Режим чтения
Скачать книгу

Безымянка читать онлайн - Сергей Палий

Безымянка

Сергей Викторович Палий

МетроВселенная «Метро 2033»

Это роман мистический и приключенческий, любовный и героический. История постъядерной Самары, тайны сталинских бункеров и законсервированных советских секретных объектов, отчаянная романтика беспризорников и страсть, за которые платят жизнью, – в «Безымянке» Сергея Палия все сплелось, все смешалось. Хорошо и умело написанная, с душой придуманная… нет, прожитая, – эта книга читается на одном дыхании.

Сергей Палий

Метро 2033: Безымянка

Особое мнение

Объяснительная записка Дмитрия Глуховского

«Безымянка» Сергея Палия – интересная вещь.

Мне, как главному редактору «Вселенной Метро 20», часто приходится работать с текстами книг, которые пишут авторы серии. Совещаясь с другими писателями, совместно создавать сюжеты будущих книг. Спорить, доказывать, соглашаться. А когда роман уже готов – становиться самым требовательным читателем, выискивать малейшие огрехи в ткани повествования, любые нелогичности сюжета, все шероховатости языка. И править, править, править.

Исправлять и улучшать текст романа до тех пор, пока я сам, как читатель и как автор, не буду им стопроцентно доволен. И только тогда отправлять книгу в печать.

Писать на обложке каждой из книг серии «Проект Дмитрия Глуховского» придумал не я: так решило издательство. Я сопротивлялся, мне это казалось нескромным. Кто я такой, в конце концов, чтобы в тридцать лет создавать свои «проекты»?

Но, как в кино, мне сделали предложение, от которого я не смог отказаться. Тогда я решил, что раз на обложках написано, что это мой лично проект (так оно, в сущности, и есть), моя личная ответственность тоже увеличивается многократно. Теперь каждый раз, когда тот или иной читатель будет недоволен хотя бы одной книгой серии, – он будет недоволен лично мной. Потому что он поверил мне, моему вкусу, моей рекомендации, – а ему не понравилось, и он остался обманутым.

И, начиная с «Темных туннелей», второй книги серии, я самым активным образом вмешивался в тексты чужих романов. Делал я это, опираясь на свое субъективное мнение, но, видимо, не зря: по результатам голосования на портале Metro2033.ru ни одного романа (начиная со второго) ниже четверки вы не оценивали.

И вот в случае «Безымянки» мой внутренний голос подсказал мне: а тут вмешиваться не надо. Написана хорошо, художественно. Язык интересный, затейливый, яркий. Сюжет напряженный, как струна натянутая. И я не стал вмешиваться. Только обсудил с Сергеем некоторые сюжетные моменты – он внес несколько улучшений, и роман стал еще ярче, еще пронзительней.

Интересная вещь получилась. Достойное продолжение саги.

Дмитрий Глуховский

Глава 1. Вокзал

Мне нравится ветер. Знаю, что воздух заражен, и я не могу вдохнуть полной грудью – приходится сипеть через фильтры респиратора. Знаю. Но когда стремительные порывы касаются незащищенных скул, заставляют слезиться глаза, холодят запястья, создается иллюзия простора, которого так не хватает в пыльных подземельях. Сквозняки туннелей и шепот вентиляционных решеток – совсем не то. Настоящий ветер здесь, наверху. Он рассказывает о прошлом этого мира. Реет над обломками, вспоминая, как все выглядело до ядерного безумия, обрушившегося подобно адскому смерчу и проредившего человечество, которое росло и взрослело на протяжении тысячелетий. Люди боролись за место под Солнцем, копили опыт, восхищались культурными достижениями, усложняли технику, мечтали о счастливом будущем, что вот-вот наступит. Взамен перезревшая цивилизация разорвала саму себя в клочья, оставив на планете жалкие крупицы, отброшенные в развитии на годы и годы назад. Искореженные судьбы, смещенные жизненные ценности, уродства плоти и узость душ, невообразимые культы, секты, обряды, тьма, невежество и леность, граничащая с вымиранием, – вот во что превратились осколки общества. Оно и раньше не блистало добродетелью, а получив атомный заряд, без сопротивления откатилось назад до упора.

Очаги жизни тлеют теперь под землей – в катакомбах, туннелях метро, убежищах, бункерах и уцелевших подвалах. А над пепелищами висит серое, мглистое небо, где гуляет ветер, помнящий минувшее. Он холодный, подчас свирепый, но это неважно.

Ветер дарит ощущение простора и позволяет мне взглянуть в бездну памяти – ведь я еще могу это сделать, потому что родился до катастрофы. Повезло? Сложный вопрос. Иногда мне кажется, что тем, кто не знает разницы, живется проще: у них совсем другие потребности и мечты.

Сквозь воздушные рукава я вижу призрачные, наполовину стершиеся образы детства. Зеленые сады, в которых утопали эти края, беззаботно бегущих по улицам людей, снующие машины, дома с уютно бликующими стеклами, черные переплетения телевизионных антенн на фоне желто-сизых каскадов облаков. Кажется, я очень любил это время суток: солнце зашло, но вечер еще не успел сковать район прохладой и сумерками. Краткие минуты, когда все вокруг будто бы оказывается в сказочном приграничье – между двумя мирами.

В шуме ветра я слышу щебетание птиц, далекий треск трамвайного звонка, смех продавщицы мороженого, лузгающей семечки на привокзальной площади и прячущей подтаявшие рожки поглубже в лоток с сухим льдом.

Вечно текущий в небесах поток несет через время благоухание сирени, вспыхивающей в мае цветными гроздьями то тут, то там. И запах душистого подсолнечного масла из кухни хлопотливой хозяйки. И едва уловимый аромат чьих-то духов, волнующий сердца проходящих мужчин…

Я стряхнул скопившуюся на ресницах морось.

Локти затекли, комбинезон со стороны правого рукава покрылся мельчайшими капельками, сыплющими из облаков. Я придвинулся чуть ближе к краю, встал в полный рост и, широко расставив руки, оперся о железные перила. Даже через перчатки чувствовалось, какие они шершавые и влажные.

Отсюда, с 70-метровой высоты смотровой площадки, было видно километров на пять – семь – в зависимости от погоды и времени года.

Сейчас лето. Вечернее затишье. В такие моменты, когда со стороны Волги не долетают шквальные порывы, сгоняющие грозовые тучи и сбивающие с ног, можно даже увидеть, как мельком проглядывает Солнце.

Здание железнодорожного вокзала в Самаре чудом уцелело во время знаменитой волжской волны, смывшей центр города при первом взрыве. С западной стороны, конечно, вышибло все стекла, сорвало хилые надстройки, гигантские стрелки с фасадных часов, уронило тяжелые перекрытия на перроны и пути, а часть козырька – на столпившихся у входа пассажиров. Но сам огромный конус выстоял, остался торчать даже венчающий купол шпиль. Видно, когда возводили этот шедевр современного зодчества, инженеры и строители не схалтурили и грамотно просчитали запас прочности. Интересно, они и впрямь думали о возможности ядерной бомбардировки или так, от избытка энтузиазма? Эх, разве теперь узнаешь…

В народе вокзал называли «концом Льва Толстого». Дело в том, что одноименная улица оканчивалась аккурат здесь. Теперь от этого памятника былому архитектурному величию остался лишь стальной скелет и покосившийся шпиль, и его с трудом можно было ассоциировать с причинным местом великого графа. Но люди по привычке продолжали называть его именно так.

Смотровая кольцом
Страница 2 из 16

опоясывала стык основной части здания и купола, выход на нее до сих пор был доступен. Если какой-нибудь сорвиголова готов был подняться на высоту двадцатого этажа по перекореженным останкам лестниц и эскалаторов, фонящих не то чтобы сильно, но прилично, – добро пожаловать. Иногда, правда, на нижние этажи вокзала забредали хищные мэрги, или, как их еще называли, рыбьи рожи. Но это случалось нечасто: в основном во время весеннего нереста. И уж если удавалось вскарабкаться на смотровую, то вид открывался потрясающий. Говорят, что во время Большого нашествия диких с Безымянки здесь располагались снайперские позиции и пулеметные расчеты военных сталкеров Города. Охотно верится – местность простреливается отлично. Дополнительные преимущества: полная круговая оборона и неудобный подступ изнутри здания. Скорее всего, так оно и было – по крайней мере, старые стреляные гильзы я здесь находил. Но это дела минувших дней. Теперь на смотровой можно просто побыть одному, послушать ветер и посмотреть на замершую в последней агонии Самару. Обзор сегодня был хорош.

У железобетонного подножия здания топорщились заваленные наглухо подземные переходы, а за ними раскинулась привокзальная площадь. Усеянная гнилым скарбом и проржавевшими трупами машин, опутанная рваными проводами, с опрокинутым троллейбусом в центральной части – она связывала несколько улиц и походила сверху на скособоченную трапецию. В одном месте асфальт вспучился и расступился под напором давным-давно взорвавшегося газопровода. Вокруг трещины угадывался темный круг с опаленными фестонами: время от времени мэрги наполняли ее икрой, и охране с заставы приходилось выбираться со станционным огнеметом, чтобы выжигать мерзкую гадость. Щель пытались заливать цементом, ставили в ней противопехотные мины, засыпали щебнем, но твари все равно возвращались сюда на нерест и оставляли десятки кислотно-зеленых шаров. Мэрги – существа донельзя настырные, хотя в большинстве своем тупые. На противоположном краю площади пестрели развалины Управления Куйбышевской железной дороги – когда-то прекрасного здания, с фасадом, выкрашенным в белый и салатный цвета, с куполами на углах крыши, аккуратными колоннами и высокими витражными окнами. Теперь от былой красоты остались лишь каменные руины. Возле нагромождения тускло поблескивало пятно стали – действующий вход на станцию Вокзальная.

По левую руку тянулась полоска улицы Льва Толстого.

И снова: скелеты машин с выбитыми стеклами, перевернутые киоски на замусоренном тротуаре, милицейский «бобик», увенчанный расколотой мигалкой.

Вихрем кружащаяся над мостовой морось.

Пустота.

Неподалеку белели тонкие зубцы – каркас одной из стен ликеро-водочного завода «Родник». Когда-то этот гигант снабжал всю область крепкими спиртными напитками и даже экспортировал их в ближайшие регионы. Известная была марка. Сейчас от комплекса остались только груды кирпича, дырявые цистерны да несколько торчащих свай-клыков.

Говорят, на территории «Родника» открыт колодец, через который можно попасть в уцелевшую часть одного из внутренних складов. Но желающих проверить – очередь не стояла, это точно. Место пользовалось дурной славой: много энтузиастов пропало, сунувшись в лживый оскал свайных зубьев. Поэтому даже те смельчаки, которые выбирались на поверхность, старались обходить завод за версту. С другой стороны, откуда-то у чиновников и зажиточных горожан время от времени появлялась в качестве деликатесного пойла бутылочка другая старой фабричной водки, верно? Может быть, умельцы-сталкеры все же ведали о правильной лазейке? Эти сталкеры – вообще странноватый люд с определенным складом ума и неоднозначным характером. Взять хотя бы Еву… Возле перевернутого троллейбуса что-то мимолетно пронеслось. Сердце ёкнуло и застучало сильнее. Что за гость? Я слегка пригнулся, чтобы не торчать из-за парапета, как фонарный столб, вытянул из кобуры ствол и всмотрелся в центр площади. Серые прорехи асфальта, битые рессоры, валяющийся чуть в стороне знак парковки. И обесточенная туша троллейбуса, мирно прикорнувшая на боку… Мирно? Нет, это ошибочное слово. Ничего мирного ни под землей, ни на поверхности не существует: за каждым поворотом может поджидать враг, любое углубление в тюбинге туннеля – потенциальная засада. В руинах зданий таятся неведомые ловушки, а звук шагов почти всегда означает приближение опасности. Даже на цивилизованных станциях Города случайный бродяга с заточкой может стать последним, что ты увидишь перед смертью, что уж говорить о неохраняемых районах.

