эти вещи были заурядными и считались само собой разумеющимися. Грэнтем был маленьким городком, но, посещая кино, я попадала в самые сказочные царства воображения. Это воспитало во мне решимость однажды окунуться в реальность.

Для моих родителей значимой реальностью было «здесь и сейчас». И все же не нелюбовь к удовольствию формировала их позицию. Для них сильно разнились массовое развлечение и развлечение собственными силами, и разница эта и сегодня существенна, в век бесконечных мыльных опер и телеигр – может быть, даже более, чем тогда. Родители считали, что развлечение, требующее чего-то от тебя самого, предпочтительнее позиции пассивного зрителя. Временами меня это раздражало, но все же я понимала суть их точки зрения.

Когда мы с мамой и сестрой ездили вместе на каникулы, обычно в Скегнесс, важным всегда считалось быть активным, а не сидеть целый день в бездельной мечтательности. Мы обычно останавливались в гостевом домике с кухней, что гораздо дешевле, чем гостиница, и первым делом по утрам я выходила с другими детьми на физкультурные занятия, организованные в общественном парке. Нам было чем заняться в отпуске, и, конечно, были и пляж, и ведерки, и лопатки. По вечерам мы ходили на эстрадные представления и ревю, с комедиантами, жонглерами, акробатами, певцами из «старых времен», чревовещателями, и большая часть аудитории присоединялась к выступлению, чтобы спеть недавний хит Генри Холла «Приглашение друга». Родители считали такие представления совершенно приемлемыми, что само по себе показывает, как меняются взгляды: мы бы никогда не пошли на эстрадный концерт, пока была жива бабушка Стивенсон, жившая с нами до моих десяти лет.

Возможно, покажется, что моя бабушка была довольно жестокой. Но нет, вовсе нет. Ее теплота была частью моей жизни и жизни моей сестры. Одетая «по-бабушкински» в стиле тех дней – в длинном черном сатиновом платье с бисером, – теплыми летними вечерами она приходила в наши спальни и рассказывала истории из своего детства. Она также наводила на нас ужас небылицами о том, как уховертки заползают под кожу и образуют карбункулы. Ее смерть в возрасте восьмидесяти шести лет стала первой смертью, с которой я соприкоснулась. По обычаю тех дней, я пробыла в доме друзей до конца похорон и все вещи бабушки были убраны из дома. По сути, жизнь для ребенка складывается из повседневности, и я оправилась довольно быстро. Но мы с мамой ходили ухаживать за могилой бабушки, когда работали неполный день. Я никогда не знала своих дедушек, которые умерли до моего рождения, а бабушку Робертсон я видела лишь дважды, когда мы навещали ее в Рингстеде, Нортэмптоншир. Она была беспокойной, активной старушкой, содержавшей прекрасный сад. Мне особенно запомнилось, что она хранила запас красно-оранжевых яблок в комнате наверху, куда мы с сестрой были приглашены, чтобы выбрать лучшие.

Отец был прекрасным игроком в боулинг, и он курил (что было для него очень вредно, потому что у него была слабая грудь). В остальном его свободное время и развлечения заменяла работа. В доме не держали алкоголь вплоть до избрания отца мэром в конце войны, и лишь тогда у нас появились шерри и вишневое бренди, которое по каким-то загадочным причинам считалось более приличным, чем просто бренди, для угощения гостей. (Годы предвыборных кампаний позднее научили меня, что вишневое бренди очень хорошо для горла.)

Как и другие ведущие бизнесмены Грэнтема, отец был ротарианцем. Девиз «Ротари» – «Служба превыше всего» – был выгравирован в его сердце. Он часто и красноречиво говорил на собраниях клуба, и мы имели возможность прочесть его речи на страницах местной газеты. Клуб «Ротари» был постоянно занят сбором средств в городе для разных благотворительных целей. Отец участвовал в такой деятельности не только через церковь, но и как член местного совета и как частное лицо. Одним из таких
Страница 13 из 70

мероприяий, которые мне нравились, была Детская рождественская вечеринка, организуемая Лигой сострадания (сейчас Национальное общество защиты детей от жестокого обращения), целью которой было собрать деньги для детей, нуждающихся в помощи. Я приходила туда в одном из прекрасных вечерних платьев, сшитых моей матерью.

Помимо дома и церкви, центром моей жизни была, конечно же, школа. Здесь мне тоже повезло. Начальная школа «Хантингтауэр Роуд» обладала хорошей репутацией, и к моменту, когда я в нее поступила, я уже благодаря моим родителям умела читать несложные тексты. Даже когда я была очень мала, мне нравилось учиться. Как и у всех, я думаю, такие события мгновенно оживают у меня в памяти. Я помню волнующий момент, когда меня, пятилетнюю, спросили, как читается «С-О-Л-Н-Ц-Е», и я ответила правильно, но подумала: «Они всегда дают мне сложные слова». Позднее, на уроке общеобразовательной подготовки, я впервые столкнулась с мистерией «пословиц». Я уже обладала логикой и некоторыми литературными познаниями – должно быть, я не сильно изменилась в этом отношении, – и я была сбита с толку метафорическим элементом такой фразы, как «Не зная броду, не суйся в воду». Я думала, что гораздо лучше было бы сказать «Не зная перехода, не иди через дорогу» – чрезвычайно практичный совет, учитывая опасную дорогу, которую я должна была пересечь по пути в школу. И с триумфом я указывала на противоречие между этой пословицей и «Кто колеблется, тот проигрывает».

В выпускном классе начальной школы я впервые познакомилась с произведением Киплинга, умершего в январе 1936 года. Я была мгновенно околдована его поэмами и рассказами и попросила у родителей книгу Киплинга в подарок на Рождество. Его поэмы открывали ребенку огромный мир – на самом деле огромные миры – Империи, работы, английской истории и царства животных. Как и голливудские фильмы позже, Киплинг приоткрывал завесу в романтические дали за пределами Грэнтема. К тому моменту я читала, наверное, больше остальных моих одноклассников, несомненно благодаря влиянию моего отца, и временами это становилось очевидным. Я до сих пор помню, как, написав сочинение о Киплинге, я сгорала от возмущения – меня обвинили, что я списала слово «ностальгия» из какой-то книжки, тогда как я использовала его легко и естественно.

После школы «Хантингтауэр Роуд» я поступила в женскую школу «Кестивен и Грэнтем». Она находилась в другой части города, и, чтобы пообедать дома, что было дешевле обеда в школе, я в день должна была пройти четыре мили туда и обратно. Школьная форма была светло– и темно-синего цвета, и поэтому нас, школьниц, называли «девочки в голубом». (Учениц из Кэмденской женской школы, эвакуированной из Лондона в Грэнтем во время войны, называли «девочки в зеленом».) Директором школы была мисс Уильямс, маленькая, подтянутая женщина с седыми волосами, которая основала школу в 1910 году и ввела в обиход определенные традиции. Например, все девочки, пусть и академически одаренные, в течение четырех лет должны были изучать домоводство. Тихая власть этой женщины к тому моменту распространялась на все. Я обожала наряды, которые мисс Уильямс надевала на ежегодные школьные праздники или церемонии награждения, когда она появлялась в чрезвычайно элегантном костюме, сшитом из прекрасного шелка. Но она была очень практичной и советовала нам никогда не покупать шелк низкого качества, если на эти же деньги вы могли купить хлопчатобумажную ткань хорошего качества. «Никогда не обольщайтесь дешевой меховой шубой, гораздо лучше купить хорошо сшитое шерстяное пальто». Ее правилом было всегда стремиться к качеству, доступному в рамках собственного дохода.

Мои учителя были таковыми по призванию, и их все очень уважали. Школа была достаточно маленькой – примерно 350 учениц, – чтобы можно было знать всех учителей и друг друга. Девочки в основном были из семей среднего класса, но род занятий их родителей разнился весьма существенно. Моя самая близкая подруга каждый день приходила из деревенского поселка в десяти милях от города, где ее отец работал строителем. Я иногда ходила в гости к ее семье. Ее родители не меньше, чем мои, стремились пополнить образование своей дочери и брали нас на прогулки по окрестностям, знакомя с названиями диких цветов и птиц, и учили нас различать птиц по голосам.

Учитель истории мисс Хардинг чрезвычайно любила свой предмет и привила и мне вкус к нему, но, к сожалению, я никогда до конца его не развила. Я обнаружила, что с абсолютной ясностью помню ее рассказ о битве в Дарданеллах, когда очень много лет спустя, уже будучи премьер-министром, я шла по полям трагических сражений Галлиполли.

Но главное педагогическое влияние на меня, несомненно, оказала мисс Кэй, учитель химии, в которой я решила специализироваться. Это не было необычным – во всяком случае, в женских школах, даже перед войной, – когда девочки всерьез заинтересовывались наукой. Мой природный интерес к научному миру подстегивали сообщения о научных достижениях в сфере расщепления атома и разработки пластмассы. Было очевидно, что открывается совершенно новый научный мир. Я хотела быть его частью. Кроме того, поскольку я знала, что мне нужно будет самой зарабатывать себе на жизнь, мне казалось увлекательным работать в этой сфере.

Поскольку мой отец бросил школу в тринадцать лет, он был настроен сделать все, чтобы я смогла получить настоящее образование. Мы вместе ходили слушать лекции Ноттингемского университета на тему текущих международных событий, которые регулярно читались в Грэнтеме. После лекции наступало время задавать вопросы, и я и многие другие активно принимали в этом участие. Особенно отчетливо я помню вопросы местного представителя ВВС Великобритании, командира авиационного крыла Миллингтона, который на дополнительных выборах в конце войны прошел в парламент от Челмсфорда как представитель партии левого крыла «Содружество», представлявшей средний класс и входившей в коалицию Черчилля.

Мои родители всегда следили за моими школьными успехами. Домашнее задание всегда должно было быть выполнено – даже если приходилось делать его воскресным вечером. Во время войны, когда девочки из Кэмденской школы были эвакуированы в Грэнтем и в школе ввели посменное обучение, мы должны были ходить на уроки и в выходные дни. Отец, самоучка и потому жадный до чтения человек, всегда обсуждал, что мы читали в школе. Однажды он обнаружил, что я не знакома с поэзией Уолта Уитмена; это было быстро исправлено, и Уитмен и по сей день остается моим любимым автором. Меня также поощряли к чтению классики – сестры Бронте, Джейн Остин и, конечно, Диккенс: «Повесть о двух городах» последнего, с его яркой политической изюминкой, понравилась мне больше всего. Мой отец был еще подписан на философский журнал Хибберта, но он мне показался слишком сложным.

Помимо дома, церкви и школы, в моей жизни был еще и сам Грэнтем. Мы чрезвычайно гордились нашим городом, знали его историю и традиции и были рады являться частью его жизни. Грэнтем основан во времена саксонов, хотя лишь норманны превратили его в важный региональный центр. В двадцатом столетии Большая северная дорога изменила маршрут и пролегла через наш город,
Страница 14 из 70

буквально обозначив Грэнтем на карте. Линии коммуникации всегда были жизненными артериями города. В восемнадцатом веке был вырыт канал, чтобы доставлять в Грэнтем кокс, уголь и гравий и вывозить из него зерно, солод, муку и шерсть. Но настоящая экспансия началась с приходом железной дороги в 1850 году.

Самой внушительной структурой в нашем городе, которую я уже упоминала, была башня церкви Святого Вульфрама, ее было видно отовсюду. Но самыми характерными и значительными для нас оставались восхитительная Викторианская ратуша и, напротив нее, статуя самого знаменитого сына Грэнтема – сэра Исаака Ньютона. Отсюда, с холма Святого Петра, начинались шествия в День Памяти по направлению к церкви Святого Вульфрама. Я обычно смотрела из окон бального зала ратуши, как шествовали (следуя за оркестром Армии Спасения и оркестром локомотивостроительного завода «Растон и Хорнби») мэр, альдермены и члены местного управления в мантиях и с регалиями, а за ними группы бойскаутов («Младшие», «Волчата», «Бригада мальчиков», «Герл-гайды»), масоны, ротарианцы, Торговая палата, рабочие клубы, профсоюзы, Британский легион, солдаты, летчики, Красный Крест, «Бригада скорой помощи Иоанна» и представители всех организаций, обогащавших нашу городскую жизнь. С этого же холма каждый год во второй день Рождества мы смотрели на встречу одетых в розовые куртки охотников общества «Бивор», сопровождаемую традиционной выпивкой, и шумными возгласами провожали их на охоту.

1935 год стал особенно памятным для города. Мы отпраздновали серебряный юбилей Короля Георга и столетие Грэнтема в качестве города. Лорд Браунлоу, чья аристократическая семья (Кастс) наряду с семьей Мэннерс (герцоги Рутланда) была прославленными покровителями города, стал мэром. Весь город вдоль главных улиц был ярко украшен голубыми и золотыми (цвета города) вымпелами. Улицы соревновались в красочности, пытаясь превзойти одна другую. Я помню, что улица Вер Корт, на которой жили самые бедные семьи, была восхитительно украшена. Все старались изо всех сил. Духовые оркестры играли целый день, и грэнтемский «карнавальный оркестр» – смелое нововведение, позаимствованное из Соединенных Штатов и названное «Грэнтемские имбирские пряники», – добавил веселья. Школы приняли участие в большой концертной программе на открытом воздухе, и, под бдительным оком жены директора мужской школы, мы промаршировали в строгой формации, образуя буквы Г-Р-Э-Н-Т-Е-М. Довольно кстати я стала частью «М».

Мой отец был членом совета местного управления, председателем городского комитета по финансам, затем альдерменом[2 - Альдермены – непрямо избранные члены местного совета, их избирали на определенный период времени прямо выбранные члены совета; это была почетная позиция, которая сегодня упразднена.] и, наконец, в 1945–1946 гг. мэром, так что я многое знала о городских делах и лицах, в них вовлеченных. Политика была частью городских обязанностей, а партия была на втором месте по важности. Мы уважали наших знакомых членов совета – лейбористов, и, несмотря на битвы в совете или конкуренцию во время выборов, они приходили в наш магазин безо всякой фанатической озлобленности. Отец понимал, что у политики есть границы, – понимание, доступное далеко не всем политикам. Его политический стиль лучше всего, наверное, может быть охарактеризован как «старомодный либерализм». Личная ответственность была его девизом, а «здоровые финансы» – его страстью. Он обожал сочинение Джона Стюарта Милла «О свободе». Как многих других бизнесменов, его некоторым образом отталкивало то, что Либеральная партия признавала коллективизм. Он поддерживал совет в качестве кандидата от налогоплательщиков. В те дни, до того как единые общеобразовательные школы стали насущным вопросом и до того как лейбористские политики продвинулись в местные органы управления, работа местных советов воспринималась, по сути, как беспартийная. Но я помню отца исключительно как стойкого консерватора.

Я до сих пор с большой горечью вспоминаю день 1952 года, когда лейбористы, победив на выборах в совет, не избрали моего отца альдерменом. Это действие тогда вызвало абсолютное порицание, ибо интересы партии были поставлены выше общественных интересов. Не забуду я и достоинство, с которым держался отец. После голосования он взял слово: «Почти девять лет я с честью носил эту мантию, и сейчас, надеюсь, с честью она и низложена». А позднее, получив сотни сообщений от друзей, сторонников и даже старых оппонентов, он сделал такое заявление: «Хоть я и упал, я упал на ноги. Я могу сказать, что я был счастлив быть избранным, и я счастлив быть отвергнутым». Годы спустя, когда нечто довольно похожее случилось со мной и когда мой отец давно уже умер, я постаралась следовать его примеру в том, как он оставил общественную жизнь.

Но мы забегаем вперед. Наверное, главным интересом, который мой отец и я разделяли, когда я была ребенком, была жажда знаний о политике и общественных делах. Мы каждый день читали «Дэйли Телеграф», раз в неделю «Методист Рекордер», «Пикчер Пост» и «Джон О’Лондонс Уикли», и пока мы были маленькие, нам покупали «Детскую газету». Иногда мы читали «Таймс».

А затем пришел день, когда отец купил наш первый радиоприемник – «Филипс», из тех, что сегодня можно найти в непретенциозных антикварных магазинах. Я знала, что он собирался его купить, и в предвкушении почти всю дорогу из школы домой бежала. Я не была разочарована. Радио изменило нашу жизнь. С тех пор она больше не крутилась лишь вокруг «Ротари», церкви и магазина, главными стали новости по радио. И не просто новости. Во время войны после воскресных девятичасовых новостей передавали «Постскрипт», короткую передачу на злободневные темы. Часто ее вел Дж. Б. Пристли, обладавший уникальным даром прятать левые взгляды под маской надежной, практичной доморощенной северной философии, а иногда американский журналист Квентин Рейнольдс, который саркастически называл Гитлера «господин Шиклгрубер», используя одну из его фамилий. Еще мы слушали «Мозговой траст», часовую дискуссию четырех интеллектуалов о текущих проблемах, среди них самым знаменитым был профессор С. Э. М. Джоад, чей ответ на любой вопрос начинался с «Это зависит от того, что вы имеете в виду под…». Вечером в пятницу передавали комментарии людей вроде Нормана Биркетта в цикле программ под названием «Столкновение». Я любила радиокомедию «Итма» за крылатые словечки, которые все еще в ходу, и за набор персонажей, таких как уборщица Мона Лотт с ее знаковой фразой «Это так весело, что я продолжу».

Беспрецедентная скорость передачи информации по радио придавала особую остроту многим событиям – особенно в военное время. Я помню, как в 1939 году наша семья сидела возле радио за рождественским ужином, слушая выступление короля. Мы знали, как трудно ему было преодолеть свое заикание, и мы знали, что это была прямая трансляция его речи. Я тогда думала, каким несчастным он, должно быть, себя чувствовал, не имея возможности наслаждаться рождественским ужином, ибо знал, что ему нужно говорить речь по радио. Я помню его голос, медленно произносящий эти знаменитые строки:

«И я сказал человеку, стоявшему у ворот года: «Дай мне свет, что позволит
Страница 15 из 70

мне бесстрашно шагнуть в неизведанное».

И он ответил: «Иди в темноту и вложи свою руку в руку Господа. Это лучше, чем свет, и надежее, чем знакомый путь»[3 - Из книги «Бог знает» Минни Луизы Хаскинс.].

Мне было почти четырнадцать, когда началась война, и я уже знала достаточно, чтобы понимать ее причины и внимательно следить за важными событиями последующих шести лет. Мое понимание того, что происходило в тридцатые годы в политическом мире, было гораздо менее уверенным. Но определенные вещи я схватывала. Годы Депрессии – первой, но не последней экономической катастрофы, ставшей результатом ошибочной валютной политики – оказали влияние не столько на сам Грэнтем, сколько на окружающие его поселки, живущие сельским хозяйством, и, конечно, они сильно коснулись северных городов, зависевших от тяжелой промышленности. Многие заводы города продолжали работать – самым крупным был «Растон и Хорнсби», производивший локомотивы и паровые машины. Мы даже привлекли новые инвестиции, отчасти благодаря стараниям моего отца: Эвелинг-Бартфорд построил завод по производству паровых катков и тракторов. Наш семейный бизнес также был в безопасности: люди всегда хотят есть, и дела в магазине шли хорошо. Большие изменения коснулись тех, кто получал жалованье в офисе (и кого сегодня называют «белые воротнички»), и тех, кто его не получал и оказался в чрезвычайно шатком положении, ибо работу стало трудно найти. По дороге в школу я проходила мимо длинной очереди возле биржи труда, где люди искали работу или получали пособие по безработице. Нам повезло в том, что никто из наших близких друзей не потерял работу, но мы знали тех, кто без нее остался. Мы также видели – и я никогда об этом не забыла. – как опрятно были одеты дети безработных. Их родители шли на любые необходимые жертвы ради своих детей. Дух уверенности в себе и независимости был очень силен даже в самых бедных жителях городков Ист-Мидлендс, и, поскольку остальные тихо делились чем могли, городская община оставалась цельной. Оглядываясь назад, я осознаю, каким же достойным местом был Грэнтем.

В связи со всем этим я выросла без чувства разделения и конфликта между классами. Даже в годы Депрессии были вещи, которые связывали нас вместе. Монархия, конечно же, была одной из них. И моя семья, как и многие другие, чрезвычайно гордилась Империей. Мы верили, что она принесла закон, хорошее управление и порядок в страны, которые иначе никогда бы их не узнали. Я была романтически увлечена далекими странами и континентами и той пользой, что мы, британцы, могли им принести. Ребенком я с изумлением слушала методистского миссионера, описывавшего свою работу со столь примитивным племенем Центральной Америки, что у них не было письменности до того, как он ее для них создал. Позднее я серьезно подумывала о поступлении на государственную службу в Индии, поскольку мне Индийская империя представлялась одним из величайших достижений Британии. (При этом меня совершенно не интересовала государственная служба в Британии.) Но мой отец сказал, как оказалось, весьма проницательно, что к тому времени, когда я буду готова поступить в Индии на государственную службу, она уже, возможно, существовать не будет.

Что касается международной политики, я помню, когда я была еще очень мала, мои родители выражали беспокойство по поводу слабости Лиги наций и ее отказа прийти на помощь Абиссинии, когда Италия оккупировала ее в 1935 году. Мы испытывали глубокое недоверие к диктаторам.

Мы мало что знали об идеологии коммунизма и фашизма в то время. Но в отличие от многих консервативно мыслящих людей мой отец яростно возражал против того, что фашистский режим нужно поддерживать, поскольку это единственный способ победить коммунистов. Он верил, что свободное общество было лучшей альтернативой обоим режимам. Это его убеждение скоро стало и моим. Задолго до объявления войны мы уже имели представление о Гитлере. При показе кинохроники я с отвращением и непониманием смотрела на съезды напыщенных коричневорубашечников, так сильно отличавшихся от мирного самоуправления в нашем городе. Мы также много читали о варварстве и абсурдности нацистского режима.

Но это не означает, конечно, что мы смотрели на войну с диктаторами только как на ужасающую перспективу, которую по возможности нужно избежать. У нас на чердаке хранился целый сундук с журналами, где среди прочего была знаменитая фотография времен Первой мировой войны, запечатлевшая шеренгу британских солдат, ослепленных горчичным газом и идущих на перевязочный пункт, каждый из которых держался за плечо идущего впереди, чтобы не потерять дорогу. Надеясь на лучшее, мы готовились к худшему. В сентябре 1938 года – время Мюнхенского соглашения – мы с мамой пошли покупать многие метры черной ткани. Отец много времени отдавал организации противовоздушной маскировки. Как он позднее сказал, противовоздушная маскировка – это чистилище для Альфа Робертса: оно отнимает столько времени, что больше ни на что не остается.

Самый распространенный миф о тридцатых, должно быть, то, что это были скорее правые, чем левые (те, кто с энтузиазмом потворствовал политике умиротворения). Исходя не только из моего собственного опыта (я жила в политически активной семье правых), но и вспоминая о том, как лейбористы голосовали против воинского призыва даже после того, как немцы заняли Прагу, я никогда не могла в это поверить. Но важно помнить, что атмосфера того времени была столь пацифистской, что возможности практичного политического решения были ограничены.

Масштаб проблемы стал явным во время парламентских выборов 1935 года – тогда, в возрасте десяти лет, я обрела свой первый политический опыт. Уже ясно, что я росла в чрезвычайно политической семье. И при всей серьезности чувства долга, что лежало в ее основе, политика была развлечением. Я была слишком мала, чтобы агитировать за моего отца во время выборов в совет, но меня приставили к работе – я складывала ярко-красные выборные листовки, восхваляющие достоинства кандидата от консерваторов сэра Виктора Уоррендера. Мои липкие пальцы окрасились в красный цвет, и кто-то сказал: «Вот помада леди Уоррендер». Я, без сомнения, хотела снова увидеть сэра Виктора. В день выборов мне было поручено важное задание бегать взад и вперед между комнатой, где заседали консерваторы, и избирательным участком (наша школа) с информацией о том, кто уже проголосовал. Наш кандидат победил большинством голосов, хотя преимущество уменьшилось с 16 000 до 6000 голосов.

Я не понимала тогда споров о перевооружении и Лиге наций, но это были очень трудные выборы, проходившие в борьбе с оппозицией со стороны энтузиастов референдума и с Абиссинской войной на заднем плане. Позднее, в подростковые годы, я вела жаркие споры с другими консерваторами о том, был ли Болдуин виновен в том, что ввел электорат в заблуждение во время кампании, не рассказав об опасности, грозившей стране. На самом деле, если бы партия «Национальное правительство» не прошла на выборах, перевооружение не случилось бы быстрее, и очень вероятно, что лейбористы сделали бы еще меньше. Да и Лига наций никогда не смогла бы предотвратить войну.

У нас, как и у многих людей, были смешанные чувства по
Страница 16 из 70

поводу Мюнхенского соглашения, подписанного в сентябре 1938 года. В то время было невозможно не быть на перепутье. К тому моменту мы многое знали о гитлеровском режиме и его возможных намерениях – нашей семье кое-что разъяснил тот факт, что Гитлер уничтожил клуб «Ротари» в Германии. Мой отец всегда воспринимал это как огромную дань чести, когда-либо оказанной ротарианцам. Диктаторы, как мы поняли, были способны мириться с «маленькими отрядами» Берка – добровольными организациями, помогающими существованию гражданского общества, – не больше, чем с личными правами человека, полагающимися ему по закону. Доктор Яух, немец по происхождению и, возможно, лучший врач в городе, получал массу информации из Германии, которой он делился с моим отцом, и тот, в свою очередь, обсуждал ее со мной.

Я уже достаточно знала о Гитлере. Вблизи нашего дома был магазин фиш-энд-чипс, куда меня посылали покупать наш пятничный ужин. Очереди в магазине всегда были хорошим местом для дискуссий. Однажды темой разговора стал Гитлер. Кто-то сказал, что по меньшей мере он дал Германии некоторое самоуважение и заставил поезда ходить по расписанию. Я решительно возразила, к изумлению и несомненному недовольству старших. Хозяйка магазина рассмеялась и сказала: «О, она всегда спорит».

Моя семья ясно видела жестокое обращение Гитлера с евреями. В школе нас поощряли заводить зарубежных друзей по переписке. Моей подругой была французская девочка по имени Колетт; увы, я потеряла с ней связь. Но моя сестра Мюриел переписывалась с австрийской еврейской девочкой по имени Эдит. После аншлюса в марте 1938 года, когда Гитлер аннексировал Австрию, отец Эдит, банкир, написал моему отцу, прося нас позаботиться о его дочери, поскольку ему было ясно, как будут развиваться события. У нас не было ни времени, ни денег, чтобы самим взять на себя такую ответственность. Но отец добился поддержки грэнтемских ротарианцев, и Эдит приехала к нам и жила у каждой семьи по очереди, пока не уехала к своим родственникам в Южную Америку. Ей было семнадцать лет, она была высокая, красивая, хорошо одетая и прекрасно говорила по-английски. Она рассказала нам, каково жить еврею при антисемитском режиме. Одна фраза, что произнесла Эдит, запомнилась мне особо: евреи созданы, чтобы скрести мостовые.

Мы желали конца гитлеровским злодеяниям, даже если ради этого нужно было вступить в войну. С этой точки зрения Мюнхеном нельзя было гордиться. Мы знали также, что, подписав Мюнхенское соглашение, Британия стала соучастником в нанесении огромного вреда Чехословакии. Пятьдесят лет спустя, когда я в качестве премьер-министра посетила Чехословакию, я обратилась к Федеральной ассамблее в Праге и сказала: «Мы подвели вас в 1938 году, когда разрушительная политика умиротворения позволила Гитлеру лишить вас независимости. Черчилль вскоре отрекся от Мюнхенского соглашения, но мы до сих пор вспоминаем об этом со стыдом». Внешняя политика Британии хуже всего, когда она участвует в раздаче территорий других стран.

Но в то же время все мы понимали плачевное состояние и неподготовленность Британии и Франции к большой войне. Также, к сожалению, некоторые купились на немецкую пропаганду и действительно верили, что Гитлер защищает судетских немцев от притеснения чехами. К тому же, если бы мы вступили в войну в тот момент, нас бы не поддержали страны доминиона. Последующее расчленение Германией того, что осталось от Чехословакии в марте 1939 года, наконец убедило почти всех, что скорая война необходима для усмирения гитлеровских амбиций. Даже тогда, месяцем позже, лейбористы, как я упоминала, голосовали против военного призыва. В Грэнтеме антивоенные настроения тоже были сильны: многие методисты противились официальной призывной кампании в мае 1939 года, и вплоть до самой войны и даже после ее начала пацифисты проводили в городе свои митинги.

В любом случае война приближалась. 1 сентября 1939 года Германия вторглась в Польшу. Когда Гитлер отказался вывести войска, согласно британскому ультиматуму, до 11 утра воскресенья 3 сентября, мы сидели возле радио в отчаянном ожидании новостей. Это было единственное воскресенье за все мое детство, когда мы не пошли в церковь. Роковые слова Невилла Чемберлена, переданные из его кабинета на Даунинг-стрит, 10, сообщили, что мы вступили в войну.

Было естественным в такое время задаваться вопросом, как такое могло случиться. Каждую неделю отец доставал из домашней библиотеки две книги: «серьезную» для себя (и меня) и роман для моей матери. В результате я читала книги, которые девочки моего возраста обычно не читают. Вскоре я уже знала, что мне нравится – что угодно о политике и международных делах. Я, например, прочла «Грядущую борьбу за власть» Джона Стрейчи, впервые изданную в 1932 году. Содержимое этого модного коммунистического исследования, предсказывавшего, что капитализм вскоре сменится социализмом, многим из моего поколения казалось волнующим и новым.

Но по природе и воспитанию я всегда была ревностным консерватором. Не важно, сколько «левокрылых» книг я прочла или сколько «левокрылых» комментариев услышала, я никогда не забывала, где разбит мой политический лагерь. Такое заявление, должно быть, немодно. Но хотя у меня были замечательные друзья в политике, сомневавшиеся в верности избранной позиции, и хотя, конечно, у меня ушло много времени, чтобы осознать ту философскую подоплеку, на которой базировались мои взгляды, я всегда знала, на чем стою. Сейчас я понимаю, что была довольно необычной. Ведь в тридцатые и сороковые годы левые лидировали на политической арене, хотя во время правления Черчилля в годы войны это не бросалось в глаза. Это было понятно благодаря многочисленным книгам, опубликованным в то время. Левые преуспели в очернительстве правых, обвиняя их в политике умиротворения, особенно заметно это в серии «Книжный клуб левых» издательства «Виктор Голланц» – так называемых желтых книгах. Одна из них имела особое влияние: «Виновные» были написаны в соавторстве с Майклом Футом и изданы под псевдонимом Катон после событий в Дюнкерке в 1940 году.

Бестселлер «Пушки или масло?» Роберта Брюса Локхарта вышел в свет осенью 1938 года, после подписания Мюнхенского соглашения. Локхарт путешествовал по Европе и побывал в Австрии (уже захваченной нацистами) и в Германии в самый пик гитлеровского триумфа. Там, как сообщается в книге, редактор общенациональной немецкой газеты сказал ему, что «Германия хочет мира, но хочет его на своих условиях». В конце книги Локхарт, разбуженный «топотом двух тысяч ног, шагающих в унисон», смотрит в окно на туманный рассвет, где «нацистская Германия уже приступает к работе».

Более оригинальной вариацией на ту же тему была «Ярмарка безумия» Дугласа Рида. Она произвела на меня сильное впечатление. Рид рассказывал о преследованиях евреев, которые сопровождали растущее влияние нацистов. Он описывал характер и менталитет – одновременно извращенный, расшатанный и расчетливый – нацистских лидеров. Он анализировал и гневно осуждал британскую и французскую политику умиротворения, которая вымостила Гитлеру дорогу к успеху. Написанная в преддверии австрийской аннексии, книга была поистине пророческой.

Книгу «Из ночи»
Страница 17 из 70

Яна Вальтина (псевдоним немецкого коммуниста Рихарда Кребса) принес моему отцу будущий член парламента Дэнис Кэнделл. Это был такой крепкий орешек, что отец запретил мне его читать, но когда он уходил на собрания, я доставала книгу и читала леденящий отчет о тоталитаризме в действии. Книга была полна сцен садистского насилия, чья достоверность делала их еще более страшными. Ужасающее обращение нацистов со своими жертвами, несомненно, было самой сильной темой, но была еще одна, не менее значительная. Книга описывала, как коммунисты в конце двадцатых и начале тридцатых годов вступили с нацистами в циничный сговор, чтобы разрушить хрупкую демократию Германии. Такой же сговор против демократии, конечно, повторился в Германо-советском пакте 1939–1941 гг., который разрушил Польшу, Балтийские страны и Финляндию и ввергнул весь мир в войну. Книга, безусловно, способствовала моей растущей вере в то, что нацизм (национальный социализм) и коммунизм (международный социализм) были двумя сторонами одной медали.

Книгой, оказавшей на меня особое влияние, стало изданное в 1944 году «Время величия» американского автора Герберта Агара. Это было убедительное исследование того, как моральное падение Запада позволило возвыситься Гитлеру и спровоцировало войну. Книга призывала вернуться к либеральным демократическим ценностям Запада и – хотя это мне нравилось меньше – содержала изрядный объем социальной инженерии с позиции левых. Для меня важной в книге Агара стала идея, что битва против Гитлера имеет судьбоносное значение для человечества и что это превыше столкновений национальных интересов или сфер влияния, или доступа к ресурсам, или любых других – хоть и важных – элементов политической власти.

Агар также писал о необходимости, в качестве морального возрождения, которое станет результатом войны, решить то, что он называл «проблемой негров». Я никогда раньше не слышала о такой проблеме. Хотя я видела нескольких цветных людей во время моего визита в Лондон, в Грэнтеме их практически не было. Наши друзья однажды пригласили на чай двух базировавшихся в Грэнтеме американских военных – один был черным, другой белым, и были изумлены, обнаружив их напряженное и даже враждебное отношение друг к другу. Мы были точно так же удивлены, когда наши друзья нам об этом рассказали. Такого рода предубеждения были просто за пределами нашего опыта и воображения.

Как многие девочки военного времени, я прочла книгу Барбары Картленд «Рональд Картленд», биографию ее брата, молодого идеалистичного члена парламента от консерваторов, от начала до конца боровшегося против политики умиротворения и погибшего в Дюнкерке в 1940 году. Это было выдающееся завещание того, кто не сомневался, что война была не только необходима, но праведна, и кто всю свою короткую жизнь был столь цельным – качество, которым я всегда восторгалась. Но ощущение того, что война и сопровождающие ее страх и страдания – или, в случае нашей семьи, материальные трудности и убытки – полны морального значения, было, должно быть, лучше всего передано в книге Ричарда Хиллари «Последний враг». Автор, молодой летчик, описывает борьбу, унесшую жизни столь многих его друзей и годом спустя унесшую и его собственную, как борьбу, идущую и в человеческом сердце. Это, говоря попросту, была борьба за лучшую жизнь.

Поколение тех, кто в отличие от Ричарда Хиллари пережил войну, чувствовало это желание навести порядок в самих себе, своей стране и в мире. Как я позднее узнала из общения с моими старшими политическими коллегами, никто из тех, кто сражался на фронте, не вернулся с войны точно таким же человеком, каким ушел. Не так очевидно, возможно, что война глубоко повлияла и на таких людей, как я, – достаточно взрослых, чтобы понять, что происходит, но не участвующих в событиях непосредственно. Но мы все видели эти огромные бедствия по-разному, и их влияние на нас было разным. Мне никогда не казалось, например, очевидным в отличие от других, что «урок» войны состоял в том, что государство должно занять ведущую позицию в нашей общественной жизни и выражать дух коллективных стремлений не только во время войны, но и в мирное время.

«Уроки», которые вынесла я, были другими. Первое – то, что та жизнь, которую жители Грэнтема вели до войны, была достойной и цельной и ее ценности были сформированы скорее обществом, нежели правительством. Второе, если даже такая культурная, развитая христианская страна, как Германия, попала под влияние Гитлера, значит, цивилизацию нужно постоянно воспитывать, то есть хорошие люди должны защищать то, во что они верят. Третье, я пришла к очевидному политическому выводу, что именно потакание диктаторам привело к войне и что оно выросло из ошибочных, хотя и хороших побуждений, как, например, пацифизм методистов в Грэнтеме, наряду с побуждениями безнравственными. И наконец, у меня была патриотическая убежденность, что благодаря пламенным речам нашего лидера Уинстона Черчилля, которые мы слушали по радио, не было почти ничего, что британцы не могли бы сделать.

Наша жизнь в Грэнтеме во время войны – вплоть до 1943 года, когда я уехала в Оксфорд, – была, должно быть, очень похожа на жизнь бессчетных других семей. Добровольцами мы работали в военных столовых или где-нибудь еще. Все наши мысли были о фронте, мы ненасытно накидывались на любые новости, и мы сами, хоть и благодарные за пребывание более или менее в безопасности, знали, что мы не имеем первостепенного значения. Но немцы совершили на город двадцать один воздушный налет, и были убиты семьдесят восемь горожан. Городской завод по производству боеприпасов – Британская производственно-исследовательская компания – был очевидной мишенью, так же, как и пересечение Большой северной дороги и Северной железнодорожной линии – последняя пролегала в нескольких сотнях ярдов от нашего дома. Отец часто уходил по вечерам на дежурство по противовоздушной обороне. Во время воздушных налетов мы заползали под стол – у нас не было другого укрытия, потому что не было сада, – и сидели там до сигнала «отбой». После бомб, упавших на город в январе 1941 года, я спросила отца, не могу ли я сходить посмотреть разрушения. Он мне не разрешил. Двадцать два человека погибли в тот день. Мы также беспокоились о моей сестре Мюриел, которая работала в ортопедическом госпитале в Бирмингеме: Бирмингем, конечно, сильно бомбили.

По сути, Грэнтем играл гораздо большую роль, чем я думала в то время. В городе базировалась Пятая группа бомбардировочного авиационного командования, занимавшая большой дом на Харроубай Роуд, откуда по большей части и велось планирование воздушных налетов на Германию. Дэмбастеры[4 - «Сокрушители плотин» (617-я эскадрилья ВВС Великобритании, осуществлявшая в годы Второй мировой войны бомбежку плотин в промышленных районах Германии).] летали недалеко от Грэнтема – отец познакомился с их командиром, майором авиации Гаем Гибсоном. Мне всегда казалось, что бомбардир Харрис, базировавшийся в Грэнтеме в начале войны, не получил должного признания. Я помню, что Уинстон Черчилль написал ему в конце войны:

«Больше двух лет Бомбардировочное авиационное командование в одиночку вело войну в сердце Германии, неся надежду народам
Страница 18 из 70

оккупированной Европы и давая понять врагу о мощной силе, что встает против него…

Все ваши операции были спланированы с большим тщанием и мастерством. Они были выполнены перед лицом отчаянного сопротивления и ужасающей опасности. Они стали решительным взносом в окончательное поражение Германии. Командование этими операциями под вашим началом демонстрировало героический пламенный дух, передававшийся вашим пилотам и пробуждавший в них высокое чувство долга. Я верю, что невероятные достижения Бомбардировочного авиационного командования надолго останутся в памяти как образец благородно исполненного долга.

Уинстон С. Черчилль»

По меньшей мере политическая жизнь в Грэнтеме не замерла во время войны. Гитлеровское вторжение в Советский Союз в июне 1941 года остро изменило отношение левых к войне. Пацифистские голоса внезапно стихли. Пустили ростки группы англо-советской дружбы. Мы, хоть и с некоторой неохотой, принимали участие в Англо-советских вечерах, проводимых в здании муниципалитета. Наибольшее впечатление на нас произвели страдания и героизм русских в боях за Сталинград в 1942–1943 гг.

Хотя сейчас очевидно, что 1941 год – когда Гитлер в июне напал на Россию и когда Япония сбросила бомбы на Перл-Харбор, что заставило Америку вступить в декабре в войну – уже предвещал будущее поражение Германии, новости в основном были плохие, особенно в начале 1942 года. Это почти наверняка повлияло на исход дополнительных выборов, проведенных в Грэнтеме 27 февраля 1942 года, после того как Виктор Уоррендер был произведен в лорды как лорд Брантисфилд и стал Секретарем Адмиралтейства. Дэнис Кэнделл в качестве независимого кандидата противостоял кандидату от консерваторов сэру Артуру Лонгмору. Кэнделл вел эффективную популистскую кампанию, в которой он умело использовал свой пост генерального директора завода по производству боеприпасов, чтобы подчеркнуть тему всеобщей кампании по производству для нужд войны и необходимости «практичных» людей ее продвигать. К нашему огромному удивлению, он победил с преимуществом в 367 голосов. Тогда и позже Консервативная партия была склонна к самодовольству. Внимательный анализ малого числа голосов на дополнительных выборах должен был бы предупредить нас о возможности резкого изменения политических предпочтений в сторону социалистов, которое материализовалось в 1945 году.

Я приняла некоторое участие в кампании, хотя и готовилась к экзаменам, которые, я надеялась, позволят мне поступить в колледж Сомервиль, Оксфорд. В частности, по вечерам я зубрила латынь, необходимую для сдачи вступительных экзаменов. В нашей школе латынь не преподавали. К счастью, наша новая директриса, мисс Гиллис, нашла для меня учителя латинского в классической школе для мальчиков и одолжила мне несколько своих собственных книг, включая учебник, написанный ее отцом. Напряженная работа помогала мне отвлекаться от мрачных новостей с фронта. В частности, много потерь было на Дальнем Востоке – потеря Малайи, затонувшие «Принц Уэльский» и «Отпор», падение Гонконга и затем Сингапура, отступление в Бурму и японские бомбардировки Австралии. Однажды вечером весной 1942 года мы с отцом вернулись с прогулки и я спросила его, когда и как все это кончится. Он ответил очень спокойно: «Мы не знаем как, мы не знаем когда, но мы, без сомнения, победим».