Матери, имеющие смелость обзавестись потомством, с самого детства учат отпрысков ждать подвоха от окружающих, быть подозрительными в любой ситуации. Заботливые мамаши вышибают из чад беспечность и детские грезы. И как только человек начинает осознавать себя, он автоматически становится частичкой коллективной опасности. Здесь рано взрослеют, и даже внешняя оболочка детства обманчива. Часто на станциях слышен веселый смех, возгласы ребятни, обсуждение незатейливых игр. Но чем радостнее голоса, чем положительнее эмоции, тем страшнее противоречие между естественным развитием ребенка и его внутренним напряжением, всасываемым со скудными глотками грудного молока и материнскими увещеваниями. Наступает момент, и нарыв лопается: благое человеческое начало насмерть сшибается с жуткой реальностью. У одних это происходит раньше, у иных чуть позже, но все проходят через точку перелома, после которой понятия о морали и жизненных ценностях встают на заслуженные подземным обществом места.

С минуту я ждал повторного движения. Искал глазами неправильно отброшенную тень. Вслушивался в посторонние звуки, способные пробиться сквозь шум ветра.

Ничего.

Мародер? Безумный поборник культа Космоса в поисках очередных предметов для коллекции? А может, просто ходок в штатной вылазке или кусок пластика, подхваченный воздушным порывом?

Я еще немного понаблюдал за центром площади.

Скорее всего, показалось. Периферийное зрение – штука тонкая, может и обмануть. А даже если и проскользнул кто-то – мало ли, бывает. Не тронул и пусть себе идет дальше: теоретически никому ведь не возбраняется выбираться из катакомб. Я сам тому живое подтверждение.

Разогнувшись, я спрятал пистолет Стечкина обратно в кобуру, но решил все же повнимательнее следить за площадью.

Чего я жду здесь?

Просто слушаю, как вечно шумит ветер, творя иллюзию свободы? Да. Но не только. Еще я смутно надеюсь что-то здесь найти, постичь, обрести. Ведь не зря же, черт побери, тянет меня выходить раз в месяц из катакомб, забираться на чертову высоту и стоять, пока поглощающие патроны в респираторе РПГ-67 не выработают добрую четверть ресурса, губы не ссохнутся от жажды, а стрелка дозиметра не вползет в желтую зону… Может быть, я ищу способ вырваться из кошмара? Я моргнул и снова обратил взгляд вниз.

Развалины Управления железной дороги давным-давно расползлись по прилегающим мостовым, перекрыв их и мешая свободному передвижению. Зато сразу за этими железобетонными грудами на северо-восток тянулись две параллельные улицы – Агибалова и Спортивная. Строения вдоль них почти не пострадали, и можно было
Страница 3 из 16

разглядеть мертвые высотки на Красноармейской, стадион «Локомотив» с плесневелым овалом из сотен кресел и грязным котлованом газона, ЦУМ «Самара» с обвалившимся фасадом, проплешину парка Щорса, просевший свод Губернского рынка.

Чуть дальше пестрели разнокалиберные коробки домов возле станции Клиническая, славившейся медицинским оборудованием и сурово охраняемым складом лекарств. А гораздо левее, за ядовитыми руинами, горделиво возносилась к облакам ракета «Союз», казавшаяся с такого расстояния темно-серой сигаркой на фоне светло-серой мглы, – в нашем мире вообще не очень много цветовых излишеств. Рядом с сигаркой располагалась богатая и опасная станция Российская, принадлежавшая Городу.

Устоявший во время катастрофы мемориал-памятник «Союзу» был не обычным куском металла, так и не увидевшим Космос и вывезенным с Плесецка из-за выработки гарантийного ресурса. Последователи культа Космоса считали сооружение Маяком, призванным привлечь к погибшему краю внимание инопланетных братьев. Горожане относились к сомнительному культу сдержанно и предпочитали не обращать внимания на верующих до тех пор, пока фанатичные миссионеры не начинали действовать на нервы. В таких случаях святоши банально получали втык. Зато у диких была стойкая вера в пришествие сердобольных инопланетян. Отдельные психи то и дело прорывались через северную наружную заставу и умудрялись отклепать от ракеты очередной кусочек или, на худой конец, спереть из прилегающего космического музея хотя бы шуруп. По уверениям служителей культа, человек, заполучивший тот или иной предмет, имеющий отношение к космической промышленности, мог стать избранным и попасть в заветный отряд ждущих. Именно им, членам избранного отряда, уготована была эвакуация спасателями из глубин Вселенной. Паломники диких приходили отовсюду, истово ломились к «Союзу» и зачастую гибли под пулями городских пограничников. Иногда складывалось впечатление, что проповедники культа Космоса путались в собственном учении и впадали в ересь, а пресловутый Маяк не служил ориентиром для инопланетян, а выполнял другую функцию: притягивал одержимых балбесов со всей Безымянки. Любая религия полезна в меру.

В который раз смахнув морось, я отвел взгляд от ракеты. Невольно глянул на свинцовую полоску Волги и повернулся к другой стороне Самары. Всмотрелся в сизый туман. В дымке проступали размытые контуры хрущевок, обломки заводских труб, крыши складских ангаров, какие-то неясные пятна на ландшафте, мешанина на краю воронки от второго взрыва…

Безымянка.

Огромная промышленная территория с вкраплением спальных районов, ставшая прибежищем преступному сброду, рассадником мутантов и приютом для отбросов, которым не хватило места в Городе.

Земля диких.

Когда мир погрузился в ядерную пучину, выжившие перемешались. Какое-то время люди, гонимые страхом, совершали безрассудные поступки, убивали друг друга. Те, кто высовывался на поверхность, – либо сгорали в пожарах, либо пузырились от лучевой болезни, либо тонули в прибрежных районах от поднявшейся, бушующей реки: плотину Волжской ГЭС прорвало.

Но скоро хаос прекратился. Стал складываться новый порядок. Стихийно в Самаре образовались две большие территории: центр мегаполиса, который жители звали просто Город, и часть Советского, Кировского и Промышленного районов, получивших историческое название Безымянка.

Таким образом, после катастрофы, когда пришла пора проводить новые границы, Самару поделили на две части. Лидеры, которые тогда стояли во главе слабо организованных толп людей, встретились и несколькими росчерками карандаша нанесли на карту новые метки.

На территории Города оказались кое-какие запасы медикаментов в уцелевших герметичных складах Клинической больницы, что со временем позволило местным торговцам монополизировать скудную фармацевтику. В бывшем бункере Сталина – комфортабельном бомбоубежище первой категории под Окружным домом офицеров и Институтом культуры – ушлые вояки успели запасти достаточно боеприпасов для сдерживания добрососедской агрессии на многие годы вперед: что-то достали из ближайших воинских частей, что-то грузовиками вывезли из танкового полка и спецподразделений в Черноречье. Тогда еще не соображали, что творят, и бензин расходовали без оглядки…

Через год возле разрушенного пивзавода между станциями Самарская и Театральная умельцы умудрились приспособить на берегу Волги целый каскад гидротурбин, переделанных из снятых с ГРЭС паровых. Но даже миниатюрной электростанции не получилось – слишком мал был напор течения, движущий лопасти. Тогда турбогенераторы переоборудовали в динамо-машины. И чудо-агрегат заработал: зажиточные станции стали худо-бедно обеспечены электроэнергией. Правда, свет давали порционно: только с семи до восьми утра и с девяти до десяти вечера, а напряжения в самопальной сети хватало лишь для того, чтобы скудно осветить жилище – если, конечно, имелась неперегоревшая лампочка. Кто-то тратил энергию на приготовление пищи, другие ухитрялись согреть воду для купания детей, третьи подключали самодельные радиаторы, чтобы хоть как-то согреться без коптящих костров.

Так или иначе, постепенно в Городе начал налаживаться сносный быт. Люди научились выращивать неприхотливые растения и грибы, разводить свиней, отбиваться от хищных тварей. Между некоторыми станциями даже существовало телефонное сообщение, хотя централизованной системы связи создать так и не удалось. Проще было пользоваться услугами вестовых, готовых за умеренную плату переносить информацию от станции к станции, или за дополнительные комиссионные, скажем, от бункера на Хлебной площади до жилого бомбоубежища в Европейском квартале. А что? Безопасно и выгодно. В Городе сформировалась централизованная власть, кое-какая административно-хозяйственная структура, департаменты. Каждая станция или район жили по своим законам и правилам, но в определенной мере подчинялись верховной власти. Начальники участков собирали с подведомственных плантаций или ферм урожай и платили налоги в Центральный департамент, руководство которого обитало в комфортабельном бункере Сталина и принимало судьбоносные решения по подавлению очагов анархии и урезониванию религиозных фанатиков. Жители, которые не имели возможности платить дань, выполняли общественно полезную работу на станциях. Сталкеры снабжали участковых завхозов предметами первой необходимости и утилизировали мусор, военизированные патрули дежурили на заставах и периодически шерстили сборища удолбанных грибошников. Дипломатический департамент вел улыбчивые и не очень переговоры с заправилами Безымянки, а журналисты ваяли стенгазеты с пропагандой ужесточения правил миграции диких… Становление Безымянки происходило совсем иначе. После раздела территории и установления пограничного контроля люди попытались уйти на восток, но там излучал буквально каждый кирпич: эпицентр второго взрыва был возле южного моста, и воронка зияла совсем близко. Лишь грунтовый бруствер отделял ее от полуразрушенных кварталов. Если в Городе основная угроза исходила от зараженной волжской воды и радиоактивной пыли, то на Безымянке к
Страница 4 из 16

этим прелестям добавлялся жесткий фон почвы и руин.

Мутации здесь произошли гораздо быстрее, и эффект возымели просто убойный – на пару видов городских тварей пришлось с полдюжины безымянских порождений. Плодились они кучно и шустро, поэтому через несколько поколений в созданиях сложно было угадать человеческие черты – генотип перекорежило винтом. Мутации вообще протекали аномально быстро, что наводило на мысли о применении во время атаки не только ядерного оружия, но и неизвестной химической дряни, поражающей избирательно.

От нехватки медикаментов, чистой воды, полноценной пищи и повсеместной антисанитарии начались эпидемии цинги, дизентерии и прочих средневековых хворей. В районе Алексеевки, говорят, даже случилась бубонной чумы – но это, скорее всего, домыслы. Так или иначе, в катакомбах и на станциях в те времена царили анархия, преступность, самосуд и повальный промискуитет. Жители Безымянки, сохранившие остатки человеческого достоинства, собирали нехитрые пожитки и уходили в сторону области, рискуя схватить лучевую болезнь или угодить в лапы мутантам.