Вопреки моим стараниям попасть в Сомервиль я не получила стипендию, которую хотела. Это не было слишком удивительно, поскольку мне было всего лишь семнадцать, но это был удар. Не поступив в 1943 году, я имела возможность пройти лишь двухлетний «курс военного времени», прежде чем быть призванной на государственную службу в возрасте двадцати лет. Но я ничего не могла тут поделать, так что в конце августа 1943 года я вернулась в школу и стала старшей ученицей[5 - Старший ученик выполняет особые обязанности и следит за дисциплиной более младших товарищей по учебному заведению.]. Затем в октябре пришла телеграмма, предлагавшая мне место в Сомервиле: кто-то бросил учебу. И так я вдруг оказалась перед волнительной, но пугающей перспективой покинуть дом, фактически в первый раз, и уехать в совершенно другой мир.

Глава 2

Носящая мантию

Оксфорд не радует глаз. Новички прибывают сюда на осенний триместр в мрачном и туманном октябре. Внушительные здания впечатляют скорее своими размерами, нежели изысканной архитектурой. Все холодно и до странности отталкивающе. Во всяком случае, так показалось мне.

Именно в Сомервилле в мучительно холодные дни посреди зимы я сдавала вступительные экзамены в Оксфорд. Но до приезда я фактически не видела мой будущий колледж, в тревоге и волнении ожидая начала первого семестра. На самом деле Сомервилль всегда захватывает людей врасплох. Многие невнимательные прохожие вряд ли догадаются, что он здесь, ибо лучшее, что можно сказать о его строениях при взгляде со стороны, это то, что он непретенциозен. Но внутри вы попадаете в роскошный зеленый мир, на который смотрят окна многих комнат. Первые два года я прожила в колледже, и постепенно фотография за фотографией, ваза и, наконец, старое кресло, привезенные мной из Грэнтема, позволили мне почувствовать себя в некотором смысле дома. Третий и четвертый годы обучения я делила жилье с двумя подругами на Уолтон-стрит.

И Оксфорд, и Сомервилль были сильно, хотя и опосредованно, задеты войной. По какой-то причине Оксфорд не бомбили, но, как и везде, здания в городе и университете были объектами светомаскировки (после 1944 года это стало называться затемнением). Оксфорда коснулись и строгости военного времени. Витражные окна была забиты досками. Огромные цистерны с водой стояли в готовности на случай пожара. Пропитание привозили непосредственно в колледж, в столовой которого нам выдавали наши скромные порции, хотя в редких случаях меня приглашали пообедать в городе. Несколько продуктовых карточек оставалось на джем и другие продукты. Одним из небольших преимуществ таких строгих мер для моего здоровья и фигуры было то, что я перестала класть сахар в чай – хотя только много лет спустя я отказалась от своего пристрастия к сладкому кофе (что не означает, конечно, что в те времена был излишек кофе). Строго контролировалось употребление горячей воды. Например, в ванну можно было набрать не больше пяти дюймов воды, и, конечно, я строго этому следовала, хотя и происходила из семьи, где связь между чистотой и благочестием не была шуткой. Но мы никогда не жаловались. В конце концов, нам повезло.

Я была первой в семье Робертсов студенткой Оксбриджа, и я знала, что, при всей своей сдержанности, родители чрезвычайно этим гордились. Перед приездом в Оксфорд у меня было менее ясное, чем у других моих сверстников, представление о том, какой он на самом деле. Но мне просто казалось, что он лучше всего, и что если я хочу чего-то в жизни добиться, тогда Оксфорд – то, к чему мне надо стремиться. Поэтому я никогда не пыталась поступить в Ноттингемский, «наш местный» университет, хотя он и предлагал прекрасное образование, особенно в сфере естественных наук. Еще один аспект Оксфорда, который влек меня тогда – и влечет до сих пор, – это университетская система. Оксфорд разделен на колледжи, но также имеет и
Страница 19 из 70

центральные университетские учреждения, такие, как Бодлианская библиотека. В те дни моя жизнь крутилась вокруг колледжа (где ты ел, спал и посещал лекции) и вокруг других организаций – церкви и общественных учреждений, – которые жили более или менее своей жизнью. Опыт проживания в колледже стал основой моего более позднего убеждения в том, что если ты хочешь, чтобы люди проявляли лучшее, что в них есть, их нужно вдохновлять стать весомой частью в небольшом обществе, а не заставлять чувствовать себя потерянными в море безличности.

Возможно, наиболее явным влиянием войны на университетскую жизнь стал тот факт, что многие из нас были чрезвычайно молоды – семнадцати или только-только восемнадцати лет. С 1944 года Оксфорд стал пополняться более взрослыми людьми, списанными с военной службы по нетрудоспособности; они возвращались, чтобы повысить степень образования, полученного во время войны, или начать обучение с самого начала. Они прошли через такое, чего мы и представить не могли. Как писал Киплинг (в «Ученых») о молодых морских офицерах, возвращающихся в Кембридж после Первой мировой войны, чтобы продолжить обучение:

Далеко ходили и много узнали, и рады б о многом забыть.

Но к счастью, вернулись, признанья добились, заставив весь мир в долгу быть.

За время учебы я обрела много друзей и знакомых, которые знали о мире гораздо больше, чем я. И я многое обрела благодаря тому, что Оксфорд в конце войны был такой мешаниной взглядов и жизненого опыта.

Вначале я держалась в стороне из-за стеснения и болезненной неловкости пребывания в совершенно новом окружении. Я совершала долгие прогулки – по лугу вблизи Крайст-Черч, по университетским паркам и вдоль Червелла или Темзы, наслаждаясь своим одиночеством и размышлениями. Но вскоре мне стала нравиться оксфордская жизнь. Я была членом Методистской студенческой группы, которая организовывала званые чаи. Моя мать слала мне пирожные по почте, а еще в субботу утром я проводила час или около того в очереди возле «кондитерской фабрики» в северной части Оксфорда, чтобы купить что-нибудь к воскресному чаю. Я вступила в Хор имени Баха под руководством сэра Томаса Армстронга (по приятной случайности отца Роберта Армстронга), чей репертуар был шире, чем можно предположить по названию. Особенно мне запомнилось наше исполнение «Страстей по Матфею» в театре Шелдона, который Рен, возможно, для таких целей и спроектировал. Мы также пели «Принца Игоря», «Рио Гранде» Константа Ламберта и «Гимн Иисусу» Холста. Иногда я ходила просто послушать музыку: я посетила выступление Кэтлин Ферриер в «Сне Геронтия» Эльгара.

С окончанием войны и возвращением военнослужащих число развлечений увеличилось. Возобновилась «Неделя восьмерок»[6 - Праздничная неделя по случаю окончания учебного года в Оксфордском университете, отмечается соревнованиями по гребле, катанием на лодках по Темзе.], и я ходила на реку смотреть на соревнования. Именно тогда я впервые стала ходить на танцы и даже иногда пить немножко вина (прежде я пробовала только шерри, и мне оно не нравилось, как не нравится и сейчас). Я попробовала мои первые сигареты. Они мне тоже не понравились, хотя я знала, что привыкла бы ко вкусу, если бы продолжила курить. Я решила не продолжать, чтобы экономить деньги, и вместо этого каждый день покупать «Таймс». Я впервые сходила на бал в День поминовения и, как девушка из песни, танцевала всю ночь. Я видела пьесы Чехова и Шекспира в Драматическом и Новом театре. (Тогда исполнялись первые пьесы Кристофера Фрая.) И я видела удивительную постановку ДООУ (Драматического общества Оксфордского университета) в саду колледжа с участием Кеннета Тинена, последнего оксфордского дэнди. Я не помню, что это была за пьеса, отчасти потому, что всегда было трудно отличить Кена Тинена на сцене от Кена Тинена в жизни.

Я могла бы иметь более блестящую жизнь в Оксфорде, но у меня было мало денег, и было бы трудно сводить концы с концами, если бы не скромные гранты, выдаваемые мне колледжем с подачи моего бесконечно любезного преподавателя химии Дороти Ходжкин. Я также получала помощь от некоторых образовательных фондов. Я могла бы пополнять мой доход из таких источников и далее, если бы готовилась стать преподавателем. Но я знала, что у меня нет призвания, и я верила и верю в то, что у хорошего учителя должен быть талант. На самом деле однажды, в летние каникулы 1944 года, я преподавала естествознание в грэнтемской школе. На заработанные деньги я купила то, что в Грэнтеме было роскошью, а в Оксфорде фактически необходимостью – велосипед. В то время, когда я преподавала, был освобожден Париж. Директор созвал всю школу и объявил, что Париж снова свободен, и рассказал нам, как смелые участники Сопротивления помогли союзникам, восстав против немецких оккупантов.

Это был волнующий момент. Мы явно выигрывали войну. Я чувствовала некоторую вину за то, что не принимала большего участия в событиях, и я разделяла радость британского народа, что Французское сопротивление вернуло Франции честь и гордость. Возможно, в те дни у нас было преувеличенное понимание универсальности сопротивления – мы рассказывали друг другу истории о том, как посетители кафе выстукивали на своих стаканах букву «П» на азбуке Морзе, символизируя слово «Победа», когда в кафе входил немецкий солдат, – но мы не сомневались, что каждый настоящий француз хотел быть свободным.

Я серьезно погрузилась в работу. Колледжу повезло иметь Дороти Ходжкин – блестящего ученого и одаренного преподавателя, работавшего в сравнительно новой области рентгеноструктурной кристаллографии. Миссис Ходжкин была членом Королевского общества и позднее внесла решающий вклад в открытие структуры пеницилина, первого антибиотика, за что она была награждена Нобелевской премией в 1964 году. На четвертый и последний год моего обучения (1946–1947) я вместе с немецким ученым-беженцем Герхардом Шмидтом и под руководством Дороти Ходжкин работала над исследовательским проектом (простым белком грамицидином Б), необходимым для завершения второй части моего курса по химии. Благодаря клубу «Космос» и Научному клубу я также познакомилась с перспективными молодыми учетными и имела возможноть послушать многих известных ученых, включая Дж. Д. Берналя. Его политические воззрения были крайне левыми, как и у многих других ученых того времени. Но они никогда не стремились привнести политику в свои профессиональные отношения со студентами.

Религия тоже играла большую роль в моей оксфордской жизни. Есть много историй о молодых людях, поступивших в университет и, отчасти из-за того, что они столкнулись со скептическим отношением других, отчасти из-за менее благотворных причин, потерявших свою веру. Мне никогда это не грозило. Методизм был для меня якорем стабильности и, конечно, кругом друзей и знакомых, смотревших на мир так же, как я. Обычно по воскресеньям я посещала Мемориальную церковь Уэсли. Как и в Грэнтеме, там царили теплота и трезвая, но радостная общественная жизнь, которую я тем более ценила в начале моего пребывания в чужом окружении. При церкви было очень энергичное студенческое братство. После вечерней воскресной службы обычно проводилось большое собрание за чашкой
Страница 20 из 70

кофе в доме священника, где велись оживленные дискуссии на религиозные и другие темы. Иногда я ходила в университетскую церковь Святой Девы Марии послушать особо интересную проповедь, а иногда – в часовню в колледже, особенно когда я знала, что проповедь читает мисс Хелен Дарбишир, ректор колледжа (в начале моего пребывания в Сомервилле) и выдающийся исследователь творчества Мильтона и Вордсворта.

Вообще говоря, я не посещала англиканские церкви. Но как ни странно – или, должно быть, вовсе не странно, если подумать об огромном влиянии, которое он оказал на столь многих из моего поколения, – но именно религиозное сочинение выдающегося англиканца К. С. Льюиса оказало самое важное влияние на мое интеллектуально-религиозное становление. Сила его речей, проповедей и эссе состояла в сочетании простого языка и теологической глубины. Кто более остроумно и убедительно отобразил то, как Зло использует человеческую слабость, как не он в его «Письмах баламута»? Кто когда-либо сделал более понятными сложные концепции естественного права, нежели он в «Человек отменяется» и в открывающих пассажах труда «Просто христианство». Я отчетливо помню впечатление, которое оказало на меня «Христианское поведение» (ставшее позднее частью книги «Просто христианство», но впервые прозвучавшее в радиомонологах). Оно било прямо в сердце ужасающего несоответствия между тем, как христиане действуют, и теми идеалами, что они проповедуют. Одной из идей К. С. Льюиса было то, что моральные принципы христианства не замыкаются на образах святых. Вот как он это излагает:

«Совершенное поведение может быть недостижимо, как и совершенное переключение передач, когда вы ведете автомобиль; но этот идеал необходим, он предписан людям самой природой человеческой машины, как и совершенное переключение скоростей, – это идеал, предписанный для всех водителей самой природой автомобиля».

Похожим образом мне помогло то, что он писал о применении высочайшего принципа христианского милосердия, который для большинства из нас кажется невыполнимым. Льюис ни на миг не оспаривал и не преуменьшал величия принципа, но он помог с выяснением, что милосердием не является.

«…что «возлюби своего ближнего как самого себя» означает? Я должен любить его так же, как я люблю себя. Ну, как именно я люблю себя? Сейчас, когда я об этом думаю, я не ощущаю особой нежности или привязанности к самому себе, и я даже не всегда счастлив быть в компании с собой. Так что, очевидно, «возлюби своего ближнего» не означает «питай к нему нежные чувства» или «считай его привлекательным»… Я могу смотреть на некоторые вещи, которые я совершил, с ужасом и отвращением. Так что, очевидно, мне позволено питать отвращение к некоторым вещам, что совершают мои враги. Соответственно христианство не требует от нас уменьшить ни на атом ту ненависть, что мы чувствуем по отношению к жестокости и предательству… Даже когда мы убиваем и наказываем, мы должны стараться чувствовать к врагу то, что мы чувствуем по отношению к самим себе – желать, чтобы он не был плохим, надеяться, что он может, в этом мире или ином, исправиться: на самом деле желать ему добра».

У этих слов была, конечно, особая острота в то время.

Главный вклад, который студент может принести своей стране в мирное или военное время, – это учиться упорно и эффективно. Но мы также старались сделать и что-нибудь более конкретное. Что касается меня, раз или два в неделю я работала в военной столовой в Карфексе. Британские солдаты и американские летчики с окрестных баз в Аппер Хейворд были нашими основными посетителями. Работать было жарко, трудно, и очень уставали ноги, но также было и весело, в хорошей компании с остроумными шутками.

Репортажи в день высадки союзных войск в Нормандии в июле 1944 года принесли одновременно и тревогу, и опасения. Смертельная битва на этом уязвимом побережье глубоко тревожила нас. Должно быть, впервые за все время я спрашивала себя, имею ли я право находиться в Оксфорде.

По сути, оставался год до конца войны в Европе. Впереди еще ожидали битва в Арденнах и трагедия в Арнеме. Но медленно начиналась подготовка к миру. И среди интересов мирного времени, ставших занимать у меня все больше времени, была политика.

Почти сразу после приезда в Оксфорд я вступила в Ассоциацию консервативной партии Оксфордского университета (АКПОУ), основанную в 1920-е годы при воодушевленном участии преподавателя Крайст-Черч Кита Фейлинга, историографа партии тори и позднее биографа Невилла Чемберлена.

Хотя национальное соглашение приостановить предвыборные партийные политические прения во время войны не имело прямого воздействия на политическую активность университетов, на практике политическая жизнь в Оксфорде была значительно тише, чем в 1930-е годы. Но, при всем этом, деятельность АКПОУ скоро стала центром моей жизни. В те дни дискуссионное общество Оксфордского университета, куда лучшие ораторы приходили обсуждать вопросы и на самые важные темы, и на темы невероятно избитые, не принимало женщин в качестве своих членов, хотя я иногда ходила послушать дебаты. Но я бы никогда не преуспела в того рода блестящем, но хрупком остроумии, которое в дискуссионном обществе культивировалось. Я предпочитала более серьезный, адвокатский стиль наших дискуссий в АКПОУ и настоящие предвыборные речи. АКПОУ также способствовала расширению круга друзей и знакомых. И на самом деле, как многие мои знакомые по АКПОУ продемонстрировали, форум был верным способом найти себе романтическую пару.

Оксфордская политическая жизнь была колыбелью талантов. Участвуя в ней, я обрела друзей, которые, как в романах Энтони Пауэлла, постоянно возвращались в мою жизнь на протяжении многих лет. Самым близким другом стал Эдвард Бойл, который с легкостью входил в утонченный светский и политический круг, куда я могла лишь бросить случайный взгляд, и разделял со мной серьезный интерес к политике. В то время Эдвард, богатый и образованный сын члена парламента от Либеральной партии, и сам был классическим либералом, чьи взгляды совпадали во многом с моим собственным провинциальным консерватизмом представителя среднего класса. Хотя позднее мы разошлись в политических взглядах, мы остались близкими друзьями вплоть до его трагической ранней смерти от рака.

Уильям Риз-Могг, с которым я познакомилась в последний год обучения, был выдающимся редактором «Таймс» с очень раннего возраста. Я никогда не была столь же близка с Уильямом, как была с Эдвардом, но чувствовалось, что он далеко пойдет.

Робин Дэй был выдающимся либералом. Как и Эдвард, он блистал в дискуссионном обществе Оксфордского университета, и позднее мы пересекались как адвокаты в одних и тех же кабинетах. Всякий задумывался, какую профессию может избрать столь блестящий остряк из дискуссионного общества, пока Робин Дэй не изобрел ее, став пионером телевизионного интервьюирования – после чего наши пути и мечи стали часто скрещиваться.

Еще одной звездой был Тони Бенн, который в то время еще выговаривал полный набор своих имен – почтенный Энтони Веджвуд Бенн. От начала до конца он и я редко соглашались хотя бы в чем-нибудь, но он всегда был учтивым и ярким участником прений, английским
Страница 21 из 70

патриотом и даже, поскольку социализм все больше и больше уходил в прошлое, традиционной фигурой. Но мы нашли понимание на почве религии. Когда Тони стал президентом дискуссионного общества, я была приглашена на празднование этого события, которое, согласно нонконформистским принципам Тони, было безалкогольным; среди приглашенных был и отец Тони виконт Стэнсгейт.

Кеннет Харрис также был ведущим участником прений, который наряду с Эдвардом Бойлом и Тони Бенном провел несколько месяцев в турне по Соединенным Штатам, демонстрируя искусство дебатов. Впоследствии он сделал выдающуюся карьеру в публицистике. После Оксфорда мы много раз встречались, особенно часто, когда он писал мою биографию.

Как член правления АКПОУ я, естественно, была вовлечена в кампанию по проведению парламентских выборов 1945 года. В Оксфорде, до конца семестра, я была занята в кампании избирающегося в парламент Квинтина Хогга, а потом вернулась в Грэнтем, где работала в команде майора авиации Ворта, пытавшегося сместить с кресла независимого члена Дэниса Кэнделла.

При ретроспективном взгляде кажется, что мы все должны были бы знать, чего ожидать. По какому-то загадочному, но безжалостному закону, войны всегда способствуют росту государственного контроля и тех, кто их представляет. Мой муж Дэнис считал, что на военной службе люди из совершенно разных кругов смешиваются беспрецедентным образом и результатом этого становятся острый и мучительный приступ социальной ответственности и необходимость государства улучшить социальные условия. Но в любом случае, Консервативная партия добивалась единообразно плохих результатов в выборах военного времени, и общая тенденция выражалась в потере сторонников. Тогда никто не обращал особого внимания на опросы общественного мнения, но они говорили то же самое. Как я уже заметила, левые после Дюнкерка были чрезвычайно эффективны в представлении консерваторов единственно ответственными за политику умиротворения и умудрялись дистанцировать Черчилля от партии, которой он руководил. Да и народ тоже забыл, что лейбористы возражали даже против ограниченных мер перевооружения, осуществленных Болдуином и Чемберленом.

Но были также и другие влияния. Административно-командная экономика, необходимая в условиях военного времени, по существу, приучила многих людей к социалистическому мышлению. В вооруженных силах было общеизвестно, что интеллектуалы, придерживающиеся левых взглядов, оказывали мощное влияние на Корпус армейского образования, который, как заметил Найджел Берч, был «единственным полком с общими выборами среди отличников военной службы». Дома я слушала таких радиоведущих, как Дж. Б. Пристли, которые давали успокаивающее, но все же идеалистическое толкование социального прогресса в направлении левого крыла. Было правдой и то, что консерваторы во главе с Черчиллем были настолько озабочены насущными нуждами войны, что внутренней политикой и особенно составлением мирной программы занимались в основном социалисты из коалиционного правительства. Сам Черчилль предпочел бы оставить Национальное правительство по меньшей мере, пока не будет побеждена Япония и, в свете растущей угрозы со стороны Советского Союза, возможно, и дольше. Но Лейбористская партия по понятным причинам хотела завладеть своим коллективистским наследством.

Вследствие этого в 1945 году Консервативная партия столкнулась с двумя серьезными и непреодолимыми проблемами. Прежде всего, Лейбористская партия заставила нас сражаться на своей территории, где всегда могла нас обойти. Черчилль говорил о послевоенной «реконструкции» около двух лет, и частью этой программы стал закон Батлера об образовании. Более того, наш предвыборный манифест обязывал нас обеспечить так называемую политику «полной занятости» в соответствии с «Белой книгой»[7 - Официальный правительственный документ; представляется Палате общин для ознакомления; является формой делегированного законодательства.] по трудостройству 1944 года, осуществить масштабную программу домостроительства и реализовать большую часть предложений по пособиям государственного социального страхования, сделанных великим социальным реформатором-либералом лордом Бевериджем, и единую Государственную службу здравоохранения. Кроме того, мы практически не могли приписать себе честь (насколько это вообще подобало Консервативной партии) достижения победы, не говоря уж о невозможности критиковать лейбористов за их безответственнность и экстремизм, поскольку Эттли и его коллеги работали бок о бок с консерваторами в правительстве с 1940 года. В любом случае военные заслуги принадлежали всему народу.

Я отчетливо помню, как сидела в студенческой комнате отдыха в Сомервилле, слушая по радио знаменитую (или печально известную) предвыборную речь Черчилля, где звучало, что социализм для своего укрепления создаст «некоторого рода гестапо», и думала: «Он слишком далеко зашел». Как ни неопровержима была логика, связывающая социализм и насилие, в тех обстоятельствах она не нашла поддержки. Я знала из политических прений на схожие темы во время предвыборного митинга в Оксфорде, что ответом будет: «Кто правил страной в отсутствие мистера Черчилля? Мистер Эттли». И такой, как оказалось, реакция была и сейчас.

В Грэнтеме я была одним из «разогревающих» ораторов, представлявших кандидата от консерваторов во время городских митингов. В те дни гораздо больше людей приходило на митинги, чем сегодня, и они ожидали, что не зря потратят время. Я часто выступала на нескольких митингах за один вечер. Когда, оглядываясь назад, я читаю в репортажах местных газет выдержки из своих речей, мне трудно найти что-то, с чем бы я не согласилась и сегодня. Германия должна быть обезоружена и привлечена к судебной ответственности. Необходимо сотрудничество с Америкой и (нечто менее реалистичное) с Советским Союзом. Британская империя, самое важное сообщество людей, которые знал мир, никогда не должна распасться. (Должно быть, тоже не очень реалистично, но мой взгляд на имперское будущее Британии многими разделялся после победы.) Главным аргументом, который я выдвигала, убеждая голосовать за консерваторов, было то, что таким образом Уинстон Черчилль останется ответственным за нашу внешнюю политику. И возможно, если бы Черчилль был способен предвидеть ход Потсдамской конференции в июле 1945 года, послевоенный мир выглядел бы несколько иначе.

Как многие другие члены АКПОУ, я брала уроки публичной речи в Центральном офисе Консервативной партии у миссис Стеллы Гейтхаус. Особое внимание она уделяла простоте и ясности выражений и как можно меньшему использованию жаргона. В действительности, на предвыборных митингах, где ты никогда не знаешь, как долго тебе придется говорить, ожидая приезда кандидата, некоторая многоречивость может оказаться весьма полезной. Самым ценным лично для меня, однако, было обретение опыта думать стоя, когда я отвечала на вопросы добродушной, но требовательной аудитории. Я помню вопрос, затронутый пожилым человеком на одном из таких митингов, который серьезно отразился на моих взглядах на благосостояние: «Просто потому, что я сумел скопить немножко денег,
Страница 22 из 70

государство мне не будет помогать. Если бы я все потратил, они бы помогли». Это было раннее предупреждение о непростых вопросах, которые новое Социальное государство скоро поставило перед политиками.

Через три недели после дня выборов, когда уже пришли результаты голосования из-за границы и из армии, я пошла на избирательный участок в Слифорде. Пока мы ждали грэнтемских результатов, просочились новости о том, что происходило везде. Это было плохо, и стало еще хуже – полная победа Лейбористской партии, тори выбывали из кабинета министров один за другим. Затем и наш собственный кандидат проиграл. Я просто не могла понять, как электорат мог сделать такое с Черчиллем. На обратном пути домой я встретила друга, которого всегда считала преданным консерватором, и сказала, что была школирована такой ужасной новостью. Он сказал, что, по его мнению, новость скорее хорошая. Мое непонимание усиливалось. В то время я чувствовала, что то, как британский электорат обращается с человеком, которому больше, чем кому-либо, обязан свободой, было постыдным. Но разве не Эдмунд Берк сказал: «Совершенная демократия – это самая бесстыдная вещь в мире»? При взгляде назад выбор лейбористского правительства в 1945–1950 гг. кажется логичным завершением коллективистских настроений, овладевших военной Британией. Коллективизм беспрерывно просуществовал около тридцати пяти лет – по пути формируя и искажая британское общество, пока, наконец, он не рухнул в «зиму недовольства»[8 - Зима 1978/79 г., когда недовольство многих рабочих правлением Лейбористской партии заставило правительство провести всеобщие выборы; на них победила Консервативная партия во главе с М. Тэтчер.] 1979 года.

В то время всем было ясно, что необходима фундаментальная переоценка принципов и стратегий Консервативной партии. Так же сильно, как и везде, мы чувствовали это в Оксфорде. Это стало подоплекой доклада для подкомитета по стратегии АКПОУ, в создании которого я принимала участие вместе с Майклом Кинчин-Смитом и Стэнли Моссом в течение осеннего триместра 1945 года. Доклад содержал не больше глубоких прозрений, чем работа любого другого студента-тори. И две темы оттуда с тех пор звучали неоднократно – больше политических исследований и лучшее представление кандидатов.

Возможно, главной проблемой в отношении того, что мы сегодня назвали бы имиджем Консервативной партии, было то, что мы, казалось, потеряли наш путь и наши политические установки были ориентированы скорее на богатых, нежели простых людей. Как гласил наш доклад: «Политика Консервативной партии сегодня в глазах публики стала равняться едва ли не серии административных решений частных вопросов, взаимосвязанных в некоторых областях с несколькими необоснованными предубеждениями и эгоистичными интересами богатых людей». Это обвинение было, конечно, несправедливо. Если бы консерваторы победили в 1945 году, у нас все равно было бы Социальное государство – без сомнения, с меньшими текущими общественно-государственными расходами и точно с большим простором для частных и добровольческих инициатив. Но идея, что консерватизм был именно этим – консервированием статуса-кво и противостоянием переменам и реформам, – была чрезвычайно сильна в то время.

В марте 1946 года я стала казначеем АКПОУ и позднее в том же месяце в качестве одного из оксфордских представителей поехала на конференцию Федерации университетских консервативных и юнионистских ассоциаций (ФУКЮА), проводимую в Лондоне в отеле «Уолдорф». Эта была моя первая конференция подобного рода, и я получила огромное удовольствие. Я выступала с речью в поддержку большего вовлечения людей из рабочего класса в деятельность университетских консервативных ассоциаций. Мне казалось, что мы должны уйти от восприятия консерватизма как косного и поверхностного. Не то чтобы я хотела бесклассового общества, как социалисты (несколько неискренне) говорили, что хотят, но скорее, что я не видела в классе важности. Каждый мог предложить в жизни что-нибудь уникальное, и ответственностью каждого было развивать свои таланты – героями становятся люди разного происхождения. Я так изложила это на конференции ФУКЮА: «Мы все слышали о том, что наш век – век обычного человека, но не забывайте, что нам не хватает необычных людей». Или, полагаю, я могла добавить, необычных женщин.

В октябре 1946 года я была избрана президентом АКПОУ – третья женщина, занявшая эту должность. Тем летом я сдала выпускные экзамены и начала работу над исследовательским проектом по химии, составляющим четвертый и последний год моего обучения, так что у меня было чуть больше времени на занятия политикой. Например, я приняла участие в своей первой партийной конференции, проходившей в том году в Блэкпуле. Я была в восторге. В Грэнтеме и Оксфорде консерваторы были редки. Теперь же я вдруг была среди сотен людей, веривших в то же, что и я, и разделявших мой ненасытный аппетит к разговорам о политике.

На конференции царила исключительная атмосфера. С моей скромной позиции «представителя» мне казалось, что партийное руководство – за явным исключением партийного лидера – прибыло в Блэкпул в готовности примирить себя и Консервативную партию с неизменностью социализма в Британии. Внимательный наблюдатель конференции 1946 года Бертран де Жувенель написал о лидерах партии: «Эти замечательные, умные, хорошо воспитанные люди, с ранних лет приученные к благоразумному управлению и вежливым дискуссиям, в глубине своего сердца были готовы принять свое поражение на выборах 1945 года как окончательное»[9 - «Проблемы социалистической Англии» (1947).].

Решительно это не было тем, что рядовые члены партии хотели услышать. На самом деле из зала шло открытое неприятие. Председатель отклонил в первый день запрос на общие дебаты по философским и политическим вопросам. Единообразные доклады выступающих с трибуны принимались с прохладой, хотя речи ораторов стали значительно жестче позднее, когда министры «теневого кабинета» почувствовали наше неудовольствие. Инстинктивно я была заодно с рядовыми членами партии, хотя я еще не до конца прочувствовала и продумала аргументы против коллективизма, что мне предстояло сделать в ближайшие несколько лет.

Вернувшись в Оксфорд, я организовала целую программу выступлений с речью. Лорд Дангласс (Алек Дуглас-Хьюм) требовал поддержки внешней политики Эрнеста Бевина, которую мы с готовностью дали. Боб Бутби – чудесный оратор с отличным стилем – произнес пафосную речь против «революционного тоталитарного абсолютизма Москвы». Дэвид Максвелл-Файф, чья дочь Памела тогда училась в Оксфорде, критиковал национализм и взывал к демократии собственников. Питер Торникрофт выдвинул очень передовую идею о группе реформаторов-тори во время прений с Университетским клубом лейбористов, проведенных в дискуссионном обществе Оксфордского университета. Леди (Мими) Дэвидсон рассказала нам, каково это – быть единственной женщиной-консерватором в Палате общин. Энтони Эден очаровал и поразил нас всех за рюмкой шерри. Каждый семестр у нас в дискуссионном обществе проводились оживленные дебаты с разными политическими клубами, особенно с клубом лейбористов, который в то время был
Страница 23 из 70

чрезвычайно левым и включал таких знаменитостей, как Энтони Кросланд – который в своей надменности даже в те дни свысока посмотрел бы на герцогиню – и Тони Бенн. Однако обычно АКПОУ собиралась в Институте Тейлора в пятницу вечером, перед тем угостив оратора ужином в отеле «Рэндольф». Именно так впервые я оказалась в компании выдающихся фигур партии тори.

Самой сильной критикой социалистического планирования и социалистического государства, которую я прочла в то время и к которой с тех пор регулярно возвращалась, была «Дорога к рабству» Ф. А. Хайека, со знаменитым посвящением «Социалистам всех партий».

Я не могу похвастаться, что тогда полностью поняла все нюансы маленького шедевра Хайека. Лишь в середине 1970-х, когда работы Хайека оказались в самом верху списка книг, обязательных для прочтения, что дал мне Кит Джозеф, лишь тогда я действительно пришла к пониманию идей, которые он выдвигал. Лишь тогда я посмотрела на его аргументы с точки зрения того образа государства, который близок консерваторам – ограниченное в полномочиях правительство под властью закона, – скорее чем с точки зрения того рода государства, которого мы должны избегать, – социалистическое государство, где безраздельно правят бюрократы. В юности же мощным впечатлением от «Дороги к рабству» стала неоспоримость (для меня) ее критики социализма. Хайек полагал, что нацизм (национал-социализм) проистекал из немецкого социального планирования девятнадцатого века. Он показал, что вмешательство государства в одну сферу экономики или общества вызывало почти неизбежное распространение планирования в другие сектора. Он предупреждал нас о глубоких, поистине революционных для западной цивилизации последствиях государственного планирования, ибо оно росло на протяжении столетий.

Хайек не смягчал своих слов о монополистских тенденциях планового общества, которые профессиональные ассоциации и профсоюзы неминуемо будут пытаться использовать. Каждое требование гарантий, будь то работа, зарплата или общественное положение, подразумевает исключение этих гарантий для тех, кто находится за пределами конкретной привилегированной группы, – и создает потребность в компенсирующих привилегиях для остальных групп. В конечном итоге в такой ситуации проигрывают все. Возможно, поскольку Хайек не происходил из круга британских консерваторов и сам себя консерватором никогда не считал, у него не было комплексов, свойственных агонизирующему общественному сознанию английского высшего сословия, когда нужно было прямо говорить о таких вещах.

Я была в Блэкпуле, навещая сестру (которая уехала туда из Бирмингемского ортопедического госпиталя), когда в роковой день 6 августа 1945 года услышала по радио новости о том, что атомная бомба была сброшена на Хиросиму. Моя академическая подготовка и пылкий интерес к вопросам практического применения науки, возможно, означали, что я была лучше многих осведомлена о разработках, лежащих в основе производства атомной бомбы. В течение следующего года я прочла (и в значительной степени поняла) чрезвычайно полный отчет «Атомная энергия для военных целей», опубликованный в Соединенных Штатах. И все же – как ни избито это прозвучит – я немедленно поняла, услышав первые репортажи из Хиросимы, что с падением атомной бомбы «мир как-то изменился». Или как Черчилль описал это в своих грандиозных мемуарах «Вторая мировая война»: «Это ускорило конец Второй мировой войны и, возможно, много чего еще».

На полную оценку научных, стратегических и политических последствий использования ядерного оружия потребовались годы. Но результаты прямого воздействия атомного оружия на человека и окружающий мир стали явными гораздо быстрее. Все же ни в тот первый вечер, размышляя на эту тему по пути домой в поезде из Блэкпула, ни позднее, когда я прочла отчеты и увидела фотографии непомерных разрушений, не было у меня сомнений в правильности решения использовать бомбу. Я считала это оправданным, главным образом потому, что это избавляло от потерь, неизбежных в случае, если бы войска союзников должны были бы брать приступом главные острова Японии. В Японии все еще было 2,5 миллиона вооруженных людей. Мы уже видели фанатическое сопротивление, оказанное ими в битве при Окинаве. Только уровень технологического превосходства союзников, продемонстрированный сначала в Хиросиме, а затем в Нагасаки, мог убедить японских лидеров в безнадежности сопротивления. И так, через неделю после Хиросимы, и после второй бомбы, сброшенной на Нагасаки, японцы сдались.

Британия, конечно, была непосредственно вовлечена в разработку бомбы, хотя, из-за распада англо-американского ядерного сотрудничества после войны, лишь в 1952 году мы сами смогли взорвать атомную бомбу. Черчилль и Трумэн, как мы сегодня знаем, были обмануты Сталиным в Потсдаме, когда американский президент осторожно сообщил неприятную «новость» советскому лидеру, который уже все знал и срочно вернулся в Москву подстегнуть своих ученых и ускорить реализацию атомной программы. Но факт остается фактом, как я напоминала Советскому Союзу, когда была премьер-министром, что самым убедительным доказательством доброй воли, внутренне присущей Соединенным Штатам, было то, что в те критические годы, когда только Америка обладала военной мощью, дававшей ей возможность навязать свою волю всему миру, она от этого воздержалась.

Огромным изменением, коснувшимся в то время Британии – и оказавшим большое влияние на мою политическую жизнь, – стало превращение Советского Союза из брата по оружию в смертельного врага. Важно подчеркнуть, как мало знало большинство людей на Западе в то время об условиях жизни в СССР. Я никогда не симпатизировала коммунизму, но мое неприятие его в то время было скорее интуитивным, нежели интеллектуальным. Гораздо позднее, когда я много думала и читала о коммунистической системе, я увидела, в чем именно состоят его слабость и порочность. И интересно отметить, что, когда Хайек писал новое предисловие к «Дороге к рабству» в 1976 году, он тоже чувствовал, что «недостаточно подчеркнул значимость опыта коммунизма в России».

Когда я покинула Оксфорд с дипломом второй степени по химии, я гораздо больше знала о мире и в особенности о мире политики. Мой характер не изменился, не изменились и мои воззрения. Но у меня было более ясное представление о том, где я стою по отношению к другим людям, их амбициям и мнениям. Я, говоря кратко, повзрослела. И я осознала, чего на самом деле хочу от жизни.

Незадолго до того, как закончились мои университетские дни, я съездила в Корби Глен, городок в десяти милях от Грэнтема, на танцы. После них мы с друзьями пили кофе с сэндвичами в кухне того дома, где я остановилась. Как обычно, я говорила о политике. Что-то из того, что я сказала, или, возможно, то, как я это сказала, заставило одного из мужчин заметить: «На самом деле ты хочешь быть членом парламента, не так ли?» Почти не думая, я сказала: «Да, это действительно то, чего я хочу». Я никогда раньше этого не говорила – даже самой себе. Когда я пошла спать той ночью, много мыслей крутилось в моей голове.

Глава 3

Домашняя территория

Если приезд в Оксфорд был определенного рода шоком,
Страница 24 из 70

возвращение домой было еще одним. В Оксфорде я подружилась со многими, разделявшими мои воззрения, я наслаждалась своими приключениями в химии и была страстно увлечена университетской политикой. Было больно оставить все это позади.

Недавно созданная комиссия по распределению выпускников Оксфордского университета, помогавшая вчерашним студентам найти подходящую работу, организовала для меня несколько интервью, включая собеседование на Северном заводе Имперского химического треста. Нас, подающих надежды, интервьюировали несколько менеджеров, чьи письменные комментарии передавались главному менеджеру, который проводил финальное собеседование. Заметки обо мне лежали на столе во время интервью, и я не могла удержаться и не использовать свою способность читать вверх ногами. Эти ремарки были одновременно ободряющими и приводящими в уныние. Один менеджер написал: «Эта молодая женщина обладает слишком яркой индивидуальностью, чтобы здесь работать». На самом деле у меня было три или четыре интервью в других компаниях, и в конце концов меня приняли в «Б. Экс. Пластикс» в Мэннингтри недалеко от Колчестера работать в их научно-исследовательском отделе. «Б. Экс.» производили полный диапазон изделий из пластика для промышленных и потребительских нужд.

Когда на собеседовании мы обсуждали мои обязанности, я поняла, что по сути буду персональным ассистентом директора научно-исследовательского отдела. Я с нетерпением ожидала начала работы, полагая, что это позволит мне узнать, как работает компания в целом, и я смогу использовать свои таланты, прежде всего мои познания в химии. Но когда я приступила к работе, было решено, что в этой должности нет необходимости, и я снова надела свой белый халат и погрузилась в чудесный мир пластика. К Рождеству 1947 года я подружилась с парой человек, и наш отдел переехал в отдельный и довольно симпатичный дом вблизи Лофорда. Как и многие работники компании, я жила в Колчестере – городке, который мне все больше и больше нравился и где я нашла удобное жилье. Автобус каждый день привозил нас в Лофорд.

И, как всегда в моей жизни, там была политика. Я немедленно вступила в ассоциацию консерваторов и окунулась в обычный круг партийной деятельности. Особенно я любила то, что называлось дискуссионной группой «39–45», где встречались консерваторы военного поколения, чтобы обмениваться мнениями и спорить на современные политические темы. Я не прерывала связи и с друзьями, например, с Эдвардом Бойлом, который позднее, в выборах 1950 года, прошел в парламент от Бирмингема. Как представитель Ассоциации Консервативной партии выпускников Оксфордского университета (АКПВОУ) в октябре 1948 года я поехала на конференцию Консервативной партии в Лландидно.

Вначале планировалось, что я буду выступать на конференции в поддержку движения АКПВОУ, осуждающего аннулирование университетских избирательных округов. В то время университеты имели отдельное представительство в парламенте, и выпускники имели право голосовать в своих университетах, а также в избирательных округах по месту жительства. (Я поддерживала отдельное представительство университетов, но не принцип, согласно которому выпускники могут иметь больше одного голоса; я полагала, что выпускники должны иметь возможность выбирать, на каком избирательном участке голосовать.) Это была бы моя первая речь на конференции, но в итоге выступающим стал финансист из Сити, потому что Сити как избирательный округ тоже планировалось аннулировать.

Я смогла быстро побороть свое разочарование, причем благодаря весьма неожиданному событию. После одного из дебатов я оказалась вовлеченной в один из тех умозрительных разговоров, в которых молодые люди обсуждают свое будущее. Мой друг по Оксфорду Джон Грант сказал, что полагает, что однажды я бы хотела стать членом парламента. «Ну да, – ответила я. – Но у меня мало надежд на это. В данный момент мои шансы быть отобранной в кандидаты равны нулю». Я могла бы добавить, что, не имея личного состояния, я не смогла бы позволить себе быть членом парламента на существующую в тот момент зарплату. Я даже не пыталась попасть в партийный список одобренных кандидатов.