Но не тут-то было.

За пределами Самары людей ждало непреодолимое препятствие.

Отчаявшиеся беженцы, которым удалось уйти от жилых районов на десяток километров, пропали. Стали поговаривать, что их забрали эвакуационные отряды. Видно, отсюда и пошли корни культа – хитрые миссионеры тут же подвели под дело об исчезновении привлекательный базис: мол, добрые инопланетяне спасли сильных духом граждан. Космос ждет смелых – запасайтесь запчастями от ракет. Феномен так и не сумели объяснить. Все, кто уходил дальше десяти – пятнадцати километров за черту города, исчезали бесследно. Без исключения. Со временем желающих узнать, что же там такое загадочное, поубавилось. Условную линию невозвращения стали называть Рубежом.

До сих пор не разгадана тайна исчезновений. Кто-то склонен думать, что там и впрямь эвакуационные или карантинные бригады забирают уцелевших жителей. Но тогда возникает логичный вопрос: почему эти эвакуаторы на протяжении стольких лет не входят на территорию населенного пункта? Боятся заразиться? Раз уж у них есть спасательное оборудование и средства защиты, то – ерунда получается. Другие считают, будто возле Рубежа стоят заградительные отряды, которые уничтожают любого, кто к ним приближается. Исполняется, мол, приказ нового правительства: не выпускать из опасных зон заразу… Но версия о городах-резервациях при ближайшем рассмотрении тоже трещит по швам. Никакой армии не хватит, чтобы охранять периметр такой протяженности. А ведь кроме Самары и другие миллионники есть.

И, наконец, самое распространенное мнение: Рубеж – аномальная зона, возникшая после катастрофы. Уже на расстоянии километра от условной линии сильно искажается и тонет в помехах радиосигнал, а у людей возникают галлюцинации и сильное недомогание. Ходоки-очевидцы утверждают, будто бы при подходе к Рубежу видны столбы дрожащего воздуха, а если погода хорошая, то можно услышать голоса, твердящие раз за разом один и тот же набор из цифр и букв, на первый взгляд кажущийся бессмысленным. ККВРКЗ-0-игла-19-09. Один полковник бывших РВСН с Театральной как-то обмолвился, что это вариант секретного кода для запуска ядерных ракет…

После того как жители Безымянки поняли, что уйти вовне не удастся, они решили переселиться на относительно благополучную территорию Города. Но вот незадача, там их никто не ждал. Более того, горожане встретили обозленный, голодный сброд не хлебом-солью, а доброй порцией свинца.

И окончательно доведенное до ручки население устроило силовой прорыв границы возле Московской – ключевой станции, где вплотную соприкасались зоны влияния, а взаимоотношения пограничников и без того были напряженными.

Большое нашествие до сих пор считается самым кровавым столкновением Безымянки и Города.

Дикие нахрапом взяли Московскую. Бой на станции и возле нее разгорелся столь жаркий, что в ход пошло тяжелое оружие. После неудачных залпов из гранатомета рухнули несущие колонны, и просел один из вестибюлей, похоронив под плитами десяток бойцов, а заодно намертво перекрыв оба туннеля в сторону Гагаринской. Одержав победу на границе, дикие почуяли запах крови. Они смели заставы горожан одну за другой, разграбили Клиническую и по инерции дошли до Вокзальной. Здесь их хитростью выманили на поверхность, что и решило исход битвы. Со смотровой площадки, на которой я сейчас стоял, по диким открыли огонь снайперы и пулеметчики. Разъяренную толпу встретил такой плотный свинцовый шквал, что первые ряды наступавших махом полегли, а следующие – притормозили и откатились назад. Время было выиграно. Опомнившиеся от шока вторжения военные сталкеры Города реорганизовались и перешли в наступление.

Диких гнали до Спортивной. Люди рассеивались, прячась в боковых ответвлениях, забиваясь в каптёрки, уходя в ядовитые дебри канализации. От грозной толпы остались жалкие ошметки, не только не способные оказать сопротивления, но просто бегущие без оглядки. Наконец, горожане решили прекратить преследование.

Сталкеры и добровольцы, участвовавшие в обороне, вернулись на исходные позиции и возвели на месте обрушения сводов Московской таможенный пост, который существует до сих пор. Дикие не смирились с поражением и не забыли о нем. Именно оно послужило стимулом к объединению и созданию из аморфного стада неказистого общества. Лидеры собрали из активных граждан Народное ополчение – некое подобие органа самоуправления Безымянки. Первоначальной задачей стала подготовка к новой войне. Будучи на взводе после сокрушительного поражения, люди с энтузиазмом взялись за дело: разведали уцелевшие ходы и отметили незараженные места, в которых можно было жить, обнаружили несколько чистых артезианских источников, вскрыли стратегическое хранилище госрезерва под «Прогрессом» с консервами и сухпаями, наладили дизель-генераторы на обитаемых станциях, запаслись соляркой и углем.

За работой мстительный пыл жителей Безымянки угас, и они постепенно забыли о полномасштабной военной кампании против Города. Силы требовались для выживания и обустройства быта. Но, несмотря на потуги кучки энтузиастов, создать цивилизованное общество так и не удалось. Увы.

По всей Безымянке продолжала процветать преступность, проституция, спекуляция и даже работорговля. Народное ополчение стали называть Нарополь. Его руководство было коррумпировано и, по большому счету, состояло из тех же бандитов, только помозговитее и с четким разделением полномочий.

Дикие пользовались всеми ресурсами, которые попадали им в руки: барыжили складской тушенкой и сгущенкой, сливали на черный рынок мелкие партии оружия и уцелевшее оборудование, вынесенное из заводских цехов. Миссионерам и особо ярым культистам сталкеры таскали детали самолетов и космических аппаратов с «Прогресса» и «Авиакора», и религиозные дельцы втридорога продавали их.

Преступники грабили и убивали в перегонах, а подмазанные охранники с застав редко чесались из-за таких пустяков: не на их территории беспредел творится, и ладно.

Безымянку постоянно сотрясали эпидемии и нашествия мутантов. Оборванцы приползали на границу
Страница 5 из 16

и начинали коллективно клянчить лекарства, средства защиты и оружие. Безымянка была странным местом. С одной стороны, клоака клоакой, а с другой… там встречались такие, как Ева, хотя и она для меня до сих пор оставалась человеком-загадкой с чудным внутренним миром и не всегда понятными рассуждениями о поиске-скитании. У нее была своя жизнь, о которой она не любила распространяться. Я знал, что она спит с предводителем Нарополя, и молча ревновал. Изменить сложившийся расклад было непросто – мы были гражданами разных территорий. К тому же, сама Ева никогда не давала повода полагать, что нас связывают серьезные чувства. Она относилась ко мне с интересом, но как-то уж больно легкомысленно. Как относился к ней я? Сложно сказать. Наверное, ценил, уважал и… Черт его знает. Но терять ее уж точно не входило в мои планы. Ева была сталкером, я – переговорщиком. Нам удавалось встречаться лишь потому, что дипломатические полномочия позволяли мне беспрепятственно пересекать границу. Мы виделись раз в неделю, иногда реже. Я совал начальнику таможни Сулико или его мужикам бутылку фабричной водки, горсть патронов или фляжку бензина, и они забывали, что переговорщик Орис периодически ходит к диким. Я вылезал наружу, перебирался через пустынное шоссе, встречался с Евой в условленном месте, и мы спускались вниз, в полуразрушенное бомбоубежище…

Многие годы для того, чтобы торговать или вести переговоры с дикими на Московской, приходилось выбираться на поверхность. Но работы по расчистке одного из туннелей велись давно: удалось разгрести завал, восстановить опорные балки, присобачить новые тюбинги взамен треснувших, наладить вентиляцию и систему фильтрации. Даже поврежденный участок рельсов заменили.

Уже месяц назад перегон был готов к запуску, но Город с Безымянкой все еще обсуждали какие-то детали открытия. В некоторых переговорах по правовым и акцизным вопросам участвовал и я как сотрудник дип-департамента…

Глухой щелчок, и правый клапан вдоха вышел из строя – что ж, бывает: даже простейшие механизмы ломаются. Сразу стало тяжело дышать, и захотелось содрать с себя силиконовую полумаску.

Тихо, без паники – левый фильтр работает, и ничто мне не грозит.

Я быстро выкрутил патрон, убедился, что клапан заклинило в герметичном положении, и через него не будет сочиться грязный воздух. Привинтил цилиндр обратно.

Пора спускаться.

Солнце так и не выглянуло. Разумеется, после сумрака катакомб и рассеянные лучи вредны для глаз, но я-то периодически бываю на поверхности и сносно переношу пасмурную погоду без оптической защиты. Хотя до матерых сталкеров мне все-таки еще далеко. Те могут и в солнечные часы без очков разгуливать. Экстремалы.

Внимательно осмотрев привокзальную площадь и не заметив движения, я двинулся вдоль парапета. На ходу достал пистолет, поудобнее стиснул рукоять, сдвинул флажок предохранителя. Пренебрегать оружием во время подъема и спуска нельзя.

Перед тем как зайти во внутренний коридор, я задержался. Показалось, что снизу донесся стон. Словно кто-то звал на помощь, еле слышно, жалостливо. Я обернулся и напоследок улыбнулся ветру – этот озорник любил заигрывать, обезьянничая и изображая человеческие эмоции. А может, он пытался мне что-то сказать? Повторял из раза в раз, а я, глупец, никак не мог понять? Ведь зачем-то я забираюсь сюда, на эту высоту, где ветер становится чуть ближе и доверчивее, чем внизу. Забираюсь и слушаю.

Сильный порыв заставил зажмуриться и отвернуться, морось неприятно коснулась шеи. Через полчасика с Волги задует по-взрослому, а ближе к ночи обязательно ливанёт. Благодать кончилась.

Домой.

Стеклянная шахта с выбитыми дверями и застрявшим ярусом ниже лифтом уже давно служила пылесборником. На крышу скособоченной кабины, зажатой деформированными направляющими, за долгие годы нападало с полметра всякого мелкого мусора. Хлам постепенно уплотнялся, гнил, слеживался слоями. Пожалуй, через век-другой по срезу этих осадочных пород можно будет смело писать историю нашего времени. Было бы кому.

Обойдя темный провал шахты, я подошел к лестнице и стал спускаться. Через два пролета ступени вывели меня к перилам, за которыми когда-то цвел зимний сад. От ухоженной оранжереи остались лишь черепки и горстки перегноя. Фонтан был расколот: на него упала целая секция эскалатора вместе с подвижной частью. В мраморном крошеве ржавели огромные колеса и шестерни.

Предстояло пройти сложный участок. Впереди зияла дыра. Кусок стены вместе с прилегающими конструкциями отсутствовал, образуя в лестнице трехметровую пропасть. Перепрыгивать такую – себе дороже. Пусть дураки пробуют.

Я приспособился по-другому.

Несмотря на то, что блок ступеней вывернуло с корнем, перила остались. Изогнутая труба соединяла концы провала спасительной нитью – поручень был хромированным и поэтому не сгнил от влажности. Забираться по нему наверх было гораздо сложнее, чем сползать вниз, но и при возвращении не стоило расслабляться: одно неверное движение и сверзишься с пятиметровой высоты на острые обломки.

Я замер, огляделся, прислушался. Вроде все тихо, только неугомонный ветер шумит в проломе стены. «Стечкин» отправился в кобуру. Ствол в этом месте приходилось убирать, чтобы обеими руками хвататься за трубу и потихоньку ползти к другому краю.

Спуск занял минуты три. Когда я уже добрался до противоположного лестничного блока, внезапно хлопнул заклинивший клапан респиратора, и дыхание немного сбилось от притока воздуха. Пришлось восстанавливать ритм и лишь после этого, раскачавшись, взбираться на скользкие ступени. Хорошо, что привинтил патрон на место, а то бы сейчас наглотался гадости из атмосферы.

Переведя дух, я вновь достал пистолет и бодро зашагал к аварийному выходу.

Миновав несколько восьмиугольных ярусов, я оказался в начале конкорса, возле погасшего табло и пробитого в нескольких местах щита с выцветшими строками расписания.

По левую руку пестрели ряды кресел с вывернутыми кое-где стульчаками и кучами битого стекла. Грузопассажирские лифты были обесточены, спуски на платформы намертво завалены изуродованной утварью разграбленных кафешек и газетных киосков. Уцелевшие внешние стекла покрывала копоть, на которой пестрели бранные надписи и бездарные рисунки. Из просевшей части пола торчала колонна, увенчанная гнутой арматурой, словно усами. На одном из прутьев колыхалось синее полотнище с изображением пресловутой ракеты. Надо же, и сюда добрались одержимые культисты. Несут Космос в несуществующие массы.

Справа светлел проход, ведущий к крыльцу вокзала и на площадь. Через вышибленные автоматические двери сквознячок порционно вбрасывал водяную крупу.

Я накинул капюшон и осторожно двинулся к выходу, стараясь не наступать на хрустящие стекляшки.

От арочной конструкции парадного козырька остались только поперечины, стальной сетью висящие над подъездом. Гостиничная пристройка почти полностью обрушилась и задавила соседнее здание почты. Уцелевшие зеркальные панели тоже не особо впечатляли: мутные, грязные, загаженные перелетным вороньем. Пологий спуск, ведущий к автостоянке, заканчивался шлагбаумом, который навеки заржавел в поднятом положении.

Отсюда площадь
Страница 6 из 16

выглядела совсем иначе. Целостная картина, увиденная сверху, распадалась на детали, скрывающие с такого ракурса одна другую. Зубцы «Родника» прятались за руинами поликлиники, а вход в метро угадывался метрах в пятидесяти за перевернутым троллейбусом. Расходящийся дождь окутывал пейзаж бледно-серым пледом.

Огибая проржавевшие остатки машин, я направился по проторенной тропке. Капюшон ограничивал обзор, шорох мириад падающих капель мешал сосредоточиться, во рту появился противный металлический привкус – ресурс фильтров подходил к концу.

Возле кабины троллейбуса я остановился. Рядом, за облезлым крылом, притаилась угроза. Не выглянув за угол корпуса, я не мог определить, какая именно, но почувствовал эту опасность всей шкурой, как один зверь чует другого. Разбитая фара хладнокровно таращилась мне за спину, в желобе отражателя уже скопилась вода. Взгляд слепого грязно-серебристого глаза угнетал почище подземной тьмы. А монотонный шепот дождя сводил с ума. Лучше бы небеса разразились громами и молниями вместо этого тихого шелеста, в котором чудились голоса уснувшего мира.

Ждать дальше не имело смысла. Судьба, конечно, не симпатизирует героям, но трусов она и вовсе гнобит без разбора.

Я крадучись сделал два шага в сторону и вышел из-за троллейбуса. Возле перекрученных контактных рогов застыла сутулая фигура, очертаниями напоминающая вставшую на хвост гигантскую рыбину. На месте жабр мерцали три зеленоватые полоски, вместо плавников вдоль скользкого тела висели средние конечности. Верхние суетливо терзали пружину.

Сердце пропустило удар – терпеть не могу это ощущение: грудной холод не только сковывает движения, но и путает мысли. Выхолаживает нутро.

Эх, значит, не показалось мне наверху – и впрямь тут гости. И ведь не время для нереста – с какого перепугу хищную амфибию сюда занесло?

Мэрг тоже меня почуял.

В течение пары секунд он не подавал виду, продолжая ковырять пружину, но затем резко обернулся, обнажил острые зубные пластины и заклекотал. Ростом он мне уступал, зато весил однозначно больше – в рукопашной схватке этот выродок шансов бы вашему покорному слуге не оставил, к гадалке не ходи. Говорят, мэрги могут перекусить берцовую кость, и, судя по размеру пасти и челюстных мышц, это утверждение не далеко от истины.

Раньше я не сталкивался с плотоядными амфибиями один на один, лишь ходил в облавы с группой охранников. Но тогда было скорее весело, чем страшно – ведущий, облаченный в огнеупорный костюм, выжигал гнездо из огнемета, а остальные с прибаутками расстреливали улепетывающих тварей.

Теперь ситуация сложилась иначе. Жуткая помесь окуня и человека стояла в пяти метрах от меня и агрессивно щерилась, готовая в любой момент атаковать. А я отчего-то не открывал огонь, хотя пистолет был направлен гадине точно в лоб…

Дело было в широко разнесенных на черепе выпученных глазах. За подернувшейся мутью пленкой тлели красноватые зрачки, волокущие сознание в звенящую глубину. Я слышал, что некоторые мэрги умеют гипнотизировать, но не думал, что придется испытать столь очаровательные способности на себе.

Сморгнув тошнотворный морок, я тряхнул головой и надавил на спусковой крючок. Грохот выстрела метнулся эхом и утонул в шорохе ливня. Мэрга передо мной уже не было – он, ловко шлепая ногами-ластами, скрылся за троллейбусом и глянул через разбитое окно.

Я выстрелил в мерзкое рыло, особо не целясь, и начал отступать в сторону станции, стараясь не поворачиваться к монстру спиной. Судя по истошному верещанию, я его зацепил, но добивать гада в одиночку было опасно: не исключено, что на зов подтянутся сородичи.

Последние метры до задраенного входа в подземку я преодолел бегом. Возле дверей вгляделся в сплошную стену воды, стараясь угадать хоть какое-то движение, но тщетно. Силуэт опрокинутого троллейбуса одиноко темнел посреди площади. Клекот с каждой секундой удалялся: видимо, подстреленный мэрг драпал прочь без желания метнуть икры в любимую кладку или хотя бы поквитаться с наглым обидчиком, помешавшим изучать интересную пружинку. Вот и ладненько.

Прислонившись к двери, я вломил по внешней броне условным стуком. Хватит, рельсы-шпалы, нагулялся. Пустите домой!

Спустя пару минут громоподобной долбежки кирпичом по стальной пластине внутри послышалось ворчание. Лязгнули запоры, и створка со скрежетом отъехала сантиметров на сорок. Я протиснулся в образовавшуюся щель и вслепую помог дежурному задраить вход.

– Явился, – хмуро сказал он, когда дверь встала на место, и шепот дождя стих. – Шмотьё скидывай и в пакет пакуй, а то не пущу.

Переход от света к полумраку получился резкий, поэтому некоторое время я привыкал к тусклому лучу фонарика, высвечивающему тамбур вестибюля. Знакомый узор на мозаичном панно возле притолоки, аккуратно сметенный в кучку мусор, заколоченные окошки касс, крепеж от снятых турникетов, убегающие вглубь ступени эскалатора.

Откинув капюшон, я стряхнул капли со лба и стянул надоевшую полумаску респиратора. Промок-то основательно. Нужно и впрямь шмотки обработать.

За надежными дверями на знакомой станции было привычнее и безопаснее, чем снаружи. Здесь теплилась жизнь, рождались и гибли люди, даже, наверное, вершилась какая-то частичка общей судьбы подземного мира. Здесь, в конце концов, был мой дом. Но ведь зачем-то я выходил наружу? Чего-то я все-таки ждал там, наверху?

Ответы на эти вопросы таились в глубине сознания, придушенные бесконечными туннелями, коридорами, убежищами и бункерами. Ответы ждали своего часа.

Но одно я знал точно. Никакие блага цивилизации не могли заменить мне пьянящего простора. Ветер, который несет свободу, рождается только в небе. Выше, гораздо выше закопченного мрамора метро.

Глава 2. Подземные огоньки

Ступени эскалатора проржавели и застыли, резиновые поручни местами свернулись винтом, а кое-где и вовсе сгнили, на своде еле заметно покачивался огрызок рекламного щита, с которого свисали длинные гирлянды пыли. От центральных ламп на балюстраде остались только цоколи – плафоны приспособили под баки в душевой и растащили по жилищам. Пахло сыростью и – совсем чуть-чуть – горелой резиной. Снизу тянул прохладный сквознячок. Луч фонарика скользил по лестнице, то и дело выхватывая спину дежурного. На фуфайке угадывалась надпись «эскалаторная служба». Надо же, какой антиквариат раздобыл! И как эта рухлядь еще по швам не разошлась?

Мужик обитал на Вокзальной недавно. Он слыл хмурым, неразговорчивым типом и любил на досуге пожрать галлюциногенных грибов – правда, не буйствовал. Имени его я так и не запомнил.

– Видел сейчас мэрга, – поделился я. – Возле троллейбуса копошился.

– Странно, – отозвался дежурный, продолжая бряцать подкованными берцами, словно шел маленький бронепоезд. – Для нереста вроде рано.

– Ага. И вел он себя необычно. Скрытно. Я его заметил, только когда вплотную подошел.

Дежурный, не оборачиваясь, пожал плечом.

– Может, очередное поколение вывелось с новыми повадками? Облаву надо устроить на рыбью рожу.

– Я его, кажется, подстрелил, и он убежал. Просто предупреди командира.

Мы сошли с эскалатора и остановились перед наваленными друг на друга мешками с песком и щебнем.

Штурмовой
Страница 7 из 16

барьер, согласно инструкции по безопасности, делали у всех выходов на поверхность. За мешками темнела металлическая заслонка, прикрытая почти до упора. Лишь узкий проход тускло светился возле стены.

Лестничная застава служила пунктом контроля и своеобразным шлюзом для выходящих на поверхность. Здесь всегда дежурил кто-то из смены охраны, чтобы выпустить или впустить людей по условному стуку, а в случае опасности поднять тревогу. Мне и самому периодически приходилось нести скучную до сумасшествия вахту на «лестничке».

Мы обошли мешки и направились к посту. На электрощитке и спинке стула подрагивали желтые отблески, из прохода доносился низкий шепот дизеля и крики мамаши, отчитывающей хнычущее чадо. Под потолком ползла тощая струйка дыма – чуток сбоила вытяжка.

Станция жила.

– Проходи, – проворчал дежурный, отмечая мое возвращение в потрепанном журнале. – Про рыбью рожу старшему скажу, не парься.

Я бочком протиснулся в щель, едва не поцарапав грудь о край заслонки, втянул за собой пакет с комбезом и оказался в самом начале платформы с двумя рядами восьмигранных колонн. Огоньки костерков наполняли пространство неверным мерцанием – время подачи электричества еще не подошло, а энергия ворчащего в дальнем конце дизеля шла на вентиляционные винты и прочее барахло жизнеобеспечения.