Позднее в тот день Джон Грант оказался сидящим рядом с председателем Дартфордской ассоциации консерваторов Джоном Миллером. Ассоциация искала кандидата. Позже я узнала, что разговор шел примерно таким образом:

– Я так понимаю, вы все еще ищете кандидата для Дартфорда?

(На самом деле в Центральном офисе Консервативной партии уже росло раздражение на дартфордскую неспособность найти кого-нибудь, могущего сражаться за место в парламенте в выборах, которые должны были состояться в 1950 году и могли быть созваны раньше.)

– Точно. Есть предложения?

– Ну, есть молодая женщина, Маргарет Робертс, на которую вы могли бы взглянуть. Она очень хороша.

– О, но Дартфорд на самом деле промышленная твердыня. Не думаю, что женщина вообще подойдет.

– Но почему бы вам с ней просто не познакомиться?

И они познакомились. Я была приглашена на обед с Джоном Миллером и его женой Фи и председателем Дартфордской женской организации миссис Флетчер в субботу на Лландидском пирсе. По-видимому, и вопреки их предубеждению против женщины-кандидата в члены парламента от Дартфорда им понравилось то, что они увидели. Я действительно с ними поладила. Миллеры позднее стали моими близкими друзьями, и я вскоре обрела большое уважение по отношению к горделивой миссис Флетчер. После обеда мы вернулись в конференц-зал как раз вовремя, чтобы услышать речь партийного лидера Уинстона Черчилля. Это было его первое за неделю появление на конференции, поскольку в те дни лидер партии не участвовал в самой конференции, а появлялся лишь на последнем собрании, в субботу. Естественно, вопросы внешней политики преобладали в его речи – это было время берлинской блокады и западного «воздушного моста» – и его послание было мрачным, говорившим, что только американское ядерное оружие отделяет Европу от коммунистической тирании, и предупреждавшим о «возможности беспощадно приближающейся третьей мировой войны».

Я не получала новостей из Дартфорда вплоть до декабря, когда я была приглашена на интервью в Пэлэс Чемберс на Бридж-стрит – тогда там размещался Центральный офис Консервативной партии – недалеко от здания парламента. В зале, полном других претендентов, в четверг 30 декабря я впервые в жизни предстала перед отборочной комиссией. Немногие из тех, кто живет вне политической арены, знают, как напряженны и нервозны такие ситуации. Интервьюируемый, если он не напряжен и не нервничает, скорее всего плохо себя покажет, ибо, как скажет вам любой химик, нужен выплеск адреналина, чтобы показать, на что ты способен. Мне повезло, что в Дартфорде за столом я была окружена дружелюбными лицами.

Я вошла в шорт-лист, и меня попросили приехать на интервью теперь и в сам Дартфорд. Наконец в понедельник 31 января 1949 года я была приглашена в дартфордский отель «Булл» выступить с речью перед исполнительным комитетом ассоциации численностью примерно в пятьдесят человек. Как один из пяти потенциальных кандидатов я должна была выступить с пятнадцатиминутной речью и отвечать на вопросы в
Страница 25 из 70

последующие десять минут.

Именно вопросы могли стать для меня проблемой. К женщинам-кандидатам относились с изрядной долей подозрительности, особенно в таких суровых промышленных избирательных округах, как Дартфорд. Это вполне определенно был мужской мир, в который не только ангелы боялись вступать. Было, конечно, мало надежды, что консерваторы победят, хотя это не то замечание, которое предполагаемому кандидату стоит делать даже в таком бесспорно лейбористском округе, как Эббв Вэйл. Лейбористское большинство было почти неприступным – 20 000 голосов. Но возможно, это сыграло мне на руку. Почему не рискнуть и не принять молодую Маргарет Робертс? Мы мало что теряем, и можно сделать неплохую рекламу.

Самый надежный знак того, что политическое выступление прошло хорошо, когда ты получил от него удовольствие. Я наслаждалась тем вечером в Дартфорде, и результат оправдал мою уверенность. Я была отобрана. После я и члены правления ассоциации задержались на вечеринку с алкогольными напитками и закусками. Кандидат не единственный, кого переполняет облегчение в таких случаях. Члены отборочной комиссии тоже перестают быть критиками и превращаются в друзей. На счастливого, хоть и слегка смущенного кандидата обрушиваются с советами, информацией и предложениями помощи. Такая дружеская атмосфера дает ответ хотя бы частично на вопрос, задаваемый всем профессиональным политикам: «Какого черта вы это делаете?»

Моим следующим шагом было получить одобрение партии. Обычно такое одобрение предшествует отбору, но когда на следующий день я приехала в Центральный офис, чтобы познакомиться с председателем Женской организации мисс Марджори Макс, у меня не возникло проблем. Несколько недель спустя я была приглашена на ужин, где встретилась с председателем партии лордом Вултоном, его заместителем Дж. П. Л. Томасом, мисс Макс и агентом по регионам мисс Берил Кук. В течение следующих нескольких лет Марджори Макс и Берил Кук оказали мне сильную поддержку и дали много полезных советов.

После отбора идет выдвижение в кандидаты. Официальное собрание по выдвижению – это первая возможность кандидата произвести впечатление на рядовых членов ассоциации, и это психологически очень важный момент. Это также и шанс завоевать некоторую популярность в округе, поскольку пресса тоже приглашается. Для меня особо значимым, однако, было присутствие моего отца. Впервые он и я стояли на одной трибуне, выступая с речью. Он вспомнил, как его семья всегда поддерживала либералов, но сейчас именно консерваторы отстаивают старые либеральные принципы. В моей собственной речи я тоже подняла тему а-ля Глэдстоун – по сути, пусть и не вполне по стилю (или продолжительности), – настаивая на том, что правительство должно поступать как хорошая домохозяйка, когда в доме не хватает денег: проверять счета и искать ошибку.

После этого собрания в конце февраля я была приглашена двумя светочами ассоциации, мистером и миссис Совард, на званый ужин, который они организовали в мою честь. Их дом располагался в Эрит, части округа недалеко от фабрики «Атлас Презерватив Компани», производившей краску и химикаты, где Стэнли Совард был директором. Его босс, генеральный директор, присутствовал на моем выдвижении и в тот вечер тоже был среди гостей: так я познакомилась с Дэнисом.

Я сразу поняла, что Дэнис был исключительным человеком. Он разбирался в политике не меньше, чем я, и гораздо больше, чем я – в экономике. Его профессиональный интерес к краске и мой к пластику может показаться неромантическим основанием для дружбы, но это тоже немедленно помогло нам обнаружить обоюдный интерес к науке. И в тот вечер я узнала, что по взглядам он был серьезным консерватором.

После ужина он отвез меня в Лондон, чтобы я смогла сесть в ночной поезд до Колчестера. Дорога в это время суток не заняла много времени, но его было достаточно, чтобы мы смогли обнаружить еще кое-что общее. Дэнис был жадным читателем, особенно любил историю, биографии и детективные романы. Казалось, он перечитал все статьи «Экономиста» и «Банкира», и еще стало ясно, что оба мы любим музыку: Дэнис обожал оперу, а я – хоралы.

После этого мы время от времени встречались на собраниях избирательного округа и начали чаще встречаться и без делового повода. У Дэниса были определенный стиль и энергия. Он любил скоростные автомобили и водил «Ягуар», и, будучи на десять лет старше, он просто больше знал о мире, чем я. Сперва наши встречи вертелись вокруг политических дискуссий. Но, видясь все чаще, мы стали иногда ходить в театр и вместе ужинать. Как у любой пары, у нас были любимые рестораны: маленькие итальянские местечки в Сохо для обычных свиданий, удивительная «Белая башня» в Фитцровии, «Французский экю» на Джермин-стрит и «Плющ» для особых случаев. Мне очень льстило внимание Дэниса, но впервые я заподозрила серьезность его намерений, когда на Рождество после моей первой предвыбрной кампании в Дартфорде я получила от него очаровательный подарок – хрустальную чашу с серебряной крышкой, которую я до сих пор храню как сокровище.

Мы, наверное, могли бы пожениться и раньше, но моя страсть к политике, а его – к рэгби (из-за чего мы никогда не встречались по субботам) встали у нас на пути. Он с гаком возмещал это, оказывая мне неизмеримую помощь в избирательном округе, в мгновение ока решая любые проблемы и организационные сложности. На самом деле даже тот факт, что он сделал мне предложение и что мы обручились, нечаянно сослужил политическую службу, потому что, не поставив меня в известность, Берил Кук распространила эту новость прямо за день до выборов, чтобы в последний раз подстегнуть мою предвыборную кампанию.

Когда Дэнис попросил меня стать его женой, я долго и всерьез думала об этом. Я была так сосредоточена на политической карьере, что вообще не думала о замужестве. Наверное, я просто отодвинула эту идею на задний план своего сознания и полагала, что это случится как-то само собой когда-нибудь в будущем. Я знаю, что Дэнис тоже, поскольку его брак, заключенный во время войны, закончился разводом, лишь после долгих размышлений предложил мне руку. Но чем больше я размышляла, тем увереннее становилась. Более чем сорок лет спустя я знаю, что мое решение сказать «да» было одним из лучших в моей жизни.

В любом случае я уже давно подумывала покинуть «Б. Экс. Пластикс» и Колчестер. То, что меня отобрали для Дартфорда, убедило меня искать новую работу в Лондоне. Я сказала отборочной комиссии, что буду бороться в Дартфорде со всей моей энергией, и я имела это в виду. Да и в соответствии с моим характером я бы не могла сделать это иначе. Так что я начала искать работу в Лондоне, которая приносила бы примерно 500 фунтов годового дохода – не царская сумма даже по тем временам, но она бы позволила мне жить хоть и скромно, но с комфортом. Я сходила на несколько интервью, но обнаружила, что никто не торопится брать на работу человека, который надеется ее оставить ради политической карьеры. Я определенно не собиралась скрывать свои политические амбиции, так что просто продолжала искать. Наконец я была принята в «Джей Лайонс» в Хаммерсмите на должность химика-исследователя пищевой продукции и переехала в жилье, снятое в моем
Страница 26 из 70

избирательном округе.

Дартфорд стал моим домом во всех смыслах. Семьи, с которыми я жила, заботились обо мне и не могли бы быть добрее, их природное добродушие несомненно дополнялось тем фактом, что они были ярые тори. Миллеры тоже взяли меня под свое крыло. После вечерних собраний я обычно шла к ним домой, чтобы отдохнуть за чашкой кофе. Это был радостный дом, в котором каждый, казалось, был намерен наслаждаться жизнью, после того как тяготы военного времени ушли в прошлое. Мы регулярно ходили на политические и неполитические собрания, и дамы прилагали особые усилия, чтобы надеть что-нибудь нарядное. Отец Джона Миллера, вдовец, жил вместе с семьей и был мне замечательным другом: на любой вечеринке он слал мне розовую гвоздику, чтобы воткнуть в петлицу.

Я также ездила в избирательные округа Норт-Кента, расположенные по соседству: четыре ассоциации – Дартфорд, Бексли Хит (где кандидатом был Тед Хит), Чизлхерст (Пэт Хорнсби-Смит) и Грэйвсенд (Джон Лоу) – тесно сотрудничали друг с другом, и сопрезидентом был Моррис Уилер. Время от времени он собирал нас в своем большом доме «Фрэнкс», в Хортон Керби.

Из четырех избирательных округов Дартфорд имел наименьшие шансы на победу, и потому, несомненно, с точки зрения соседей – но не с точки зрения самого Дартфорда – был наименее важным. Но в политике всегда имеет смысл связывать надежные избирательные округа с безнадежными. Если в последнем создать активную организацию, появляется хороший шанс отвлечь партийных оппонентов от той политической платформы, которую тебе нужно удержать. Это было одной из тех задач, в которой, как ожидал Центральный офис, мы могли помочь Теду Хиту – победить в Бексли, что было вполне возможно.

Так я познакомилась с Тедом. Он уже был кандидатом от Бексли, и Центральный офис попросил меня выступить в избирательном округе. Тед был авторитетной фигурой. Он воевал, закончил войну подполковником; его политический опыт уходил корнями в конец 1930-х, когда он поддерживал антимюнхенского кандидата в оксфордских дополнительных выборах; и он завоевал уважение Центрального офиса и четырех ассоциаций. Когда мы познакомились, меня поразил его четкий и логичный подход – казалось, у него всегда был список с четырьмя целями или пятью способами атаковать. Хоть и дружелюбный по отношению к работникам избирательного округа, он всегда оставался главным, «кандидатом» или «членом», и это, казалось, делало его, даже в самом его дружелюбии, несколько отчужденным и одиноким.

Пэт Хорнсби-Смит из соседнего Чизлхерста была полной противоположностью. Она был яркая, жизнерадостная, рыжеволосая – звезда среди женщин-политиков того времени. Ее вдохновленная речь в 1946 году заставила конференцию тори аплодировать ей стоя; она всегда готова была протянуть руку помощи младшим коллегам. Мы с ней стали большими друзьями и вели долгие разговоры о политике на ее неформальных званых ужинах.

Задолго до выборов 1950 года мы все были озабочены возрождением Консервативной партии. Это был результат не столько глубокого переосмысления внутри самой партии, сколько сильная реакция одновременно консерваторов и страны в целом на социалистическую политику, осуществляемую правительством Эттли.

Несколько недель предвыборной кампании 1950 года стали для меня самыми изнурительными за всю мою жизнь. В отличие от сегодняшних кампаний почти каждый вечер проходил митинг с большим количеством слушателей, так что я должна была подготовить речь в течение дня. Также я писала письма будущим избирателям. Кроме того, почти каждый день нужно было ходить от двери к двери с целью предвыборной агитации и, в качестве некоторого облегчения, кричать призывы в мегафон. Меня сильно поддерживала семья: отец приходил на митинги выступать с речью, а сестра помогать в других делах.

Перед выборами леди Уильямс (жена сэра Герберта Уильямса, ветерана тарифной реформы и члена парламента от Кройдона в течение многих лет) сказала кандидатам, что мы должны постараться идентифицировать себя с особой манерой одеваться во время предвыборной кампании. Я вняла этому совету со всей серьезностью и проводила дни, одетая в сшитый на заказ черный костюм и шляпу, которую я купила в магазине «Борн и Холлингсфорт» на Оксфорд-стрит специально для этого случая. И на всякий случай я украсила ее черно-белой лентой, а бант с внутренней стороны – голубым. Были ли эти меры предосторожности необходимы, это другой вопрос. Как много других двадцатичетырехлетних девушек могло оказаться на импровизированной трибуне торгового центра Эрита? В те дни нечасто женщины-кандидаты проводили предвыборную агитацию на заводах. Но я проводила – и внутри заводов, и за их пределами. Принимали меня живо, хотя иногда шумно. Социалисты в Дартфорде были сильно раздражены, пока не выяснилось, что их кандидат – действующий член парламента Норман Доддс – мог бы использовать те же возможности, если бы они дали себе труд спросить. Единственное, что мне не нравилось, – заходить в пабы, и я никогда не зашла бы туда одна. Некоторые психологичские барьеры сложно перешагнуть.

Мне повезло иметь оппонентом Нормана Доддса, истинного и чрезвычайно рыцарственного социалиста старой школы. Он знал, что он победит, и был истинным мужчиной, давшим шанс юной амбициозной женщине с абсолютно другими взглядами. Вскоре после моего выдвижения в кандидаты он пригласил меня на дебаты в зале местной классической школы, и, конечно, я охотно согласилась. Он и я прочли вступительные речи, потом были вопросы, и затем каждый из нас сказал заключительное слово. У каждой стороны были сторонники, и шум стоял ужасный. Позднее в кампании дебаты были повторены и прошли так же энергично и без явного перевеса сторонников. Что делало их интересными, так это то, что споры шли о проблемах и фактах, а не о личностях. Однажды центральная газета сообщила, что Норман Доддс признает мою красоту, но не мой шанс быть избранной или наличие у меня мозгов. Этот совершенный джентльмен-социалист немедленно написал мне, опровергая это заявление – во всяком случае, последнюю его часть.

Мои собственные публичные выступления тоже активно посещались. Нередко двери зала закрывались за двадцать минут до начала митинга – столько народу толпилось внутри. Конечно, в те времена одним из преимуществ быть женщиной было то, что с нами обращались весьма учтиво и мы могли это использовать – что сегодняшими феминистками по большому счету утрачено. Так, например, однажды я прибыла на общественный митинг и обнаружила, что приглашенный оратор, бывший министр ВВС лорд Балфер-оф-Инчри столкнулся с небольшой революцией в лице перебивающих его критиканов, до такой степени наглых, что была вызвана полиция. Я попросила организаторов отменить вызов, и точно – как только я взошла на трибуну и начала говорить, крики затихли и порядок – пусть и не полная гармония – был восстановлен.

Также мне повезло с национальной и даже международной известностью, которую обрела моя кандидатура. В возрасте двадцати четырех лет я была самой молодой женщиной-кандидатом в предвыборной кампании 1950 года, и это явно напрашивалось на комментарии. Меня попросили написать статью о роли женщин в политике. Моя фотография попала в
Страница 27 из 70

журнал «Жизнь», в «Иллюстрированные новости Лондона», затесавшись в компанию с выдающимися политиками, и даже в западногерманскую прессу, где меня описывали как «junge Dame mit Charme»[10 - Нем. – очаровательная юная дама.] (наверное, в последний раз).

Созданные мной лозунги выигрывали своей прямотой, хоть и не могли похвастаться изяществом: «Голосуй за правых, и что осталось, не уйдет налево». И еще более по существу: «Останови упадок – приведи страну в порядок!»

Я почувствовала, что наш тяжелый труд себя оправдал, когда услышала результаты подсчета голосов в местной классической школе. Я подрезала лейбористское большинство на 6000. На приеме «Дэйли Телеграф», принадлежавшей лорду Камроузу, в отеле «Савой», куда в те дни приглашались все – кандидаты, члены парламента, министры, деятели оппозиции и сановники, – я испытала ту же горькую радость, узнав общенациональный результат: консерваторы свели преимущество лейбористов со 146 до 5 мест. Но победой это не было.

Я должна упомянуть, однако, один эксцентричный эпизод, приключившийся со мной, когда я была кандидатом от Дартфорда. Меня попросили открыть празднество партии консерваторов в Орпингтоне и против моего желания убедили погадать на будущее. Некоторые предсказатели предпочитают хрустальный шар, но эта выбрала бижутерию. Мне было велено снять жемчужные бусы, так чтобы их можно было потрогать и потереть как источник сверхъестественного вдохновения. Полученное послание было несомненно оптимистичным: «Ты будешь великой – великой, как Черчилль». Многие политики склонны к суеверности, но все равно это заявление поразило меня своей нелепостью. И все же удача так заманчива, что все, что обещает принести хоть чуточку ее, всегда желанно. С тех пор я считала свои бусы талисманом удачи. И в конце концов они, кажется, это оправдали.

Как я сказала, результаты выборов 1950 года были неубедительными. После того как первая радость улетучивается, такие результаты оставляют у всех ощущение подавленности. Не было сомнений, что лейбористы были смертельно поражены и что «coup de grаce» (последний удар) очень скоро будет нанесен на вторых парламентских выборах. В то же время была сильная неуверенность с общенациональной точки зрения, и, если я собиралась продвигать свою политическую карьеру, мне нужно было найти округ, в котором реально было бы победить. Но я чувствовала себя морально обязанной снова бороться за Дартфорд. Было бы неправильно оставить их и вынудить искать нового кандидата в столь короткий срок. Кроме того, было трудно представить, что я смогу вложить столько же усилий во вторую кампанию, как в ту, что только что закончилась. Я была ужасно измотана, и хотя ни один человек с политической жилкой не чуждается предвыборного волнения, еще одна кампания в ближайшее время не была для меня приятной перспективой.

Также я решила переехать в Лондон. Я нашла очень маленькую квартиру на Сейнт Джордж Сквер Мьюз в Пимлико. Мистер Совард (старший) приехал из Дартфорда, чтобы помочь мне сделать ремонт. Я теперь могла чаще видеться с Дэнисом и в более непринужденной обстановке, чем в гаме политической активности Дартфорда.

Кроме того, я научилась водить и обрела свой первый автомобиль. У моей сестры Мюриел был предвоенный «Форд Префект», который отец купил ей за 129 фунтов, и я теперь его унаследовала. Мой «Форд Префект» стал хорошо известен всему Дартфорду, где я была снова выдвинута в кандидаты, и прекрасно служил мне, пока я не продала его примерно за ту же сумму, после того как вышла замуж.

Парламентские выборы прошли в октябре 1951 года. В этот раз я срезала еще 1000 голосов с большинства Нормана Доддса и была чрезвычайно счастлива узнать, что Консервативная партия теперь захватила абсолютное большинство с преимуществом в семнадцать голосов.

Во время работы в Дартфорде я продолжала расширять круг знакомств среди крупных фигур Консервативной партии. Я произнесла благодарственную речь в адрес Энтони Идена (с которым впервые познакомилась в Оксфорде), когда он выступал на длинном и полном энтузиазма митинге на Дартфордском футбольном поле в 1949 году. На следующий год я выступила в поддержку движения, приветствуя лидерство Черчилля и Эдена, на съезде женщин-консерваторов в «Альберт-холле», где сам Черчилль произнес речь в классическом стиле. Для меня это было большим событием – лично познакомиться и пообщаться с лидером, чьи слова так меня вдохновляли, когда вместе со своей семьей я сидела возле радиоприемника в Грэнтеме. В 1950 году я была назначена представителем АКПВОУ для участия в работе Исполнительного комитета Национального союза Консервативной партии, что позволило мне впервые оказаться в партийной организации общенационального уровня.

Крупнейшими светскими мероприятими в моем ежедневнике были приемы накануне парламентской сессии, которые сэр Альфред Боссом, член парламента от Мэйдстоуна, организовывал в своем великолепном доме № 5 на Карлтон Гарденс.

Устанавливалось несколько шатров, залитых ярким светом и хорошо прогретых, в которых великие и не очень великие – как, например, Маргарет Робертс – смешивались в дружеском общении. Сэр Альфред Боссом весело называл себя современным наследником леди Лондондерри, знаменитой хозяйки приемов Консервативной партии в эпоху между войн. Вы бы никогда не догадались, что за его дружелюбной и беззаботной наружностью скрывался гений, разработавший революционные проекты нескольких самых первых небоскребов Нью-Йорка. Он был особенно добр и щедр ко мне. Именно в его доме прошла моя свадьба, и именно он провозгласил тост за наше счастье.

Я вышла замуж в холодный и туманный декабрьский день в часовне Уэсли на Сити-роуд. Церемония состоялась в Лондоне, что было наиболее удобно для всех, но реверенду Спайви, священнику из часовни, помогал методистский священник из Грэнтема, наш старинный друг реверенд Скиннер. Затем все наши друзья – из Грэнтема, Дартфорда, Эрита и Лондона – поехали в дом сэра Альфреда Боссома. Наконец, Дэнис увез меня в наш медовый месяц на Мадейру, где я быстро восстановилась от безумной встряски – моего первого и последнего опыта приземления в гидоросамолете на воду, чтобы начать свою замужнюю жизнь на фоне чудесных видов этого острова.

Вернувшись с Мадейры, я переехала в квартиру Дэниса в Свон Корт, на Флуд-стрит в Челси. Это была светлая квартира на шестом этаже с прекрасным видом на Лондон. И впервые для себя я узнала, как удобно жить на одном этаже. Как позднее подтвердилось в доме 10 на Даунинг-стрит, так жизнь протекает легче. Квартира была просторная, большая комната служила гостиной и обеденным залом, еще были две довольно большие спальни и одна комната, которую Дэнис использовал как рабочий кабинет и так далее. Дэнис каждое утро уезжал в Эрит и возвращался домой довольно поздно. Мы быстро подружились с нашими соседями; одно из преимуществ проживания в многоквартирном доме с лифтом – ты знаешь всех.

Людям, после всех жертв предыдущих двадцати лет, хотелось наслаждаться жизнью, увидеть в ней немножко радости. Хотя я была, должно быть, гораздо более серьезной, чем мои сверстники, Дэнис и я наслаждались жизнью, как и все, даже больше, чем некоторые. Мы ходили в театр, проводили каникулы в Риме и
Страница 28 из 70

Париже (хотя и в очень скромных гостиницах), организовывали и посещали вечеринки, в общем, прекрасно проводили время.

Но кульминацией нашей жизни в то время стала коронация Королевы Елизаветы в июне 1953 года. Те, у кого был телевизор – у нас не было, – организовывали вечеринки, чтобы все их друзья пришли посмотреть на великое событие. Дэнис и я, страстно преданные монархии, решили, что такое событие достойно экстравагантной выходки, и купили места на крытом стенде, возведенном на Парламентской площади прямо напротив входа в Вестминстерское аббатство. Билеты оказались даже более мудрым вложением, чем Дэнис думал, когда их покупал, поскольку весь тот день шел дождь и большая часть публики промокла насквозь – не говоря уж о тех, кто сидел в открытых экипажах торжественной процессии. Королева Тонга никогда не смогла бы надеть свое платье снова. Мое увидело и другие дни.

Как ни приятна была замужняя жизнь в Лондоне, все же у меня оставалось достаточно времени после домашних обязанностей, чтобы отдаться давнему интеллектуальному увлечению – праву. Как и моя любовь к политике, интерес к закону пробудился во мне благодаря моему отцу. Хотя он не был мировым судьей, в качестве мэра Грэнтема в 1945–1946 гг. отец автоматически занимал пост судьи. Во время моих университетских каникул я ходила с ним на суд квартальных сессий (где разбирались многие мелкие уголовные правонарушения), на которых в кресле судьи сидел опытный адвокат. Это был королевский адвокат Норман Уиннинг, однажды мы с отцом с ним обедали. Я была и так захвачена происходящим в суде, но была просто покорена разговором Нормана Уиннига о теории и практике права. В один момент я выпалила: «Как бы я хотела быть адвокатом, но все, что я знаю, это химия, и я не могу поменять то, что изучаю сейчас в Оксфорде». Но Норман Уинниг сказал, что он сам изучал физику в Кембридже и лишь потом получил степень по праву в качестве второго образования. Я возразила, что не имею возможности провести в университете столько дополнительных лет. Он ответил, что есть другой способ, вполне возможный, но требующий очень напряженного труда: нужно найти работу в Лондоне или поблизости, поступить в один из четырех Судебных иннов – английских школ подготовки барристеров – и учиться по вечерам, готовясь к экзаменам. Именно это и я сделала в 1950 году. Теперь, при поддержке Дэниса, я могла себе позволить сконцентрироваться на изучении юриспруденции, не устраиваясь на новую работу. Приходилось много учить, и еще я посещала курсы в Совете юридического образования.

Я решила, что, ведя домашнее хозяйство и изучая адвокатское дело, я должна буду на время заморозить свои политические амбиции. В возрасте двадцати шести лет я могла себе это позволить, и я сообщила Центральному офису Консервативной партии о моем намерении. Но как молодая женщина-кандидат я все еще привлекала общественный интерес. Например, в феврале 1952 года в газете «Сандей график» вышла моя статья о положении женщин «На заре новой елизаветинской эпохи». Также я была в списке пользующихся спросом партийных ораторов, и меня приглашали выступать в избирательные округа по всей стране. В любом случае, как бы я ни старалась, моя страсть к политике становилась только сильнее вопреки всем намерениям.

Я обсудила это с Дэнисом, и он сказал, что поддержит меня во всем. Так, в июне я пришла в Центральный офис на встречу с Берил Кук и сказала ей: «Это бессмысленно. Я должна это признать. Мне не нравится быть вне политической струи». И, как я и предполагала, «тетушка Берил» полностью меня поддержала и отправила к Джону Хэеру, вице-председателю Консервативной партии по кандидатам. Наивозможно любезным образом он рассказал мне о давлении, которое членство в Палате общин оказывает на семейную жизнь, но я сказала, что Дэнис и я все обсудили и что мы готовы с этим столкнуться. Я сказала, что хотела бы иметь шанс бороться за колеблющийся или надежный избирательный округ в следующий раз. Мы оба согласились, что, принимая во внимание другие мои обязанности, округ должен быть либо в самом Лондоне, либо в радиусе тридцати миль. Я немедленно попросила рассмотреть меня в кандидаты от Кэнтербери, который должен был отобрать кандидата. Я вышла из Центрального офиса, очень довольная результатом, хоть я и не получила Кэнтербери.

Вопрос, заданный мне Джоном Хэером о том, как я буду совмещать мою семейную жизнь с политикой, очень скоро стал еще более насущным. В августе 1953 года появились на свет близнецы Марк и Кэрол. Поздно вечером в четверг, где-то за шесть недель до ожидаемого появления (как мы думали) младенца, у меня начались боли. В тот день я ходила к врачу, и он попросил меня вернуться в понедельник, чтобы сделать рентген, так как что-то хотел проверить. До понедельника было очень далеко, и меня немедленно увезли в больницу. Мне дали успокоительное, и я проспала всю ночь. В пятницу утром мне сделали рентген и к великому удивлению всех обнаружили, что мне предстояло стать матерью близнецов. К несчастью, это не вся история. Ситуация потребовала кесарева сечения, которое мне сделали на следующий день. Две малютки – мальчик и девочка – должны были немного подождать, прежде чем увидели своего отца, ибо Дэнис, полагая, что все идет по плану, уехал в «Овал» смотреть международный матч по крикету и оказалось невозможным с ним связаться. В тот день он получил две хороших, но одинаково неожиданных новости. Англия выиграла «Урну с прахом»[11 - Кубок, присуждаемый на ежегодных матчах по крикету между командами Великобритании и Австралии.], и он стал гордым отцом близнецов.

Я пробыла в больнице больше двух недель: это означало, что после первых нескольких дней недомогания у меня была уйма времени. Первой и немедленной задачей стало позвонить во все соответствующие магазины и заказать вместо одного по два экземпляра всего. Довольно странно, что сама глубина облегчения и счастья от рождения Марка и Кэрол меня тревожила. Влечение матери к своим детям, должно быть, самое сильное и самое инстинктивное чувство человека. Я никогда не была одной из тех, кто полагает, что быть «просто» матерью или «просто» домохозяйкой – это второсортный выбор. На самом деле каждый раз, когда я слышала такое скрытое предположение – и до и после того, как стала премьер-министром, – это меня действительно сильно сердило. Несомненно, быть матерью и домохозяйкой – это призвание высокого рода. Но я просто чувствовала, что это не единственное мое призвание. Я знала, что также хочу сделать карьеру. Фраза, которую Ирен Уорд, член парламента от Тайнмута, и я часто использовали, звучала так: «Хотя дом всегда должен быть центром жизни человека, это не должно ограничивать его амбиций». Действительно, мне нужна была карьера, просто потому, что я была таким человеком. И не просто любая карьера. Я хотела такую, чтобы поддерживала мою интеллектуальную активность и готовила меня к политическому будущему, для которого, я верила, я хорошо подхожу. Так что в конце моей первой недели в больнице я приняла решение. Я попросила прислать мне форму заявления о сдаче выпускных экзаменов по адвокатуре в декабре. Я заполнила заявление и выслала деньги за экзамен, зная, что этот маленький психологический трюк, что я
Страница 29 из 70

разыгрываю для себя самой, наверняка заставит меня погрузиться в изучение юриспруденции по возвращении домой с близнецами, и что я должна буду организовать наши жизни таким образом, чтобы позволить себе быть и матерью, и профессионалом.

Это было не так трудно, как, возможно, звучит. Квартира была достаточно большой, хотя, живя на шестом этаже, мы вынуждены были установить решетки на всех окнах. Из-за отсутствия сада дважды в день близнецов приходилось возить в Рэниле Гарденс. Это оказалось очень хорошо для них, потому что они привыкли знакомиться и играть с другими детьми, хотя раньше, когда мы не знали правил, наш мяч конфисковывал суперинтендант парка. Обычно, однако, это была няня, Барбара, что отводила Марка и Кэрол в парк, я ходила с ними гулять в выходные. Барбара стала моим детям замечательным другом.

Вскоре после рождения близнецов Джон Хэер написал мне из Центрального офиса:

«Я был счастлив узнать, что у вас родились близнецы. Как умно с вашей стороны. Как это отразится на вашей позиции кандидата? Я с радостью продвигаю вашу кандидатуру; если вы хотите, чтобы я этого не делал, дайте, пожалуйста, знать».

Поблагодарив его, я написала:

«Неожиданно родив близнецов – мы понятия не имели, что их было двое, вплоть до дня их рождения, – я полагаю, мне не стоит думать о позиции кандидата по меньшей мере в течение полугода. Домашнее хозяйство требует значительной реорганизации, и надежная няня должна быть найдена, прежде чем я почувствую себя свободной, для того чтобы отдаться другой деятельности с необходимым усердием».

Так что мое имя, как выразился Джон Хэер, было «отложено про запас». Моим долгом было сказать, когда я буду снова готова войти в список активных кандидатов.

Полгода самой себе предписанного политического «табу» быстро прошли. Я сдала выпускные экзамены на барристера. Я сначала подумывала о специализации в патентном праве, но, казалось, возможностей для этого было немного, и налоговое право выглядело лучшим выбором. В любом случае мне прежде всего нужно было заложить фундамент уголовного права. Так, в декабре 1953 года я поступила на шестимесячную практику в адвокатскую контору Фредерика Лоутона в «Иннер темпл»[12 - Один из четырех «Судебных иннов» – английских школ подготовки барристеров.]. Фред Лоутон занимался общим правом. Он на самом деле был одним из самых блестящих адвокатов по криминальным делам, которого я когда-либо знала. Он был остроумным, не имел иллюзий ни о человеческой природе, ни о своей профессии, был чрезвычайно четок в изложении своих мыслей и стал для меня добрым рукводителем.

На самом деле я должна была пройти практику не менее чем в четырех адвокатских конторах, отчасти потому, что нужно было пройти обучение в нескольких областях, прежде чем стать компетентной в налоговом праве. Так что я слушала риторические фейерверки в уголовном суде, восхищалась точным искусством составления документов в суде лорда-канцлера и затем зарывалась в нюансах законодательства о компаниях. Но я становилась все более и более уверенной в том, что налоговое право будет моей сильной стороной. Это была точка схода с моим интересом к политике; оно предлагало нужную смесь теории и практики; и еще один момент, в котором мы все можем быть уверены: никогда не будет дефицита в клиентах, отчаявшихся прорубить себе путь в джунглях запутанных и постоянно меняющихся законов о налогах.

Изучение, наблюдение, обсуждение и в конечном итоге осуществление права оказали огромное воздействие на мое политическое мировоззрение. В этом, возможно, я была необычной. Знание законов обычно порождает если не презрение, то по меньшей мере большую долю цинизма. Для меня, однако, оно сделало более глубоким понимание выражения «правовая норма», которое так легко соскальзывает с языка консерваторов.

Когда политика у тебя в крови, каждое обстоятельство, кажется, подталкивает тебя к ней. Размышляя ли о Дайси[13 - А. В. Дайси, юрист (1835–1922).], погружаясь в лабиринты налоговых законов или обсуждая текущие события с другими членами Консервативного общества «Судебных иннов», я обнаруживала, что политические вопросы все равно занимают центральное место в моем воображении. Так что когда в декабре 1954 года я узнала, что есть вакансия кандидата в члены парламента от Орпингтона, который находился рядом с моим старым избирательным округом Дартфордом, не слишком далеко от Лондона, я позвонила в Центральный офис и попросила внести мое имя в список претендентов. Я прошла интервью и попала в шорт-лист. Сидя вместе с Дэнисом в холле и сквозь двери слушая заседание отборочной комиссии, я слышала Дональда Самнера, местного кандидата (и председателя Ассоциации), пытавшегося убедить избирателей в том, что Орпингтону нужен «член парламента, который точно знает, что происходит в округе, – знает, в каком состоянии находятся дороги в Локсботтом[14 - Игра слов, Локсботтом звучит еще и как «дно шлюзов».]». Дэнис и я хохотали во все горло. Но Дональд Самнер получил округ.

Естественно, я была разочарована этим решением, ведь Орпингтон был бы для меня идеальным избирательным округом. Теперь было чрезвычайно мало шансов, что столь же подходящий округ станет доступен до начала столь неминуемо наступавших парламентских выборов. Так что я написала Джону Хэеру, сообщая, что теперь я «продолжу адвокатскую деятельность, отложив идею о парламентской карьере на много лет». Зная меня лучше, чем, должно быть, я сама себя знала, он написал мне ответ, побуждая по меньшей мере пересмотреть позицию, если перспективный округ Кента станет доступным. Но я была тверда, хотя дала ясно понять, что всегда буду готова выступать с речью в округах и, конечно, буду активно участвовать в парламентской избирательной кампании.

Хотя в целом я была преданным консерватором, иногда я чувствовала, что правительство продвинулось бы дальше и быстрее, если бы демонтировало социализм и установило политику свободного предпринимательства. Но было трудно убедить общественность – или даже самих себя, – что более решительные меры были бы лучше. На самом деле к 1955 году некоторый, весьма скромный, прогресс был достигнут в отношении ликвидации органов контроля и, еще более скромный, возвращения национализированных предприятий частным владельцам.

В апреле 1955 года Черчилль вышел в отставку, и премьер-министром стал Энтони Иден, затем в быстрой последовательности были внеочередные парламентские выборы, новое консервативное правительство, Cуэцкое фиаско и появление на Даунинг-стрит, 10, маэстро превращений Гарольда Макмиллана.

Во время предвыборной кампании в мае 1951 года я выступала во многих избирательных округах. Но для меня это было в целом скучным занятием. Если однажды ты побывал кандидатом, все остальное уже неинтересно. Кроме того, было мало сомнений в том, какими будут результаты выборов. Конечно, Консервативная партия завоевала абсолютное большинство голосов с преимуществом в 58 мест. Но политический медовый месяц администрации Идена оказался коротким. Вскоре выяснилось, что предвыборный бюджет Рэба Батлера был слишком облегченным, и в октябре срочно последовал более напряженный бюджет, что сильно навредило репутации Батлера – шесть месяцев спустя
Страница 30 из 70

должность канцлера казначейства вместо него занял Гарольд Макмиллан, что серьезно покачнуло правительство. Но конечным провалом Идена стала, разумеется, международная политика.

Предпосылки Суэцкого кризиса с июля по ноябрь 1956 года много обсуждались. Общим мнением, по меньшей мере среди консерваторов, было то, что Британия обладала огромной силой и ей не следовало позволять лидеру Египта Насеру командовать собой и что последнему надо было преподнести урок, особеннно pour encourager les autres[15 - Фр. чтоб и другим неповадно было.]. Многие детали, например, уровень секретных договоренностей между Британией и Францией, с одной стороны, и Израилем, с другой, в то время не были известны широкой публике. Поэтому нам казалось фактически непостижимым, что сначала Энтони Наттинг, а затем мой старый друг Эдвард Бойл покинули правительство в знак протеста против военного вмешательства. Сегодня их действия более понятны, хотя даже столько лет спустя я их не поддерживаю.

С политической точки зрения, провал Суэцкой операции был тяжелым ударом. Хотя потребовалось много лет, чтобы прояснилась вся картина целиком, немедленно стало ясно, что правительство некомпетентно и что его некомпетентность проявилась самым унизительным образом. Для консервативного правительства – особенно под руководством человека, чья репутация базировалась на его ведении международной политики, – итог был исключительно дискредитирующим. Среди сторонников Консервативной партии царило смятение на грани с отчаянием. Реакция Дэниса, бывшего офицера Королевской артиллерии, была обострена яростью от того, что войска были выведены, когда операция была почти завершена. Как он сказал мне: «Никогда не объявляется прекращение огня, если твои солдаты в дозоре». Я запомнила это: политики никогда не должны принимать военные решения без полного осознания того, что они значат для солдат на месте боевых действий.

Мы также резко осуждали поведение Соединенных Штатов, и тот факт, что антиамериканизм распространился в некоторых кругах правого крыла, когда я была премьер-министром, частично этим объясняется. Я тоже чувствовала, что нас предал наш традиционный союзник – хотя в то время, конечно, я не осознавала, что Эйзенхауэр почувствовал себя равно преданным англо-французским решением начать военные операции накануне президентских выборов, когда он проповедовал мир. Но в любом случае я также чувствовала, что «особое отношение» с нашим трансатлантическим кузеном обладает слишком крепким основанием, чтобы разрушиться даже из-за такого кризиса, как Суэцкий. Некоторые считали, что Суэц продемонстрировал враждебность американцев по отношению к британской имперской роли и что США сейчас такая сверхдержава, что не следует им доверять, и единственный ответ – это более тесная европейская интеграция. Но был альтернативный – и совершенно противоположный – вывод. А именно: британская внешняя политика больше не может осуществляться без гарантированной поддержки Соединенных Штатов. Действительно, оглядываясь назад, я вижу, что Суэц стал непреднамеренным катализатором мирной и необходимой передачи власти от Британии к Америке как к последнему приверженцу западных интересов и либеральной международной экономической системы.

После фиаско в Суэце было ясно, что Энтони Иден не может оставаться премьер-министром. Он заболел во время кризиса и подал в отставку в январе 1957 года. Ходило много слухов в кругах, где я вращалась, о том, кто его заменит, – в те дни, конечно, лидеры консерваторов скорее «становились известны», нежели были избраны. Мои друзья-консерваторы в адвокатской конторе были убеждены, что королева никогда не выберет Рэба Батлера – он был слишком левым. В отличие от него являвшийся во время событий, связанных с Суэцем, канцлером казначейства Гарольд Макмиллан считался кандидатом правого крыла. Все это показывает, как мало мы знали о прошлых и настоящих убеждениях обоих мужчин – особенно блестящего и непостижимого человека, которому вскоре предстояло стать премьер-министром.