Изначально станция Вокзальная была оформлена в хайтек-манере здания вокзала: синие зеркальные панели, строгая геометрия линий, стилизованная под железнодорожный перрон платформа. На стенах красовались вырезанные в хромированном металле буквы названия, а по ребрам свода тянулись неоновые осветительные трубы.

Интерьер станции оказался подпорчен во время первой волны, и в этом не виделось ничего странного: частичному затоплению в то время подверглись почти все подземные участки Города. Впоследствии Вокзальная дважды горела и практически под ноль была разорена мародерами во время Большого нашествия диких. Завершили метаморфозу беспощадное время и люди, изменяющие любое место обитания на свой варварский вкус. Стены, верхняя часть колонн и свод были закопчены до угольно-черного цвета. Даже грамотно организованная вытяжка и налаженная система вентиляции не спасали от дымового воронения. Плоскость платформы служила одновременно жилой площадью и крышей: некоторые предприимчивые граждане устраивали норы под выщербленными краями, за контактным рельсом. На одних путях стояли хозяйственные и бытовые постройки как общего, так и административного пользования: душевая, охраняемый склад ГСМ и угольный отвал, медпункт, учебный уголок для детей, запирающийся продовольственный сарай, каптёрки начальника станции, вестовых и участкового завхоза, столы и скамейки из сложенных шпал, а немного поодаль – отхожее место со съемными резервуарами. Вторые пути были заставлены техническим оборудованием и агрегатами. Здесь, за ограждением, бурчали системы конденсации, перегонки и очистки воды, фильтрационные сетки, две насосные установки, подстанция, распределительные щитки и холодильные камеры. В тупиках была вотчина фермеров и плантаторов. Эти аппендиксы тоже охранялись, чтобы несознательным любителям наживы не пришло в голову заполучить свежей свинины, моркови, салата или грибов, в том числе – галлюциногенных. К тому же, над плантациями потрескивали лампы дневного света, сами по себе представляющие немалую ценность.

В центре станции на колонне постоянно висел выпуск стенгазеты «Вокзалка», оповещавший население о разного рода событиях, происходящих как на самой Вокзальной, так и в других частях Города. Отдельная колонка была посвящена новостям с Безымянки. В ней, как правило, либо сообщалось об очередной ужасной эпидемии, либо в сотый раз пересказывались смешные байки про диких. Проповедникам культа Космоса запрещалось размещать в «Вокзалке» агитки, но на полях то и дело появлялись рисунки Маяка и призывы собирать авиационную утварь, чтобы гарантированно попасть в отряд ждущих.

Заведовал стенгазетой бывший журналист, заядлый удолбыш-грибошник Бристоль, выступавший одновременно и редактором, и корреспондентом, и цензором. Тот еще тип.

В дальнем конце платформы, где пути уходили во мрак туннелей, ведущих на Клиническую и к перегону до Театральной, располагались усиленные бетонными блоками посты. Охрана там стояла серьезная: смена караула из трех вооруженных «калашами» бойцов в брониках и касках. На лафете крепился пулемет, жало которого было обращено в межстанционную тьму. Специальный столик предназначался для сотрудника миграционного департамента, который обязательно присутствовал на каждой станции Города. На правых путях бетонные блоки крепились к разворотным полозьям и убирались в сторону, когда прибывала дрезина. Для входа и выхода пассажиров, а также для выгрузки товара на платформе был оборудован специальный дебаркадер.

Вокзальная даже по меркам Города, была зажиточной и вполне цивилизованной станцией. Уровень преступности тут считался рекордно низким, а рождаемость высокой. На участке было постоянно зарегистрировано более трехсот жителей, принимать иммигрантов строго запрещалось. Чего здесь не хватало для полного комфорта – так это телефонной связи. Несмотря на проложенные линии, сигнал в проводах обрывался в районе развязки, где пути ветвились: влево уходили к длинному перегону до Театральной, а вправо поднимались к неглубокой Клинической. Возле разделительных стрелок не работали рации, а иногда отказывали дозиметры, генераторы мотодрезин и даже карманные фонарики. Поначалу связисты думали, что где-то рядом есть источник сильной электромагнитной активности, но приборы либо врали, либо показывали нормальный ЭМ-фон. Причину возникновения помех установить так и не удалось, а тянуть кабель по поверхности было опасно и накладно в техобслуживании, поэтому для оперативной связи с другими участками Города и Центральным департаментом жителям и администрации Вокзальной приходилось пользоваться услугами вестовых. В остальном станция считалась образцовым участком. Получить местную прописку жаждали многие обитатели подземных катакомб Самары. Мой клочок жилплощади находился в конце платформы, у дебаркадера, но прежде чем направиться туда, я решил зайти в душевую – смыть активную пыль с себя и сдать в чистку костюм. Подхватив пакет со шмотками, я зашагал по платформе знакомым до тошноты маршрутом. Интересно, если на станции внезапно настанет кромешная тьма, а у меня с собой не окажется фонаря, – смогу пройти и ничего не задеть?

У каптёрки я приветственно кивнул Окунёву – суровому завхозу с растрепанной шевелюрой, рыхлым рукопожатием и убойным самомнением. Обогнул еле тлеющий костер, вокруг которого расположились подростки, завистливыми взглядами проводившие поясную кобуру со «Стечкиным», скользнул мимо печки-буржуйки – ее вот уже два дня как не могли починить ушедшие в запой хозяева, – осторожно протиснулся между рядами латаных-перелатаных палаток и кособоких лачуг середнячков и уперся в колонну, обмазанную клейстером. Здесь нужно было сворачивать направо, к душевой кабинке, но я задержался.

Бристоль, по всей видимости, был в особенно жестоком грибном угаре. Он
Страница 8 из 16

медленно, словно боялся разбить, отложил самопальную кисть, размашистым хлопком приляпал очередной выпуск «Вокзалки» и отстранился, дабы полюбоваться содеянным. Трудно сказать, какие феерии в тот момент разыгрывались перед его взором, но результатом удолбыш остался доволен.

Плевать, что газета висела вверх ногами.

И как только этот торчок умудряется материалы собирать, а затем писать в меру грамотные тексты?..

– Слыхал новость? – обратился он ко мне, кося глазом с непомерно расширенным даже для сумрачных условий подземки зрачком. – Московская утром сгорела.

По ребрам растекся мерзкий холодок.

Там же восстановленный перегон, таможня, куча народу всегда обретается. На днях собирались торжественно открывать туннельное сообщение между Городом и Безымянкой…

Там, в заброшенном бомбоубежище, мы встречаемся с Евой.

– Как? – только и смог выдавить я сквозь зубы.

Бристоль повернул свою большую, похожую на лошадиную башку, пристально всмотрелся в меня сквозь пелену наркотического угара и ухмыльнулся:

– Шучу, шу-у-учу-у-у.

Информация доходила до сознания пару секунд. Когда, наконец, дошла, я глубоко вдохнул и выдохнул через нос. Врезать бы ему с ноги, да толку-то? Ноль.

– Дегенерат, – обронил я и пошел к душевой.

– Ой-ой-ой, что вы, что вы… Подумаешь, пошутил не так. Всё им не так… Быдло департаментское, – бросил в спину Бристоль. – Тебя Вакса искал.

Прачкой у нас работала толстая баба Даша с заскорузлой кожей на серых, неженственных пальцах. В целом она была добродушной теткой, но уж больно ворчливой. А после того, как потеряла три года назад в пограничном рейде мужа, за ней числился маленький бзик: раз в год уходила в туннель и выла там несколько часов кряду. Потом возвращалась и как ни в чем не бывало проматывала свою тихую станционную жизнь дальше.

Завидев меня, баба Даша покачала крупной головой и печально сложила брови.

– Дезраствора и так не хватает, а он наружу шляется. Чем платишь?

Я достал из кармашка портупеи скрученный до половины тюбик зубной пасты, выигранный намедни у Окунёва в кости. Глазки бабы Даши вспыхнули на мгновение и тут же вновь погасли. Ее большая ладонь слизнула с моей руки драгоценность и упрятала во внутренности спецовки.

– Давай. – Она натянула резиновые перчатки, взяла пакет с одеждой и ботинки. – Но имей в виду: душ холодный.

– Потерплю. Но за пасту будешь должна еще две стирки.

Вода, сочащаяся из лейки, и впрямь была ледяной. То ли с утра тэны не включали, то ли уже успели спустить из баков теплый объем.

Я быстро смахнул с себя пыль и пот, уложившись в положенные три литра. Растерся льняной тряпкой, которую баба Даша любовно величала полотенцем, и поскорее облачился в трико и рубаху.

А теперь – пулей к дому, чтоб поскорее влезть в запасной комплект шмотья и обуви. Простывать нельзя. Или на лекарствах у спекулянтов с Клинической разоришься, или, с высокой вероятностью, помрешь от воспаления легких. Времена исцеления горячим чайком с лимоном, постельным режимом и сухими шерстяными носочками давно минули. Теперь любая хворь может запросто оказаться фатальной.

Не забираясь на платформу, я пошел вдоль столов и скамеек, сложенных из шпал. Уплетающий из миски похлебку старик оторвался от трапезы, обернулся и долго провожал меня подозрительным взглядом из-под густых бровей. На губе повис кусочек спаржи, но он не замечал.

Возле дебаркадера возвышалась мощная, бронированная дрезина. Крашенный черной эмульсией борт бликовал мутно-желтыми искорками: на платформе, неподалеку от моего жилища, бодро трещал костер. Уголь жгут нещадно, надо же. И транспорт пригнали. Интересно, кто это к нам пожаловал? Никак – начальство из бункера. Я нагнулся и заглянул за контактный рельс, где, стоя на карачках задом ко мне, копошился коротко стриженный пацан в плотной брезентовой куртке, черных болоневых штанах и засаленной оранжевой безрукавке с подшитыми, как на разгрузке, клапанными карманами. Подошвы ботинок порядком поизносились, но выглядели крепко. Он был так увлечен укладкой рюкзака, что не заметил моего присутствия. – Бристоль сказал, ты меня искал. Пацан вздрогнул и обернулся, щурясь. На физиономии красовались несколько свежих ссадин, под глазом бронзовел фингал. Егор Вакса постоянно влипал в истории. Он и прозвище свое получил после того, как умудрился заблудиться в недостроенных перегонах под Хлебной площадью, наткнулся на заброшенный хозсклад и пару дней с голодухи жрал гуталин. Полуживого обормота нашли обходчики с крайней заставы. Сжалившиеся бойцы успели промыть желудок и привести Егора на станцию, где он еще часа два от души блевал черной кашицей, пока вся просроченная вакса не вышла из организма вместе с раствором марганцовки и остатками желудочного сока. После этого случая любитель суррогата проникся искренней неприязнью ко всякого рода обувным кремам и прочим вязким суспензиям, но кличка к нему прицепилась намертво.

– Грибы цветные! – обрадовался Вакса, признав меня в полумраке. – Опять на конец Льва Толстого лазал?

– Не твое дело.

– Почему?

– Лишнее знание ухудшает пищеварение.

– Ну-ну… А как жажда замучила – тут как здесь, да?

– Тут как тут, – машинально поправил я. – Грамотей.

– Правила – отстой, – тут же заявил Вакса.

Он выбрался из своего логова, перелез через контактный рельс и выволок за лямку пузатый рюкзак.

– Тебя из ЦД вызывают.

– О как! Из Центрального… В бункер, что ли?

– Не-а. На Московскую. – Вакса воровато стрельнул глазами по сторонам и на тон ниже продолжил: – Туда полно городских бугров съехалось.

– Туннель открывать будут.

– Похоже на то.

Вот, стало быть, откуда «телега» с транжирами залетными взялась – приехали за должностными лицами к важному мероприятию. Все понятно.

Я поежился от дунувшего со стороны туннеля сквозняка и забрался по лесенке на платформу. У колонны стояла крохотная, но крепкая будочка из цементированного кирпича, крышей служили листы гофрированной жести, закрепленные кусками арматуры и протравленные для утепления смолой. Мой дом. Наполовину затертая надпись на дверном стекле гласила: «Не…слон…» На самом деле эта вагонная дверь была исключительно элементом декора и не служила защитой от воров. Я все ждал, когда же ее наконец отколупают от хатки и сопрут. Но никто не зарился: то ли не знали, куда приспособить, чтоб не запалиться, то ли все же не до конца страх потеряли. Хотя в последнее верилось с трудом. Настоящая дверь выглядела куда менее приметно, зато была намного надежнее. Железная, на двух приваренных к горизонтальным штырям петлях, она запиралась на старый добрый амбарный замок с секретом, который я пару лет назад выторговал у таможенников за пол-ящика водки. У этих продажных шкурок изредка попадались стоящие вещи. Ключ к стальному монстру имелся в единственном экземпляре, поэтому я постоянно таскал его на цепочке, чтобы не посеять. Даже не из-за боязни кражи, а чисто из рациональных соображений: в случае утери ключа было бы обидно резать хороший замок. Вакса ловко вскочил на перрон и, пока я щелкал ключом в скважине, выглянул за угол. Там, возле костра, сидели машинист дрезины с охранником, по-барски пили чай и травили до омерзения тупые анекдоты про диких.
Страница 9 из 16

Охранник время от времени бряцал «калашом» и сердито покрикивал в сторону дебаркадера, где блестела крашеным боком дрезина. По краю платформы шныряли туда-сюда местные пацанята. Гикали, хлопали по кожуху движка, кривлялись друг другу через треснувшее зеркало заднего вида, но взобраться на подножку дорогой машины не решались. На окрики бойца пацанва не обращала решительно никакого внимания – видывали, мол, и пострашнее дядек с пушками. А вот на жилистого машиниста пострелята зыркали с интересом: многие дети подземки мечтали, когда вырастут, освоить эту захватывающую дух профессию. Самого чиновника из департамента возле огня не было: видимо, ушел к начальнику станции.

– Чего топчешься? Заходи, – позвал я Ваксу из каморки. – Только стены жилеткой своей масляной не обтирай. Я утром прибрался.

Пацан втиснулся, бросил рюкзак и тут же уселся на корточки возле порога. Отучал-отучал его от этой дурацкой привычки – всё без толку.

Я натянул запасной комбез, зашнуровал берцы, подпоясался, набросил затертую до серости кожаную куртку. Ну вот, теперь хотя бы не простыну.

Высветив фонариком тумбу из обрезанного куска шпалы, я подхватил с нее несколько коробок с патронами и рассовал по карманам. Достал из ящика паспортный жетон с тисненым гербом Города и выбитыми на стальных плашках строками должности и прописки. Прицепил на цепочку, рядом с ключом. В наплечную сумку побросал кое-что из провизии и вещей: вяленую свинину, сушеные грибы и несколько овощей, дозиметр, нож с точильным камнем в кожаном чехле, респиратор со сменными фильтрами, диодный налобник, комплект кустарных аккумуляторов с зарядкой и аптечку. Подумав, прихватил полдюжины стограммовых бутылочек «Таежной» в качестве валюты – фабричная водка пользовалась спросом на любой заставе, равно как и у станционных барыг. Походный набор готов – на день-два должно хватить. Уезжать с Вокзальной надолго я не собирался, поэтому паковать рюкзак не стал.

Закончив сбор, я взял фляжку и с наслаждением приложился к горлышку. М-м-м… Прохладная влага моментально наполнила организм жизненной силой.

Вакса проследил за моим дрыгающимся кадыком и сглотнул.

– На, – сжалился я, протягивая ему флягу. – Слюней не напускай.

Пацан ухмыльнулся и с довольным бульканьем высушил мой суточный запас до дна. Варвар. Придется теперь тратиться на чистую водичку.

Я глянул на часы: без пяти четыре. Что ж, жизнь налаживается – даже неприятный осадок от стычки с мэргом рассеялся. Кинуть теперь на кишку чего-нибудь горяченького и калорийного, и, можно считать, судьба подарила хороший день. Если этот день еще и закончится так же дивно…

В дверь бесцеремонно долбанули ногой.

Ну и манеры.

Я потеснил Ваксу, открыл. На пороге стоял незнакомый человек на голову выше меня, с реденькой бородкой, клочковатыми волосами и унылым взором. Ботинки на ногах были из армейского арсенала, почти новые.

Не бедствует, однако ж, товарищ.

В руке незнакомца желтел канцелярский лист.

– Ты, случаем, кабиной не ошибся? – недружелюбно спросил я.

– М-м… Олег Романович Исаков? – поинтересовался мужик. – Переговорщик дипломатического департамента?

– Обычно меня зовут Орис.

– Стало быть, не ошибся… – он поднял голову и поглядел на трубу, соломинкой бегущую от крыши к желобу общей вытяжки, – м-м… кабиной.

– Допустим. Но долбить так не следует, – нахмурился я, невольно копируя его казенную манеру разговора. – Дверь с петель сшибить можно.

– Моя фамилия Комель, кадровый инспектор ЦД. На Московскую тебя вызывают. Вот предписание. – Он сунул мне в нос бумажку со списком имен и тут же убрал. – Пешком пойдешь или… м-м… на телеге покатаемся?

Я открыл было рот, чтобы ответить, но Вакса меня опередил.

– Мы не лохи, запрягай телегу, – дерзко заявил он.

Комель перевел на пацана тоскливый взгляд и полюбопытствовал:

– Ты кто, молодой человек?

– Сопровождающий, Егор Вакса, – не моргнув глазом сообщил тот. И с вызовом уставился на инспектора: – А чо?

– В предписании никакого сопровождающего не значится.

– Слушай, жаба, я ведь могу и по лицу двинуть. Расстояние от жопы до головы у меня маленькое, закипает быстро.

Я затолкал Ваксу в глубь дома и отвел рассерженного Комеля в сторонку.

– Если на телеге вашей местечко есть, пусть парень с нами прокатится. Он у меня вроде адъютанта. Подрабатывает.

Чиновник строго глянул на меня сверху вниз, почесал дряблый подбородок и пожал плечами.

– Есть место. Ну и… м-м… сотрудник у тебя. Борзый.

– Молодой еще.

Комель сделал знак своим людям, и машинист с охранником лениво поднялись. Плеснули остатки чая в догорающий костер, убрали кружки, подхватили котелок и, шуганув любопытных пацанов, залезли на дрезину.

Вакса выскользнул из каморки, подтащил рюкзак за лямку и встал рядом. Он вновь хамски вытаращился на громоздкого писаря ЦД, а когда тот перехватил его взгляд, тут же выпалил:

– Чего очаровался, обморок злоеб…

Я успел врезать балбесу по губам, прежде чем он закончил фразу. Но даже недосказанный пассаж произвел чудовищный эффект. Инспектор вознесся над Ваксой, словно гора, и снес бы тому башку, если б оказался чуть расторопнее.

Пока дело не обернулось бедой, я решил урегулировать конфликт. Изловил пытавшегося удрать Ваксу за ворот безрукавки, встряхнул его и развернул физиономией к себе. Лопоухий охламон сиял, как начищенная гильза, а фонарь под глазом контрастно темнел.

– Еще слово в адрес цэдэшника – и останешься здесь, – прошипел я. – Усек?

– Пусти. Осанку и сам могу держать, не на параде.

– Цыц.

Я отпустил зарвавшегося юнца и без спешки пошел запирать дом.

Перечить Вакса не смел, ибо прекрасно понимал, что кровом, жратвой и прочим разнообразием жизни в опасном подземном мире за последние годы обязан исключительно мне. Я приютил пострела, когда ему было лет десять. Батя, бывший гарнизонный старшина, удолбался волшебными грибами и сгинул в катакомбах под Алабинской, матери приблудыш не помнил вовсе. Несмотря на кочевое нищенское детство, Вакса успел нахвататься обрывочных знаний и даже прочел несколько книг, пока работал за еду у завхоза Российской. Случай свел меня с пацаненком четыре года назад. Он серьезно наступил на хвост главарю подростковой банды Города и скрывался от озверевших малолетних сволочей в камерах хранения железнодорожного вокзала. Я как раз спускался со смотровой, когда щеглы загнали его в угол и готовы были прирезать. Пригрозив шпане стволом, я увел ощетинившегося Ваксу на станцию. Отмыл, накормил, причесал, выбил у начальника уголок под платформой… Вакса быстро привязался ко мне и стал вникать в детали профессии. В силу молодости, недостатка образования и природной борзости хороший дипломат из него вряд ли мог получиться, но в качестве помощника пацан оказался хваток. Я таскал его по всему метро, доверял не особо сложные поручения. Нынче для своих тринадцати или четырнадцати лет – точный возраст он не помнил – Вакса был вполне самостоятелен, остр на язык, смекалист, хотя и недалек умом. Зато я всецело мог на него положиться. Если Вакса прикрывал спину – не оборачивался.

Вернувшись к дрезине, я обнаружил, что Комель уже взгромоздился на одно из пассажирских сидений. Второе свободное место
Страница 10 из 16

бесцеремонно занял охранник, поэтому нам с Ваксой пришлось довольствоваться грузовой площадкой позади двигателя, на которой валялись осколки костей и жутко воняло протухшей свиной кровью.

– Комфортный салон, – прокомментировал я. – Мыть не пробовали?

– Не обессудь, в первый класс билеты кончились, – не оборачиваясь, пожал плечами инспектор и крикнул машинисту: – Запрягай!

Громыхнул стартер, из выхлопной трубы брызнули капельки неотработанной солярки, и мотор сдержанно заурчал. Глушитель у агрегата был что надо, кожух двигателя плотно подогнан и уплотнен резиной, поэтому двигатель работал на удивление тихо. Неизвестному мастеру, собравшему «телегу», стоило сказать «спасибо» – лишний шум в туннелях только мешал. Пока щуплый сотрудник миграционного департамента отмечал на листке Комеля факт убытия со станции, дежурные бойцы разворачивали ротационный механизм с бетонными плитами, блокирующий выезд. Горстка зевак собралась на платформе, чтобы поглазеть на отбывающую дрезину. Вакса стоял, эффектно облокотившись на кожух, и делал вид, что его ничуть не заботят обращенные на него взоры любопытных. Пижон доморощенный! Впрочем, пусть кочевряжится, с возрастом пройдет. Присев на бортик, я задумался. Почему меня вызвали из ЦД? Странно. Обычно Тимофеич – начальник родного дипломатического департамента – сам посылает вестовых, если ему нужны переговорщики. Ладно, приедем – разберемся. К тому же, кроме служебной необходимости, у меня была личная мотивация оказаться поближе к таможне: во время открытия перегона там будет много людей с обеих сторон, в том числе и тех, кто приближен к руководству Нарополя. Это лишняя возможность повидаться с Евой. Через минуту формальности были улажены, проход открыт. Машинист переключил передачу и поддал газу. Дизель бодрее застучал поршнями, и мы тронулись. Пацанята с гиканьем побежали по перрону, стараясь не отставать. Один проворный пострел хотел зацепиться за поручень и прокатиться юзом, но был схвачен караульным и сурово нагружен затрещинами.