Гарольд Макмиллан обладал сильными и слабыми сторонами законченного политика. Он создал апатичный и почти старомодный стиль, который не мог – да и не ставил целью – полностью спрятать стоящую за ним проницательность. Он был человеком в маске. Было невозможно сказать, например, что за циничным эдвардианским фасадом прячется одна из самых глубоко религиозных душ в политическом мире.

Огромным и долгоиграющим достижением Гарольда Макмиллана стало восстановление отношений с Соединенными Штатами. Это было важнейшим для Британии условием, позволяющим восстановить свою репутацию и положение. К сожалению, Макмиллан не мог поправить урон, нанесенный Суэцем морали британского политического класса – подлинный «суэцкий синдром». Его проявления варьировались: от веры в то, что Британия может все, до почти невротического убеждения в том, что Британия не может ничего. Это всегда было гротескное преувеличение. В то время мы были дипломатической силой второго эшелона после Америки и Советского Союза, ядерной державой, ведущим членом НАТО, постоянным членом Совета безопасности ООН и центром великого Содружества.

Вклад Макмиллана во внутренние дела был неоднозначным. Под его руководством в 1957 году сектор частной аренды был освобожден от общественного контроля, что существенно уменьшило возможность регулирования арендной платы, существовавшую в той или иной форме с 1915 года, – необходимый, хотя очень непопулярный шаг. В целом, однако, лидерство Макмиллана двигало Консервативную партию в направлении государственного вмешательства – тенденция, ставшая гораздо более явной после 1959 года.

Даже в то время некоторые события меня смущали. Когда Питер Торникрофт, Инок Пауэлл и Найджел Берч – полная команда Казначейства – в январе 1958 года ушли в отставку в знак протеста против увеличения бюджета на государственные расходы до 50 миллионов фунтов, Макмиллан остроумно назвал это «маленькими частными трудностями». Я не чувствовала себя вправе судить, что верно, что неверно в данном случае. Но желание сберечь государственные средства не показалось мне постыдной причиной для отставки. Первые шаги в сторону от финансовой чистоплотности почти всегда ведут к окончательному расставанию с ней. И это расставание приводит к своим собственным неблагоприятным результатам. Именно так и произошло в последующие годы.

Лишь в конце лета 1958 года консерваторы сравнялись с лейбористами по результатам опросов общественного мнения. К парламентским выборам 1959 года две главные партии бесстыдно соревновались, играя на стремлении нации к материальному благополучию. Предвыборный манифест консерваторов прямо заявлял: «Жизнь с консерваторами лучше, не дай лейбористам ее разрушить». Далее шли обещания о повышении стандарта жизни вдвое уже для следующего поколения. Что касается лейбористов, уже через несколько дней после начала кампании их партийный лидер Хью Гейтскелл обещал, что подоходный налог не увеличится, несмотря на все дополнительные расходы, запланированные лейбористами, – даже при таком подъеме политического оптимизма катастрофически невыполнимое обещание.

Задолго до
Страница 31 из 70

этого я сама снова влезла в драку. В феврале 1956 года я написала Дональду Кэберри, вице-председателю Консервативной партии, отвечающему за кандидатов:

«В течение некоторого времени я чувствую искушение вернуться к активной политической работе. Я намеревалась, отдавшись адвокатской практике, полностью сконцентрироваться на юриспруденции, но некоторый опыт работы в сфере законов о налогах и компаниях не только не отвлек меня от политики, но, наоборот, еще более приковал мое внимание к учреждению, отвечающему за законодательство, по поводу которого у меня сформировались четкие взгляды».

Через месяц я пошла на встречу с Дональдом Кэберри. Меня без затруднений вернули в список кандидатов – на этот раз в качестве претендента на надежный, контролируемый консерваторами избирательный округ. Я была особенно рада, поскольку нашла в Дональде Кэберри постоянный и надежный источник мудрых советов и дружбы – немалая вещь для честолюбивого кандидата.

Мне меньше везло с тем, как меня принимали в отборочной комиссии. Все началось в Орпингтоне в 1954 году. То же самое было с Бэкенхемом, Хэмел Хэмпстедом и затем Мэйдстоуном в 1957 и 1958 гг. Я попадала в шорт-лист, выступала с речью, которую обычно считали хорошей, и затем шли вопросы, по большей части все заданные с одной целью. Имея обязательства перед семьей, смогу ли я уделять достаточно времени работе в избирательном округе? Осознаю ли я, как много времени член парламента должен проводить вне дома? И иногда даже еще прямее: действительно ли я думаю, что смогу выполнять одновременно обязанности и матери маленьких детей, и кандидата и затем члена парламента?

Я знала, что у отборочной комиссии есть полное право задавать мне такие вопросы. Я объясняла, как обстоят наши семейные дела, и что я уже пользуюсь помощью первоклассной няни. Также я обычно рассказывала, что обнаружила, что это возможно – быть одновременно профессионально занятой женщиной и матерью, если правильно организовать время. Меня возмущало, однако, что за всей этой критичностью я замечала общее убеждение, что Палата общин на самом деле не место для женщины вообще. Должно быть, некоторые мужчины из отборочных комиссий разделяли это предубеждение, но я открыла для себя, тогда и позднее, что именно женщины открыто выражают это предвзятое мнение.

Я была обижена и разочарована таким поворотом событий. Они прежде всего были нападением на меня не просто как на кандидата, но как на жену и мать. Но я отказывалась сдаваться. Я была уверена, что мне есть что предложить в политике. Я знала, что многие из тех, с кем я пересекалась в политике, очень хотели, чтобы я попала в парламент. И самое важное, Дэнис никогда не сомневался. Он всегда был рядом, чтобы утешить и поддержать меня.

В апреле 1958 года у меня состоялся еще один долгий разговор с Дональдом Кэберри, и я честно рассказала о сложностях с отборочной комиссией, с которыми я столкнулась как женщина. К сожалению, это была не та проблема, по поводу которой даже самый мудрый мужчина может дать дельный совет. Но Дональд Кэберри дал мне совет о том, что надевать в таких ответственных случаях – что-нибудь нарядное, но не вызывающее. На самом деле, осмотрев меня с головы до ног, он нашел мое строгое черное платье с коричневой оторочкой, которое было на меня надето, вполне подходящим. Вскоре я смогла проверить на деле его портняжную рекомендацию. Ибо теперь я претендовала – и в июле мне предстояло поехать туда на интервью – на надежный избирательный округ Финчли, Северный Лондон, где член парламента уходил в отставку.

Я была в длинном списке из 150 претендентов, среди которых было много моих будущих коллег по парламенту. Я была также одной из тех, кого пригласили на предварительное интервью с отборочной комиссией избирательного округа. Я знала, что меня многие поддерживали, но в таких случаях иногда важно не столько быть самой популярной фигурой, сколько быть наименее непопулярной. Если, когда более слабые кандидаты выбывают, вся поддержка уходит к твоему оппоненту, велика вероятность проиграть на самом финише – а мы были еще только на старте.

Вышедшие в финал четверо – трое мужчин и я – должны были предстать перед исполнительным советом ассоциации Консервативной партии, и я была вполне уверена, что стоит ожидать яростного сопротивления; предстояла битва.

Я подготовилась так хорошо, как только могла. Я была вполне уверена в том, что знаю избирательный округ. Я не сомневалась, что справлюсь даже с самыми каверзными вопросами касательно экономической ситуации или внешней политики, ибо я жадно прочитывала газеты и конспекты всех брифингов, которые могла достать. Я выверила речь вплоть до каждого слова и освоила технику говорить, не заглядывая в текст. Не менее важным было правильно настроиться – быть уверенной, но не чрезмерно уверенной. И я надела строгое черное платье. Я не видела вреда и в заигрывании с удачей: я надела не только счастливые жемчужные бусы, но и счастливую брошку, подаренную мне моими друзьями-консерваторами из Дартфорда.

Был, однако, один момент, предвещавший неудачу. Дело в том, что в день митинга – понедельник 14 июля – Дэнис никак не мог поехать со мной. На самом деле отборочный процесс проходил так быстро, что он вообще ничего о нем не знал. Каждый год он уезжал в тур по зарубежным продажам на месяц или около того, и в этот момент местом его пребывания было «где-то в Африке». В отличие от меня все другие кандидаты приехали в сопровождении своих вторых половин. Так что, когда я прибыла на людный митинг в тот теплый июльский день, я чувствовала себя довольно одинокой.

Но как только я взошла на трибуну, все мои тревоги улеглись. Как всегда, я мгновенно оказалась слишком увлечена колющими выпадами своих аргументов, чтобы слишком волноваться о том, что другие люди обо мне думали. Аплодисменты в мой адрес были теплыми и искренними. Проблемы начались вместе с вопросами.

Может ли мать маленьких детей действительно эффективно представлять Финчли? Как насчет усталости от семейных обязанностей? Я давала мои обычные ответы, и, как обычно, часть аудитории оставалась решительно неубежденной. И несомненно, отсутствие бедного Дэниса тоже было не в мою пользу. Я воссоединилась с другими кандидатами и их женами, где напряжение снималось лишь чрезмерно любезными разговорами о пустяках, которые, кажется, такие ситуации всегда порождают. Когда последний из нас выступил, началось, казалось, бесконечное ожидание, пока один из членов комитета не подошел, чтобы сообщить результат. И когда он подошел, он заговорил со мной. Не было времени ни на облегчение, ни на радость, ни даже на усталость, потому что теперь нужно было вернуться на трибуну, чтобы принять поздравления исполнительного комитета.

Только потом я узнала точный результат. Первый раунд голосования принес мне тридцать пять голосов против тридцати четырех голосов моего ближайшего соперника. Во втором раунде, когда два других кандидата выбыли, я набрала сорок шесть голосов против его сорока трех. Предполагалось, ради соблюдения формальностей и демонстрации того, что нет горьких чувств, что исполнительный комитет анонимно проголосует за меня как своего кандидата. К сожалению, некоторые из тех, кто
Страница 32 из 70

возражал против моей кандидатуры, не намерены были этого делать. Так что мне предстояло сотрудничать с группой людей, которых я должна была объединить для работы под своим началом, и это означало завоевать людей, не скрывавших своего неодобрения.

Но это было завтра. Прежде всего я должна была поделиться радостной новостью с моей семьей в Грэнтеме. Дэнис был вне зоны досягаемости, в блаженном неведении о том, через что я прошла в Финчли. Несколько ранее я написала ему письмо о своих надеждах, но он его не получил. Пару дней спустя он был на пути из Йоханнесбурга в Лагос виа Кано в Северной Нигерии. Пересаживаясь с самолета на самолет, он подобрал лондонскую газету «Ивнинг Стандард», которую кто-то оставил, и, перелистав ее, обнаружил ошеломляющую новость о том, что его жена была отобрана в качестве кандидата в члены парламента от надежного избирательного округа Финчли. Я всегда преподносила ему сюрпризы.

Моей первой возможностью произвести впечатление на Ассоциацию консерваторов Финчли в целом стало собрание по выдвижению в кандидаты в начале следующего месяца. В этот раз я снова появилась в простом черном костюме и маленькой черной шляпе. Председатель округа Берти Блатч официально представил меня, как я позже узнала, почти до неприличия пылко, позже он стал для меня замечательным покровителем и защитником. (Дополнительным преимуществом тогда и позже было то, что Берти владел самой влиятельной местной газетой «Финчли Пресс».) Когда я вошла в зал, меня встретили теплыми аплодисментами. Используя случай, я произнесла длинную речь на тему внешней и внутренней политики. Я растягивала каждую паузу. Я знала, что хотя я и была единственным кандидатом, выбранным надлежащим образом, это собрание по выдвижению не было, как должно было быть, простой формальностью. Все еще была непримиримая оппозиция против моей кандидатуры, сконцентрированная вокруг одной женщины и ее маленького «кружка» пытавшихся организовать повтор состязания кандидатов. Я была решительно настроена побороть сопротивление. Я без труда ответила на три вопроса, заданных из зала. Как консерваторы обычно делают в таких случаях, они оказали мне отличный прием. Но в конце – и вопреки тому, что сообщал репортаж в газете – некоторые из присутствующих отказались голосовать за мое выдвижение, так что я была выбрана подавляющим, но не (это волшебное слово) абсолютным большинством. Я покинула собрание, зная, что утвердила свою кандидатуру и завоевала лояльность большей части ассоциации, но знала также, что некоторые все же постараются сделать мою жизнь как можно более сложной.

Я даже решилась написать Теду Хиту, в тот момент главному организатору парламентской фракции партии, об этих проблемах. Частично с его помощью, частично используя свои личные контакты, я сумела привлечь много выдающихся ораторов, которые были приглашены выступить от моего имени в период между моим выдвижением и днем выборов. Иэн Маклеод, Кит Джозеф, Питер Торникрофт и Джон Бойд-Карпентер – люди, вокруг которых скоро стала вертеться моя будущая политическая жизнь – были среди них. Припозднившийся, но чрезвычайно желанный выход на сцену Дэниса тоже помог мне – совершенно иным образом. Берти Блатч стал меня постоянно и безгранично поддерживать.

Финчли управлялся с некоторой долей джентльменской отстраненности, что не шло в согласии ни с моим стилем, ни с политическими реалиями. Я была намерена работать и затем осуществлять свою кампанию так, как если бы Финчли был колеблющимся округом, и я надеялась и ожидала, что другие последуют моему примеру. С того момента я находилась в округе два-три раза в неделю и регулярно обходила дома с целью предвыборной агитации, затем, вернувшись, знакомилась с партийными активистами в неформальной обстановке в местном пабе или у кого-нибудь дома.

К моменту моего выдвижения кандидатом в Финчли были сильно озабочены тем, что либералы стали набирать силу. Они всегда были отличными организаторами кампаний и были особенно эффективны в выборах местного правительства. Несколько лет назад здесь случился знаменитый скандал по поводу лишения евреев членства гольф-клуба Финчли, в который были вовлечены некоторые местные консерваторы: либералы никогда не упускали случая напомнить людям об этом. Я сама просто не понимала антисемитизма и была расстроена тем, что Консервативная партия была им заражена. Я также думала, что из-за этого избирательский потенциал консерваторов не мог быть полностью мобилизован. Так что я сделала выступление, давшее четко понять, что нам нужны новые члены, особенно консерваторы-евреи, в представительствах нашей партии. Хотя тогда я этого не знала, среди евреев мне скоро предстояло найти нескольких самых близких мне в политике друзей и союзников. Было ясно, что избирательский потенциал консерваторов не был полностью использован и что, хоть и многих придется по ходу погладить против шерсти, жизненно необходимо усилить наши партийные организации. Я также уделила много внимания усилению организаций молодых консерваторов в избирательном округе: я была уверена, что, именно привлекая энергичных молодых людей, мы наверняка сможем противостоять конкуренции либеральных активистов. Ко времени, когда выборы были назначены на сентябрь 1959 года, консервативные организации избирательного округа находились в лучшей форме, и я стала чувствовать себя гораздо более уютно.

Мой первый день парламентских выборов в октябре 1959 года во многом стал для меня образцом для девяти таких же дней, что за ним последовали. Вскоре после открытия избирательного участка я проголосовала в своем домашнем избирательном округе – в Орпингтоне в 1959 году, в Челси и Вестминстере в более поздних выборах – и затем приехала в Финчли с Дэнисом. Я посетила каждый избирательный участок и зал заседания комитета, в перерыве пообедав в отеле с Берти Блатчем и другими друзьями. Там я неукоснительно заплатила только за себя, во избежание обвинения в «угощении избирателей», страх которого был привит Центральным офисом каждому нашему кандидату. С пяти часов вечера я старательно избегала посещения зала заседания комитета, откуда рассылали работников на избирательные участки, чтобы собрать наших сторонников, и заглянула в пару-тройку избирательных участков, чтобы напомнить о себе. Затем после закрытия выборов Дэнис и я поехали к Блатчам что-нибудь перекусить, потом посетили все офисы избирательного округа, чтобы узнать последние новости, в основном анекдоты, и, наконец, присутствовали на подсчете голосов – в данном случае в Крайст Колледж, хотя все последующие девять подсчетов голосов проводились в здании муниципалитета Барнета.

В здании школы каждый кандидат был размещен в отдельной комнате, где он или она с небольшой группой поддерживающих могли что-нибудь поесть и выпить и где у нас был доступ к чуду современной политической жизни – телевизору. Кампания 1959 года на самом деле была первой, в которой телевидение играло серьезную роль. Я проводила свое время, наблюдая, как растут горы избирательных бюллетеней, кандидат за кандидатом, на длинных столах в центре зала, и возвращаясь в свою комнату, чтобы узнать столь же радующие результаты
Страница 33 из 70

выборов, проходящих по всей стране.

Примерно в 12–30 ночи мне сказали, что вскоре будут оглашены результаты выборов в Финчли, и попросили присоединиться к уполномоченному по выборам и другим кандидатам на трибуне. Возможно, другой человек, находящийся в надежном избирательном округе, когда тори были на пути к общенациональной победе, был бы уверен или даже самодоволен. Но не я. На протяжении всей моей политической карьеры, благодаря какому-то шестому чувству или – кто знает? – простому суеверию, я связывала такое поведение с неминуемым несчастьем. Так что, стоя рядом с Дэнисом с застывшей улыбкой на лице, я старалась не показывать, как я себя на самом деле чувствую.

Уполномоченный по выборам начал: «Дикинс, Эрик Петро: тринадцать тысяч четыреста тридцать семь». (Аплодисменты лейбористов.) «Спенс, Генри Айвен: двенадцать тысяч семьсот один». (Аплодисменты либералов.) И, наконец, мы услышали: «Тэтчер, Маргарет Хильда: двадцать девять тысяч шестьсот девяносто семь». Я была в безопасности: с перевесом голосов в 16 260, почти на 3500 больше, чем мой предшественник. Аплодисменты усилились. Я выступила с краткой речью, поблагодарила всех моих великолепных помощников, Дэнис тепло обнял меня, и я сошла с трибуны членом парламента от Финчли.

Однажды, вскоре после того, как я была отобрана кандидатом в члены парламента от Финчли, я неосмотрительно сказала близнецам, что, когда я пройду в парламент, они смогут попить чай на террасе Палаты общин. С тех пор регулярно звучал жалобный вопрос: «Ты уже прошла, мамочка? Это все так долго». Мне было знакомо это чувство. Мне тоже казалось, что это было так долго. Но теперь я знала, что через несколько недель я займу свое место на обитой зеленой кожей скамье в Палате общин. Это был первый шаг.

Глава 4

Внешний круг

К этому моменту моя семья и я с комфортом размещались в отдельном довольно большом доме в Фарнборо, Кент. Мы решили купить «Дормерс» – дом с мансардой, рекламу которого увидели в «Кантри лайф», после того как освобождение аренды от государственного контроля угрожало значительно увеличить наши издержки на съем квартиры в Свон Корт. В любом случае мы считали, что детям нужен сад для игр.

Сад размером в полтора акра был сильно запущен, но я с радостью взялась за работу, чтобы привести его в порядок. Когда мои родители наконец переехали в дом с садом – очень длинным, но узким, – я уже не жила дома. Так что этот сад в «Дормерс» стал моей первой реальной возможностью надеть толстые садовые перчатки; я обрезала кусты ежевики, привозила тачки лиственного перегноя из ближайшего леса, чтобы улучшить землю, и разбивала клумбы. К счастью, Берти Блатч, председатель моего избирательного округа, оказался еще и садоводом: но при всех его советах мои розы никогда не были похожи на его.

Для близнецов «Дормерс» стал седьмым небом. У них появились свой собственный сад, возможность играть с детьми соседей и радость от прогулок в лесу – не в одиночестве, конечно. Дом был частью имения, так что вокруг не было транспортного движения и место было безопасным для детей. С самого начала я исключила ужасную возможность упасть в пруд, засыпав его землей и превратив в розовую клумбу.

Марку и Кэрол было шесть лет, когда я стала членом парламента, – достаточно большие дети, чтобы попасть в неприятности, если их не контролировать. Дэнис не бывал дома так часто, как хотел бы, поскольку его работа постоянно вынуждала его уезжать за границу. Так как мои парламентские обязанности означали, что я не всегда могу вернуться домой к моменту, когда близнецам пора ложиться спать, я настаивала на присутствии всей семьи за завтраком. У нас также было преимущество длинных парламентских каникул и действительно длинных парламентских выходных. Но я чрезвычайно благодарна Барбаре, работавшей няней моих детей до тех пор, пока она не вышла замуж за местного садовода, который давал мне советы по уходу за садом, и Эбби, сменившей Барбару, которая, в свою очередь, стала близким другом нашей семьи. Они следили за нашими детьми, и каждый вечер я звонила из парламента домой чуть раньше шести часов, чтобы узнать, все ли хорошо, и дать детям возможность рассказать, что не все.

Хотя у меня было много обязанностей по избирательному округу, выходные давали возможность заняться домом и обычно посвятить себя большой выпечке, точно так, как мы это делали дома в Грэнтеме. В летние месяцы Дэнис, я и дети работали – или, в их случае, играли в работу – в саду. Но по субботам в сезон рэгби Дэнис обычно судействовал или смотрел матч – соглашение, которое с первых дней нашего брака было торжественно выгравировано на каменных плитах. Иногда, когда он судействовал на важном матче, я с ним тоже ходила, хотя часто от сосредоточенности на игре меня отвлекали менее чем лестные замечания, которыми английские зрители склонны обмениваться по поводу решений спортивного судьи. По воскресеньям мы брали близнецов на семейную службу в приходскую церковь Фарнборо. Дэнис был англиканцем, и мы оба считали, что детей будет сбивать с толку, если мы будем ходить в разные церкви. Тот факт, что нашей местной церковью была «низкая церковь»[16 - Евангелическое направление в англиканской церкви, отличается неприятием внешней обрядности, сокращением роли священства и т. п.], делал для меня как методиста этот переход в другую церковь легче. В любом случае Джон Уэсли считал себя членом англиканской церкви вплоть до дня своей смерти. Я не чувствовала, что перешагнула какой-то важный теологический рубеж.

Уикенды, таким образом, были для меня бесценным отдохновением. Как и семейные отпуска. Я помню, что мне нравилось – и не нравилось – в наших отпусках в Скегнессе. Моим выводом было, что для маленьких детей нет ничего лучше, чем ведерки, лопатки и море активности. Так что обычно мы на месяц снимали дом на побережье в Сассексе прямо возле пляжа, и всегда рядом оказывались другие семьи с маленькими детьми. Позднее мы регулярно ездили в семейный отель в Сивью на острове Уайт или снимали квартиру в городе. Переправа через канал Солент казалась детям огромным приключением, которые, как и все близнецы, в шутку (обычно) соревновались между собой. На пути к побережью в машине мы всегда проезжали место под названием «Четыре Марка». Я никогда не могла ответить Марку на вопрос, кто эти четверо были. Не могла я придумать и убедительного ответа для Кэрол, которая полагала, что это несправедливо и что должно быть и место под названием «Четыре Кэрол». Чтобы не остаться побежденным, Марк указывал, что отсутствие у рождественских кэролов мужского эквивалента не менее несправедливо.

Трудно сказать, когда ты больше беспокоишься о своих детях – когда они рядом или когда далеко. Я хотела, чтобы дети были дома, пока они были маленькими, но, к несчастью, близлежащая школа, в которую ходил Марк, закрылась в 1961 году, и Дэнис убедил меня, что лучше будет, если он пойдет в Белмонтскую подготовительную школу-пансион. По меньшей мере Белмонт был как раз на границе с Финчли, так что я могла водить его обедать. Также я знала, что он был не слишком далеко в случае экстренных ситуаций. Но, чтобы не отставать, Кэрол решила, что тоже хочет пойти в школу-пансион. Дом казался пустым без детей.

К тому
Страница 34 из 70

моменту в моей жизни образовалась еще одна пустота, которую невозможно было восполнить, это была потеря мамы, умершей в 1960 году. Она была краеугольным камнем семейной стабильности. Она управляла домашним хозяйством, помогала при необходимости справляться с магазином, развлекала и поддерживала моего отца в его общественной деятельности и, как жена мэра, вела огромную благотворительную работу в церкви; она обладала серией практических талантов по домоводству, например, по шитью и никогда ни на что не жаловалась. Как многие люди, живущие для других, именно она сделала возможными достижения ее мужа и дочерей. Ее жизнь не была легкой. Хотя в поздние годы я много говорила о политическом влиянии, оказанном на меня отцом, именно от мамы я унаследовала способность самоорганизации и совмещения столь многих обязанностей активной жизни. Ее смерть стала огромным шоком, хотя она и не была совершенной неожиданностью. Даже маленькие дети остро ощущают скорбь по родному человеку. После похорон моей матери отец на некоторое время остановился в «Дормерс». В тот вечер, когда я отогнула уголок покрывала на его постели, на подушке лежала записка от Марка: «Дорогой дедушка, мне жаль, что бабушка умерла». У меня чуть не разорвалось сердце.

Я была очень рада, однако, что и отец, и мама видели, как их дочь входит в Вестминстерский дворец в качестве члена парламента – буквально «видели», потому что в прессе были опубликованы мои довольно лестные фотографии в новой шляпке на пути к зданию парламента. Мой первый реальный контакт с Консервативной партией в парламенте состоялся за день до его открытия, когда я приняла участие в заседании «Комитета 1922 года» – партийный комитет, к которому принадлежат все консерваторы – рядовые члены парламента, чтобы обсудить вопрос о должности спикера парламента. Я знала только относительно малое число из нескольких сотен лиц, набившихся в шумный накуренный зал заседания комитета, но я немедленно почувствовала себя дома.

Все в те дни были чрезвычайно добры. «Главный кнут» – организатор парламентской фракции – объяснял новым членам правила парламента и кнут-систему. Старожилы дали мне дельные советы о том, как работать с корреспонденцией. Еще они сказали мне, что мне не следует просто концентрироваться на масштабных вопросах типа внешней политики или финансов, но надо найти одну или две менее популярные темы, благодаря которым меня могут заметить. Еще одним хорошим практическим советом было найти себе «пару», которую я вскоре нашла в лице Чарли Пэннела, лейбориста, прошедшего в парламент от Лидс Вест[17 - Парное голосование – это неформальное соглашение, благодаря которому члены парламента из противостоящих партий соглашаются воздерживаться от парламентского голосования, когда один из них не присутствует в Палате общин. Это соглашение обычно не применяется к голосованию по критически важным вопросам.]. Я познакомилась с ним несколько лет назад, когда он жил в Эрите, в моем старом избирательном округе Дартфорде. Он был как раз тем типом добродушного, порядочного лейбориста, который мне нравился.

Вестминстерский дворец кажется непосвященному запутанным лабиринтом коридоров. У меня ушло достаточно времени, прежде чем я с легкостью начала в нем ориентироваться. В нем было несколько скромно обставленных комнат отдельно для двадцати пяти женщин – членов парламента, где я обычно работала за столом. Ни мой вкус, ни правила поведения не позволяли мне входить в курительную комнату. Мой исключительно квалифицированный секретарь Падди Виктор Смит сидел за столом в большом кабинете с другими секретарями, где мы работали с корреспонденцией избирательного округа. Но сердцем Палаты общин, даже больше, чем сейчас, была сама палата. Я давно знала, что ничто не может заменить времени, проведенного в ней. Заседания комитетов по финансам и внешней политике могли быть более информативными. Еженедельные заседания «Комитета 1922 года» могли быть более оживленными. Но лишь проникнувшись атмосферой Палаты общин настолько, что ее процедуры становятся второй натурой, а стиль ее дебатов – естественным, человек превращается в этот самый уважаемый вид английского политика – члена Палаты общин.

Так что я заняла предназаченное для меня место в четвертом ряду сзади возле прохода, куда тридцать один год спустя я снова решила сесть после того, как ушла в отставку с поста премьер-министра. Парламент сам по себе был – и остается – очень мужским местом. Прежде всего это заявляет о себе, мне кажется, самой громкостью шума. Я была привычна к университетским дебатам и вопросам во время избирательной кампании, и все же мои прежние краткие визиты в Галерею для посетителей в парламенте не смогли подготовить меня к такому. Но когда я сказала об этом одному из моих коллег, он просто рассмеялся и сказал: «О, ты не была здесь во время Суэцкого кризиса!» Однако мужественность, как я вскоре обнаружила, не вырождалась в мужские предрассудки. По-разному, но меня заставляли себя чувствовать ничтожной из-за того, что я женщина, и в промышленности, и в юриспруденции, и в политических играх тори на уровне избирательных округов. Но в Палате общин мы все были равны; и горе постигнет тех министров, которые своим поведением дадут понять, что считают себя более равными, чем остальные. Вскоре я с радостью обнаружила, что искренность, логика и совершенное владение темой могут завоевать уважение обеих половин парламента. Поверхностность и ложь быстро разоблачались. Возможно, каждое поколение молодых мужчин и женщин полагает, что те, кого они когда-то считали выдающимися фигурами, обладали достоинствами, которых нет у более поздних поколений. Но мне было бы трудно сегодня найти среди рядовых членов парламента тот исключительный диапазон опыта и таланта, который характеризовал Палату общин тогда. При возникновении фактически любого вопроса по обе стороны парламента находился тот, кто мог продемонстрировать глубокое знание деталей и специфики и, кроме того, явную интуицию, и кого слушали с равным уважением и рядовые члены парламента, и министры.

По сути, в первые месяцы пребывания в роли члена парламента у меня было очень мало возможностей для спокойного овладения опытом. Вместе с другими 310 членами парламента я приняла участие в жеребьевке Палаты общин по представлению законопроекта. Никогда прежде не выигрывая даже в лотерею, я, к огромному изумлению, была вытянута второй. Только первые несколько законопроектов, выдвинутые рядовыми членами парламента, имели шанс стать законом, и даже тогда отношение правительства к ним было критическим.

Я представила только самые общие соображения по теме, с которой хотела работать, и теперь у меня была лишь неделя, чтобы собраться с мыслями, поскольку законопроект должен был быть вынесен на обсуждение к 11 ноября.

Из-за промышленного конфликта в печатной промышленности, начавшегося в июле 1958 года, многие контролируемые лейбористами муниципальные советы в больших городах отказывались сообщать информацию журналистам, работавшим в провинциальных газетах, вовлеченных в конфликт. Благодаря этому стала очевидной лазейка в законодательстве, которую многие советы использовали для
Страница 35 из 70

сокрытия информации о своей деятельности от широкой публики. У прессы было законное право только на присутствие на заседаниях полного совета муниципалитета, но не его комитетов. Пользуясь этой уловкой, советы таким образом могли исключить прессу из своих обсуждений во время заседаний комитетов. И помимо этих «заседаний комитетов полного совета» проводились многие другие комитеты, которые были закрыты для доступа прессы. Крупные суммы из налоговых сборов могли быть израсходованы – или растрачены – без наблюдения со стороны. Представители общественности тоже не имели права присутствовать на заседаниях совета или его комитетов.

Мой собственный интерес к этому вопросу произрастал отчасти из того факта, что все дошло до критической точки из-за потворства социалистов силе профсоюзов, отчасти потому, что я знала о происходящем в Ноттингеме, располагавшемся недалеко от Грэнтема, и отчасти потому, что данная ситуация шла вразрез с моей убежденностью в том, что правительство обязано отчитываться за расходование средств налогоплательщиков. Предвыборный манифест Консервативной партии 1959 года обещал «обеспечить прессу реальными возможностями для предоставления информации о происходящем в местных органах власти». Помня об этом, я полагала, что такой законопроект будет, конечно же, радушно принят правительством. Я была немедленно разочарована. Очевидно, ничего, кроме правильности оформления законопроекта, не было рассмотрено. Это показалось мне чрезвычайно неубедительным, и я решила идти вперед.

Скоро стало ясно, что неприятие законопроекта шло не от министров из Министерства жилищного строительства и местного самоуправления, но скорее от чиновников, которые, в свою очередь, несомненно вторили яростной оппозиции органов местного управления против любой демократической проверки их деятельности. Генри Брук, старший член кабинета министров, был настроен благожелательно. Каждый законопроект, внесенный на рассмотрение рядовым членом парламента, оказывается под контролем младшего министра, который либо помогает его продвижению, либо его подтормаживает. Мой законопроект был поручен сэру Киту Джозефу, и в процессе проверки законопроекта на предмет скучных технических нюансов я впервые познакомилась с Китом.

Я многому научилась за очень короткий период времени благодаря опыту разработки, внесения изменений и ведения переговоров по поводу моего законопроекта. Отчасти потому, что вопрос был насущным в течение нескольких лет, но отчасти и из-за доброты опытных членов парламента по отношению к новичку я смогла положиться на неоценимую помощь со стороны коллег по парламенту. Сэр Лайонел Хилд, бывший генеральный атторней, предоставил мне преимущество своего огромного опыта в юстиции. Я научилась у него и других технике составления юридических документов, которая была в основном сферой деятельности парламентских составителей официальных документов.

Также я увидела силу групп давления. Влияние лобби местных органов власти проявлялось в сотне вещей и не ограничивалось партией лейбористов. Я, таким образом, научилась, как противопоставить одной группе давления другую, и использовала помощь, предложенную мне Гильдией редакторов газет и другими журналистскими организациями.

В конце концов, однако, ничто не заменит своих собственных усилий. Я хотела собрать как можно больше членов парламента в пятницу (когда почти все разъезжаются по своим избирательным округам) для второго чтения законопроекта – это было огромное препятствие. Я всегда верила в силу личного рукописного письма – даже от человека, которого ты едва знаешь. Так что накануне второго чтения я написала 250 писем членам парламента, прося их присутствовать в Палате общин и проголосовать за мой законопроект.

Когда в пятницу 5 февраля 1960 года я встала с места, чтобы произнести речь, я знала все тезисы наизусть. В результате я смогла говорить на протяжении получаса, не заглядывая в свои записки – хотя я нервничала. Три женщины – члена правительства Пэт Хорнсби-Смит, Мервин Пайк и Эдит Питт – демонстрировали моральную поддержку с министерской скамьи, и Палата общин в пятницу была полна людей. Я была счастлива, что почти 200 человек проголосовали, и мы красиво победили. Я также была искренне тронута тем, что многие члены парламента высказали свое мнение мне лично – особенно Рэб Батлер, лидер парламента и мастер двусмысленных комплиментов, чьи поздравления по случаю, однако, были прямолинейны, щедры и очень желанны для нового члена парламента.

Из публикаций прессы на следующий день стало ясно, что моя речь имела успех и что я была – на данный момент по крайней мере – знаменитостью. «В парламенте родилась новая звезда!», – восклицала «Дэйли Экспресс». «Слава и Маргарет Тэтчер вчера подружились», – кричала «Сандей Диспатч». «Триумф», – ровно отмечала «Дэйли Телеграф». В газетах появились статьи обо мне и моей семье. У меня взяли интервью на телевидении. Телевизионщики приехали к нам домой, и, отвечая на один из наиболее абсурдных вопросов и потеряв бдительность, я сказала журналисту, что «не смогла бы даже рассматривать пост кабинетного министра, пока мои близнецы не станут старше». Но, помимо этой оплошности, это все были розы, розы, розы.

Чрезмерное восхваление? Я не сомневалась, что чрезмерное. И я слегка нервничала, что это может возбудить зависть коллег. Моя речь была ярким выступлением, но не грандиозным.

Но было это тем не менее предзнаменованием? За некоторое время до начала парламентских выборов я прочла роман Джона Бакена «Щель в шторе». Я задумалась о нем только после появления этих слишком громких заголовков. История Джона Бакена повествует о группе мужчин, куда входят и несколько политиков, которые проводят уикэнд после Пасхи в доме друга, где они при помощи одного гостя, всемирно известного, загадочного и смертельно больного физика, получают возможность заглянуть на страницу газеты «Таймс», которая будет опубликована через год. Каждый прочитывает что-то о своем будущем. Один, новоизбранный член парламента от Консервативной партии, читает свой некролог, где упоминается, что он произнес свою первую блестящую речь, которая мгновенно сделала его деятелем национального масштаба. И так и происходит. Его речь оказывается выдающейся, его восхваляют, им восторгаются со всех сторон, но после этого, не имея той уверенности в себе, которую дало ему знание будущего, он терпит фатальную неудачу, оказывается забытым и ждет конца. При воспоминании об этом меня слегка передернуло, и моя рука потянулась к счастливым бусам.

Но мой законопроект – с существенным дополнением о том, что представители общественности должны иметь то же право, что и пресса, посещать заседания муниципальных советов, и что на комитеты (за исключением собраний полных советов) это право не распространялось – надлежащим образом вошел в свод законов, и, хотя моя семидневная звездность как-то испарилась, я многому научилась и обрела большую уверенность в себе.

Жизнь члена парламента всегда была волнующей, но такой лихорадочной, что однажды, к ужасу моих коллег-мужчин, я упала в обморок в парламентской столовой. Я проводила на парламентских
Страница 36 из 70

заседаниях и комитетах столько времени, сколько могла. Я также регулярно посещала клуб новых членов-тори, куда приходили выступить выдающиеся политические деятели Консервативной партии – Гарольд Макмиллан, Рэб Батлер, Иэн Маклеод и Инок Пауэлл – и такие молодые журналисты-тори, как Питер Атли.

В то время надежный путь продвижения и успеха лежал в центристском направлении и левом крыле Консервативной партии. Прежде всего перспективные политики-тори стремились не быть «реакционерами». Ничто не несло большей социальной и профессиональной угрозы, чем этот ярлык. Консерватизму в то время недоставало огня. Даже учитывая, что то, что сегодня обычно рассматривается как нанесение вреда моральному, социальному и экономическому развитию в шестидесятые, в основном относится к периоду лейбористского правительства после 1964 года, первые годы десятилетия тоже были временем застоя и цинизма, за которые консерваторы несут большую часть ответственности.

При взгляде назад странным кажется, что консерваторы в шестидесятые, при возрастающей и маниакальной обеспокоенности о необходимости быть в курсе современных тенденций, начинали терять связь с желаниями и ожиданиями обычных людей – сторонников Консервативной партии. Это было правдой в отношении таких разных вопросов, как профсоюзы и иммиграция, закон и порядок и оказание помощи развивающимся странам. Но наиболее важно это было по отношению к управлению экономикой.

Это была не столько инфляция, которая была нулевой зимой 1959/60 года и не достигла пяти процентов вплоть до лета 1961 года, но скорее платежный баланс, который рассматривался как основной сдерживающий фактор экономического развития. И меры, применяемые для решения проблем в это время – кредитный контроль, повышение процентных ставок, поиски международных кредитов для поддержания фунта, увеличение налогов и, все больше и больше, прототипная политика доходов, – стали слишком привычны за последующие пятнадцать лет.

До переосмысления, приведшего сначала к Сэлсдонской группе, а позднее к тэтчеризму, было еще далеко.

Чем больше я узнавала о нашем управлении экономикой, тем меньшее впечатление оно на меня производило. Я очень внимательно слушала речи члена парламента от тори Найджела Берча, в которых он остро критиковал неспособность правительства контролировать государственные расходы. Правительство полагало, что увеличение расходов может быть позволено до тех пор, пока экономика растет. Но это, в свою очередь, подталкивало нас к политике провоцирования слишком большого спроса и затем быстрого отскока назад, когда это оказывало давление на платежный баланас или курс фунта стерлинга. Именно это и произошло летом 1961 года, когда канцлер казначейства Селвин Ллойд представил дефляционный бюджет и нашу первую политику доходов, «платежную паузу». Еще одним следствием, конечно, было повышение налогов, которого в ином случае можно было избежать. Канцлеры казначейства, остерегаясь увеличения основного подоходного налога, придавали особую важность проверке на предмет минимизации налоговых выплат и уклонения от них, для этого постоянно увеличивая полномочия Управления налоговых сборов. Как специалист по налоговому праву, да и просто опираясь на свою инстинктивную неприязнь к передаче все больших полномочий бюрократам, я сильно переживала по этому поводу и помогла написать критический отчет Обществу Консервативной партии Судебных иннов.

Еще сильнее меня волновали модные либеральные тенденции в карательной политике, которые, я полагала, должны были быть резко пересмотрены. Так что я выступила – и проголосовала – в поддержку новой статьи, которую некоторые из нас хотели добавить в законопроект криминального судопроизводства того года и которая вводила порку розгами в качестве наказания для малолетних преступников. В атмосфере господствующих представлений это была позиция, которая, я знала, подставит меня под насмешки застенчиво-великодушных комментаторов. Но их точку зрения не разделяли мои избиратели, и многие из нас, представителей правого крыла, тоже. Хотя новая статья была отклонена, шестьдесят девять парламентариев-тори проголосовали против правительства и в ее поддержку. Это был крупнейший партийный бунт с момента нашего прихода к власти в 1951 году, и в офисе «главного кнута» были не слишком счастливы. Это также был единственный случай за все мое пребыание в Палате общин, когда я голосовала против линии партии.