Когда станция осталась позади, машинист врубил основной свет. Вспыхнула большая круглая фара, закрепленная спереди на кронштейне, и сумрачное пространство туннеля наполнилось желтоватой мутью.

Рельсы стали уходить влево. Мелькнули замурованные боковые коридоры, разбитый путевой светофор, дунула в канализационную щель перепуганная крыса.

Огонек отправился в путь…

Каждый раз, когда я покидал обжитое пространство и углублялся в бесконечную сеть перегонов, коридоров, тупиков и развилок, невольно смотрел на себя со стороны как на частичку распластанного катастрофой мира. Представлял, как люди ползут по железно-каменным норам, пересекаются друг с другом, теряются, обретают крошечные богатства, гибнут в аномальных территориях. Мне представлялось фантасмагорическое полотно из тысяч мерцающих огоньков, заточенных в гигантском лабиринте. Они разгораются, тлеют, гаснут. И у каждого – свой путь.

А в серединке темного лабиринта дрожит красная линия, разделяющая его на две части. С одной стороны огоньки яркие, сытые, они горят насыщенным зеленоватым светом, а с другой – тусклое багровое царство, где аморфные пятна медленно текут по коридорам, стирая друг друга. Возле границы огоньки перемешаны, и свечение там совсем уж странное: радужное, искристое, без постоянного оттенка и яркости.

Город и Безымянка плотно соприкасались, проникали в пограничные ткани и вбрасывали друг другу в организмы антитела. Невзирая на всю разницу в общественном укладе и уровне жизни, они были похожи. Они напоминали глубоко несчастных сиамских близнецов, которых ни один хирург не берется разделить – а ужиться братцы не могут.

Попытка расчистить туннель у Московской и восстановить сообщение лишь внешне выглядела как жест примирения и поиска новых компромиссов. На самом деле за кулисами стояли расчетливые кукловоды, которые получали от вынужденного соседства ту или иную выгоду. Им было категорически плевать на то, какого цвета тысячи огоньков и насколько ярко они горят.

А мне хотелось найти свой путь. Наверное, это глупо, но, может быть, я забирался на здание вокзала, чтобы рассмотреть его среди мертвых руин? Может, я слушал ветер и пытался понять, куда выведет меня мерцающая нить?

Колеса загромыхали на стрелке. Мы проезжали пресловутую «глухую» развилку, где пропадал сигнал в телефонных проводах и отказывала электроника. По левую руку темнел перегон, уводящий к Театральной, а впереди поблескивали рельсы, идущие в горку. Там, за подъемом, нас ждала Клиническая.

– Глянь, часы встали, – пихнул меня Вакса и сунул под нос запястье с тяжелыми «командирскими». – Поганое место.

Я кивнул и прислушался. Из зева бокового туннеля доносился мерный перестук, пробивающийся даже сквозь гул мотора. То ли эхо от нашей собственной «телеги», то ли чьи-то еще лязги – акустика на развязке была обманчивая.

– Орис, а слыхал, что Паниковского в Волгу столкнули? – заговорщически пробормотал Вакса в самое ухо.

Паниковским горожане ласково называли сорокаметровый Монумент Славы, упавший поперек Самарской площади. Уж больно похож был советский памятник на человека с гусем.

– Ведь в этой дуре тонн сто, – удивился я.

– Адепты Космоса постарались, – с готовностью пояснил Вакса. – Рычаги какие-то хитрые навыдумывали, лебедки… Спихнули с горы и – в реку. Думают, что монумент вроде передатчика и через воду сигнал от Маяка по всей планете распространится. Вот так вот.

– Болваны, – буркнул я. – Лучше б делом занялись, фермерам помогли или строителям, чем памятники в Волгу спускать.

Вакса почесал лоб и с сомнением выдал:

– Я тоже так решил сначала… Но потом подумал: что, если и правда какой сигнал есть от ракеты, а? Его бы усилить, чтоб через Рубеж прошел, и, глядишь… инопланетяне уже тут как здесь.

– Тут как тут, – поправил я, хмурясь. – Ты мне эту философию брось. Нет никаких инопланетян, и никто тебе, кроме собственных рук, ног да башки, не поможет. Усек?

Вакса состроил неопределенную гримасу и отвернулся. Неглупый ведь пацан, но иногда подхватит какую-нибудь заразную мысль, и, как у всякого малообразованного обормота, она начинает ему мозги подтачивать, словно червяк. Впрочем, вроде бы за ним пока не было замечено порывов вмонтировать себе в задницу альтиметр или еще какую авиационно-космическую хреновину. Не агитирует челядь в отряд ждущих вступать, тематическим знаменем не размахивает. И на том спасибо.

Перед Клинической мы замедлили ход. Блокпост здесь был вынесен метров на двадцать от границы платформы в глубь туннеля.

– Фонарь потуши! – крикнул командир караула, поднимаясь со шпалы. – Обратно, что ли, ковыляете?

Машинист выключил свет и затормозил. Колодки противно скрипнули.

– Обратно. Отворяй ворота давай.

– Сейчас паспортист подойдет, отметит, и отворю. – Командир обернулся и приказал одному из своих: – Ну-ка, сгоняй за Камышом.

Пока боец бегал за миграционщиком, командир обошел вокруг дрезины, посветил на кожухи букс, рессоры и заглянул под днище. Возле воняющей тухлятиной площадки, где сидели мы, он скривился и ускорил шаг. Цаца!

Заспанный паспортист Камыш приковылял через пять минут. Он не глядя начеркал
Страница 11 из 16

на листке Комеля закорючки и, одарив нас злобным взглядом разбуженного шатуна, удалился обратно в свою каморку. Караульные отворили створку, и командир передал по рации на противоположную заставу, чтобы нас выпустили без задержки.

Клиническая была промежуточной станцией мелкого заложения, где жило всего человек сто. Зато на ней всегда обретались транзитные перекупщики, заправилы теневого бизнеса и сталкеры. А вот миссионеров и религиозных поборников тут не жаловали. Левые пути были перекрыты и отгорожены от платформы высоким барьером из бетонных блоков и железных заслонок, там располагался склад медикаментов, оборудования и две операционных – святая святых всего Города. Вход в цитадель скальпеля и пенициллина охранялся целым подразделением тяжело вооруженных наемников – бывших сталкеров, единственных воинов подземки, которых невозможно было подкупить. По крайней мере, так считалось.

Наша «телега» проехала Клиническую насквозь, без остановки. Лишь один раз машинисту пришлось сбросить обороты и гаркнуть на бредущего по путям человека в длинном сером плаще. Тот развернулся, зыркнул на нас из-под капюшона и неторопливо забрался по лесенке на перрон.

За колоннами шушукались подозрительные типы, заключая сделки по перекупке и вывозу лекарств. Я прекрасно знал, что обычные правила и акцизные нормы тут не действуют – все решают связи с руководством участка и боссами фармацевтической монополии.

Из всех станций Города Клинической я симпатизировал меньше всего. Даже зажравшиеся цэдэшники из бункера Сталина не вызывали такой неприязни. Этот уголок медицинских услуг по баснословным расценкам был примером человеческой корысти, а вовсе не милосердия. Достаточно было взглянуть на любого хирурга или аптекарского барыгу и становилось ясно: ни о каких клятвах Гиппократа лучше не упоминать. Могут и ланцетом по горлышку…

Когда дрезина миновала заставу и нырнула в следующий туннель, машинист увеличил скорость. До Московской остался один перегон.

Вакса нахохлился и притих. Возможно, Клиническая всколыхнула в нем какие-то неприятные воспоминания, а может, просто утомился болтать и хохмить – я не стал уточнять.

Охранник с Комелем принялись обсуждать диких. Первый посмеивался и громко рассказывал, какой случай произошел с ним недавно, второй больше слушал и лишь изредка вставлял фразу-другую, а затем поднимал верхнюю губу, обнажая слюнявые десны, и гыгыкал. У этого увальня даже смех получался унылым.

На фоне освещенного фарой туннеля мне были хорошо видны их силуэты. Густое урчание мотора и ритмичный перестук колес не заглушали слов. Охранник делился с Комелем занятной историей, и это уже никак не походило на анекдот…

– На прошлой неделе был в патруле у северной наружной. Только отошли метров на двести от заставы, глядь… крадутся. Трое, в лохмотьях, без защиты, грязные, как чушки. Ну, мы с пацанами притормозили возле воинской части и затаились в стакане КПП. Достали бинокль, ждем, что дальше будет. Дикие по Масленникова спускаются – шушукаются о чем-то о своем, шугаются каждого шороха, но останавливаться не собираются. Понятно, что к Маяку за деталями прутся. Ну, мы дождались, пока орки эти ближе подойдут, и… короткими очередями почти в упор!

– Погоняли бы. Изловили. А то какой интерес патроны тратить-то?

Охранник гордо выпятил нижнюю губу.

– Ну, не зря казенные грибы жрем, – с воодушевлением продолжил он. – Двоих-то уложили, а третий побежал. Мы для острастки вслед постреляли. Орк этот дикий в стену ЗиМа уперся, заметался туда-сюда и налево рванул, к впадине «Звезды».

– Удачно. – Комель вновь показал десны, гыгыкая. – Поймали ужонка?

– Ну, поначалу мы думали, что пропал в экстази-котловане. Флуктуация там суровая, близко лучше не подходить. Я сам однажды видал, как туда мэрг скатился – в кучу костей плюхнулся, башкой затряс и давай в экстазе биться. Три дня, говорят, прыгал, пока не издох…

– Да ладно мэрг! Дикий-то ваш что?

– Мы поближе к котловану подошли, глядь… опять крадется. Думал, видать, что не заметили, и решил слинять по-тихому. Ну, мы с пацанами разделились, в «клещи» орка взяли и скрутили, как барана. Ну и горазды же эти упыри брыкаться, скажу я! А главное, вопит на всю округу про инопланетян-спасителей своих… Пришлось пару зубов уроду выставить, чтоб заткнулся.

– Пограничникам сдали касатика? – спросил Комель.