Лето 1961 года было самое, пожалуй, интересное время в политике. Я по-прежнему сильно интересовалась внешней политикой, в которой главными темами были неуклюже развивающиеся отношения между Кеннеди и Хрущевым, построение Советским Союзом Берлинской стены и, ближе к дому, начало переговоров Британии по вступлению в Общий рынок. Также ходили слухи о перестановке в кабинете министров. Вопреки моей слегка запятнанной репутации у меня были некоторые причины полагать, что эта перестановка может оказаться в мою пользу. Я держалась на уровне средней известности в глазах общественности, и не только из-за моей речи по поводу телесных наказаний. Я дала пресс-конференцию с Айрин Уайт, парламентарием-лейбористом от округа Ист Флинт, на тему, как плохо обеспечена безопасность детей дошкольного возраста, проживающих в квартирах в многоэтажных домах, – вопрос, становившийся все более актуальным в то время, когда было выстроено столько этих плохо спроектированных чудовищ. Но главная причина, почему я надеялась продвинуться благодаря этой перестановке, была проста. Пэт Хорнсби-Смит решила уйти в отставку, чтобы заняться бизнесом, а с политической точки зрения считалось желательным сохранять определенное число женщин в правительстве.

При всем этом я не пыталась скрывать свою радость, когда позвонил телефон и меня вызвали на встречу с премьер-министром. Гарольд Макмиллан проживал в своеобразных походных условиях в Адмиралтейском доме, пока дом 10 на Даунинг-стрит претерпевал огромный ремонт. К тому моменту у меня уже сформировалось мое собственное мнение о нем, не только благодаря его речам в Палате общин и на заседаниях «Комитета 1922 года»: однажды он пришел в клуб новых членов парламента и, пользуясь случаем, в качестве политического чтения настоятельно порекомендовал две книги Дизраэли – «Сибил» и «Конингсби». Но стиль Дизраэли, на мой вкус, был слишком вычурным, хотя я понимаю, почему он нравился Гарольду Макмиллану. Теперь мне ясно, что Макмиллан был более сложным и чувствительным человеком, чем казался со стороны; но и внешний вид, кажется, имел большое значение. Определенно, заключая ли соглашение или укрепляя дружбу с президентом США Кеннеди или отпуская восхитительно остроумное замечание в ответ на гневную тираду Хрущева, Гарольд Макмиллан оставался превосходным представителем Британии за рубежом.

Для встречи с премьер-министром я выбрала свой лучший наряд, в этот раз цвета голубого сапфира. Разговор был коротким. Гарольд Макмиллан любезно приветствовал меня и предложил мне ожидаемую должность. Я с энтузиазмом приняла ее. Я хотела начать работу как можно скорее и спросила его, как мне следует организовать дела в департаменте. Типично для него он
Страница 37 из 70

сказал: «О, ну позвоните постоянному заместителю министра и появитесь завтра в 11 утра, осмотритесь и уходите. Я бы не стал надолго задерживаться».

Так, на следующее утро – гораздо раньше одиннадцати – я приехала в прекрасный дом в георгианском стиле на Джон Адам-стрит, недалеко от улицы Странд, где тогда располагалась штаб-квартира Министерства по делам пенсий и государственного страхования. Джон Бойд-Карпентер, мой министр, встретил меня у двери и проводил в мой новый офис – жест, который я очень ценила и который, уже будучи кабинетным министром, сама всегда демонстрировала. Джон был человеком, которого легко любить и которым легко восхищаться за его доброту, понимание нюансов и способность просто изложить сложное дело. И он был превосходным оратором и участником прений. В общем и целом, хороший образец для начинающего парламентского секретаря.

Первым делом нужно было перечитать доклад Бевериджа, в котором ясно излагалась философия послевоенной системы пенсий и льгот. Я была уже довольно хорошо знакома с его главными аспектами и сильно их поддерживала. В центре лежала концепция всеобъемлющей «схемы социального страхования», которая должна была компенсировать потерю способности зарабатывать деньги вследствие безработицы, болезни или выхода на пенсию по возрасту. Это полагалось осуществлять за счет единой системы пособий на уровне прожиточного минимума и финансировалось за счет индивидуальных взносов по единой ставке. Параллельно шла система государственного вспомоществования, финансируемая из общих налогов, чтобы помочь тем, кто не мог претендовать на пособия государственного социального страхования либо потому, что они не могли делать взносы, либо потому, что их страховая сумма себя исчерпала. Государственное вспомоществование было проверенным средством и рассматривалось по большей части как переходная система, чья сфера деятельности уменьшалась пропорционально росту пенсий и личных накоплений.

Задним числом легко смеяться над многими допущениями и прогнозами Бевериджа. Но Беверидж стремился уберечь от тех самых проблем, которые более поздние правительства старались игнорировать и которые теперь вернулись, как чума, в частности, как негативные последствия зависимости от социального обеспечения и утрата частной инициативы. Каковы бы ни были практические результаты, в риторике доклада Бевериджа звучали нотки, позднее названные «тэтчеровскими»:

«…Государство должно обеспечивать гарантированное рабочее место и взносы. Государство, обеспечивая социальную безопасность, не должно подавлять стимул, возможность, ответственность; учреждая государственный минимум, оно должно оставлять место и осуществлять поддержку добровольной деятельности каждого индивидуума с целью обеспечить более, чем этот минимум, для себя и своей семьи (Параграф 9).

…Застрахованные лица не должны полагать, что пособие по безработице, вне зависимости от ее причины, исходит из бездонного кошелька (Параграф 22)».

Большей частью нашей работы в министерстве было разбираться с последствиями и находить средства преодоления тех трудностей, что вытекали из зазора между оригинальной концепцией Бевериджа и тем, как система – и ее общественные ожидания – работала в действительности. Так, например, в те дни, до того как началась инфляция и размеры пособий стали ежегодно увеличиваться в соответствии с ней, было встречено резким неодобрением то, что пенсии государственного социального страхования были увеличены, тогда как пособия государственного вспомоществования, имевшие фиксированный размер, остались без изменений. Люди также постепенно пришли к ожиданию того, что пенсия должна быть выше, чем прожиточный минимум, но изменение размера взносов или вычетов из общего налогообложения, которые смогли бы это обеспечить, казалось недопустимым. Эта идея легла в основу системы «дифференцированных пенсий» Джона Бойда-Карпентера, где в соответствии с выплатой более высоких взносов гарантировалась более высокая пенсия и обеспечивалась возможность личных производственных (негосударственных) пенсионных схем. Еще одним постоянным источником трудностей, на которые мы не нашли окончательного (резонного) ответа, было «правило заработка», в соответствии с которым работающие пенсионеры при определенном уровне дохода теряли частично или полностью свои пенсионные выплаты. Влияние этого факта на жизнь вдов пенсионеров стоило мне многих переживаний и немалой доли самокопания.

Помимо работы с докладом Бевериджа и другими общими документами, шла работа над делами – то есть расследование проблем конкретных людей, поднятых ими в письмах, и именно это дало мне самое полное представление о системе социальных пособий. Я не могла подписать ответ, если не была уверена, что правильно поняла суть дела. В результате вереницы чиновников входили и выходили из моего офиса, чтобы поделиться со мной своими непомерными знаниями по каждому вопросу. Я использовала такой же подход к работе по парламентским запросам, которые разделяла между министрами. Мне было недостаточно знать ответ или готовое решение. Я хотела знать почему.

Занимая пост парламентского секретаря под началом трех разных министров в одном и том же департаменте, я с интересом обнаружила, что предложения, поступавшие министру от государственных чиновников, разнились, даже если тема была одной и той же. Так что я выразила недовольство, когда оба Ниэл Макферсон и Ричард Вуд получили доклады, предлагавшие подходы, которые, я знаю, не были предложены их предшественнику Джону Бойду-Карпентеру. Я помню, что сказала им: «Это не то, что вы посоветовали предыдущему министру». Они ответили, что знали, что он никогда бы этого не одобрил. Именно тогда я решила, что, если буду главой департамента, я буду настаивать на абсолютно откровенной оценке всех возможностей, поступающей от всех государственных служащих, с кем мне придется работать. Аргументы должны строиться на первопричинах.

Я выучила еще один урок. Было велико давление, настаивавшее на отмене правила заработка по отношению к овдовевшим матерям. Я была абсолютно с этим согласна. В действительности, это был один из тех вопросов, по поводу которых я, как новый член парламента, выступила публично. Я полагала, что если женщина, потеряв мужа и оставшись с детьми, которых нужно содержать, решает работать, чтобы иметь чуть больше денег, она не должна при этом терять пенсию. Возможно, как женщина, я лучше понимала, с какими проблемами сталкиваются вдовы. Возможно, я никогда не забыла душераздирающего образа недавно овдовевшей матери, с трудом перебивавшейся на свой малюсенький доход и покупавшей помятые фрукты в магазине моего отца. Но оказалось фактически невозможным отстоять линию правительства против атаки оппозиции. Я подняла вопрос вместе с чиновниками и моим министром. Однажды я даже поставила его перед Алеком Дугласом-Хьюмом, когда он был премьер-министром и пришел на встречу с группой парламентских секретарей. Но хотя он и выказал сочувствие, это ни к чему не привело.

Аргументом со стороны чиновников департамента всегда было то, что отмена правила заработка даже для этой самой нуждающейся группы
Страница 38 из 70

вызовет нарекания во всех других. И конечно, они были логически правы. Но как я возненавидела это слово «нарекания»!

Министры были не правы, рассматривая этот вопрос с точки зрения номинальной стоимости, а не применяя политической оценки по отношению к нему. Меня не удивило, что одним из первых действий, которые предприняло лейбористское правительство, придя к власти в 1964 году, было изменение, за которое я боролась и честь которго была приписана им. Мораль была мне ясна: бюрократическая логика не заменяет министерского решения. Забудь об этом как политик, и политические «нарекания» посыпятся в твой адрес.

Проведя два года на скамье парламентария, я по-прежнему любила Палату общин. Среди лейбористов мы не сталкивались с низкопробными оппонентами. Дик Кроссман обладал уточенным политическим умом и при этом чрезвычайной непредсказуемостью, а Дуглас Хоутон – превосходным мастерством лаконической речи. Они оба мне нравились, но я все равно решительно хотела победить в каждом споре. Я наслаждалась битвой фактов и цифр, когда наши шпаги скрещивались во время парламентских запросов и когда я участвовала в прениях – хотя иногда мне следовало ступать более осторожно. Однажды на «курьерский ящик» мне положили записку госслужбы с новой статистикой по тому вопросу, что обсуждался на прениях. «Вот, – с триумфом сказала я, – у меня свежие данные, с пылу с жару»[18 - Игра слов, можно перевести примерно как «Теперь я красная как рак».]. Парламент потонул в хохоте, и мне потребовалась минутка, чтобы осознать произнесенную мной двусмысленность.

Как нарочно, Министерство по делам пенсий должно было отчитаться в понедельник сразу после печально знаменитой перестановки в кабинете министров в июле 1962 года, ставшей известной как «Ночь длинных ножей». Джон Бойд-Карпентер отбыл, чтобы занять пост Главного секретаря Министерства финансов, а Ниэл Макферсон еще не занял его место в Министерстве по делам пенсий. Поскольку все вопросы, стоявшие на повестке дня, касались деятельности департамента скорее с моей стороны, нежели со стороны отдела военных пенсий, именно я почти час отвечала на вопросы вместо министра. Этому, конечно, предшествовал полный стресса уикенд для меня и чиновников, которых я донимала. Лейбористская партия была настроена бурно, но я справилась, ответив на вопрос о планах на будущее, что я сообщу об этом моему министру, «когда он у меня будет».

Но справится ли правительство? Как мне предстояло узнать из собственного опыта много лет спустя, каждая перестановка в кабинете министров имеет свои подводные камни. Но никакие трудности, с которыми я когда-либо сталкивалась – даже в 1989 году, – не сравнятся с ужасающим ущербом, что нанесла правительству «Ночь длинных ножей», когда треть кабинета, включая лорда-канцлера и канцлера казначейства, была отставлена и новое поколение в лице Реджи Модлинга, Кита Джозефа и Эдварда Бойла оказалось на передовой политического фронта. Одним из уроков, что я вынесла из этого события, было то, что нужно стараться вводить молодых людей в правительство при каждой перестановке, чтобы избежать тупиковых ситуаций. Макмиллан плохо справился с переменами, и его репутация никогда полностью не была восстановлена.

Прежде всего в стране заметно нарастало чувство, что консерваторы находятся у власти слишком долго и что они потеряли дорогу. Самое опасное время для правительства наступает, когда люди чувствуют, хотя, возможно, еще не совсем отчетливо, что «пора что-то менять». Позднее, осенью 1962 года, правительство столкнулось с волнениями другого рода. Дело шпиона Вассала, прилет Филби в Советский Союз, подтвердивший подозрения, что он был двойным агентом КГБ с 1930-х годов, и летом 1963 года дело Профьюмо – все вело к тому, что росла молва об аморальности и некомпетентности правительства. Такие вещи можно игнорировать, когда правительство пышет здоровьем. Но влияние всех этих унизительных событий было более сильным из-за общей болезни.

Европа была одной из главных причин этой болезни. В октябре 1961 года Гарольд Макмиллан поручил Теду Хиту сложные переговоры по поводу членства Британии в Европейском экономическом союзе. В немалой степени благодаря силе воли и самоотдаче Теда большая часть проблем, касающихся, например, того, что делать с британским сельским хозяйством и торговыми связями с Содружеством, казалась вполне решаемой. Затем в январе 1963 года генерал де Голль наложил вето на наше вступление в ЕЭС. В то время в Британии не витало большой любви к Европе. Было общее чувство, которое я разделяла, что в прошлом мы недооценили потенциальные преимущества Британии при вступлении в Общий рынок, что ни Европейская ассоциация свободной торговли (ЕАСТ), ни наши связи с Содружеством и Соединенными Штатами не могли предложить необходимое нам торговое будущее, и что нам было пора вступить в ЕЭС. Я была активным членом Европейского союза женщин – организации, основанной в Австрии в 1953 году, чтобы способствовать европейской интеграции, и заседала в ее судебной коллегии, где обсуждались вопросы касательно закона и семьи. Но я видела в ЕЭС по существу торговую структуру – Общий рынок – и не разделяла сама и не принимала всерьез идеалистскую риторику, которая окружала «Европу». По сути, теперь мне ясно, что генерал де Голль был гораздо более проницателен, чем мы были тогда, когда, к нашему огромному недовольству, он заметил:

«Англия на самом деле островная, она морская, она привязана своим торговым обменом, своими рынками, своими линиями снабжения к самым разным и часто самым отдаленным странам; она развивает в основном промышленную и коммерческую сферу, и лишь чуть-чуть сельскохозяйственную… Вкратце, природа, структура, сама ситуация коренным образом отличают Англию от континентальных стран…»

Но еще он сказал:

«Если Брюссельские переговоры в скором времени не приведут к успеху, ничто не мешает Общему рынку и Великобритании заключить соглашение о связи между ними, чтобы гарантировать торговый обмен, и ничто не препятствует ни поддержанию близких отношений между Англией и Францией, ни созданию и развитию их прямого сотрудничества в самых разных сферах…»

Если это то, что де Голль действительно предлагал, это бы более соответствовало интересам Британии, чем те условия, на которых Британия в конце концов вступила в ЕЭС декадой позже. Мы, возможно, упустили лучший европейский автобус, когда-либо проходивший мимо. В то время, однако, столько политического капитала было поставлено Гарольдом Макмилланом на европейскую карту, что этот унизительный проигрыш производил впечатление, что правительство совершенно потеряло ориентацию.

Лейбористская партия пережила трагедию, когда Хью Гейтскелл умер в январе 1963 года. Лидером был избран Гарольд Уилсон. Не завоевав еще того уважения, которое было у Гейтскелла, Уилсон тем не менее был новой и смертельной угрозой правительству. Он был прекрасным и чрезвычайно остроумным участником парламентских прений. Он знал, как произвести впечатление на прессу и извлечь из этого пользу. Он умел создавать двусмысленные фразы, державшие лейбористов вместе (например, «запланированный рост доходов» вместо «политика доходов»), и он умел задеть
Страница 39 из 70

Гарольда Макмиллана за живое так, как Хью Гейтскеллу никогда не удавалось. Гейтскелл был скорее государственным деятелем, тогда как Уилсон был беспредельно более законченным политиком.

В результате всех этих факторов популярность консерваторов по данным опросов общественного мнения серьезно упала. В июле 1963 года лейбористы опережали нас где-то на двадцать процентов. В начале октября на конференции Лейбористской партии блестящая, но поверхностная речь Гарольда Уилсона о «белом калении» научной революции захватила воображение комментаторов. А потом, лишь несколько дней спустя – бомба: заявление об отставке Гарольда Макмиллана, находящегося на больничной койке, было зачитано Алеком Дугласом-Хьюмом на партийной конференции в Блэкпуле, которая немедленно превратилась в гладиаторскую битву претендентов на лидерство.

Но настоящая битва за лидерство в Консервативной партии шла в другом месте. Незаметность хода событий объяснялась тем, что Гарольд Макмиллан дал понять, что он предпочитает Квинтина Хогга Рэбу Батлеру, таким образом остановив праздничное шествие последнего и подготовив основания для «появления» Алека Дугласа-Хьюма.

В понедельник после конференции мне позвонили из офиса партийного организатора, чтобы узнать мое мнение о претендентах на лидерство. Я сначала сказала, что поддержала бы Рэба против Квинтина, потому что он просто больше подходил из них двух. Затем меня спросили, что я думаю об Алеке. Это открывало возможность, которую я не предвидела. «А это конституционно возможно?» – спросила я. Меня заверили, что да. Я не медлила с ответом: «Тогда я абсолютно за Алека».

Когда Алек Дуглас-Хьюм стал министром иностранных дел в июне 1960 года, я выразила свои сомнения в разговоре с Бетти Харви Андерсон (член парламента от Ренфрушир Ист). Я думала, что среди министров Палаты общин точно должен быть подходящий кандидат на этот пост. Я помню, что Энтони Иден отказался отдать пост министра иностранных дел лорду Солсбери якобы на этих основаниях. Но Бетти сказала мне, что Алек выдающаяся личность и заслуживает эту должность. Тогда я решила прочесть первую речь нового министра иностранных дел в «Хансарде»[19 - Официальный отчет о заседаниях британского парламента.]. Это был мастерский обзор западно-восточных отношений, который придавал особое значение необходимости сдерживания Советского Союза, а также переговорам с ним и подчеркивал важность наших отношений с Соединенными Штатами. Алек тогда и позже умело совмещал, что нечасто встретишь, дипломатический талант с ясностью видения, и у него были шарм, лоск и внимание к деталям – качества, необходимые для первоклассного ведения переговоров.

Кроме того, Алек Дуглас-Хьюм был явно хорошим человеком, и это качество не следует недооценивать, когда человек претендует на влиятельный пост. Он еще был, в лучшем смысле этого слова, «бесклассовый». Всегда чувствовалось, что он обращается с тобой не как с «категорией», но как с человеком. И он действительно слушал – это я узнала, когда обсуждала с ним больной вопрос о денежном пособии овдовевших матерей.

Но пресса была жестоко и почти единогласно против него. Его легко было изобразить в карикатурном виде как недоступного аристократа, скачок назад к худшему типу тори-реакционера. Вывернутый наизнанку снобизм всегда, по моему мнению, был даже более отвратителен, чем прямолинейное чванство. К 1964 году британское общество вошло в больную фазу либерального конформизма, выдаваемого за индивидуальное самовыражение. Только прогрессивные идеи и люди были достойны уважения со стороны все в большей степени самоосознающего и самоуверенного класса журналистов. И как они смеялись, когда Алек, уронив собственное достоинство, сказал, что он использует спички, работая над экономическими концепциями. Какой контраст с экономическими моделями, к которым был привычен блестящий ум Гарольда Уилсона. Никто не задумался спросить, была ли слабость британской экономики фундаментально простой или лишь поверхностно сложной. На самом деле, если бы политики были вынуждены говорить на более честном языке и использовать простые примеры, чтобы люди наверняка поняли их стратегии, мы вполне могли бы избежать того, что Британия соскользнула в относительный упадок.

При всем при этом – несмотря на критику прессы, несмотря на хаотический конец правительства Макмиллана, несмотря на правильную, но ужасающе несвоевременную отмену системы поддержания розничных цен, которая так сильно настроила представителей малого бизнеса против консерваторов – мы почти победили на парламентских выборах 1964 года. Это выздоровление не было результатом улучшения экономики, поскольку увеличились инфляция и дефицит платежного баланса. Отчасти это было потому что, чем внимательнее ты смотрел на программу Лейбористской партии и ее лидера, тем меньше сути ты там видел. Но в основном заслуга в нашем политическом возрождении принадлежала Алеку.

В прессе ходили слухи, что я не смогу удержать Финчли. Либералы предсказывали новый Орпингтон. Они мертвой хваткой вцепились в старый городской совет Финчли, хотя в мае 1964 года они добились гораздо меньшего успеха на выборах в новый муниципальный совет Барнета. Новый энергичный кандидат от либералов Джон Пардоу строил свою кампанию в основном на решении местных вопросов, тогда как я держалась национального масштаба, прежде всего говоря о том, как обеспечить процветание без инфляции.

Я вседа нервничаю в день выборов, но в 1964 году меня вопреки предсказаниям о моем поражении, звучавшим с самого начала кампании, волновала не столько моя победа в Финчли, сколько результат консерваторов в целом.

Выборы подтвердили мою правоту. Я выиграла у Джона Пардоу большинством голосов с преимуществом почти в 9000. Но моей работе в министерстве на Джон Адам-стрит пришел конец, поскольку лейбористы обеспечили себе абсолютное большинство, обойдя нас на четыре места. Тринадцать лет у власти для консерваторов кончились, и пришло время фундаментального переосмысления философии Консервативной партии – увы, не в последний раз.

Глава 5

Мир теней

Консервативная партия всегда предпочитала застрелить пианиста, вместо того чтобы сменить мотив. Это подтвердилось после нашего проигрыша. Всякий серьезно думающий о продвижении и развитии Консервативной партии задумался бы, не объясняла ли устоявшаяся тенденция сражаться на социалистической платформе с оружием корпоратиста то затруднительное положение, в котором оказалась партия. Тогда и только тогда – после более или менее неизбежного поражения на следующих выборах, ибо в стране было ощущение, что лейбористам нужен был значительно больший рабочий перевес голосов, если они собирались осуществить свою программу – настало бы время подумать о смене лидера. Я надеялась и действительно наивно ожидала, что партия сплотится под началом Алека Дугласа-Хьюма. Позднее мне сказали, что сторонники Теда Хита и другие жаждущие сместить Алека активно действовали за кулисами; но я узнала об этих таинственных интригах, когда уже было слишком поздно. Я была потрясена и расстроена, когда Алек на заседании «Комитета 1922 года» сказал, что намерен уйти в отставку;
Страница 40 из 70

я была еще того более поражена тем, как очевидно он был несчастен. Я продолжала говорить людям: «Почему он не дал знать своим сторонникам? Мы могли бы помочь».

Реджи Модлинг и Тед Хит были в целом двумя единственными фигурами, считавшимися серьезными претендентами на лидерство, которое впервые должно было решиться гослосованием среди членов парламента. Считалось, что у Реджи больше шансов. Хотя его деятельность на посту канцлера казначейства подверглась серьезной и в некотором смысле оправданной критике, не было сомнений в его опытности, блестящем интеллекте и влиянии в Палате общин. Его главной слабостью была некоторая леность – частый спутник тех, кто знает, что они от природы и без усилий умнее, чем окружающие.

У Теда был совершенно другой характер. Он был методичным, сильным и по крайней мере в одном вопросе, стоявшем для него выше всех прочих – Европа, – человеком несгибаемой решимости. Будучи министром финансов теневого кабинета, он имел возможность продемонстрировать свои способности, энергично взявшись за финансовый законопроект, который в те дни обсуждался в парламенте. Тед считался несколько правее Реджи, хотя оба они были центристами по партийным меркам. Они по-разному смотрели на вопрос о Европе, Реджи более склонялся к Европейской ассоциации свободной торговли, а Тед убеждал парламент, что ЕЭС было жизненно необходимо. Но их подход к специфическому политическому курсу вряд ли влиял на вопрос, кого нужно поддержить.

Я знала Реджи как члена парламента от соседнего избирательного округа Барнет, и мне нравилось сочетание его легкого шарма и острого интеллекта. Личность Теда мне казалась во многом превосходной, но он не был обаятелен, он, честно сказать, даже не пытался таковым быть. Возможно, он был более непринужден в разговорах с мужчинами, нежели с женщинами. Но не только женщинам было трудно с ним ладить. Мне казалось, что хоть я и знаю его долгие годы, в некотором смысле я не знаю его вовсе. Я не чувствовала в то время никакой враждебности, просто недостаток человеческого тепла. Ни тогда, ни позже я не считала любезность обязательным или даже чрезвычайно важным качеством лидера. И все же, приняв во внимание все нюансы, я собиралась голосовать за Реджи Модлинга.

Кит Джозеф убедил меня передумать. К тому моменту Кит был моим другом. Мы вместе работали над пенсионной политикой в 1964–1965 гг., он по большей части выступал в роли старшего партнера. Как и на всех, кому доводилось с ним общаться, он произвел на меня впечатление силой своего ума и глубиной своего сочувствия. Кит пошел в политику по тем же причинам, что и многие левые, – он хотел улучшить долю простых людей, особенно тех, кто, как он видел, ведет бедную, неполноценную жизнь. Много шуток было сказано – лучшие из них принадлежали самому Киту – о том, как изменились его отношение и направление его политики касательно самых разных вопросов – и жилищных условий, и здравоохранения, и социальных льгот. Но главной нитью оставался его безустанный поиск правильного ответа на вопрос, как разрешить проблемы реального человеческого страдания. Так что я со вниманием выслушала его, когда он позвонил по телефону и сказал, что, поскольку он знает, что я намереваюсь голосовать за Реджи, я должна подумать еще раз. Кит видел слабости Реджи. Но он хотел говорить о сильных сторонах Теда. Он обобщил их так: «Тед страстно желает помочь Британии». И конечно, этого же хотел Кит, и этого хотела я.

Это было решающим моментом для меня. К разочарованию Реджи Модлинга и его личного парламентского секретаря Нила Мартена, я сказала им, что отдам свой голос Теду Хиту. Так же решили многие. Тед с явным большинством вышел вперед в первом голосовании, Реджи снял свою кандидатуру, сделав второе голосование ненужным.

Мне не было неприятно получить новую должность от нового лидера и сменить свою роль представителя теневого кабинета по делам пенсий на такую же в сфере жилищного строительства и земельного управления под руководством моего прежнего босса Джона Бойда-Карпентера. Я всегда воспринимала обретенные знания о системе социального страхования как один из самых важных аспектов моего, как оказалось, обучения на пути к посту премьер-министра. Теперь, когда мы были в оппозиции, однако, было трудно противостоять увеличению размера пенсий и социальных выплат, которое осуществляло лейбористское правительство: только позднее стали явными все финансовые последствия этого роста расходов. Так что для меня было облегчением перейти в Министерство жилищного строительства и земельного управления.

Как и ожидалось, Гарольд Уилсон созвал внеочередные выборы в конце марта 1966 года. Результат – поражение консерваторов и большинство лейбористов с преимуществом в девяносто семь мест – был равно ожидаем. Мы провели скучную кампанию на основе шаткого предвыборного манифеста «Действия, не слова», который детально обобщал влияние Теда на политику. Все это рассматривалось как продолжение победы Уилсона в 1964 году, и Теда никто не винил. Мне не было неприятно победить с преимуществом в 9464 голоса, в этот раз Лейбористскую партию, которая вытеснила либералов на третье место. Но это было гнетущее время. Дэнис знал о моем настроении и купил мне кольцо вечной любви, чтобы меня подбодрить.

Я сделала еще один шаг вперед, когда Тед Хит назначил меня представителем казначейства по налоговым вопросам под руководством министра финансов теневого кабинета Иэна Маклеода. В прессе ходили слухи, что меня саму продвинут в теневой кабинет. Но я этого не ждала. Я теперь знаю, прочтя мемуары Джима Прайера[20 - «Равновесие власти» (1986), стр. 42.], что мою кандидатуру действительно рассматривали, но Тед Хит довольно пророчески выступил против, потому что если бы они ввели меня в кабинет, «они бы больше никогда [меня] из него не вывели». Как адвокат по налогам я уже хорошо ориентировалась на новом месте. Хотя у меня не было формального образования в сфере экономической теории, я легко оперировала понятиями и всегда имела четкое представление о том, как должны расходоваться государственные деньги. Побывав на посту младшего министра, ответственного за пенсии, я обнаружила, что, к счастью, обладаю тем типом ума, что позволяет с достаточной легкостью схватывать технические нюансы и понимать довольно сложные вычисления. Но это, однако, не означало, что я могу позволить себе расслабиться.

Я не просто чувствовала, что подхожу для новой работы, это было еще и волнительное время для ее начала. Непоследовательность и безответственность социалистического управления экономикой стали явными. Оптимистические прогнозы Национальной программы Джорджа Брауна, опубликованной в сентябре 1965 года, стали камнем на шее лейбористов, так как предсказания экономического роста не оправдались. Предвыборные обещания Лейбористской партии «не повышать резко налоги» были нарушены, когда с объявлением бюджета в мае 1966 года был введен выборочный налог на занятость, по сути налог, на фонд заработной платы, особенно сильно ударяющий по предприятиям сферы обслуживания: большой частью моих задач было противостоять этому. Лейбористское правительство было уверено в своих так называемых особых отношениях с
Страница 41 из 70

профсоюзами, способных обеспечить добровольное ограничение доходов в качестве средства контроля инфляции. Но Декларация о намерении, в декабре 1964 года представленная под звуки фанфар совместно правительством и Британским союзом тред-юнионов, провалилась. В июле 1966 года «добровольность» была отменена. Было объявлено, что на полгода заработная плата будет заморожена, а в следующие полгода последует строгое ограничение заработной платы. Планировалось заморожение цен на год, и было выдвинуто прошение о том, чтобы ограничение применялось и к дивидендам на этот срок. Организованное лейбористами Национальное управление по ценам и доходам получало полномочия требовать заблаговременное (за один месяц) извещение о повышении любой цены и любого заработка и полномочия правительственным декретом отсрочивать их увеличение на срок до трех месяцев. Правительство могло также наложить запрет на повышение этой конкретной цены или заработной платы. Бороться против этой политики в целом и под руководством Иэна Маклеода против приостановки законопроектов, обсуждаемых в Палате общин, было еще одной важной частью моих задач.

Готовясь к своему первому важному выступлению в Палате общин в новой роли, в библиотеке Палаты общин я взяла и прочла все речи касательно бюджета и финансовых законопроектов со времен войны. Таким образом, я смогла продемонстрировать несколько смущенному Джиму Каллагену, тогда канцлеру казначейства, и Джеку Дайэмонду, его главному секретарю, что это был единственный бюджет, не способный обеспечить даже незначительные концессии в сфере социальных услуг. Затем я атаковала выборочный налог на занятость, полный нелепостей, которые я с огромным удовольствием выставила на свет. Попытка провести различие между производством и сферой обслуживания, перенесение налогового бремени на вторую и возвращение денег в качестве субсидий первому были очевидно неэффективной, абсолютно аномальной процедурой. Как я изложила это в парламенте: «Чем бы налог на фонд заработной платы ни был, он предстает образцом чрезвычайно плохого управления. Как бы я хотела, чтобы Гилберт и Салливан были живы, чтобы у нас была опера на эту тему».

Нашей стороне парламента речь понравилась. Был хороший отклик в прессе, «Дейли Телеграф» заметила: «Потребовалась женщина, чтобы ткнуть министров казначейства лицом в грязь, а затем их прихлопнуть». В другой газете сам Иэн Маклеод написал несколько великодушных строк о моем выступлении.

Он сделал то же самое после моей речи той осенью на партийной конференции в Блэкпуле. Я особенно постаралась, хотя девять часов работы, потраченные на ее написание, показались бы бесстыдным бездельем по сравнению со временем, уходившим у меня на подготовку к выступлению на конференции в качестве партийного лидера. Той осенью, однако, я пользовалась заметками, что дает возможность быть совершенно спонтанной и вставлять шутки или насмешки под влиянием минуты. Хотя прения касались налогообложения, одобрением было встречено то, что я сказала о манере, в которой правительство подмывало правовую норму дискреционными полномочиями, которые оно применяло в политике доходов и налоговой политике. Надо признать, что я весьма преувеличила, сказав: «Все это в корне неправильно для Британии. Это шаг не просто в сторону социализма, но в сторону коммунизма». Новая и все еще близкая к левым взглядам газета «Сан» заметила: «Яростная блондинка крушит все на своем пути».

В октябре 1967 года Тед посадил меня на министерскую скамью как представителя Министерства энергетики и сделал меня членом теневого кабинета. Возможно, мои выступления в Палате общин и, должно быть, рекомендация Иэна Маклеода преодолели сильное сопротивление со стороны Теда. Моей первой задачей стало прочесть все свидетельские показания, данные в ходе расследования о причине ужасной катастрофы в Аберфане в прошлом году, когда сто шестнадцать детей и двадцать восемь взрослых погибли в результате породного отвала, обрушившегося на шахтерский городок в Уэльсе. Родители многих жертв присутствовали в здании парламента во время дебатов, и я им сочувствовала. Национальное управление угольной промышленности подверглось суровой критике, и в результате кто-то, я полагала, должен был уйти в отставку, хотя я удержалась от озвучивания этого умозаключения прямым текстом в первой речи, произнесенной мной в парламенте в качестве представителя теневого кабинета. То, что раскрывалось в докладе, заставило меня осознать, как легко в большой организации предположить, что кто-то другой предпринял необходимые действия и возьмет на себя ответственность. Эту проблему, как продемонстрировали более поздние трагедии, промышленной цивилизации еще предстоит решить.

За пределами парламента моим главным интересом было попытаться найти схему для приватизации производства электроэнергии. С этой целью я посещала электростанции и искала совета у всех своих знакомых бизнесменов. Но это оказалась бесполезной затеей, и я не пришла к приемлемым ответам к тому моменту, когда снова сменила портфель – на транспортный – в октябре 1968 года. Парламент только что одобрил важный транспортный законопроект по реорганизации железных дорог, национализации автобусных компаний, учреждению нового Национального управления грузовых перевозок – по сути, обеспечивая большую часть правительственной транспортной программы одним законопроектом. Я выступала против национализации портов. Но, в общем, транспорт оказался задачей с ограниченными возможностями.

Как член теневого кабинета я присутствовала на его еженедельных заседаниях, обычно по средам, в парламентском кабинете Теда. Обсуждения в целом не были бурными. Мы начинали с обзора парламентских дел на неделю и договаривались, кто и по какому вопросу будет выступать. Мы могли заслушать доклад, представленный одним из коллег. Но, несомненно, потому, что мы знали, что наши взгляды сильно разнились, особенно по темам экономической политики, принципиальные вопросы обычно открыто не дискутировались.

Со своей стороны я не делала особо важного вклада в работу теневого кабинета. Но об этом меня и не просили. Для Теда и, возможно, остальных я была в основном предписанная по уставу женщина, чьей главной задачей было объяснять, что «женщины» – Кири Те Канава, Барбара Картленд, Эстер Рантцен, Стелла Римингтон и все остальные представители нашего единообразного, недифференцированного пола – были склонны думать и хотеть по поводу спорных вопросов. Мне, конечно, очень нравился Алек Дуглас-Хьюм, тогда теневой министр иностранных дел, и я прекрасно ладила с большинством моих коллег, но за столом у меня было лишь три настоящих друга – Кит Джозеф, Питер Томас и Эдвард Бойл. А Эдвард к тому моменту по отношению к моей позиции придерживался противоположного крыла Консервативной партии.

Атмосфера на наших заседаниях, конечно, осложнялась тем фактом, что многие ведущие фигуры были в несколько натянутых отношениях друг с другом. Тед занял роль партийного лидера с решительностью, но без настоящей уверенности. Реджи Модлинг, заместитель лидера, так никогда и не оправился от своего поражения в борьбе за лидерство. Иэн Маклеод
Страница 42 из 70

был самым политически острым среди нас, но хотя он и был превосходным публичным оратором, он был довольно молчаливой и скрытной личностью. Он к тому же терял взаимопонимание со своим старым другом Иноком Пауэллом, который все больше вовлекался в вопросы иммиграции, тема, по поводу которой Иэн столь же твердо стоял на противоположной точке зрения. Несомненно, Инок обладал острейшим умом – знаток классики, историк, экономист и библеист. Совершенно в иной манере, чем Иэн, он был ярким публичным оратором и был способен захватить Палату общин, да на самом деле любую аудиторию, своей безупречной логикой и контролируемой страстностью. Но что касается теневого кабинета, на этом этапе он был довольно сильно углублен в себя. Его не любил и, возможно, боялся Тед Хит.

В понедельник 26 февраля 1968 года теневой кабинет обсуждал законопроект правительства об иммиграционной политике касательно стран Содружества, предлагавший ввести новые иммиграционные ограничения. Сделанное на предыдущей неделе заявление излагало принципы, на основе которых мы должны оценить законопроект. Тед Хит сказал, что теперь теневому кабинету нужно решить, в достаточной ли мере законопроект соответствует необходимым условиям. На самом деле он прописывал некоторые вещи, за которые выступали мы. Но он не предусматривал ни регистрацию иждивенцев, ни апелляцию тех, кому было отказано во въезде, ни финансовую помощь для добровольных репатриантов. Было решено поддержать законопроект, но также внести соответствующие поправки. Иэн Маклеод сказал, что он проголосует против законопроекта, и он был верен своему слову.

В среду 10 апреля теневой кабинет обсуждал другое направление политики правительства – законопроект о расовых отношениях. Тед открыл дискуссию. Он сказал, что, хотя законопроект сам по себе демонстрирует много недостатков, он полагает, что некоторый юридический механизм необходим, дабы улучшить перспективы цветных иммигрантов в Британии. Квинтин Хогг, министр внутренних дел теневого кабинета, изложил свои собственные взгляды. Он полагал, что закон был необходим, но нам следует внести поправки. Однако он отметил, что рядовые члены парламента были очень враждебно настроены против этого законопроекта. Реджи Модлинг согласился с Квинтином по обоим пунктам. В последующем обсуждении, в котором я не принимала участие, главным моментом полемики стал вопрос, может ли, при всех недочетах законопроекта, голосование против него на втором чтении быть воспринято как расизм. Точкой зрения теневого кабинета было, что наилучшей гарантией хороших расовых отношений будет уверенность в том, что число будущих иммигранов не будет слишком велико и что существующее земельное право будет сохранено. В конце было принято решение, что будут созданы аргументированные поправки и «кнут» с двойным подчеркиванием. Кит Джозеф, Эдвард Бойл и Роберт Карр, представители либерального крыла, воздержались изложить свою точку зрения до ознакомления с поправками. В конечном итоге они все поддержали законопроект.

В воскресенье 21 апреля 1968 года – за два дня до дебатов – я проснулась, чтобы обнаружить, что первые полосы газет посвящены речи по вопросу иммиграции, которую Инок Пауэлл произнес накануне в Бирмингеме. Это было резкое выступление, и в нем были фразы, звучавшие несколько зловеще. Но я сильно поддерживала суть его аргументов о масштабе новой иммиграции из стран Содружества в Британию. Я тоже полагала, что это угрожает не просто общественному порядку, но также и образу жизни некоторых населенных пунктов, которые уже сами по себе начинали деморализовываться из-за бесчувственной жилищной политики, зависимости от системы социального страхования и зарождения «общества вседозволенности». Я была также убеждена, что, как бы ни звучали избранные цитаты из его речи, Инок не был расистом.

Примерно в одиннадцать утра позвонил телефон. Это был Тед Хит. «Я обзваниваю всех, кто состоит в теневом кабинете. Я пришел к выводу, что Инок должен уйти». Это было скорее утверждение, чем вопрос. Но я сказала, что на самом деле лучше дать делу остыть, нежели обострять кризис. «Нет, нет, – сказал он. – Он обязательно должен уйти, и большинство думает, что он должен уйти». На самом деле, как я узнала позже, несколько членов теневого кабинета подали бы в отставку, если бы не ушел Инок.

Долговременные последствия ухода Инока из-за этого вопроса и при таких обстоятельствах оказали влияние на гораздо большее, чем иммиграционная политика. Инок был свободен развивать философский подход по ряду политических вопросов, не будучи связанным компромиссом коллективной ответственности. Он охватывал экономику и внешнюю политику и включал то, что позднее было названо «монетаризм», дерегулирование, денационализация и конец региональной политики, и достиг кульминации в оппозиции Инока против участия Британии в Общем рынке. То, что Инок проповедовал до такой степени в пустыне, одновременно давало преимущества и ставило в невыгодное положение тех из нас, кто держался правого крыла в теневом кабинете и позднее кабинете министров. С одной стороны, он сдвинул основу политических дискуссий вправо и таким образом дал возможность озвучивать доктрины, которые без этого было бы обвинены в экстремальности. С другой стороны, такой жестокой была вражда между Тедом и Иноком, что сомнение по поводу любого политического курса, предложенного лидером, вероятнее всего, было бы заклеймено как предательство. Кроме того, сам факт, что Инок выдвигал все свои взгляды как часть целой системы, делал еще более трудной возможность выразить согласие с одним или двумя из его положений. Например, аргументы против политики цен и доходов, интервенции и корпоратизма были бы встречены гораздо лучше, если бы не были связаны со взглядами Инока на иммиграцию или Европу.

В это время другие консерваторы фактически независимо друг от друга двигались в том же направлении, за явным исключением европейского вопроса, и Тед дал мне возможность наметить план действий. Ежегодная лекция Политического центра Консервативной партии проводится, дабы дать пищу для размышлений участникам партийной конференции тори. Выбор оратора обычно осуществляет партийный лидер. Несомненно, либо тот, кто проводил опросы общественного мнения, либо партийный советник предположил, что хорошей идеей было бы дать мне выступить на тему, взывающую к «женщинам». К счастью, я сама могла выбрать тему, и я остановилась на той, что касалась думающих людей обоего пола: моим докладом стало «Что не так с политикой?».

Я начала с перечисления причин, почему было так много разочарованности в политике. Некоторые можно было объяснить ростом критической настроенности под воздействием образования и средств массовой информации. Но другие были на совести самих политиков. Среди политических программ стали доминировать серии обещаний, чье влияние было тем более велико из-за роста «государства всеобщего благоденствия». Это вело к тому, что я считала главной причиной все большего отчуждения публики от политических партий – слишком много правительства. Конкуренция между партиями, стремящимися предложить все более высокий уровень экономического роста, и
Страница 43 из 70

вера, что правительство само сможет его обеспечить, дали социалистам возможность повсеместно распространить государственные контроль и вмешательство. Это, в свою очередь, заставило простых людей чувствовать, что их жизнь и жизнь их семей от них не вполне не зависят. Левые уверяли, что ответ лежит в создании структур, которые позволили бы более демократическое «участие» в принятии политических решений. Но реальная проблема была в том, что сама политика вторгалась в слишком многие решения, которые были, по сути, за ее пределами. В то же время увеличение роли государства развило политическую одержимость размерами – идею, что крупные компании обеспечивают эффективность. На самом деле правда была в обратном. Малые формации – малый бизнес, семейный и индивидуальный, – снова должны были оказаться в центре внимания.

Помимо этих общих размышлений, моя лекция в Политическом центре Консервативной партии также содержала раздел о политике цен и доходов. Хотя я придерживалась линии теневого кабинета, который порицал политику принудительного сдерживания, при этом избегая вопроса о добровольном, я включила абзац, который гласил:

«Сегодня мы придаем так много значения контролю доходов, что слишком мало внимания уделяем ключевой роли государства в контроле денежной массы и управлении спросом. Больше внимания к этой роли и меньше пристального контроля, направленного вовне, достигнут лучших результатов для экономики. Это будет означать, конечно, что правительство должно применить к себе некоторые ограничения на расходы, которые оно так старательно возлагает на других. Это будет означать, что расходы в огромном государственном секторе будут не больше, чем суммы, полученные из фонда налогов плюс реальная экономия».

В ретроспективе мне ясно видно, как далеко простиралось мое понимание вопроса – и как далеко мне еще надо было идти. Я пришла к пониманию, что для контроля инфляции денежная масса была центральным моментом при любой политике. Но я не видела ни того, что это делало любой род политики доходов неуместным, ни что кредитно-денежная политика сама была методом, с помощью которого нужно было управлять спросом.

К тому моменту (1968) смещенное к левым взглядам единодушие по экономической политике было нетрудоспособным и продолжало быть таковым. Но новый либеральный консенсус по моральным и социальным проблемам таковым не был. То есть люди на влиятельных постах в правительстве, СМИ и университетах сумели навязать либеральные столичные взгляды обществу, которое все еще придерживалось в значительной степени консервативной морали. 1960-е застали Британию в начале того, что стало почти полным разделением между традиционными христианскими ценностями и властью государства. Некоторые политики рассматривали это как логичную программу. Но для подавляющего большинства, включая меня, это был вопрос реформ, необходимых, чтобы справиться со специфическими проблемами, в некоторых случаях жестокими и несправедливыми.

Так что в 1966 году я проголосовала за законопроект Лео Эбса, отменяющий уголовную ответственность за гомосексуальное поведение наедине при обоюдном согласии между людьми старше двадцати одного года. В том же году я проголосовала за законопроект Дэвида Стила о легализации абортов в случае, если велик риск того, что ребенок родится физически или умственно неполноценным и если для женщины быть матертью оказывается чрезвычайным перенапряжением. По обоим вопросам на меня сильное влияние оказал мой собственный опыт столкновения с людскими страданиями. Например, когда я была адвокатом, меня взволновало унижение, которому подвергся на скамье подсудимых мужчина, обладавший солидной репутацией, когда были обнаружены его гомосексуальные связи.

С другой стороны, некоторые аспекты либеральной программы, как мне казалось, шли слишком далеко. Реформа закона о разводе была таким случаем. Общаясь с избирателями в своем округе, я разговаривала с женщинами, жизнь которых была мучением из-за жестоких мужей и для которых замужество было тюрьмой, из которой они, с моей точки зрения, должны были быть выпущены. В таких ситуациях развод мог быть единственным ответом. Но, превратившись в слишком легкую процедуру, развод подмывал бы прочность тех браков, что просто встретили сложности на своем пути. Если люди смогут легко отказаться от своих обязательств, они, вероятнее всего, будут менее серьезны, изначально принимая на себя эти обязательства. Меня беспокоила судьба супруга, посвятившего себя браку и покинутого. Еще меня сильно беспокоило то, что станет с детьми от первого брака, когда мужчина (женщина) решит завести вторую семью. Так что в 1968 году я была среди меньшинства, проголосовав против законопроекта, облегчающего процедуру развода. Развод становился возможным в случае «неразрешимых противоречий» в браке, в широком смысле. Я также поддержала две поправки, первая из которых делала возможной особую форму брака, который был нерасторжим (за исключением судебного разлучения). Вторая стремилась гарантировать, чтобы в случае любого конфликта интересов между законной женой и детьми от первого брака и гражданской женой и ее детьми первые получали приоритет.

Подобным образом в 1965 году я голосовала против законопроекта Сидни Силвермана об отмене смертной казни за убийство. Как и все другие законопроекты, перечисленные выше, этот прошел в парламенте, но с поправкой Консервативной партии относительно того, что время действия закона истекало к концу июля 1970 года, в случае если парламент не проголосует иначе. В декабре 1969 года я голосовала против того, чтобы закон стал постоянным.

Я верила, что у государства есть не просто право, но обязанность сдерживать и наказывать насильственные преступления и защищать законопослушных граждан. Как ни скупо ее нужно использовать, сила лишать индивидуума свободы и при определенных обстоятельствах самой жизни неотделима от верховной власти государства. У меня никогда не было ни малейшего сомнения, что почти во всех случаях высшая мера наказания может оказать влияние на потенциального убийцу. И смертная казнь оказывает устрашающее воздействие, по крайней мере на тех, кто вовлечен в вооруженные криминальные преступления типа ограбления. По моему мнению, сложность вопроса лежит в возможности осуждения и казни невинного человека, что, несомненно, происходило в небольшом количестве случаев. Этим трагическим случаям, однако, необходимо противопоставить жертв осужденного преступника, который был выпущен на свободу после отбытия срока лишь для того, чтобы быть осужденным за убийство во второй раз, и кто, конечно, совершил многие другие преступления. Я верю, что потенциальная жертва убийства заслуживает высочайшей защиты, которую дает лишь существование смертной казни.

Что касается абортов, гомосексуализма и реформы закона о разводе, легко увидеть, что все обернулось не так, как планировалось. Для большей части парламента – и, конечно, для меня – причинами, легшими в основу этих изменений, были либо аномалии и несправедливость, которые происходили в меньшинстве случаев, либо неопределенность самого закона. Еще стояла цель признать законом то, что в любом
Страница 44 из 70

случае происходило в реальности. Вместо этого можно сказать, что эти изменения проложили путь к более черствому, эгоистичному и безответственному обществу. Реформа закона об абортах была главным образом нацелена на то, чтобы остановить молодых женщин от совершения подпольных абортов. Это не означало, что аборт должен стать просто еще одним «выбором». И все же вопреки всеобщей доступности контрацептивов количество абортов продолжает расти. Гомосексуальные активисты, стремившиеся к праву на частную жизнь, теперь требуют общественного одобрения стиля жизни геев, равного статуса по отношению к гетеросексуальной семье и даже легального права эксплуатировать сексуальную неуверенность подростков. Реформа закона о разводе внесла свой вклад – хотя это никоим образом не единственная причина – в огромное увеличение числа разрушенных семей, в результате чего так много детей растет без постоянной опеки и любви обоих родителей.

Проголосовала ли бы я по-другому за эти законопроекты? Сейчас я вижу, что мы смотрели на вещи слишком узко. Как адвокат, я полагала, что главным является то, что закон должен быть осуществимым, а его применение справедливым по отношению к тем, кто с ним сталкивается. Но законы имеют и символическое значение: это указательные столбы на дороге общественного развития, и то, как законодатели видят общество, так оно и должно развиваться. Кроме того, если собрать все «либеральные» реформы 1960-х вместе, они предстанут как нечто большее, чем просто отдельные части. Эти реформы создали радикально новую систему взглядов, которая определяет поведение новых поколений.

Хотя Британия навела свой особенный лоск на эти тенденции, общество потребительского изобилия, к которому они привели, прежде всего можно найти в Соединенных Штатах. Я впервые посетила США в 1967 году, приехав туда по одной из программ «лидерства», проводимой американским правительством с целью собрать перспективных молодых политических и деловых лидеров со всей страны. В течение шести недель я изъездила Соединенные Штаты вдоль и поперек. Радостное волнение, которое я тогда испытала, никогда на самом деле не утихло. На каждой остановке меня встречали и предоставляли жилье дружелюбные, открытые, щедрые люди, приглашавшие меня в свои дома и жизни и с очевидной гордостью показывавшие мне свои города и поселки. Кульминацией стал мой визит в космической центр НАСА в Хьюстоне. Я познакомилась с программой подготовки астронавтов, которая уже два года спустя помогла человеку шагнуть на Луну. Как живой образец «утечки мозгов», от которой страдала чрезмерно контролируемая, задавленная налогами Британия, я встретила человека из Финчли, который уехал работать в НАСА, где мог полностью реализовать свои таланты. Я не видела в этом ничего плохого и действительно была рада, что британский ученый делает такой важный вклад. Но никоим образом Британия не могла надеяться конкурировать даже в более скромных сферах технологии, если мы не были готовы научиться экономике свободного предпринимательства.

Я съездила в Москву с любезным Полом Ченноном и его женой. Наша насыщенная программа включала достопримечательности не только Москвы, но и Ленинграда (бывшего, ныне опять Санкт-Петербурга) и Сталинграда (Волгограда). Но хотя названия городов могли меняться, пропаганда оставалась прежней. Это был неослабевающий, бесконечный поток статистики, доказывающей промышленное и социальное превосходство Советского Союза над Западом. Возле картинной галереи, которую я посетила, стояла скульптура кузнеца, выковывавшего молотом меч. «Это символ коммунизма», – с гордостью сообщил мне гид. «Вообще-то нет, – ответила я. – Это из Ветхого Завета: „И перекуют мечи свои на орала, и копья свои – на серпы“. Крах тяжеловесного эстета. Воскресная методистская школа приносила свои плоды.

И все же из-за официальной пропаганды, серых улиц, пустых магазинов и плохо содержавшихся блочных домов для рабочих проглядывала человечность русских. Я не сомневалась в подлинности слез, когда пожилые люди в Ленинграде и Сталинграде рассказывали мне о своих страданиях во время войны. Молодые люди из Московского университета, с которыми я общалась, хоть и чрезвычайно осторожные в своих словах, ибо, конечно, знали о том, что находятся под наблюдением КГБ, были явно в восторге от возможности узнать о жизни на Западе. И даже бюрократия может оказаться человечной. Когда я посетила управляющего системой московского пассажирского транспорта, он подробно объяснил мне, как решение о новом шаге в развитии должно идти от комитета к комитету в казавшейся – как сказала я – бесконечной цепи непринятия решений. Я поймала взгляд молодого человека, возможно, помощника председателя, стоявшего позади него и не сумевшего подавить широкую улыбку.

По возвращении в Лондон я была переведена в департамент образования теневого кабинета. Эдвард Бойл оставлял политику, чтобы стать вице-канцлером Лидсского университета. К этому моменту была сильна оппозиция рядовых членов на партийных конференциях против, как считалось, его слабой защиты классических школ. Хотя наши взгляды не совпадали, мне было жаль, что он уходит, и я знала, что мне будет не хватать его ума, чувствительности и честности. Но для меня это, несомненно, было продвижением, даже при том, что я была на самом деле запасным кандидатом после Кита Джозефа. Я получила пост, потому что Реджи Модлинг отказался от поста Кита в теневом Министерстве торговли и промышленности.

Я была счастлива моей новой роли. Я доросла до этой позиции благодаря бесплатному (или почти бесплатному) хорошему образованию, и я хотела, чтобы у других был такой же шанс. Политика социалистического образования, ведущая равнение на низкие стандарты и отказывающая одаренным детям в возможности делать успехи, была главной тому преградой. Еще я была в восторге от близости к науке, ибо в те дни это было Министерство образования и науки.

Образование на тот момент стало главным предметом споров в политике. С момента прихода к власти в 1964 году Лейбористская партия все больше работала над тем, чтобы сделать всю школьную систему среднего звена единой общеобразовательной, и ввела серию мер, чтобы заставить местные органы образования утвердить планы для осуществления этих перемен. (Процесс завершился законопроектом, представленным через несколько месяцев после того, как я стала теневым министром образования.) Сложности в формулировании и объяснении нашей позиции, с которыми столкнулся Эдвард, скоро стали для меня ясными.

Теневой кабинет и Консервативная партия резко разделялись во мнении о принципах отбора в средней школе и в особенности по поводу экзамена «11-плюс», благодаря которому дети проходили отбор в возрасте одиннадцати лет. Чтобы максимально упростить: первое, были те, у кого не было реального интереса в государственном образовании, потому что они сами и их дети ходили в частные школы. Эта группа, очевидно, была склонна внимать доводам политической целесообразности. Второе, были те, кто сам или их дети не смогли поступить в классическую школу и были разочарованы уровнем образования, полученным в средней современной общеобразовательной школе. Третье,
Страница 45 из 70

были консерваторы, впитавшие большую дозу модной тогда уравнительной доктрины. И наконец, были люди, которые, как я, учились в хорошей классической школе, были сильно настроены против их уничтожения и нисколько не смущались, выступая за экзамен «11-плюс».

Но к тому времени, когда я получила свой портфель, группа, вырабатывающая политику партии, уже представила доклад, и сама политика была в основном утверждена. Она содержала два основных аспекта. Мы решили сконцентрироваться на улучшении начальных школ. И чтобы максимально облегчить дебаты об экзамене «11-плюс», мы сделали акцент на автономности местных органов образования в принятии решения о сохранении классических школ или введении общеобразовательных.

Хорошими доводами в пользу этой программы было, во-первых, то, что улучшения в образовании младших детей были жизненно необходимы, поскольку требовалось остановить усиливающуюся тенденцию не уметь читать и считать, и во-вторых, что на практике лучшим способом сохранить классические школы являлось противостояние централизации. Были, однако, и доводы против. Не было большого смысла тратить крупные суммы на детские сады и начальные школы и их преподавательский состав, если образовательные методы и установки были неверными. Не могли мы в конечном счете в долгосрочной перспективе защищать классические школы – или, если на то пошло, частные школы, дотационные школы и даже дифференцированные общеобразовательные школы, – не отстояв основной принцип.

В пределах, в которых согласованная политика и политическая реальность мне позволяли, я пошла так далеко, как могла. Для многих это было слишком далеко, как я узнала, когда вскоре после моего назначения была приглашена на встречу с журналистами по вопросам образования в отель «Камберленд» в Лондоне. Я изложила, как обстоят дела не только с классическими школами, но и с современными общеобразовательными. Те дети, что не блистали в академических дисциплинах, могли на самом деле научиться ответственности и обрести уважение в отдельной средней современной школе, чего они никогда бы не добились, если бы были в прямой и постоянной конкуренции и контакте с более академически одаренными детьми. Я была абсолютно готова к тому, что экзамен «11-плюс» может быть заменен или модифицирован более поздним тестированием ребенка в процессе его обучения, если люди этого захотят. Я знала, что было возможно перевести тех, кто позднее начнет преуспевать в современной общеобразовательной школе, в местную классическую школу, чтобы должным образом развить их способности. Я была уверена, что слишком многие современные общеобразовательные школы обеспечивали второсортное образование, но для исправления этого нужно было повысить их стандарты, а не понизить стандарты классических школ. Только двое из присутствующих в отеле «Камберленд» журналистов были склонны согласиться. В целом я встретила смесь враждебности и полного непонимания. Это открыло мои глаза на господство социалистического мышления среди тех, чьей задачей было обеспечивать общественность информацией об образовании.

Еще надо было решить относительно менее важные вопросы в образовательной политике консерваторов. Я изо всех сил старалась, чтобы в предвыборный манифест вошло безоговорочное обязательство поднять возрастную планку окончания школы до шестнадцати лет, и поборола некоторые сомнения со стороны департамента казначейства. Я также столкнулась с сильной оппозицией со стороны Теда Хита, когда во время нашей дискуссии в парке Сэлсдон в начале 1970-х я утверждала, что манифест должен поддержать новый независимый Букингемский университет. Я проиграла эту битву, но по крайней мере получила-таки разрешение упомянуть университет в своей речи. Все же я никогда не смогла полностью понять, почему Тед был так неистово против него.

Политический уикенд в отеле «Сэлсдон Парк» в конце января и начале февраля был успешным, но не по тем причинам, что ожидалось. Идея, что «Сэлсдон Парк» был сценой дебатов, которые радикально сместили партийные взляды в сторону правого крыла, неверна. Главные линии политического курса уже были согласованы и внедрены в черновой проект манифеста, который мы много времени прорабатывали в деталях. Наша позиция об иммиграции также была подробно разъяснена. Наше предложение по реформе профсоюзов было опубликовано в докладе «Честная сделка на рабочем месте». Политика доходов, смещенная вправо, но слегка запутанная, была в процессе разработки. Лейбористы фактически отказались от своей собственной политики. Не было необходимости, таким образом, затрагивать больной вопрос касательно введения некоего рода «добровольной» политики доходов. Но было ясно, что Реджи Модлинг был недоволен тем, что у нас не было предложений о том, что делать со все еще существующей «инфляцией доходов». На самом деле манифест в благоразумном смущении избегал и монетаристского подхода, и кейнсианского и просто гласил: «Главной причиной поднятия цен является ущербная политика лейбористов по увеличению налогов и девальвации. Принудительный контроль заработной платы, осуществленный Лейбористской партией, был неудачей, и мы этого не повторим».

Это привело нас к неприятностям позже. Во время предвыборной кампании ложная уверенность в том, что высокие налоги стали причиной инфляции, стала частью информационной записки из Центрального офиса. Эта записка позволила Лейбористской партии впоследствии заявить, что мы сказали, что снизим цены «одним ударом» посредством снижения налогов.

Благодаря широкому освещению происходящего в отеле «Сэлсдон Парк» в прессе мы, посвятившие себя долгим размышлениям о стратегиях развития будущей Британии, казалось, были серьезной альтернативой правительству. Нам также на руку сыграло нападение Гарольда Уилсона на «сэлсдонца». Это придало нам некий ореол практичного популизма правого крыла, который пересилил несколько отчужденный образ Теда Хита. Кроме того, и сессия в «Сэлсдон Парке», и манифест Консервативной партии «Лучшее завтра» благоприятно контрастировали с блужданием, непоследовательностью и торгашеством, которые к тому моменту характеризовали правительство Уилсона, особенно после отказа от «Места раздора»[21 - «Место раздора» – в ретроспективе иронический выбор названия – Белая книга Лейбористской партии 1969 года, предлагавшая ряд профсоюзных реформ. От предложений пришлось отказаться из-за внутренней оппозиции между кабинетом министров и Лейбористской партией, ведомой Джимом Каллагеном.] под давлением профсоюзов.

Между нашим отъездом из «Сэлсдон Парка» и открытием предвыборной кампании в мае, однако, результаты опросов общественного мнения перевернулись с ног на голову. Трудно точно сказать, почему случилось это радикальное изменение (и насколько реальным оно все-таки было). С парламентскими выборами в перспективе всегда есть тенденция разочарованных сторонников возвращаться к своей партии. Но также правда и то – и за это мы дорого заплатили в правительстве, – что в годы оппозиции мы серьезно не старались победить в битве идей против социализма. И на самом деле пересмотр нашего политического курса не был таким фундаментальным,
Страница 46 из 70

каким должен был быть.

Сама кампания в значительной степени состояла из нападок лейбористов на наши политические стратегии. Со своей стороны мы, как любая оппозиция, выдвигали на первый план длинный список нарушенных лейбористами обещаний – «постоянный и стабильный промышленный рост», «отказ от политики попеременного стимулирования и сдерживания экономики», «не будут увеличиваться налоги», «не вырастет безработица», «фунт в кармане не потеряет цену», «экономическое чудо» и многие другие. Это было моей главной темой в предвыборных речах. Но также я выступила с речью за ужином, организованным Национальной ассоциацией директоров школ, где обрисовала наши планы в сфере образования.

Трудно сказать, что же изменило ход событий. Довольно парадоксально, но крупнейший вклад принадлежал двум персонам, смертельно враждовавшим между собой, – Теду Хиту и Иноку Пауэллу. Никто не назвал бы Теда великим мастером общения, но время шло, и он производил впечатление любезного человека, прямого и знающего (пусть даже и несколько технократичного), чего он хочет для Британии. Казалось, как сказал мне Кит пятью годами ранее, что «он страстно желает помочь Британии». Это было подчеркнуто во впечатляющем предисловии Теда к предвыборному манифесту, где он критиковал «дешевый и банальный стиль управления» Лейбористской партии и «правительство уловок» и обещал «новый стиль управления». Финальное выступление Теда на телевидении тоже показало его как честного патриота, глубоко озабоченного судьбой страны и желавшего ей служить. Он провел хорошую избирательную кампанию. Инок Пауэлл со своей стороны произнес три сильные речи о провале лейбористского правительства, побуждая людей голосовать за консерваторов. Есть статистическое подтверждение того, что вмешательство Инока помогло склонить чашу весов в нашу сторону в Уэст-Мидлендс.

Мой собственный результат был встречен бурным одобрением в Хендонском технологическом колледже – я завоевала большинство, увеличив разницу между мной и лейбористами до 11 000 голосов. Затем я пошла на прием «Дэйли Телеграф» в «Савой», где очень скоро стало ясно, что опросы общественного мнения были не правы и что мы были на пути к абсолютному большинству.

Пятницу я провела в своем избирательном округе, наводя порядок и рассылая обычные благодарственные письма. Я думала, что, наверное, Тед оставит в кабинете министров по меньшей мере одну женщину и что, поскольку он ко мне привык за время работы в теневом кабинете, этой счастливицей буду я. Согласно той же логике, я, возможно, смогу остаться в Министерстве образования.

В субботу утром с Даунинг-стрит позвонил личный секретарь. Тед хотел меня видеть. Когда я зашла в его кабинет, то начала с поздравлений по поводу его победы. Но на любезности много времени не ушло. Тед был, как всегда, резким и деловым и предложил мне пост министра образования, который я приняла.

Мы с Дэнисом вернулись в квартиру на Вестминстер Гарденс и поехали в Ламберхерст[22 - Мы купили «Маунт» – дом в псевдо-тюдоровском стиле с большим садом в Ламберхерсте вблизи Танбридж-Уэллс в 1965 году. В 1972 году мы его продали и купили дом на Флуд-стрит (Челси), который оставался моим домом вплоть до 1979 года, когда я переехала на Даунинг-стрит, 10.].

К несчастью, мой отец уже умер и не мог разделить со мной этот момент. Незадолго до его смерти в феврале я поехала в Грэнтем, чтобы навестить его. Моя мачеха Сисси, на которой отец женился несколько лет ранее и с которой он был очень счастлив, была постоянно возле его кровати. Пока я была в Грэнтеме, друзья по церкви, бизнесу, местной политике, клубу «Ротари» и боулинг-клубу заходили «просто проведать Альфа». Я надеялась, что в конце моей жизни у меня тоже будет столько хороших друзей.

Я знаю, что мой отец слушал мое выступление по радио в качестве члена правительственной комиссии как раз перед смертью. Он не успел узнать, что я стану министром, и я уверена, что не мог и предположить, что в конце концов я стану премьер-министром. Он хотел бы всего этого для меня, потому что политика была такой большой частью его жизни и потому что я так сильно была на него похожа. Но он никогда не считал политическую власть самой важной или даже самой действенной вещью в жизни. Перебирая свои бумаги, чтобы собрать материал для этой книги, я наткнулась на черновые записи проповеди, принадлежавшие моему отцу и случайно сохранившиеся в моем учебнике по химии за шестой класс:

«Люди, нации, расы или отдельные поколения не могут быть спасены ритуалами, властью, законом. Мы переживаем из-за всего этого, и наша вера становится слабой и нетвердой. Но все эти вещи стары, как человеческая раса, – все эти вещи противостояли Иисусу две тысячи лет назад… Вот почему Иисус должен был прийти».

Мой отец пронес эти убеждения до самого конца.

Глава 6

Учительская лихорадка

В понедельник 22 июня 1970 года я приехала в Министерство образования и науки, располагавшееся в своей великолепной старой штаб-квартире на Керзон-стрит. Меня встретили постоянный заместитель министра Билл (позднее сэр Уильям) Пайл и уходящий в отставку постоянный заместитель министра сэр Герберт Эндрю. Они тепло приветствовали меня и провели в мой впечатляющий кабинет. Было слишком легко скользнуть в теплые воды почитания чиновников по отношению к «министру», но я осознавала, сколько работы предстоит впереди. В целом я была довольна министерской командой, которая мне досталась: один дружелюбный, один враждебный и один нейтральный. Мой старый друг лорд Экклс, генеральный казначей, был ответственным за гуманитарные науки. Билл Ван Страубензи, близкий друг Теда, имел дело с высшим образованием. Лорд Белстед представлял министерство в Палате лордов. Я была особенно рада тому, что Дэвид Экклс, бывший министр образования, хоть и располагался в отдельном здании, был всегда готов дать мне личный совет, основанный на его знании министерства.

Мои сложности в министерстве, однако, не были связаны по существу с конкретными персонами. Не коренились они и в неприятии моего личного управленческого стиля в принятии решений, отличавшегося от более совещательного стиля, к которому привыкли сотрудники. На самом деле к тому времени, когда я покинула этот пост, я была в курсе, что завоевала несколько сердитое уважение, потому что знала, чего хочу, и ожидала, что мои решения будут исполнены быстро и результативно. Реальной проблемой была – в самом широком смысле – политика.

В Министерстве образования царил дух самодовольного социализма. По большей части здесь работали люди, сохранившие почти рефлективную веру в способность централизованного планирования и социальных теоретиков создать лучший мир. В этом не было ничего цинического. Годы спустя после того, как люди из Лейбористской партии начали сомневаться, педагоги-теоретики все еще осознавали себя миссионерами. Равенство в образовании было не просто высшим благом вне зависимости от практических результатов уравнительной политики в конкретных школах; это был краеугольный камень в достижении равенства в обществе, что само по себе было неоспоримым благом. В общем, скоро мне стало ясно, что я не нахожусь среди друзей.

Мои сложности с государственной
Страница 47 из 70

службой дополнялись тем фактом, что мы были избраны в 1970 году вместе с рядом образовательных стратегий, которые, возможно, были менее понятными, чем казались. Во время предвыборной кампании я озвучивала семь пунктов:

Смещение акцента на начальные школы

Развитие дошкольного образования (что согласовывалось с идеей Кита Джозефа о прекращении «цикла лишений»)

В среднем звене право местных органов образования решать, что было лучше для их региона, и предостережение против внесения «бесповоротных изменений в хороших школах, кроме случаев, когда… альтернатива была лучше»

Поднятие минимального возраста выпускников до шестнадцати лет

Поддержка дотационных и сохранение частных школ[23 - Дотационные школы, включавшие несколько самых знаменитых и успешных средних школ Британии и характеризовавшиеся высоким конкурсом при поступлении, получали дотации напрямую из Министерства образования и науки и не контролировались местными органами образования.]

Развитие высшего и дальнейшего образования

Проверка уровня преподавания

Но эти обещания не выражали ясной философии. Разные люди и разные группы внутри Консервативной партии имели совершенно разные подходы к образованию, в особенности к среднему звену и классическим школам. С одной стороны, были тори, которые поддерживали общеобразовательную систему, что мало отличало их от умеренных социалистов. С другой стороны, авторы так называемой Черной книги по образованию начали в деталях излагать радикально отличный подход, основанный на дисциплине, выборе и стандартах (включая сохранение существующих классических школ и их высоких стандартов).

В тот первый день в министерстве я принесла с собой план действий примерно из пятнадцати пунктов, который я набросала за уикенд в старой тетрадке. После того как я подробно их изложила, я вырвала страницы и отдала их Биллу Пайлу. Первоочередным действием была отмена циркуляра 10/65 Тони Кросленда, согласно которому местные органы власти были обязаны предоставить планы реорганизации среднего образования согласно политике всеобщего образования, и циркуляра 10/66, изданного в следующем году, который не предоставлял финансирования местным органам образования, отказавшимся от единых общеобразовательных школ.

В министерстве, должно быть, знали, что это было частью нашего предвыборного манифеста, но, очевидно, думали, что наша политика может быть ослаблена или ее реализация отсрочена. Я со своей стороны знала, что обещание прекратить давление на местные органы образования по вопросу преобразования частных школ в общеобразовательные имело огромное значение для наших избирателей и что было важно действовать быстро, чтобы покончить с неопределенностью. В результате, даже до того как я отдала Биллу Пайлу мой план из пятнадцати пунктов, я сообщила прессе, что немедленно отменяю лейбористские циркуляры. Я даже упомянула, что это случится до королевской речи. Тревога, вызванная этим заявлением, видимо, дошла до Даунинг-стрит, поскольку мне напомнили, что политику следует согласовывать с кабинетом министров, хотя, конечно, это была чистая формальность.

Что было более серьезно, я не знала, что отмена одного циркуляра требует издания другого. Мои госслужащие не делали секрета из того факта, что они полагали, что циркуляр должен содержать большое количество материала, излагающего взгляды министерства на предпочтительную форму среднего образования в стране в целом. Это могло занять вечность, и в любом случае я не смотрела на вещи с такой точки зрения. Сутью нашей политики было скорее поддержать разнообразие и выбор, нежели «спланировать» систему. Кроме того, поскольку необходимо было из центра представить критерий, согласно которому оценивались бы предложения по реорганизации местных органов власти, это можно было сделать сейчас в общих чертах, оставив возможность более полной разработки на потом. Было чрезвычайно трудно убедить их, что я настроена серьезно. В конце концов я сумела сделать черновой вариант сама: они быстро решили, что сотрудничество – лучшая часть доблести. И в итоге очень короткий циркуляр – циркуляр 10/70 – был издан во вторник 30 июня: как раз вовремя, до начала дискуссии об образовании, после королевской речи в среду 8 июля.

Теперь я попала под огонь со стороны образовательного истеблишмента, потому что не созвала «нормальное совещание», которое проходит прежде, чем издается циркуляр. Я не считала необходимым извиняться. Как я изложила в моей речи в парламенте, мы, в конце концов, «просто созвали самое большое совещание из всех возможных» – парламентские выборы. Но это мало что значило для тех, кто провел последние двадцать пять лет в убеждении, что они знают, как лучше. Тед Шорт, представитель лейбористов от образования, бывший школьный учитель, даже зашел так далеко, что предложил, чтобы в знак протеста учителя отказывались проверять экзаменационные работы «11 плюс». Ко мне пришла делегация Национального союза учителей, чтобы выразить недовольство тем, что я сделала. Примечательно, что самым главным в их критике было то, что я «сняла с себя ответственность за формирование образовательной системы». Если бы на самом деле это было в моих силах, я не думаю, что Национальному союзу учителей понравилась бы та форма, которую бы я ей придала.

По сути, осуществляемая мной политика имела гораздо больше нюансов, чем карикатуры, создание которых она спровоцировала, хотя многое могло бы быть сказано по поводу высмеиваемых положений. Циркуляр 10/70 отменял важные циркуляры лейбористского правительства и гласил: «Министр ожидает соображений по поводу образования в целом, местных нужд и пожеланий в частности, и надеется, что мудрое использование ресурсов будет главным принципом, определяющим местные образовательные структуры». Также прояснялось, что допущение было в основном против беспорядка: «там, где конкретная схема организации работает хорошо и заслуживает общей поддержки, министр не имеет намерения провоцировать дальнейшие изменения без достаточных оснований».

Как ни странно может показаться, но хотя местные органы образования обычно посылали планы по реорганизации всех школ под их контролем, ни эти планы, ни комментарии министра образования, на них наложенные, не имели юридической силы. Закон выходил на сцену, только когда документы были изданы в соответствии с параграфом 13 Закона об образовании 1944 года. Это требовало от местных органов образования делать публичное оповещение – и посылать извещение в министерство – об их намерении закрыть или открыть школу, существенно изменить ее характеристики или сменить возрастной диапазон учеников. На местах это давало обеспокоенным родителям, школьным управляющим и жителям два месяца на возможность выразить протест. В национальном масштабе это давало мне, министру образования, возможность вмешаться. Закон гласил: «Любое предложение, представленное министру образования в соответствии с этим параграфом, может быть им одобрено после осуществления изменений в нем, если таковые покажутся необходимыми».

Использование этой силы для защиты конкретных хороших школ от огульной реорганизации было не только уходом от
Страница 48 из 70

лейбористской политики, но также сознательным уходом от курса, предпринятого Эдвардом Бойлом, который описал параграф 13 как «резервная сила». Но как адвокат и как человек, веривший, что решения об изменении и закрытии школ должны учитывать мнение местной общественности, я думала, что лучше будет основывать мою политику на параграфе 13, нежели на наставлениях посредством циркуляров. Я вполне осознавала, что мои действия были предметом судебной проверки и что основания, на которых я могла вмешаться, были ограничены. И к тому времени, когда я произнесла речь на дебатах, я уже была в состоянии более ясно изложить, как будет реализован общий подход.

У моей политической стратегии было дополнительное преимущество. В то время, когда даже консервативные органы просвещения были заражены вирусом общеобразовательности, она давала реальную возможность спасти хорошие местные классические школы. С точки зрения управления невыгодным было то, что тщательное изучение большого числа индивидуальных предложений означало отсрочку в ответе министерства. Неизбежно меня критиковали за то, что я задерживаю намеренно, чтобы отсрочить закрытие многих классических школ. Но эта критика была несправедлива. Я была крайне заинтересована в скором ответе. Мы просто были завалены работой.

При всей политической шумихе, вызванной из-за изменения политики, практические результаты были ограничены. За все время моей работы министром образования мы рассмотрели где-то 3600 предложений по реорганизации – большая часть из них была предложениями по трансформации школы в общеобразовательную, – из которых я отвергла только 325, то есть примерно девять процентов. Летом 1970 года казалось возможным, что большее число администраций решит изменить или отменить свои планы. Например, Бирмингем, который контролировали консерваторы, представлял один из первых органов просвещения, одобривших циркуляр 10/70. Там велось жестокое сражение, чтобы спасти тридцать шесть городских классических школ. Но в 1972 году лейбористы захватили контроль и продвинули свои собственные планы по общеобразовательности. Я отвергла шестьдесят из 112 предложений в июне 1973 года, сохранив восемнадцать городских классических школ.

Похожим образом совет Ричмонда в Суррее отказался работать по программе, изложенной в циркуляре 10/65 лейбористского правительства, но в сентябре 1970 года большинство проголосовало за отмену отличий между школами. У меня не было выбора, и я одобрила изменения на следующий год.

Должно быть, самые трудные решения я должна была принять по поводу Барнета. Совет Барнета, где преобладали консерваторы, принял сторону единых общеобразовательных школ в октябре 1970 года, проведя опрос среди родителей, из которых семьдесят девять процентов явно хотели отменить отличия между школами. Барнетский проект наткнулся на жесточайшее сопротивление, и в январе 1971 года я получила 5400 писем протеста. В следующем месяце я одобрила проект, согласно которому закрывались две классические школы, но оставила третью на тех основаниях, что предложение о слиянии приведет к неудобной школе с отдельными корпусами. В апреле я спасла еще одну классическую школу, а в июне заблокировала еще два плана по реорганизации, таким образом сохранив среднюю современную и еще одну классическую школу. Местные представители Консервативной партии расходились во мнениях, и меня порицали в местном совете. В действительности большая часть городских средних школ в сентябре превратилась в общеобразовательные. Местные органы власти продолжали реформирование своих планов. Крайст Колледж и классическая школа Вудхаус были главной костью раздора. Они все еще оставались классическими, когда я стала лидером оппозиции в 1975 году, и стали частью единой общеобразовательной системы (в случае Вудхауса – подготовительным колледжем) лишь в 1978 году, после того как лейбористский Закон об образовании 1976 года вычеркнул параграф 13 и постарался насадить единую общеобразовательную систему в центре Англии и Уэльсе.

В ретроспективе становится ясно, что почти одержимая озабоченность образовательными структурами характеризовала 1960-е и 70-е годы. Не то чтобы структуры не были важны. Но теоретики образования демонстрировали самонадеянность, которая никак не оправдывалась реальностью, когда заявляли, что есть только одна система, которая при любых обстоятельствах и для всех индивидуумов будет лучше прочих.

По крайней мере Министерство образования было отличной подготовкой к премьерству. Я подпала под дикую и беспрестанную атаку, которая лишь отдаленно была связана с моими преступлениями.

Я описала споры вокруг классических и общеобразовательных школ. Все же они приносили лишь ограниченные неприятности, отчасти потому, что многие люди – и не только консерваторы – были согласны со мной, и отчасти потому, что я приносила хорошие вести по другому поводу. Например, я была скромно названа спасителем Открытого университета. В оппозиции и Иэн Маклеод, и Эдвард Бойл публично выступали против него. И хотя его закрытие не было частью предвыборного манифеста, многие люди ждали его исчезновения. Но я была искренне увлечена концепцией «Университета на радиоволнах», потому что думала, что это недорогой способ обеспечить широкий доступ к высшему образованию и что учителя-практиканты, в частности, получат от него пользу, потому что я внимательно следила за возможностями, которые несли технологии и которые могли обеспечить лучший уровень преподавания школьникам и студентам. Кроме того, это давало людям второй шанс в жизни. При условии, что я соглашаюсь уменьшить число принимаемых студентов и найти другие способы экономии, мои коллеги по кабинету министров позволили Открытому университету продолжить работу.

Были и другие дискуссии по поводу государственных расходов осенью 1970 года. У казначейства был небольшой список по сокращению образовательного бюджета – включая расходы на библиотеки, музеи, школьные обеды и молоко для учеников. Я убедила кабинет отказаться от введения оплаты за пользование библиотеками и неохотно уступила по вопросу оплачиваемого посещения музеев и картинных галерей. (Мы сохранили один день для свободного посещения.) Но давление по поводу дальнейших сокращений сохранялось, и я вынуждена была составить список предпочтений.

Экономия на школьных обедах и молоке была, я вынуждена признать, очевидным кандидатом. Казалось, не было причины, по которой семьи, могущие себе это позволить, не могли бы делать чуть большие взносы в оплату школьных обедов. Я полагала, что смогу защитить введение этих сокращений, если продемонстрирую, что часть сэкономленных денег пойдет на более важные цели, нами поставленные, а именно: на осуществление строительной программы начальных школ. И в рамках бюджета Министерства образования казалось логичным, что расходы на образование важнее, чем расходы на «благосостояние», которые в основном подпадали под деятельность департамента социального обеспечения, которым руководил Кит Джозеф.

Что касается молока, уже были неоднозначные взгляды по поводу преимуществ, которое оно оказывало на состояние здоровья. К 1970 году было мало детей столь малоимущих, что
Страница 49 из 70

школьное молоко являлось существенной частью их рациона. Тони Барбер, ставший канцлером казначейства в июле 1970 года, после смерти Иэна Маклеода, хотел, чтобы я вообще отменила бесплатное школьное молоко. Но я сумела защитить политику увеличения цен на школьное питание и отмены бесплатного молока в начальных школах для детей старше семи лет. Эти скромные изменения подразумевали меры предосторожности: дети, нуждавшиеся в молоке по медицинским показаниям, продолжали получать его вплоть до перехода в среднюю школу. В общем и целом, я эффективно отстояла образовательный бюджет.

Не осталось это незамеченным и в прессе. «Дэйли Мэйл» сказала, что я предстала «новой героиней». «Дэйли Телеграф» обратила внимание на мои планы по улучшению 460 из старейших начальных школ. «Гардиан» отмечала: «Школьные обеды и молоко стали главными жертвами в высшей степени незначительного покушения на образовательный бюджет. Миссис Тэтчер одержала победу, сохранив важную программу по постройке школ и повернув ее в сторону замены старых начальных школ».

Было приятно это читать.

Проблема в том, что все это скоро закончилось. Шесть месяцев спустя мы должны были представить законопроект, отменяющий обязанность местных образовательных органов обеспечивать молоко и позволяющий им продавать его по низким ценам. Это дало парламентариям-лейбористам возможность посеять панику.

Даже до этого, однако, газеты извлекли потенциал из историй о школьных обедах. Одна заметка заявляла, что некоторые местные органы образования собираются брать деньги с детей, приносящих с собой в школу бутерброд на обед. «Дети с бутербродами – под угрозой штрафа», – так это выразила «Сан». Я внедрила циркуляр, предотвращающий такую практику. Но эта история, в свою очередь, заново привлекла внимание к увеличению стоимости школьных обедов. За ночь число детей, зависящих от этих обедов, стало политически чувствительным индикатором. Старые доводы о «позорности» льгот по нуждаемости, с которыми я так хорошо познакомилась в качестве парламентского секретаря в 1960-е, снова всплыли на поверхность. Звучало, что дети из семей, достаточно бедных для того, чтобы получать бесплатные школьные обеды, будут унижены, когда более состоятельные дети будут платить за свои. Возможно, неразумно я выступила по телевидению с предложением, что этого можно было бы избежать, если бы матери посылали в школу деньги в конвертах. Учителя могли бы класть сдачу обратно в конверты. Ребенок, имевший право на бесплатный обед, приносил бы конверт с монетами, который бы ему учитель просто возвращал. Это лишь дало истории новый толчок.

В любом случае уже скоро огромная «молочная свара» положила конец дебатам об обедах. Газеты, поздравившие меня с успешной защитой образовательного бюджета за счет сокращения расходов на молоко и обеды, вдруг сменили свой мотив. «Гардиан» описывала образовательный (молочный) законопроект как «карательный, не имевший права предстать перед парламентом». «Дэйли Мэйл» посоветовала мне «подумать еще раз». «Сан» вопрошала: «А человек ли миссис Тэтчер?» Но кажется, это был выступавший на партийной конференции лейборист, который подарил прессе броский заголовок «Миссис Тэтчер – воровка молока».

Когда журналисты натыкаются на богатую жилу, они, естественно, высасывают ее до конца. Казалось, каждый день всплывала какая-нибудь вариация на эту тему. Например, выяснилось, что лейбористский городской совет подумывал купить свое собственное коровье стадо, чтобы обеспечить детей молоком. Местные органы образования старались обойти закон, подавая на стол молочные напитки, но не молоко. Городские советы, не являвшиеся образовательными органами, предпринимали шаги, чтобы обеспечить бесплатным молоком детей в возрасте от семи до одиннадцати лет в согласии с Законом о местной власти 1963 года. Только в Шотландии и Уэльсе действия местных советов сопровождались противозаконными нарушениями, и разбираться с их последствиями пришлось не столько мне, сколько моим коллегам по кабинету в шотландском и уэльском департаментах. Но не было сомнений, на кого падала вина за все это. Кампания против меня достигла чего-то вроде пика в ноябре 1971 года, когда «Сан» провозгласила меня «Самой непопулярной женщиной Британии».

Я получила ценный урок. Я навлекла на себя максимум политической ненависти при минимуме политической выгоды. Я и мои коллеги застряли в битвах с местными органами на месяцы, в течение которых мы страдали от постоянных издевок журналистов, и все это – за сбережение девяти миллионов фунтов, которые могли быть фактически незаметно урезаны из общего бюджета. В будущем если мне предстояло быть повешенной, то за овцу, а не ягненка и, уж конечно, не за корову.

Образ бессердечного человека, покушающегося на благополучие маленьких детей, который создали мои оппоненты и пресса, причинял мне глубокую боль, ведь я никогда не была счастливее где-либо, чем в компании детей. Но любой политик, желающий занять высокий пост, должен быть готов пройти через нечто похожее. Некоторых это может сломать, другие становятся сильнее. Дэнис, как всегда, квинтэссенция здравого смысла, великолепно прошел через это. Я выжила благодаря его любви и поддержке. Позднее я развила привычку не читать со вниманием все статьи и обзоры обо мне в газетах. Вместо этого я решила полагаться на брифинги и резюме. Если то, что писала пресса, было ложным, я могла это проигнорировать, а если правдой, то я ее уже знала.

В течение 1971 года, когда меня распинали из-за ситуации со школьным молоком, я сражалась внутри кабинета по вопросу о государственных расходах. Для оправдания моего решения о школьных обедах и молоке было политически важно, чтобы программа строительства начальных школ шла, как было запланировано. Так что внутри министерства я отвергла ранние предложения о компромиссе с казначейством по поводу сокращения бюджета. В записке Биллу Пайлу в апреле 1971 года я изложила нашу отчаянную позицию: «Мы не можем согласиться на меньшее, чем в прошлом году, в данных обстоятельствах».

Я не смогла достичь соглашения с Морисом Макмилланом, тогдашним главным секретарем Министерства финансов, так что я обратилась, на что имеет право любой член кабинета министров, к кабинету. Но к своему негодованию узнала, что на Даунинг-стрит решили, что мне не будет позволено представить документы. Я написала Теду резкое письмо, указывая на давление, под которым я находилась из-за желания объявить программу школьного строительства в 1973–1974 гг.

Я добилась согласия на представление документов в июне 1971 года – и прогнула свою линию. Позднее в том же месяце в кабинете министров я смогла добиться почти всего, что хотела, для программы школьного строительства. И как раз вовремя – я смогла объявить об этом на ежегодной конференции Ассоциации образовательных комитетов в Исборне, что привело к таким заголовкам в прессе, как «Рекордная программа по улучшению старых начальных школ».

Что касается моего пребывания в Министерстве образования и науки, для меня это действительно было приоритетом. Поэтому я должна была принимать решения (или по крайней мере соглашаться с ними) о расходах, которые делали жизнь чрезвычайно
Страница 50 из 70

трудной. Я полагала, что в 1970-е годы в школах не должны уже протекать крыши, не должны стоять примитивное оборудование и туалеты на улицах. Кроме того, теперь, когда мы более или менее приспособились к демографическому взрыву и количеству детей возраста начальной школы – пик пришелся на 1973 год, – появилась некоторая финансовая свобода, позволяющая улучшить качество многих очень старых и мрачных школ, находящихся в эксплуатации.

Было или не было оправданным шумное одобрение того, что я защитила программу строительства начальных школ, оно скоро стихло, так как начались новые волнения – теперь по поводу финансирования студенческих союзов. В отличие от разногласий по поводу школьного молока это была целая кампания, организованная крайне левыми. Поэтому она была менее опасной с политической точки зрения. Но она была очень злой. Не было все это направлено и лишь на меня. Моей дочери Кэрол, изучающей право в лондонском Юниверсити-Колледже, тоже пришлось несладко.

И в Европе, и в Соединенных Штатах в это время был пик «студенческой революции». Оглядываясь назад, я удивляюсь, что столько внимания приходилось уделять детсадовскому марксизму и эгоцентрическим требованиям, его характеризующим. Частично это было результатом того молодежного культа 1960-х, в соответствии с которым молодые люди воспринимались как источник чистого проникновения в суть человеческой природы. В результате многие студенты соответственно ожидали, что их мнения будут учитываться с должным уважением.

Левые сумели захватить контроль над многими студенческими союзами и, таким образом, государственными средствами, на которые они финансировались, и использовали эту позицию, чтобы организовать подрывную кампанию, что приводило в ярость обычных налогоплательщиков и даже многих студентов, которые просто хотели учиться. Было два аспекта: первый, финансирование студенческих организаций, и второй, то, что эти организации делали. По первому вопросу основным финансовым источником для студенческих союзов были дотации из обязательных грантов, выдаваемых местными органами образования. Членство в союзе обычно было обязательным, и союзные взносы напрямую шли в студенческий союз. Некоторые студенческие союзы использовали это преимущество, чтобы расходовать деньги на партийные нужды, часто не считаясь ни с конституцией союза, ни с желаниями его членов.

В июле 1971 года я представила Комитету по внутренним делам и социальным вопросам кабинета министров предложение о реформе. Я предложила, чтобы в будущем дотации для союзов не входили в суммы, выдаваемые колледжам и университетам. Грант на содержание студентов был бы слегка увеличен, чтобы дать студентам возможность вступать в конкретные клубы или сообщества на добровольной основе. Ответственность за обеспечение работы студенческого союза ложилась бы на сами образовательные учреждения. Услуги союза были бы доступны всем студентам, вне зависимости от того, были они членами союза или нет. Помимо решения вопроса о подотчетности государственных денег, эти изменения также аннулировали элемент закрытости в студенческих союзах, который я находила глубоко нежелательным в принципе. Комитет не был готов согласиться с моими предложениями немедленно, но я вернулась к этому вопросу, полностью осознавая, каким спорным он может быть, и завоевала одобрение комитета.

Билл Ван Страубензи был министром, непосредственно отвечающим за совещания по поводу предложений. Но я была помечена как объект ненависти и не могла на них рассчитывать. В начале ноября в Лидсе, где я закладывала первый камень в знак начала строительства новых зданий, около пятисот студентов старались заглушить мое выступление своими криками. Позднее в том же месяце две тысячи кричащих студентов пытались помешать мне во время официального представления университета Саут Банк Политекник в концертном зале «Куинн-Элизабет-Холл». Дюжине конных полицейских пришлось защищать мою машину. В декабре протестующие студенты нашли время оторваться от занятий, чтобы организовать общенациональный день протеста. Мое чучело сожгли в нескольких университетах.

К тому моменту многие вице-канцлеры и главы колледжей негласно одобряли протесты. Эдвард Бойл даже выступил на огромном студенческом митинге в Лидсе, чтобы выразить свое неприятие моих предложений. Поскольку мои предложения были лишь выставлены для совещания, была возможность дать накалу страстей остыть и отсрочить действия, что я и сделала. Главной проблемой было то, что, пока руководители университетов сами не были готовы поддержать ценности университета и оказать некоторое давление, никакое предложение о реформе не могло иметь успеха. К тому же тогда некоторые группы студентов начали отрицать свободу слова, и им потакали нервозные руководители университетов. Университетская нетерпимость была на пике своей интенсивности в начале семидесятых. Хотя, не так очевидно и более организованно такая же цензура продолжает существовать и сегодня.

1971 год был решающим для правительства и меня лично. Растущее давление становилось непереносимым. Я бы сказала, уверенность правительства в себе рухнула в начале 1972 года. Каким-то образом, хотя и при более сильном напряжении, чем когда-либо до и после, моя устояла.

Но многие комментаторы с разнообразной смесью удовольствия и сожаления думали, что мне конец. После возвращения с рождественских каникул в Ламберхерст, я имела возможность прочесть, как моя судьба открыто обсуждалась в газетах. Один описывал меня как «Леди, которую никто не любит». Другой опубликовал глубоко содержательную статью под названием «Почему миссис Тэтчер так непопулярна». Но я отодвинула все это в сторону и сконцентрировалась на своих «красных чемоданчиках»[24 - «Красный чемоданчик» используется высшими правительственными чиновниками для хранения документов во время поездок, а также для пересылки официальных бумаг монарху.].

На самом деле недолго осталось до того, как – лично для меня, хотя и не для правительства – ветер сменил направление. Более серьезные вопросы 1972 года были впереди – забастовка шахтеров и разные элементы разворота на сто восемьдесят градусов, и все это остановило кампанию против меня лично. И конечно, я не собиралась сдаваться или уходить в отставку – по крайней мере добровольно. А еще я обязана выразить свою благодарность Теду Хиту.

Тед попросил меня и моих сотрудников приехать в Чекерс в среду 12 января, чтобы провести общее совещание об образовании. Я взяла с собой памятную записку, подытоживающую ситуацию и предлагающую планы на будущее. Вопреки всем сложностям оставалось только одно предвыборное обязательство, которое все еще не было выполнено: развитие дошкольного образования. Нужны были деньги, чтобы достичь чего-то существенного. Другим вопросом была организация средней школы. Здесь проблема заключалась в том, что я изложила таким образом: «Многие наши местные органы власти идут в русле общеобразовательной школы. Вопрос стоит в том, какого рода равновесие должно быть между защитой существующих классических школ и предоставлением местным образовательным органам права на принятие собственных решений?» Мы
Страница 51 из 70

обсудили оба этих пункта в Чекерсе. Тед был заинтересован в дошкольном обучении, он настаивал на предпринятии действий по поводу студенческих союзов, и он очень разумно спросил, не лучше ли не использовать наши аргументы для оправдания политики избирательного образования, а просто озвучивать нашу позицию по поводу автономии местных властей.

С моей точки зрения, однако, не менее важным, чем сама дискуссия, был тот факт, что, приглашая меня и моих сотрудников, Тед давал понять, что у него не было намерения снимать меня с поста министра образования в предсказуемом будущем. Это было жизненно важно для упрочения моего авторитета. Тед пошел дальше несколько дней спустя, перечислив в парламенте список моих достижений. Почему он так сильно меня поддержал? Некоторые думали, что ему нужна была женщина в составе кабинета, и было трудно найти надежного альтернативного кандидата на эту роль. Но мне хочется думать, что это также показывает самую лучшую сторону характера Теда. Он знал, что те политические меры, за которые на меня так резко набросились, были в основном меры, на которые я неохотно согласилсь под давлением казначейства и требований со стороны государственных финансов. Он также знал, что я не пыталась переложить вину на других. Хоть и нельзя было рассчитывать на его согласие по поводу отдельных стратегий, он всегда стоял за людей, которые делали все возможное для него и его правительства. Это было одной из важнейших причин, почему кабинет отвечал ему взаимностью, оставаясь объединенным под его началом.

С весны 1972 года ледяной политический климат, в котором я жила, начал заметно теплеть.

Белая книга об образовании, опубликованная в декабре 1972 года, вернула удачу нашей образовательной политике. Решение опубликовать ее было принято при обсуждении трех докладов Обзора и анализа программ[25 - Система Обзора и анализа программ стала характерным нововведением в правительстве Хита – амбициозной попыткой оценить существующие министерские программы, чьим намерением было радикально уменьшить роль правительства, но эффект которой был малым или нулевым.], которые мы подготовили в министерстве. Изначально она называлась «Образование: Структура для продвижения», но в итоге название было изменено (и в ретроспективе оно кажется слишком типичным для тех чрезмерно амбициозных, высокозатратных лет) и стало звучать «Образование: Структура для экспансии». Белая книга предлагала десятилетний план по увеличению затрат и лучшему обеспечению.

Белая книга получила ошеломительно восторженный прием. «Дэйли Телеграф», хотя и критикуя отсутствие предложений по поводу студенческих займов или ваучеров, сказала, что Белая книга утвердила меня «как одного из самых выдающихся наших реформаторов – и самых расточительных – среди министров образования». «Дэйли Мэйл» описала ее как «тихую революцию» и добавила, что «ничего похожего не было со времен войны». Более тревожащими были похвала «Гардиан» за «прогрессивную программу» и комментарий – надеюсь, иронический, – что «за исключением оставленного отборочного экзамена «11 плюс» миссис Тэтчер больше чем на полпути к достойной социалистической образовательной политике».

За исключением нескольких оживленных споров с Роем Хаттерслеем, новым и чрезвычайно красноречивым лейбористским представителем от образования, по поводу уровня увеличения расходов на образование, первые месяцы 1973 года прошли в Министерстве образования довольно тихо. Но вскоре пришлось столкнуться с последствиями налоговой и валютной политики правительства. Первая часть была в мае – ряд сокращений государственных расходов, спланированных, чтобы охладить перегревшуюся экономику. Капитальные расходы на образование, в особенности на политически менее чувствительную сферу высшего образования, были очевидной мишенью. Уменьшение бюджета Министерства образования на 1974–1975 гг. составляло 182 миллиона из 1200 миллионов общего сокращения государственных расходов. Но я сумела пока спасти программу детских садов и программу строительства специальных школ.

К этому моменту, однако, мое внимание было сосредоточено на катастрофических событиях, обрушившихся на правительство. Немного времени оставалось до того, как я должна была взобраться на трибуну и защищать ту политику, которую осуществляла на посту министра образования. Я не видела в этом никакой трудности, ибо почти по каждому фронту мы продвинулись вперед. И если единицы измерения, с помощью которых «продвижение» в то время оценивалось – скорее задействованные ресурсы, нежели достигнутые результаты, – были установлены, это тоже было признаком настоящего улучшения. Почти 2000 устаревших начальных школ в Англии и Уэльсе были заменены или улучшены. Было значительно увеличено число детских садов. Я проталкивала идею увеличения минимального возраста при окончании школы, которую Лейбористская партия вынуждена была отсрочить. Меньшее число учеников теперь занималось в очень больших классах. Было больше квалифицированных учителей и больше студентов, получающих высшее образование. Но слишком много моего времени было потрачено в министерстве на споры о структурах и ресурсах, слишком мало посвящено работе над ключевой проблемой о содержании образования.

В равной степени к началу парламентских выборов было ясно, что и цифры, и, более фундаментально, подход «Структуры для экспансии» уже не соответствовали реальности. Программа универсального дошкольного образования явно была не по средствам. Школьные крыши вынуждены были протекать на протяжении многих лет, пока уменьшение числа учеников и закрытие школ не позволили лучше использовать ресурсы. Принцип доклада Роббинса о том, что «курсы высшего образования должны быть доступны всем, у кого есть достаточно способностей и знаний, чтобы его получить» (параграф 31), должен был уйти на второй план в ситуации финансовой напряженности.

Было большим разочарованием видеть, как скукоживаются выпестованные мной планы и программы, но я сейчас понимаю, что это было неизбежно. И возможно, побочным явлением этого стало то, что мы вынуждены были творчески подойти к вопросу о том, как добиться наилучших результатов при внезапно ограничившихся ресурсах. В экономической сфере кризисы с 1973 по 1976 год вели к глубокому скептицизму по поводу ценности кейнсианского управления спросом и к новому пониманию классической либеральной экономики сбалансированных бюджетов, низких налогов и свободного рынка. Похожим образом в образовании и других областях социальной политики осознание того, что должны быть найдены иные средства, нежели увеличение государственных расходов, открыло целый новый мир. Начали задаваться фундаментальные вопросы о том, может ли образовательная система в том виде, в котором она существует на данный момент, привести к ожидаемым результатам. Не существует ли она, по сути, ради выгоды тех, кто ею управляет, нежели тех, кто ею пользуется? Не делало ли государство скорее слишком много, нежели слишком мало? Чему могут нас научить результаты – часто более высокие – образовательных систем и методов других стран? Становилось необходимым пересмотреть всю эту политику, и нам вскоре было
Страница 52 из 70

подарено много времени на размышления.

Глава 7

Урок не окончен

Чуть ранее 11 часов утра во вторник 23 июня 1970 года моя новая министерская машина привезла меня на Даунинг-стрит, 10, где вместе с другими коллегами я протолкнулась сквозь группу газетных и телевизионных журналистов, толпившихся возле дома. В приемной стояли радостный гвалт и смех. Мы бодро зашли в кабинет премьер-министра, где нас ждали Тед Хит и секретарь кабинета министров сэр Берк Тренд. Я заняла свое место за столом, но мысли мои витали отчасти вокруг моего министерства, отчасти вокруг больших стратегических задач, стоявших перед правительством. Там они и задержались, возможно, слишком надолго. Но я была взволнована не только оттого, что это было первое в моей жизни заседание кабинета министров. Я чувствовала, и думаю, что мы все так чувствовали, что это был решающий момент в жизни нашей страны.

Это было чувство, которое сам Тед изо всех сил хотел оправдать. Говоря с той же энергией, которой было наполнено его предисловие к предвыборному манифесту, благодаря которому мы только что победили на выборах, он объявил о своем намерении установить новый стиль управления. Особое значение придавалось тщательному обдумыванию и избеганию быстрых и торопливых решений. В изобилии обещались и полный разрыв, и новый старт, и новая метла.

Тон был именно таким, какого мы все ожидали от Теда. Он твердо верил в способность объективных политиков с широкими взглядами решать фундаментальные проблемы, если ход работы и структура правительства были верными и если были доступны и правильно использованы рекомендации действительно профессионального уровня. Этот подход лег в основу решения, принятого той осенью, учредить Штаб центральной политики под руководством Виктора Ротшильда, чтобы перевести механизм работы правительства на более «рациональные» рельсы (включая учреждение гигантского Министерства по вопросам охраны окружающей среды) и организовать систему Обзора и анализа программ. Более общо, этот подход вдохновлял на то, что оказалось чрезмерной уверенностью в способности правительства формировать и контролировать ход событий.

Неизбежно эта глава содержит большую долю ретроспективной оценки. Я не была членом ключевого Комитета экономической политики (КЭП) кабинета, хотя иногда присутствовала на заседаниях, когда шел разговор о заработной плате учителей или расходах на школы. Чаще я участвовала в подкомитете Теренса Хиггинса по вопросам заработной платы, когда применялись строго установленные государством цены и политика доходов – политика, которую наш предвыборный манифест обещал избегать, и внесла некоторый вклад в его работу. И естественно, я не была членом внутреннего круга Теда, откуда шли почти все главные решения. Роль самого кабинета в целом значительно уменьшалась, начиная с первого года правительства Хита по направлению к его концу.

Все это, однако, сказано, чтобы объяснить, не чтобы обвинить. Как член кабинета министров я обязана сполна взять на себя долю ответственности за то, что было сделано при этом правительстве. Имея возможность взглянуть на события этого периода с расстояния в двадцать лет, я более ясно вижу, как Тед Хит, был ли он прав или не был, взял этот курс. И, как показало время, он не был прав, и не просто однажды, а неоднократно. Его ошибки – наши ошибки, ибо мы с ними соглашались – нанесли огромный вред Консервативной партии и всей стране. Но легко и понять, под каким давлением он находился.

Также важно помнить, что к политике, осуществляемой Тедом между весной 1972 года и февралем 1974 года, его побудили самые влиятельные комментаторы, и по большей части они находили широкую поддержку общественности. Были смелые и дальновидные критики, которые оказались правы. Но они были критикуемой, изолированной группой. На том этапе я не была среди них, хотя мои сомнения постоянно росли.

Но некоторые из нас (хотя, боюсь, никогда сам Тед) учились на этих ошибках. Я хорошо понимаю, как после того как я стала лидером Консервативной партии, Инок Пауэлл, который вместе с небольшим числом других мужественных парламентариев-тори протестовал против следующих один за другим разворотов на сто восемьдесят градусов, заявил: «Если вы ищете кого-нибудь, кто подберет втоптанные в грязь принципы, не стоит искать его среди тех, кто их туда втоптал».

Но Инок был не прав. Выражаясь словами Редьярда Киплинга, Кит Джозеф и я «не окончили урок»:

Как взрослым людям следует, справедливости ради заметим:

Урок не окончен, и в том, что принес он, мы много пользы встретим[26 - «Урок» (1902). Упоминаемый урок – англо-бурская война, во время которой Британия пережила много военных неудач.].

В этом смысле нашим более поздним успехам мы обязаны нашему знанию ситуации изнутри и нашему пониманию ранних ошибок. Правительство Хита показало, в частности, что социалистический курс, осуществляемый политиками-тори, был даже более катастрофическим, чем социалистический курс, осуществляемый лейбористами. Коллективизм без единой капли эгалитарного идеализма, его искупающего, глубоко непривлекательное убеждение.

Как это случилось? Вопреки восторженному приему манифеста, созданного в «Сэлсдон Парке», мы продумали нашу политику гораздо менее тщательно, чем казалось. В особенности это было правдой относительно нашей экономической политики. У нас не было ясной теории инфляции или роли соглашения о ставках заработной платы в рамках этой теории. А без нее мы дрейфовали, наивно полагая, что инфляция была прямым результатом увеличения заработной платы и власти профсоюзов. Так что мы неумолимо двигались по пути регулирования доходов и цен. К тому же Тед был нетерпелив. Я тоже обладаю этим свойством. Я часто нетерпелива с людьми. Но я знала, что в широком смысле необходимо терпение, чтобы политика долговременных изменений начала приносить плоды. Это особенно верно, если, как при правительстве Теда в 1970 году и моем в 1979 году, ты привержен к политике экономического невмешательства, которая полагается скорее на установку концептуальной основы, нежели на разработку плана. Резкое изменение направления, предпринятое из-за того, что результатов, как кажется, долго нет, может иметь разрушительный эффект, подмывая доверие к стратегии. И вот так правительство, пришедшее к власти гордым своими принципами и их логичностью, оставило после себя, среди прочего постыдного наследства, массу колких издевок по поводу «поворота на сто восемьдесят градусов». Слова самого Теда из его предисловия к предвыборному манифесту 1970 года вернулись бумерангом:

«Когда решение принято, когда политика определена, премьер-министр и его коллеги должны иметь мужество ее придерживаться. Ничто в мире не принесло Британии большего вреда, чем бесконечное колебание, которое мы наблюдаем в последние годы»

На другом уровне, однако, – уровне каждодневного человеческого опыта в правительстве – объяснение того, что случилось, будет найдено в силах, нас атаковавших, и наших реакциях на них. Мы думали, что были достаточно хорошо подготовлены к столкновению с ними. Но мы не были готовы. Шаг за шагом мы сбивались с курса, пока наконец, в припадке отчаяния, не порвали карту, не выбросили за борт
Страница 53 из 70

компас и не пустились в путь под новым флагом, но с тем же кормчим, все еще чрезвычайно уверенные в его навигаторском таланте, по направлению к незнакомым скалистым берегам.

Шквал начался рано. Уже через несколько недель после прихода к власти правительство было вынуждено объявить чрезвычайное положение[27 - Чрезвычайное положение может быть провозглашено верховной властью – фактически министрами – когда возникает ситуация, угрожающая лишить население предметов первой необходимости, нарушив поставку и распространение еды, воды, топлива или электричества, или коммуникаций. Это дает правительству расширенные полномочия для принятия решений с целью восстановить поставку предметов первой необходимости. Возможно использование вооруженных сил. Если парламент не заседает, когда объявлено ЧП, оно должно быть заново объявлено в течение следующих пяти дней. Статус ЧП истекает к концу месяца, но может быть продлен.], поскольку началась забастовка в государственных доках. В то же время была организована следственная комиссия, чтобы найти дорогостоящее решение. Хотя забастовка угасла на следующий день, это был сомнительный триумф.

В следующем месяце случился международный кризис. В воскресенье 6 сентября террористы из Народного фронта освобождения Палестины (НФОП) угнали четыре самолета (ни один из них не принадлежал Британии) и потребовали, чтобы они летели в Иорданию. Три похищения были успешными, но в четвертом – израильский самолет летел в Лондон – охранники взяли верх над террористами. Выжившая террористка Лейла Халед была арестована в аэропорту Хитроу.

НФОП потребовал ее освобождения, и как раз перед встречей кабинета министров в среду 9 сентября террористы похитили английский самолет, чтобы оказать еще большее давление. Самолет был на пути в Бейрут, когда мы совещались. Кабинету объяснили, что мы уже дали негласное согласие на американское предложение отпустить Лейлу Халед в обмен на освобождение заложников. В течение нескольких недель, пока шли переговоры, кабинет обсуждал этот вопрос много раз. Тем временем Иордания оказалась в состоянии гражданской войны, когда Кинг Хуссейн атаковал палестинцев, чтобы захватить контроль над страной, и сирийцы вторглись в страну и оккупировали большую территорию на севере. Тед противостоял любому английскому вмешательству со стороны Кинга и был уверен, что мы были правы, что ведем переговоры с НФОП. Хоть мы и не хотели освобождать Халед, в конце концов обмен состоялся. Должным образом все заложники были отпущены, хотя похищенный самолет был взорван террористами, а Кинг Хуссейн пережил события Черного сентября с трудом, но с триумфом.

Но к тому моменту правительство уже пострадало от удара, от которого, должно быть, мы никогда полностью не оправились. В середине июля Иэн Маклеод лег в больницу для проведения несложной операции в брюшной полости. Она прошла удачно, и он вернулся в дом 11 на Даунинг-стрит, чтобы отдохнуть в течение нескольких дней. Где-то в полночь в понедельник 20 июля у меня позвонил телефон. Это был Фрэнсис Пим, «главный кнут». Той ночью у Иэна случился сердечный приступ, и он умер. Ему было всего пятьдесят шесть лет.

Я была сражена лично, ибо Иэн всегда был щедрым и добрым человеком, под началом которого я работала. Но также я немедленно осознала, что мы потеряли наш самый проницательный ум и лучшего выразителя идей. Каким бы Иэн оказался канцлером, я не знаю. Но если согласиться, что худшие ошибки в экономической политике шли от верховенствующего казначейства Теда, резонно предположить, что положение могло обернуться лучше, если бы Иэн был жив. Его пост занял Тони Барбер, человек значительного ума, которому, в общем и целом, приходилось в казначействе нелегко. Экономические проблемы следующих нескольких лет основывались на этой перемене.

Заседание кабинета после смерти Иэна Маклеода было мрачным. Вокруг стола уже сидели почти все, кто был моими коллегами на протяжении следующих четырех с половиной лет. Их личные качества ожидала серьезная проверка. Тони Барбер был моим старым, хоть и не особенно близким другом со времен адвокатской практики, талантливый адвокат по налогам, но не способный противостоять Теду. Реджи Модлинг, министр внутренних дел вплоть до своей отставки из-за дела Пулсона в 1972 году[28 - Джон Пулсон был архитектором, осужденным в 1974 году за дачу взяток с целью выиграть контракт. Несколько представителей местных органов власти тоже оказались в тюрьме. Реджи Модлинг был членом совета директоров в одной из компаний Пулсона.], все еще интересовался экономической политикой и имел на нее твердые взгляды. По контрасту, он был вовсе не в востороге от своего нового поста. Он вряд ли бы возражал против любого поворота назад по направлению к большему государственному вмешательству в экономику, которое он на самом деле всегда предпочитал.

Алек Дуглас-Хьюм без осложнений вернулся в свое старое Министерство иностранных дел, где, однако, вскоре потребовалось много усилий, чтобы выполнить наши обещания, данные во время оппозиции, отменить эмбарго на поставки оружия в Южную Африку и попытаться найти возможный способ сохранить присутствие британских войск к востоку от Суэца. Вряд ли теперь он мог отдавать много времени внутренней политике. Квинтин Хэйлшем нашел идеальную для себя роль лорда-канцлера, начав свое долгое пребывание там, сначала при Теде, потом при мне, где он сумел совместить свою старую любовь к озорству и театру со степенными традициями верхней палаты. Питер Кэррингтон пришел на пост министра обороны, для которого он отлично подходил и который с апломбом занимал. Я знала, что он был близок к Теду. Несомненно, он стал еще ближе, когда позднее, будучи председателем партии и министром энергетики, Питер сыграл решающую роль в принятии мер по поводу последней забастовки шахтеров, которая ускорила парламентские выборы 1974 года. Он был одним из членов «внутреннего круга» Теда.

Кит Джозеф, наоборот, хоть и являлся в кабинете руководящей фигурой и человеком, чье мнение всегда учитывалось со всей серьезностью, определенно не был частью этого круга и никогда, насколько я знаю, в него не приглашался. Назначение Кита на пост министра социального обеспечения привело к тому, что его сострадательная, социально-реформаторская сторона взяла верх над его более консервативными экономическими убеждениями, хотя он сохранял глубокое недоверие к корпоратизму во всех формах. Его страстью стала необходимость найти решение проблемы «цикла лишений», приговаривающего поколение за поколением к жизни в бедности. Как и я, Кит получил высокорасходный «социальный» департамент, где шла, естественным образом, борьба между тем, чего он (как и я) хотел для своих программ, и требованиями о жестком контроле государственных расходов. Случайно или в том был его расчет, но Тед обеспечил, что двое самых экономически консервативных члена его кабинета были в стороне от принятия экономических решений, а принимали их те, на кого он имел максимальное влияние.

Джон Дэвис, бывший генеральный директор Конфедерации британской промышленности (КБП), ничего не знал о политике, когда после смерти Иэна Маклеода был назначен министром технологии, и
Страница 54 из 70

он, конечно, подпадал под эту категорию. Джон мне нравился, но даже его самому горячему обожателю было бы трудно примириться с турбулентной промышленной политикой, за которую он теперь отвечал. Джон также представлял «бизнес», что, как полагал Тед с его скрытым корпоратизмом, играло некоторую «роль» в правительстве.

Наряду с Тони Барбером и Джоном Дэвисом Роберт Карр, министр по вопросам трудоустройства, был третьей ключевой фигурой, ответственной за экономическую стратегию в правительстве Теда. Он был значительно старше меня, и у нас были разные взгляды и темпераменты. Он был порядочным и трудолюбивым, хотя и не очень ярким человеком. Но у него была сложная, возможно, невыполнимая, задача попытаться заставить работать дефектный Закон о трудовых отношениях. Его репутация «левого», по меркам консерваторов, была не столь полезна, как можно было бы ожидать; профсоюзы обычно смотрели на левонастроенных консерваторов не как на сочувствующих, а как на менее искренних. Как министр по вопросам трудоустройства во время первой забастовки шахтеров (1972) и как министр внутренних дел во время второй (1974), он был среди немногих людей в те годы, столкнувшихся с трудностями такого уровня.

Среди этих немногих был Уилли Уайтлоу, в хронологической последовательности лидер Палаты общин, министр по делам Северной Ирландии и в конце концов министр по вопросам трудоустройства во времена трехдневной рабочей недели. У нас было мало общего, и ни один из нас, я уверена, не подозревал, как близко сойдутся наши политические судьбы. Поскольку Министерству образования в то время не требовалось серьезной юридической программы, наши пути редко пересекались. Но я уже знала, что Уилли был мудрым, надежным человеком, чьи манеры, голос и фигура делали его превосходным лидером Палаты общин. За обманчивой маской публичной фигуры, однако, скрывались острый политический ум и талант управления людьми.

После преждевременной смерти Маклеода переговоры об условиях нашего вступления в Европейское экономическое сообщество были поручены Джеффри Риппону. Хотя Джеффри и я формально происходили из одного круга, мы никогда не были близки. Мне всегда казалось, что он старался поразить оппонента скорее силой своей личности, нежели силой своих аргументов. Возможно, это было потому, что Тед дал ему задание добиться наилучшего из возможных соглашений в переговорах с ЕЭС – и это соглашение не всегда соответствовало нашим долгосрочным интересам.

У меня было впечатление, что двумя членами кабинета министров, которым Тед доверял больше всех, были Джим Прайер и Питер Уокер. Оба они доказали свою преданность. Джим был личным парламентским секретарем Теда в оппозиции, а Питер – организатором его кампании в борьбе за лидерство в 1965 году. Джим был министром сельского хозяйства и на этом посту прекрасно себя чувствовал, с его фермерским происхождением и румяными щеками, он стал заместителем председателя партии при Питере Кэррингтоне в апреле 1972 года. Жажда Питера Уокера «модернизировать» британские учреждения, должно быть, помогла ему стать ближе к Теду. Он вскоре стал главой огромного новосозданного Министерста по вопросам охраны окружающей среды, где с энергией запустил самую непопулярную реформу местных органов власти, завершившуюся введенной при моем управлении системой районных налогов – ценой гораздо большей бюрократии. Позднее он перешел в другой конгломерат – Министерство торговли и промышленности (МТП). Джим и тем более Питер были младше меня, но оба имели гораздо большее влияние на общее направление деятельности правительства. Хотя их политические взгляды сильно отличались от моих, я уважала их преданность Теду и их политическую эффективность.

Другие члены кабинета – Гордон Кэмпбелл, министр по делам Шотландии, Джордж Джеллико, лорд-хранитель малой печати и лидер Палаты лордов, Питер Томас, близкий сосед по парламентскому округу и друг, министр по делам Уэльса и председатель Консервативной партии, и Майкл Нобл ненадолго в качестве министра торговли – не участвовали в совещаниях. Таким образом, у меня в кабинете был лишь один политический друг – Кит.

Но при всех трудностях, которые нам скоро предстояли, летом и осенью 1970 года такие меланхолические настроения были от нас еще далеко. На самом деле Тед Хит, Тони Барбер, Роберт Карр и Джон Дэвис с впечатляющим напором взялись определять курс радикальных реформ, а остальные члены кабинета с энтузиазмом их поддерживали.

Прежде всего правительство приступило к работе, желая сократить государственные расходы. Обсуждения начались в конце июля. Запланированный бюджет на 1974–1975 гг. было решено сократить в целом на 1,700 миллионов, и Тед издал документ об экономии, демонстрируя свою приверженность к стратегии. Большая часть сокращений падала на промышленные расходы, хотя, как уже отмечено, в моем министерстве тоже велись битвы о расходах. Инвестиционные субсидии были отменены, корпорация по промышленной реорганизации (КПР) закрыта. Авиационные и космические проекты подверглись тщательной проверке. Даже при отсрочке чрезвычайно дорогостоящего проекта «Конкорда», в целом из-за европейской политики, это была впечатляющая экономическая программа свободного рынка. Благодаря всему этому в октябре стал возможным бюджет, в котором базовая ставка подоходного налога в 8 шиллингов 3 пенни с фунта (чуть больше 41 пенса) была понижена на 6 пенни и были уменьшены корпоративные налоги, вступающие в силу в начале следующего финансового года.

Безотлагательно был выдвинут вперед ключевой элемент нашей экономической программы – законопроект о промышленных отношениях. Структура законопроекта была уже знакома: эту область мы тщательно прорабатывали в оппозиции и опубликовали наши предложения в 1968 году. Главным принципом было то, что коллективные договоры должны иметь обязательную юридическую силу, за исключением случаев, когда обе стороны решат иначе, и что исторически сложившаяся юридическая неприкосновенность профсоюзов должна быть существенно ограничена и сведена к тем профсоюзам, чьи должностные инструкции соответствуют определенным минимальным стандартам («зарегистрированным профсоюзам»).

В соответствии с этим законопроектом дела должны были рассматриваться новой системой промышленных судов и трибуналов, во главе с представительством Верховного суда – Национальным судом по вопросам отношений в промышленности (НСВОП). Законопроект также давал новые полномочия министру по вопросам трудоустройства – возможность применить НСВОП в случае провала переговоров либо издать приказ отсрочить забастовку на срок до шестидесяти дней – «время, чтобы остыть», – либо организовать тайное голосование среди рабочих, участвующих в забастовке.

В этом законопроекте многое активно поддерживало профсоюзы, но при этом он был со всей враждебностью встречен левыми. В первый раз в английском законодательстве вводилось юридически обеспеченное право принадлежать (или не принадлежать) к профессиональному союзу. Была запланирована защита против несправедливого увольнения. Наконец, законопроект отменял условия, согласно которым забастовки рабочих из сферы обеспечения газом, водой и
Страница 55 из 70

электричеством во время действия их контрактов считались криминальным преступлением.

В то время я была ярым сторонником законопроекта, хотя у меня были сомнения по поводу некоторых его частей, таких, как раздел о жизненно необходимых услугах. Мы все осознавали, что предыдущее лейбористское правительство в своем «Месте раздора» отступило от своих предложений о реформе профсоюзов под совместным давлением профосюзов и партии. Мы были, вследствие этого, дважды обязаны сделать необходимые изменения.

В ретроспективе философия законопроекта была путаной. Подразумевалось, что если профсоюзы будут в общем утверждены в своих полномочиях, они будут дисциплинировать своих членов промышленно, уменьшая число несанкционированных забастовок, например, и используя свою промышленную силу регламентируемым и мирным образом. Но законопрокт также обеспечивал увеличение сил индивидуумов против профсоюзов. Так что проект был частично корпоратистским и частично либертарианским.

Наконец, мы наивно полагали, что наши оппоненты будут играть по тем же правилам, что и мы. В частности, мы воображали, что не будет ни массовой оппозиции по отношению к законопроектам, принятым демократически избранным правительством, ни массовых нарушений закона, как в случае с шахтерской забастовкой 1972 года. Мы не осознавали, что были вовлечены в борьбу с беспринципными людьми, чьи главные цели лежали не в сфере промышленных отношений, но в сфере политики. Лишь позднее, когда я была лидером оппозиции, я осознала, как глубоко экстремистски настроенные левые проникли в руководящие круги профсоюзов и почему эта «гигантская сила», о которой памфлет тори говорил в конце 1950-х, была теперь использована таким безжалостным образом. Коммунисты знали, что они не смогут вернуться в парламент, так что они решили продвигать свои идеи, пробравшись в руководство движением профессиональных союзов. И тот факт, что оба правительства – Уилсона и Хита – противостояли профсоюзам и затем проиграли, гораздо больше усиливало их влияние, чем ежели бы мы не оспаривали их силу с самого начала.

Но на раннем этапе мы стремились вперед. Роберт Карр сказал Британскому конгрессу тред-юнионов в октябре 1970 года, что главные аспекты законопроекта о промышленных отношениях обсуждению не подлежат. Второе чтение законопроекта было назначено на декабрь, в феврале и марте 1971 года прошли массовые протесты и забастовки против него. Лейбористы использовали все средства, чтобы противостоять законопроекту, но в августе 1971 года он должным образом вошел в свод законов.

Британский конгресс тред-юнионов направил резолюцию, приказывая профсоюзам «разрегистрироваться». Таким образом, оставалось увидеть, когда закон вошел в силу в конце февраля 1972 года, каким будет его практический результат – революция, реформа или бизнес, как обычно. Нам скоро предстояло это узнать.

Тем временем нас занимали другие проблемы. Некоторые полагают – а в то время так думал Инок Пауэлл, – что правительственное решение в феврале 1971 года взять под контроль аэрокосмический департамент компании «Роллс-Ройс» обозначило первый разворот на сто восемьдесят градусов. Это не так. Незадолго до того, как компания сообщила правительству о непреодолимых финансовых проблемах, с которыми она столкнулась (в результате резко растущей цены контракта с компанией «Локхид» по созданию мотора RB-211 для их самолета «Три-стар»), мой избиратель сказал мне, что он обеспокоен судьбой компании. Так что я попросила Дэниса взглянуть на цифры. Однажды, поздно вечером приехав домой, я застала его зарывшимся в счетах за последние шесть лет. Он сказал мне, что «Роллс-Ройс» рассматривает расходы на исследование и развитие как капитальные вложения, вместо того чтобы относить их на счет прибылей и убытков. Это означало настоящую проблему.

Несколько дней спустя я была внезапно вызвана на заседание кабинета и встретила ожидающего в приемной Фреда Корфилда, министра авиации. «Ты здесь зачем, Фред?» – спросила я. Он мрачно ответил: «Роллс-Ройс». Выражение его лица сказало все. На самом заседании мы услышали полную историю. К удивлению моих коллег, я подтвердила анализ, основываясь на том, что сказал мне Дэнис. Мы решили без долгих споров дать самой компании обанкротиться, но национализировать аэрокосмический департамент. На протяжении нескольких месяцев мы вели переговоры по поводу оригинального контракта с компанией «Локхид», которая и сама испытывала финансовые трудности. Можно было спорить – и спорили – об условиях и сумме, которую необходимо было обеспечить. Но я думаю, что никто из нас не сомневался, что из оборонных соображений было важно сохранить мощность изначального авиационного мотора. А в долговременном ключе, конечно, это была «хромая утка», которая в конечном итоге нашла силу улететь обратно в частный сектор, когда я была премьер-министром.

Это было за год до того, как начались серьезные экономические развороты на сто восемьдесят градусов – рефляция, промышленные субсидии, политика доходов и цен, – и отчуждение правого крыла Консервативной партии в парламенте и многих сторонников-тори за его пределами. Неспособность этих разворотов привести к успеху еще сильнее разделила партию и имела другие последствия. Она создала инфляционный бум, ставший причиной подъема цен на недвижимость и огромного количества сомнительных финансовых спекуляций, порочащих капитализм и вместе с ними вопреки всем отречениям Консервативную партию. Я вернусь к экономическим событиям, которые привели к этому, позже. Но важно не недооценивать влияние на партию двух неэкономических вопросов – Европы и иммиграции.

Я всем сердцем была за вход Британии в ЕЭС, и отъезд генерала де Голля из Елисейского дворца в апреле 1969 года изменил наши перспективы. Его преемник Жорж Помпиду желал видеть Британию членом ЕЭС, и никто по эту сторону Английского канала не желал этого больше, чем премьер-министр Тед Хит. Многие политики самых разных взглядов были против. Среди них и некоторые из самых сильных парламентариев, таких как Майкл Фут, Питер Шор и Инок Пауэлл. Но деловой мир, пресса и общественное мнение были в целом за.

Формальные переговоры начались в Брюсселе в конце октября 1970 года, Джеффри Риппон давал отчеты Теду и комитету при кабинете, а иногда и всем остальным членам кабинета. Не было сомнений, что стоимость вступления в ЕЭС будет высокой. По оценкам, лучшим, на что мы могли надеяться, были валовой взнос Британии в размере 17 процентов от совокупных расходов ЕЭС, пятилетний переход и три года так называемых корректив после этого (при которых сохранялись 17 процентов). Чтобы ослабить неизбежную критику, Джеффри Риппон также надеялся договориться об особом условии пересмотра, который мы могли бы осуществить в любой момент, если бремя наших общих взносов в бюджет будет угрожать стать невыносимым. Но казалось, он не придавал этому большого значения и полагал, что мы сможем заново поднять этот вопрос вне зависимости от того, будет ли создан формальный механизм пересмотра или нет.

В тот момент Тед решил вопрос о стоимости вступления, сказав, что никто не спорит, что бремя будет настолько невыносимым, и что нам следует прервать
Страница 56 из 70

переговоры. Но весь этот вопрос о финансах следовало бы рассмотреть более тщательно. Европейский вопрос доминировал в отношениях Британии и ЕЭС на протяжении более десятка лет, и оказалось непросто снова его поднять. Хотя Европейское сообщество сделало заявление во время переговоров о том, что «в случае возникновения неприемлемой ситуации в настоящем сообществе или в возросшем сообществе само выживание сообщества потребует, чтобы организации нашли справедливые решения», общие взносы Британии быстро росли. Лейбористское правительство 1974–1979 годов не добилось никакого прогресса в их уменьшении. Это пришлось позднее сделать мне. Кабинет снова обсуждал эту тему в начале мая 1971 года, и к тому времени переговоры, как сообщалось, «зашли в тупик». Оставались неразрешенные трудности по вопросу о льготных соглашениях касательно новозеландских продуктов (масла и баранины) и сахара из стран Содружества, а также французский бой с тенью о роли стерлинга как международной валюте. Но бюджет все еще был реальной проблемой. У нас было представление о том, что нам могут предложить: обещание уменьшить стоимость единой сельскохозяйственной политики и создание Фонда регионального развития, от которого Британия имела бы непропорциональную выгоду. Это все еще не было соглашением, которого мы хотели – обещания не положишь в банк, – но в тот момент никто из нас не мог предсказать, какой тяжелой окажется ноша. Тед закончил дискуссию, сказав нам, что он планирует саммит с президентом Помпиду в Париже, чтобы прийти к соглашению.

Переговоры Теда с французским президентом шли два дня. Принимая во внимание все прошлые трудности с Францией, саммит воспринимался как настоящий его триумф. Вскоре после этого переговоры были завершены – за исключением общей политики в области рыболовства, на урегулирование которой ушли годы, – и в следующем месяце условия были одобрены кабинетом. Трудно было предположить, что решит парламент, ибо обе партии были глубоко разделены, и лейбористы отказались от своей прежней поддержки вступления Британии в ЕЭС. В конце концов, правительство решило провести свободное голосование среди консерваторов по вопросу о вступлении. Это смутило лейбористов, особенно когда шестьдесят девять парламентариев от их партии проигнорировали своего собственного партийного организатора и проголосовали за, обеспечив большинство в 112 голосов. Но когда дело дошло до условий вступления, нежели самого принципа, до победы было далеко. Законопроект прошел второе чтение о Европейском сообществе в феврале 1972 года лишь при соотношении 309 к 301.

В то время вопросом, на который едва ли обращали внимание, был суверенитет – как национальный, так и парламентский, который с годами обретал все большую важность. По этому вопросу в июле 1971 года в кабинете было проведено заседание, но лишь в контексте общего представления вопроса о вступлении в Белой книге. Окончательные формулировки документа – параграфы 29–32 сегодня можно прочесть в свете происходивших событий и увидеть как замечательный образец искусной путаницы, скрывающей фундаментальные вопросы. Особенно шедевральны два предложения:

«Никоим образом невозможно размывание неотъемлемого национального суверенитета; предлагается разделение и укрупнение индивидуального национального суверенитета в общем интересе».

И это:

«Общее право останется основой нашего законодательства, и наши суды продолжат функционировать так же, как они функционируют в данный момент».

Я могу заявить, что не была способна тогда глубоко проникнуть в суть этих вопросов. Тогда мне, как и моим коллегам, казалось, что доводы о суверенитете, продвигаемые Иноком Пауэллом и другими, были теоретическими и использовались как риторические приемы.

В дебатах о статье 2 законопроекта Джеффри Хау, генеральный стряпчий, дал, казалось, удовлетворительные гарантии по этому вопросу в ответ на критику со стороны Дерека Уокера-Смита, сказав, что «в конце концов, если будет предложена отмена [закона о Европейском сообществе] целиком и полностью, исходный суверенитет парламента должен остаться неприкосновенным». Задав самому себе вопрос «Что случится, если в будущем парламентский законопроект непреднамеренно, в большей или меньшей степени, окажется в конфликте с законами Сообщества?», Джеффри сказал: «Суды… постараются в соответствии с традиционным подходом интерпретировать свод законов в соответствии с нашими международными обязательствами». Но что, если они не смогут прийти к согласию? Он витиевато продолжил:

«Это максимум того, что мы можем сделать, чтобы примирить неизбежный и постоянный суверенитет парламента в конечном итоге с предложением о том, что нам следует осуществлять наши договорные обязательства, чтобы обеспечить главенствующую роль закона Сообщества… Если по неосторожности возникнет любой конфликт такого рода, вопрос предстанет на рассмотрение перед правительством и парламентом…»[29 - «Хансард», 13 июня 1972 года, том 838, статьи 1319-20.]

Однако не эта проблема делала вопрос об Общем рынке таким для правительства трудным. Главной политической ошибкой было раздутие преимуществ, которые, как ожидалось, принесет членство в Сообществе. Что касается самого правительства, эта тенденция вынуждала министров принять и извинить ошибочную политику. Дабы британская промышленность соответствовала требованиям Европы, потребуются, как было сказано, субсидии и государственное вмешательство в экономику – таковы были аргументы в поддержку бюджета 1972 года. Еще того хуже, ослабленная валютная и налоговая политика оправдывалась на том основании, что высокий уровень роста экономики – примерно пять процентов – теперь был устойчивым в рамках нового европейского рынка с охватом 300 миллионов человек. Также предполагалось, что конкуренция с Европой заставит профсоюзы действовать более ответственно. Что касается общественности, ожидания выгоды от членства в сообществе росли – и затем резко рухнули, когда экономические условия ухудшились, а нарушения в работе промышленности усилились.

Успех переговоров о вступлении Британии в ЕС и их ратификация парламентом оказали психологический эффект на Теда Хита. Его энтузиазм по поводу Европы перерос в страсть, а с годами превратился в одержимость, все больше разделяемую всеми и вся. Все меньше и меньше было разговоров о том, что было лучше для Британии, и все больше и больше – о важности быть хорошими европейцами.

В январе и феврале 1972 года случились три события, потребовавшие от правительства решения и их не встретившие, – забастовка шахтеров, финансовые проблемы судостроительной компании «Аппер Клайд Шипбилдерс» и уровень всеобщей безработицы, достигшей миллиона. Это всегда шок, когда безработица достигает новой цифры, особенно такой драматичной, как миллион. Но увеличение безработицы в 1971 году стало, по сути, результатом жесткой налоговой и валютной политики Роя Дженкинса в 1969–1970 гг. Поскольку валютная политика была значительно облегчена в 1971 году, во многом в результате отмены государственного контроля, мы могли бы тихо сидеть и ждать результатов в виде понижения уровня безработицы начиная с 1972 года. В действительности Тед
Страница 57 из 70

никогда не верил в этот подход и сильно недооценивал стимулирующий эффект отмены кредитного контроля. Он полагал, что были необходимы срочные финансовые меры, чтобы повысить спрос и уменьшить безработицу. И это убеждение влияло на все его решения без исключения. По иронии судьбы именно это вело к повышению инфляции, главные последствия которой проявились при следующем лейбористском правительстве, и, поскольку инфляция разрушает рабочие места, а не сохраняет их, в конечном итоге это вело и к повышению уровня безработицы.

В частности, подход правительства к решению проблем компании «Аппер Клайд Шипбилдерс» вытекал из боязни последствий высокого уровня безработицы. Но также это рассматривалось как уступка угрозам активистов левого крыла. Когда мы впервые обсуждали проблемы компании в декабре 1970 года, кабинет согласился, что до сих пор осуществляемая поддержка группе компаний «АКШ» больше оказываться не будет, хотя был оставлен спасительный трос: мы были готовы сохранить кредитные гарантии при условии, что менеджмент компании согласится закрыть «Клайдбанк ярд» и отделить «Ярроу Шипбилдерс» от остальной группы. «Ярроу» – важный поставщик Королевских ВМС, – казалось, можно было восстановить. Но к июню 1971 года «Аппер Клайд Шипбилдерс Груп» обанкротилась, и было объявлено о ликвидации компании. Последовала забастовка протеста в Клайдсайде. В июле профсоюзы захватили четыре верфи «АКШ».

Новое совещание состоялось в кабинете осенью 1971 года, и правительство позволило втянуть себя в переговоры с профсоюзами, которые, как верилось, могли оказать влияние на цеховых организаторов, стоявших за захватом верфей. Экономический комитет кабинета согласился предоставить средства с целью не закрывать верфи, пока ликвидатор ищет решение, но только при условии, что профсоюзы действительно обязуются организовать серьезные переговоры о новых методах работы. Некоторые мои коллеги сильно критиковали это решение, правильным образом обеспокоенные явной опасностью уступки на основе ничего не стоящих обязательств. Но деньги были предоставлены, и переговоры продолжились.

К этому моменту проблемы судостроительства ушли на второй план, ибо на первый явно вышла перспектива безработицы. В ноябре Тед Хит подтвердил в своем публичном выступлении, что «правительство намерено всецело и безусловно развивать экономику и снизить уровень безработицы». В январе 1972 года безработица достигла роковой цифры в один миллион. 24 февраля на заседании кабинета экономический комитет согласился предоставить 35 миллионов, чтобы оставить три верфи открытыми. Джон Дэвис открыто признал, что у новой группы мало шансов преуспеть в коммерческом плане и что если бы общий уровень безработицы был ниже и экономика восстанавливалась быстрее, он бы не рекомендовал предпринимать эти действия. Напряжение было осязаемым, но кабинет одобрил проект, и в конце февраля Джон объявил о решении правительства. Это был маленький, но незабываемо бесславный эпизод. Я частным образом обсудила это с Джоком Брюсом-Гардайном, который был резко язвителен по поводу этого решения. Он считал его критическим, непростительным поворотом на сто восемьдесят градусов. Я была глубоко обеспокоена.

Но у нас уже были другие причины для волнений. При создании закона о промышленных отношениях мы уделили слишком много внимания достижению наивозможно лучшей правовой структуры и недостаточно тому, как мы будем отражать атаки в адрес наших предложений. Тот же образ мысли превалировал и по отношению к угрозе, которую Национальный профсоюз горняков (НПГ) представлял для правительства и страны. Мы, конечно, знали, что в переговорах у шахтеров и работников энергетической промышленности на руках был непобиваемый козырь, потому что они могли прекратить поставку электричества и промышленным предприятиям, и населению. Забастовка работников энергетической отрасли в декабре 1970 года была проведена после организации следственной комиссии под руководством лорда Уилберфорса, рекомендовавшего значительное увеличение заработков в феврале следующего года. В НПГ, однако, была большая группа активистов, по меньшей мере столь же сильно желавшая свалить консервативное правительство, сколько и поиграть промышленными мускулами, чтобы увеличить заработную плату шахтеров. НПГ провел голосование о забастовке в октябре 1970 года и резко отверг предложения Национального управления угольной промышленности (НУУП). Опасаясь несанкционированных действий, кабинет уполномочил НУУП предложить выплату премий за производительность труда в середине 1971 года. НПГ снова отверг предложение, после чего Дерек Эзра, председатель НУУП, не совещаясь с министрами, предложил выплатить премию немедленно и без привязки к производительности труда. Кабинет одобрил уже свершившийся факт. Возможно, Джон Дэвис и другие министры продолжали следить за событиями. Если они это делали, я ничего об этом не знала.

Только в начале декабря 1971 года вопрос о заработной плате шахтеров снова возник в кабинете, и, как тогда казалось, довольно случайным образом. Ежегодная конференция НПГ в том году значительно пересмотрела правила, необходимые для проведения официальной забастовки, так что теперь было необходимо набрать лишь 55 % голосов, а не две трети, как было раньше. Голосование НПГ, которое все еще продолжалось, завершилось с большинством голосов в 59 % за проведение забастовки. И все-таки никто не был обеспокоен. Мы все были уверены, что наши запасы угля велики.

Такая самонадеянность оказалась неоправданной. На последнем перед Рождеством заседании кабинета Роберт Карр подтвердил нам, что НПГ действительно созывает общенациональную забастовку, которая начнется 9 января 1972 года. Кроме того, были проблемы по вопросу заработков в газовой и электрической промышленности. И нам нужно было лишь выглянуть наружу, чтобы узнать, что зима заканчивается, со всеми вытекающими из этого последствиями потребления энергии. Но мы не провели никакого реального обсуждения и все ушли на рождественские каникулы.

Было еще предположение после Рождества, что забастовка может не состояться, но два дня спустя после ее начала стало очевидно, что она была всеобщей. Тогда в кабинете прошло обсуждение, нужно ли нам прибегнуть к отсрочке – «времени, чтобы остыть», упомянутой в Законе о промышленных отношениях. Но было решено, что будет трудно доказать ее юридическую правомерность, ибо приказ об отсрочке забастовки мог быть выдан судом, лишь если была серьезная перспектива, что она облегчит достижение соглашения, что в данном случае было сомнительным. Оставалась возможность прибегнуть к голосованию. Но не было особой причины думать, что голосование, проведенное в НПГ, приведет к иному результату, нежели продолжение забастовки. Это было чрезвычайно неприятной демонстрацией слабости основных орудий, которыми нас снабдил Закон о промышленных отношениях. Кроме того, важные элементы закона должны были еще только войти в силу, а также мы знали, что большая часть общественности сочувствует шахтерам.

Давление на правительство о прямом вмешательстве теперь усилилось. При взгляде назад и сравнении 1972 года с забастовкой, которой
Страница 58 из 70

шахтеры угрожали в 1981 году, и с годовой забастовкой 1984-85 гг., удивительным кажется, как мало внимания мы уделяли «сопротивляемости» – периоду времени, в течение которого мы могли поддерживать электростанции и экономику в рабочем режиме при ограниченном использовании угля или без него – и как легко кабинет обманывался уверениями, что запасы угля велики, не задумываясь, были ли эти запасы расположены в доступном для использования месте, то есть на электростанциях. Возможность массового пикетирования, которое бы не дало возможности доставить уголь на электростанцию, просто не стояла на повестке дня. Вместо этого нашим ответом было обсуждение перспектив Роберта Карра на улаживание конфликта и использование аварийных мощностей, которые позволили бы нам сохранить запасы электростанций на несколько недель дольше при введении энергетических ограничений. Было много бесмысленных разговоров о том, «как удержать общественное мнение на нашей стороне». Но какое отношение общественное мнение имело к окончанию забастовки? Это еще один урок, который я выучила в правительстве Хита, – и в любом случае общественное мнение не было на нашей стороне. Еще одним уроком из того периода – когда пять раз было объявлено чрезвычайное положение – стало то, что при всей безотлагательности решения, которое выражает фраза «аварийная мощность», на нее нельзя полагаться с целью изменить ключевые факты промышленного конфликта.

Критический момент настал утром во вторник 10 февраля, когда мы все были в кабинете министров. Накануне было объявлено чрезвычайное положение. Джон Дэвис принес взрывоопасную новость. Он сказал нам, что пикетчики заблокировали большую часть оставшихся запасов угля и что все еще доступных запасов, возможно, не хватит и до конца следующей недели. При сокращении производства электричества до 25 процентов радикальное отключение электричества было неизбежно и большая часть промышленных предприятий прекратила бы работу. Генеральный атторней сообщил, что меры, предусмотренные Законом о промышленных отношениях в отношении вторичных бойкотов, блокирование поставок и побуждение других рабочих принять участие в акции, приводящей к срыву коммерческого контракта, не войдут в силу вплоть до 28 февраля. Он считал, что большая часть имевшего места пикетирования была законной. Что касается уголовного права, некоторые были арестованы, но, как он это выразил, «деятельность пикетчиков ставила полицию перед очень трудными и щепетильными решениями».

Это было мягко сказано. Лидер левого крыла йоркширских шахтеров Артур Скаргилл, организовавший политическую забастовку шахтеров, с которой я столкнулась в 1984–1985 гг., уже был на пути к лаврам признанного профсоюзного активиста. В ходе заседания кабинета пришло сообщение министру внутренних дел Реджи Модлингу. Начальник полиции Бирмингема просил закрыть коксовый склад Солтли Управления газовой промышленности Уэст Мидленд, поскольку дорогу грузовикам преградили 7000 пикетчиков, тогда как сила полиции составляла пятьсот человек.

Вне всяких сомнений, это была победа ценой насилия.

Тед объявил отступление. Он назначил следственную комиссию под началом вездесущего лорда Уилберфорса. К этому моменту энергетический кризис достиг таких размеров, что мы в кабинете обсуждали, есть ли у нас время ждать, пока пройдет голосование среди членов Наионального профсоюза горняков об окончании забастовки; организация голосования могла занять больше недели. Поэтому никто и не подумал возразить, когда Уилберфорс порекомендовал массивное увеличение заработной платы, значительно превосходящее уровень, предписанный уже вступившим в силу параграфом о заработной плате Закона о промышленных отношениях.

Но мы были ошеломлены, когда активистское большинство исполнительного комитета НПГ отклонило рекомендацию следственной комиссии, требуя еще больше денег и тонну прочих уступок.

Тед собрал нас вечером в пятницу 18 февраля, чтобы решить, что делать. Конфликт просто нужно было быстро разрешить. Если мы должны были зайти чуть дальше, то так тому и быть. Позднее той ночью Тед вызвал НПГ и НУУП к себе на Даунинг-стрит, 10, и убедил профсоюз отказаться от дополнительного увеличения зарплаты, согласившись на все остальные условия. Исполнительный комитет НПГ согласился, и уже через неделю то же сделали шахтеры путем голосования. Этот конфликт был завершен. Но разрушительный эффект, который он произвел на правительство и на самом деле на всю британскую политику в целом, остался.

Сочетание роста безработицы, событий в «Аппер Клайд Шипбилдерс» и унижения, нанесенного правительству шахтерами, вылилось в фундаментальную переоценку политики. Я подозреваю, что это случилось прежде всего в сознании самого Теда и лишь затем коснулось других министров и членов кабинета. Не то чтобы он полностью отверг сэлсдонский подход, но скорее отказался от одних его аспектов, сделав акцент на других, и добавил большую дозу государственного экономического контроля, который, возможно, соответствовал его темпераменту и его симпатиям в адрес континентальной Европы.

Все это мне не нравилось. Но наша неспособность противостоять силе профсоюзов была теперь очевидной. Закон о промышленных отношениях уже казался пустым: вскоре он был дискредитирован полностью. Как многие консерваторы, я была готова дать по меньшей мере шанс политике, которая сохраняла некоторые из целей, которые мы поставили перед собой в 1969–1970 гг. Я даже была готова примириться с официально установленными ценами и политикой доходов, на время, чтобы попытаться уменьшить урон, причиненный надменным злоупотреблением силы профсоюзов. Но я была не права. Государственное вмешательство в экономику в конечном итоге не идет вразрез с закрепленными имущественными правами, ибо скоро оно вошло с ними в сговор.

Заседания кабинета обычно не проводятся по понедельникам, и на понедельник 20 марта 1972 года у меня давно была запланирована встреча по научным вопросам, так что я не присутствовала на заседании, где обсуждались бюджет и новая промышленная Белая книга. Обе темы заявляли о смене стратегии, дополняя друг друга. Бюджет был высоко рефляционным, значительно сокращал подоходный налог и налог на покупку, увеличивал пенсии и пособия социального страхования и дополнительные инвестиции, стимулирующие развитие промышленности. Ходили слухи, что Тони Барбер и казначейство были очень недовольны бюджетом и что он был навязан им Тедом. Тот факт, что в докладе о бюджете эти меры были представлены как запланированные с целью помочь Британии удовлетворить требования, возникшие в связи с вопросом о членстве в ЕЭС, некоторым образом это подтверждает. В планах открыто стояло сильное увеличение спроса, которое, как утверждалось, не повлечет повышения инфляции в условиях высокой безработицы и неиспользуемых ресурсов. Валютная политика была упомянута, но только лишь для того, чтобы подчеркнуть ее «гибкость», никакие цифры о росте денежной массы не были представлены.

В среду 22 марта Джон Дэвис опубликовал свою Белую книгу «Промышленное и региональное развитие», которая стала основой для Закона о промышленности 1972 года. И сторонники
Страница 59 из 70

Консервативной партии, и ее оппоненты сочли ее явным разворотом на сто восемьдесят градусов. Кит и я и, возможно, другие члены кабинета были чрезвычайно недовольны, и кое-что из этого попало в прессу. Следовало ли мне уйти в отставку? Возможно. Но те из нас, кому не нравилось то, что происходило, все еще не выработали альтернативного подхода. И, говоря реалистично, моя отставка бы мало что изменила. Я не была достаточно значительной, чтобы мою отставку можно было охарактеризовать как нечто большее, нежели минимальнейшая «местная трудность». Тем больше причин у меня воздать должное таким людям, как Джок Брюс-Гардайн, Джон Биффен, Ник Ридли и, конечно, Инок Пауэлл, который обнажал безрассудство происходящего в своих речах в Палате общин и в газетных статьях.

Была также и прямая связь между политикой, осуществляемой с марта 1972 года, и совершенно другим подходом моей собственной администрации позже. Блестящий, но малоизвестный экономист валютного контроля Алан Уолтерс покинул Штаб центральной политики и не только язвительно критиковал подход правительства, но к тому же точно предсказывал, к чему он приведет.[30 - Алан Уолтерс стал моим экономическим консультантом, когда я занимала пост премьер-министра в 1981–1984 гг. и снова в 1989 году.]

Еще один удар по политическому курсу, принятому в 1970 году, был впереди. Им стало фактическое уничтожение Закона о промышленных отношениях. Никоим образом не предусматривалось, что закон приведет к тому, что отдельные члены профсоюза попадут в тюрьму. Конечно, ни одно юридическое положение не может быть гарантией против некой отдаленной возможности того, что это произойдет, если нарушители порядка намеренно стремятся к мученичеству. Между работодателями и работниками судостроительной верфи шел долгий спор о «контейнеризации», который стал причиной всего случившегося. В марте 1972 года Национальный суд по промышленным отношениям оштрафовал Профсоюз транспортных и неквалифицированных рабочих (ПТНР) на 5000 за отказ подчиниться приказу о предоставлении доступа к ливерпульским докам. В следующем месяце профсоюз был оштрафован на 50000 за неповиновние власти при вторичном коллективном протесте на верфях. ПТНР утверждал, что не нес ответственности за действия своих цеховых организаторов, но в мае суд решил дело против него. Затем, совершенно неожиданно, апелляционый суд пересмотрел все судебные решения и вынес вердикт, что профсоюз не был ответственным, и, таким образом, цеховые организаторы несли личную ответственность. Это вызвало сильное беспокойство, поскольку делало возможным попадание профсоюзных активистов в тюрьму. В следующем месяце три докера, вовлеченные в протесты, были под угрозой ареста за отказ появиться перед Национальным судом по промышленным отношениям; теперь бастовали 35 000 членов профсоюза. В последний момент официальный солиситор подал на апелляцию, чтобы предотвратить арест докеров. Но затем в июле еще пять докеров попали в трюьму за неповиновение власти.

Левые были безжалостны. Выступление Теда в парламенте было заглушено криками. Проводились забастовки в знак поддержки, включая закрытие общенациональных газет на пять дней. Британский конгресс тред-юнионов (БКТ) призвал к общей однодневной забастовке. 26 июля, однако, Палата лордов отменила решение апелляционного суда и подтвердила, что профсоюзы несли ответственность за действия своих членов. Национальный суд по промышленным отношениям отпустил пятерых докеров.

Это стало более или менее концом Закона о промышленных отношениях, но не концом проблем в доках. Последовала общенациональная забастовка на верфях, и было объявлено еще одно чрезвычайное положение. Все это закончилось – по большей части на условиях докеров – только в августе. В сентябре Генеральный конгресс БКТ насыпал соли в рану, исключив тридцать два малых профсоюза, отказавшихся вопреки директиве БКТ разрегистрироваться. Я разделяла энтузиазм всей партии по поводу закона о промышленных отношениях и потому была в шоке.

Летом 1972 года нам представлен был третий аспект – после рефляции и промышленного вмешательства – нового экономического подхода. Это была попытка прийти к соглашению о ценах и доходах в ходе трехсторонних переговоров с Конфедерацией британской промышленности (КБП) и БКТ. Хотя у нас не было четкой политики оплаты труда, мы жили в мире «норм» с осени 1970 года, в надежде, что «текущая ставка» будет понижена в последующих платежных раундах. Шахтерское соглашение пробило явную брешь в этой политике, но Тед решил, что нам лучше идти вперед, нежели отступать. С лета 1972 года нашей целью стала еще более детальная политика цен и доходов, и все больше и больше центр принятия решений удалялся от кабинета министров и парламента. Поэтому я могу дать лишь частичное представление о том, как развивались события. Кабинет просто получал отчеты от Теда о том, какой политический курс был окончательно установлен где-то в другом месте, хотя отдельные министры все больше завязали в деталях переменчивых и сложных переговоров об оплате труда. Этот почти одержимый интерес к нюансам выдачи вознаграждения сопровождался в значительной степени бессилием по поводу договоров, которые в конце концов были заключены. По сути, самым главным результатом было то, что министры были отвлечены от больших экономических вопросов и ослеплены не относящейся к делу информацией, тогда как мы должны были смотреть вперед, чтобы быть готовыми к надвигающимся угрозам.

В период трехсторонних переговоров с БКТ и КБП с начала июля до конца октября мы не сильно продвинулись на пути к цели контролирования инфляции путем сдерживания заработной платы. Тем не менее мы встали на еще один скользкий путь. В обмен на предложение КБП обеспечить «добровольное» сдерживание цен при участии 200 крупнейших компаний Британии, обязующихся ограничить рост своих цен пятью процентами в течение следующего года, мы запустили дорогостоящую и обреченную на провал политику удержания цен национализированной промышленности на том же уровне, даже если это означало, что они продолжат работать в убыток. БКТ со своей стороны использовал роль, отведенную ему в трехсторонних переговорах, чтобы установить свою собственную альтернативную экономическую политику. В полном противоречии с политикой, которую осуществляли мы, они хотели понижения цен на аренду муниципальных жилых домов (что саботировало бы наш закон о жилищном строительстве, намеревавшийся привести их ближе к уровню рыночных цен). Они стремились к контролю прибылей, дивидендов и цен с целью обеспечить перераспределение доходов и благосостояния (другими словами, к реализации социализма) и отмене Закона о промышленных отношениях. Тед довольно серьезно воспринял эти требования и согласился рассмотреть способы, которые могли бы улучшить оплату труда низкооплачиваемых рабочих, не приводя к пропорциональному увеличению заработной платы других рабочих. Другими словами, мы безоговорочно перешли на социалистическую почву, где «низкая заработная плата» – как бы она ни называлась – была «проблемой», которую должно было решать правительство, а не рабочие механизмы рынка. В действительности правительство
Страница 60 из 70

предложило ограничить увеличение заработной платы в размере двух фунтов в неделю на протяжении следующего года, тогда как КБП согласилась увеличивать цены не больше чем на четыре процента в течение того же периода и продлить «задание» правительства в пять процентов экономического роста.

Этого было недостаточно. БКТ не желал – и, возможно, не мог – обеспечить ограничение роста заработной платы. В конце октября у нас прошло долгое совещание о доводах в пользу введения установленных законом ограничений, начиная с замораживания заработной платы. Это чрезвычайно ясно дает понять, в каком умонастроении мы пребывали, ибо, насколько я помню, ни теперь, ни позже никто в кабинете не возразил, что это была именно та политика, которую мы отвергали в своем предвыборном манифесте в 1970 году. Лишь с огромной неохотой Тед признал, что БКТ переубедить не удастся. Так что в пятницу 3 ноября 1972 года кабинет министров принял роковое решение ввести курс установленных законом ограничений, начиная с замораживания цен и заработков сроком на девяносто дней. И никто не сказал большей правды, чем Тед, когда он завершил встречу предупреждением, что нас ждет трудное время.

Изменение экономической политики сопровождалось перестановкой в кабинете министров. Морис Макмиллан – сын Гарольда – уже в июле 1972 года занял место Роберта Карра в Министерстве по вопросам трудоустройства, когда последний заменил Реджи Модлинга на посту министра внутренних дел. Теперь Тед продвигал своих молодых приверженцев. Питер Уокер сместил Джона Дэвиса в Министерстве торговли и промышленности, а Джим Прайер стал лидером Палаты общин. Джеффри Хау, по своим инстинктам экономический либерал, был принят в кабинет, но получил отравленную чашу ответственности за политику цен и доходов.

Для все большего числа парламентариев новая политика предстала слишком далеко зашедшим поворотом на сто восемьдесят градусов. Когда Инок Пауэлл спросил в парламенте, не «распрощался ли с разумом» премьер-министр, публично это было встречено холодом, но многие про себя были с ним согласны. Еще более значительным был тот факт, что такие ярые оппоненты нашей политики, как Ник Ридли, Джок Брюс-Гардайн и Джон Биффен, были избраны председателем или вице-председателем важных парламентских комитетов, а Эдвард дю Канн, представитель правых сил партии и заклятый противник Теда, стал председателем «Комитета 1922 года».

Когда период замороженных зарплат – стадия 1 – подошел к концу, мы разработали стадию 2. Она продлила заморожение оплаты труда и цен вплоть до конца апреля 1973 года; в оставшийся период 1973 года рабочие могли ожидать прибавки в один фунт в неделю и четыре процента, с максимальным увеличением зарплаты до 250 фунтов в год – эта формула была создана, чтобы поддержать рабочих с низкой оплатой труда. Для управления этой политикой были организованы Совет по оплате труда и Комиссия по ценам. Наши парламентские критики были более проницательны, чем большинство комментаторов, полагавших, что все это здравый и прагматичный ответ на безответственность профсоюзов. И вначале казалось, что комментаторы правы. Вызов, брошенный рабочими газовой промышленности, потерпел поражение в конце марта. Шахтеры – как мы надеялись и ожидали после огромного увеличения их заработков в прошлом году – отказались от участия в забастовке (вопреки совету исполнительного комитета их профсоюза) в голосовании, проведенном 5 апреля. Резко уменьшилось число рабочих дней, потерянных из-за забастововк. Безработица была на самом низком уровне в период с 1970 года. В общем, правительство несколько расслабилось. Тед был явно счастливее, надев свою новую коллективистскую шляпу, нежели когда прятался за сэлсдонским костюмом.

Наши чувства должны были бы быть другими. Результаты рефляционного бюджета марта 1972 года и ослабленная финансовая политика, которую он олицетворял, теперь становились очевидными. Казначейство по меньшей мере начало волноваться об экономике, которая неудержимо росла, значительно превышая норму в пять процентов. Денежная масса, как показывал М3 (совокупная денежная масса), росла слишком быстро – хотя (более узко) М1, который предпочитало правительство, рос медленнее[31 - М1 включает наличность в обращении, счета до востребования в коммерческих и взаимно-сберегательных банках; М3 – показатель денежной массы, включающий агрегат М1 и банковские депозиты частного сектора и депозитные сертификаты, включая в иных валютах, нежели фунт стерлинга.]. Мартовский бюджет 1973 года не сделал ничего, чтобы охладить перегревание экономики, и был сильно перекошен из-за необходимости удерживать рост цен и расходов, так, чтобы поддержать «противоинфляционную политику», как обнадеживающе называлась политика цен и доходов. В мае были приняты скромные сокращения в государственных расходах. Но этого было слишком мало и слишком поздно. Хотя инфляция росла в течение первых шести месяцев 1973 года, минимальная ставка ссудного процента постоянно сокращалась и была введена временная ипотечная субсидия. Премьер-министр также приказал, чтобы были подготовлены меры для возможности взять под государственный контроль ипотечные ставки, на случай если строительным организациям не удастся их удержать по истечении срока субсидий. Эти фантастические предложения лишь отвлекали нас от необходимости решить растущую проблему слабости фунта. Лишь в июле минимальная ставка ссудного процента выросла с 7,5 % сначала до 9 %, а затем до 11,5 %. Мы вообще-то опережали лейбористов по опросам общественного мнения в июне 1973 года, впервые за период с 1970 года. Но в июле на дополнительных выборах либералы отняли у нас Илай и Рипон. Экономически и политически мы уже начали сталкиваться с последствиями урагана.

Летом 1973 года Тед провел новые переговоры с БКТ в поисках соглашения по стадии 3. Детальная работа была проделана группой министров под председательством Теда, а остальные из нас мало что об этом знали. Не знала я и того, что большее внимание было уже уделено проблеме, которая могла возникнуть с шахтерами. Как многие мои коллеги, полагаю, я верила, что они уже получили свое и больше ничего не попросят.

Мне кажется, правда, что я уделяла гораздо больше внимания, чем остальные, наращиванию запасов угля на случай, пусть даже отдаленный, еще одной шахтерской забастовки. С шахтерами нужны были либо кнут, либо пряники. И все же, при всем его технократическом жаргоне, именно правительству явно не хватало осмысленной стратегии. Тед, очевидно, полагал, что ему оно не нужно, ибо, как мы теперь знаем, он провел секретную встречу с шахтерским президентом, Джо Гормли, в саду возле дома № 10 и думал, что нашел формулу согласия с шахтерами – дополнительную оплату за «неудобные часы»[32 - Работа поздней ночью, ранним утром, в выходные и дни общенародных праздников.]. Но, как оказалось, это был просчет. Требования шахтеров не были удовлетворены на стадии 3.

В октябре кабинет должным образом утвердил Белую книгу «Стадия 3». Она была чрезвычайно сложной и представляла собой кульминацию – если можно так выразиться – коллективизма правительства Хита. Все возможные случайности, которые вы бы сумели вообразить, были учтены. Но как показал
Страница 61 из 70

прошлый опыт политики оплаты труда, вы бы все равно ошиблись.

Мое единственное непосредственное участие в работе над этой новой, детально проработанной политикой оплаты труда состояло в том, что я заседала в соответствующем подкомитете кабинета министров по экономике, обычно под председательством Теренса Хиггинса, министра казначейства. Даже те, кому нравилась концепция политики доходов, основанная на принципах «справедливости», начали сомневаться, когда увидели, как эти принципы применяются к частным случаям. Мое присутствие на заседаниях Хиггинса обычно объяснялось необходимостью решить вопросы об оплате труда учителей.

Однажды был потрясающий случай: мы обсуждали, какой должна быть норма заработной платы у парламентских секретарей. Это была последняя соломинка. Я сказала, что пришла в политику не затем, чтобы принимать такие решения, и что я бы сама платила своему секретарю столько, сколько нужно, чтобы удержать ее на рабочем месте. Другие министры согласились. Но дело в том, что они знали своих секретарей; они не знали других людей, решения о заработной плате которых принимали.

В любом случае реальность скоро стала очевидной. Два дня спустя после объявления «Стадии 3» Национальный профсоюз горняков отверг предложение Национального управления угольной промышленности стоимостью в 16,5 процента в обмен на соглашение о производительности. Правительство немедленно взяло на себя переговоры. (Дни нашего «невмешательства» давно прошли.) Тед встретился с представителями Национального профсоюза горняков на Даунинг-стрит, 10. Но к соглашению они не пришли. В начале ноября Национальный профсоюз горняков наложил запрет на сверхурочную работу. Морис Макмиллан сказал нам, что хотя скорое голосование о забастовке кажется маловероятным и, даже если будет проведено, не обеспечит необходимого большинства для проведения забастовки, все равно запрет на сверхурочную работу резко снизит производство угля. Общим чувством в кабинете было то, что правительство не могло пойти на уступки в свете недавно введенного кодекса оплаты труда. Вместо этого нам следовало сделать особое усилие, чтобы продемонстрировать, чего можно добиться в его рамках. Шахтеры к тому же не были единственной угрозой. Пожарники, электрики и инженеры выставляли свои требования.

Общеизвестно, что угроза эмбарго на ввоз нефти и рост цен на нефть, последовавшие за арабо-израильской войной той осенью, очень сильно ухудшили ситуацию. Когда последствия забастовки шахтеров стали жалить сильнее, усилилось чувство, что мы больше не контролируем происходящее. Как-то надо было прорываться. Поэтому скорые парламентские выборы выглядели чрезвычайно привлекательными. Что бы мы делали, если бы нас переизбрали, это, конечно, сложный вопрос. Тед, должно быть, захотел бы пойти дальше по пути контролируемой экономики. Другие, возможно, захотели бы найти способ выплатить шахтерам их дань. Кит и я и большая часть членов парламента – консерваторов хотели бы избавиться от атрибутов корпоративного и государственного контроля, которые теперь окружали правительство, и постарались бы вернуться к свободному рынку, от которого мы позволили себе уйти в начале 1972 года.

Заседание кабинета во вторник 13 ноября было мрачным, поскольку кризис усилился на всех фронтах. Тони Барбер сказал нам, что октябрьская торговая статистика в тот день снова продемонстрировала большой дефицит.

Дальновидным шагом со стороны Теда в начале декабря стало то, что он перевел Уилли Уайтлоу из Министерства по делам Северной Ирландии на пост министра по вопросам трудоустройства, заменив Мориса Макмиллана. Уилли был одновременно примиренческим и хитрым, особенно необходимое сочетание качеств, когда нужно было найти выход из сложной ситуации с шахтерами. Сила правительства укреплялась еще тем, что, возможно, неожиданно, по опросам общественного мнения мы бесспорно опережали лейбористов, так как общественность была возмущена действиями шахтеров. В тех обстоятельствах все, кроме самых агрессивных профсоюзных активистов, убоялись бы конфронтации, могущей ускорить парламентские выборы.

В четверг 13 декабря Тед объявил о введении трехдневной рабочей недели с целью экономии энергии. Тем вечером он также выступил по телевидению. Это произвело впечатление кризиса, разделившего страну на два лагеря. Сначала объем промышленного производства оставался более или менее таким же, что само по себе было признаком неэффективности и раздутости штатов на столь многих предприятиях британской промышленности. Но мы этого тогда не знали. Не могли мы и знать, как долго мы продержимся даже на трехдневной неделе. Консерваторы сильно поддерживали предпринятые меры. Также с пониманием была воспринята необходимость сокращения государственных расходов на 1,2 миллиарда, о котором было объявлено несколько дней позже.

На этом этапе мы верили, что можем положиться на лидеров делового мира. Незадолго до Рождества Дэнис и я пошли на вечеринку в доме друга в Ламберхерсте. У них были перебои с электричеством, так что, чтобы подняться по лестнице, дорогу освещали свечками, помещенными внутрь банок из-под варенья. В этом было некоторое ощущение военного времени. Все присутствующие бизнесмены говорили в один голос: «Нужно противостоять. Ведите борьбу до конца. Выпроводите их. Мы не можем так продолжать». Это очень воодушевляло. В тот момент.

Все еще казалось невозможным найти достойный или удовлетворительный выход из этого конфликта. Предложение правительства о немедленном расследовании в будущем проблем горной промышленности и вопросов о заработной плате шахтеров, при условии, что