– Зачем же? – хитро прищурился охранник. – Мы своими силами, так сказать, урегулировали. Две пули в суставы, десяток волшебных грибков в глотку для красноречия. Быстро рассказал, где их космическая культурная ячейка находится и кто там заправляет из миссионеров. Ну а потом уж мы с фантазией к делу подошли. Ногти под рельсы…

Я отвернулся, чувствуя, как запах тухлой крови будто бы сильнее шибанул в ноздри. По долгу службы мне часто приходилось вести переговоры как с руководством участков Города, так и с представителями диких. Но то было лицо вполне чистое, с упитанными щечками и довольным, но вечно жадным взглядом. А ниже, под белым воротничком, скрывалась немытая шея, вшивая грудь и гнилые потроха. Я подобные истории слышал далеко не в первый раз, даже стал однажды свидетелем самосуда. Дикие, и об этом я тоже прекрасно знал, в свою очередь, нередко истязали и казнили горожан. Увы, эти кошмары были частью нашей действительности и едва ли оставались незаметны для общества. Просто люди привыкли и старались обходить опасные пограничные территории стороной – наверное, так же до катастрофы прохожие машинально сворачивали на другую сторону тротуара, завидев подозрительную компанию гопников. Просто уступали дорогу потенциально агрессивным самцам. Не особенно задумываясь, инстинктивно. Машинист сбавил обороты, и дрезина замедлила ход. Сплошная стена тюбингов и пыльная лента кабелей справа прервалась – замельтешили столбы, за которым угадывался примыкающий путь. Колеса громыхнули на стрелке, в боковом ответвлении мелькнул огонек костра с несколькими сутулыми фигурами вокруг. Подъезжаем. Московская всегда славилась многоликостью и была одним из самых оживленных мест во всей подземной Самаре. Шутка ли – здесь граничили Город и Безымянка. Таможня, миграционный контроль, дипломатические представительства обоих территорий, базы сталкеров и наемников, многочисленные торговые артели, рынок.

Станция находилась под усиленной охраной, потому что следующим утром должно было состояться торжественное открытие туннеля, которого многие ждали не один год. Даже на подъездном блокпосте, который был вынесен метров на сто от границы станции, было довольно многолюдно.

Кроме вооруженных охранников, нашу «телегу» встретило человек пять торгашей. Они бросились было предлагать разномастный товар, но командир караула, завидев цэдэшную бумагу Комеля, рявкнул:

– Отволыньте! Не на базаре!

Торгаши расступились, пропуская нас.

Основная застава перед Московской была много серьезнее – никаких барыг и полугражданских личностей. Здесь дежурило целое отделение наемников в полной боевой выкладке. Эти типы шутить не любили, и я вообще сомневался в наличии у них столь обременительной для военного человека штуковины, как чувство юмора. У пулеметного гнезда дежурил расчет,
Страница 12 из 16

на выступе бокового коридора сидел автоматчик, на шпалах стоял второй. Позади поста тяжелый бронелист практически наглухо перекрывал туннель, не пропуская со станции ни свет, ни звук.

Молчаливый командир подошел и взял из рук Комеля предписание. Он долго разглядывал список, и я заметил в отсвете от фонарного луча, что лицо бойца украшает извилистый багряный шрам от виска до самой ключицы. Довольно свежее ножевое ранение, причем смертельно опасное: пройди лезвие сантиметром левее, и яремная вена раскрылась бы венчиком.

– Жетоны, – потребовал командир, закончив изучать листок.

Мы по очереди предъявили паспортные блямбы, и только после этого боец немного расслабился. Он обошел дрезину, заглянул под днище и вернулся.

– Оружие придется разрядить.

Я вынул обойму из пистолета, но далеко убирать не стал – мало ли. Наш стрелок собрался возмутиться, но Комель попридержал его и жестом показал подчиниться наемнику. Охранник нехотя вытащил магазин и демонстративно сунул его в карман разгрузки.

– Патрон выщелкни, умник, – прищурился командир караула, и его шрам уродливо изогнулся. – И заплати за неповиновение по стандартной таксе.

Охранник с оскорбленным видом клацнул затвором, ловя патрон в ладонь, сунул руку под сиденье и достал «чекушку» водки.

– Нет, – отказался наемник. – Амуниция, консервы или боеприпасы.

Они торговались еще с минуту. В конечном итоге униженному охраннику пришлось расстаться с десятком патронов. После этого крепкие парни из пулеметного расчета поднатужились и отодвинули бронелист, впуская нас в круглосуточную суету пограничной станции.

Если родная Вокзальная походила на тихий загородный поселок, то Московскую можно было сравнить с шумной и кичливой столицей.

Где еще встретишь незагаженные мраморные плиты на платформе? Где увидишь, как уборщица протирает колонны, облицованные красным гранитом? Где еще сумеешь полюбоваться на выбеленный известью потолок – без слоя копоти толщиной в полпальца?

Где еще, в конце концов, могут позволить себе такую роскошь как постоянное электрическое освещение?

Мы, щурясь, въехали на станцию и тут же остановились: на путях уже скопилась длинная очередь из прибывших дрезин. Некоторые из них дребезжали, как ржавые котелки, у других двигатели были заглушены, а возле агрегатов копошились ремонтники. Вытяжная вентиляция выкачивала дым и копоть в шахту.

К нашему машинисту подошел парковщик и мигом содрал плату за пребывание и транзит.

– Челноков своих выгружай и гони телегу назад, на запасные пути в туннеле, – бесцеремонно сказал он. – Понаехали, блин, залётные.

Мы сошли на перрон. Вакса тут же приметил в толпе рэпера-проповедника Арсения, известного на всю городскую часть подземки убойными речитативами, и потянул меня за рукав в ту сторону.

– Подожди ты. – Я освободил локоть, и повернулся к Комелю. Унылому инспектору явно не нравились шум и гам, царившие вокруг. Он прислонился к колонне и весь ушел в созерцание своего мятого списка. – Ты говорил, меня из ЦД вызывают? Кто конкретно?

Комель вздохнул и посмотрел на меня исподлобья.

– Ступай к ним в каптёрку, это на центральной лестнице. Там разберутся. Мое дело – предписание донести и, по возможности, доставить требуемое лицо в пункт назначения.

– Ладно, бывай.

Я изловил Ваксу и велел ему идти за мной. Раз уж добрались сюда, то лучше не тянуть, а сразу разузнать причину вызова. К тому же, надо найти Тимофеича – все-таки он мой непосредственный начальник. Пропихиваясь через толпу зевак, нам все же пришлось остановиться на пятачке возле закрытых на ночь рыночных палаток, где нес словеса в массы MC Арсений. Это был эффектный славянин с копной кудрявых русых волос и кривоватыми передними зубами. Во взгляде пылала одержимость с примесью профессиональной усталости, в руке он сжимал кусок обшивки самолета, по форме напоминающий языческую руну Чернобога или Перуна – смотря как повернуть. – Орис, ты иди, – воодушевленно глядя на развевающиеся на ходу кудри Арсения, обронил Вакса. – Я минутку послушаю чудика и… тут как здесь. Ага? – Одну минуту, – останавливаясь, сказал я. – И потом без разговоров – за мной, в каптёрку. Иначе отправлю обратно пешкодралом. MC Арсений как раз перевел дух и пошел на новый виток, рассекая зрителей. Стремительно вышагивая зигзагами и вдохновенно потрясая дюралевой авиаруной, он басовито завел очередной куплет.

Лютая ненависть и злоба,

Хлещут из подземной утробы,

Ад и погибель

Уже наступили, ты и не заметил,

Всё это жутко бесит,

Хочется взять

И покарать…

Публика завелась. Люди начали прихлопывать в ладоши, поддерживая чтеца. Арсений совершил еще один ломаный круг по центру площадки и с энтузиазмом продолжил драть глотку.

Люто-бешено!

Не взвешено!

Хочется взять

И покарать!

Посмотри на Маяк,

Он давно набряк,

Радирует сигналы сурово,

Шлет в космос слово за словом…

Зрители уже прочно подсели на ритм и покачивались из стороны в сторону в такт куплетам проповедника. Вакса тоже поймал общую волну и стал бессмысленно мотать лопоухой головой. – Так, хватит, – решил я и вытянул упирающегося пацана из толпы. – Даже минута еще не прошла, – буркнул он, шмыгая носом. – Две прошло. Или оставайся слушать басенки без меня. Я развернулся и пошел к центру станции. Там, на лестнице, ведущей к глухой стене недостроенного перехода на другую ветку, обстряпали каптёрку шишки из ЦД. – Мне нужно культурно развиваться! – проворчал Вакса, плетясь следом. – А ты не способствуешь. Я оставил провокационное заявление без внимания. Прекрасно знаю этого болтуна: что ни ответь на подобную фразу, обязательно перевернет вверх тормашками и выставит меня виноватым. Не дождется.

По пути к лестнице я встретил нескольких смутно знакомых чинуш из смежных департаментов, вежливо им кивнул, но притормаживать для того, чтобы перекинуться парой слов, не стал. Если нужно будет выведать информацию, то обращаться стоит не к этим хлыщам, а к проверенным информаторам, которых на Московской хватает. Они за бутылочку фабричной в момент все слухи и сплетни выложат.

Возле входа на перегороженную жестяными панелями лестницу меня грубо остановил рослый мужик в бронежилете с желтой лычкой. Его напарник расположился чуть поодаль, внимательно следя за посетителями и прохожими. Надо же, и здесь наемников поставили.

Чего-то боятся господа из ЦД, раз так перестраховываются. Интересно – чего именно? Диверсии перед открытием перегона? Или обыкновенного быдла, которого везде в достатке?

– Куда? – недружелюбно поинтересовался наемник.

– Туда, – честно ответил я, указывая взглядом на дверь за его спиной. – И этот паренек со мной. Вот жетон. Прибыл по предписанию руководства ЦД.

Наемник внимательно рассмотрел наши жетоны и молча кивнул: мол, проходите.

Оказавшись внутри каптёрки, я слегка растерялся, а у Ваксы так и вообще челюсть в ботинок съехала от вида чиновничьей роскоши. Скажу начистоту, мне даже в бункере Сталина такого расточительства не приходилось видеть.

Если Московскую сравнивать со столицей, то здесь, очевидно, был Кремль.

По всей длине восходящей к глухой стенке лестницы был расстелен широкий красный ковер. По бокам стояли тепловые пушки,
Страница 13 из 16

подающие в помещение потоки теплого воздуха. Ступеньки использовались в качестве импровизированных скамеек и столиков. От яств, расставленных тут и там, у меня моментально началось неконтролируемое слюноотделение. Жареные свиные отбивные с кольцами репчатого лука и марочное складское вино, плавленый сыр и отварной рис, салат из свежих овощей и хлеб. Самый настоящий белый хлеб, выпеченный в форме кирпича! Пах он просто головокружительно: пряный аромат выдирал из памяти образы детства.

На ступенях сидели чиновники разных мастей, среди которых я узнал некоторых высокопоставленных бункерских типов. Вокруг ползали полуголые девицы с чистой, здоровой кожей и ухоженными волосами. Некоторые, кажется, были из диких.

Они тут что, к последнему дню в истории готовятся? Так вроде уже был один такой, проходили…

– Трепач Орис? – поинтересовался жилистый старик, подходя к нам и поправляя на переносице изящные очочки.

– Предпочитаю обращение «переговорщик», – ответил я, давя холодок уязвленного самолюбия.

– Пусть будет «переговорщик», – охотно согласился чиновник, морозно улыбнувшись. – Твои услуги завтра пригодятся, на Гагаринской. Тимофеич рекомендовал тебя как хорошего сотрудника.

– А где он сам?

Старик вновь поправил очочки, но на этот раз не улыбнулся, а посмотрел на меня сквозь линзы строго, как учитель на нерадивого школьника. Ответил бесцветным тоном:

– Твой руководитель не сможет приехать к утреннему торжеству.

Внутренне я вздрогнул от услышанного, но виду не показал. Если Тимофеич не может приехать на событие подобного уровня, то он либо арестован, либо мертв. Как в первом варианте, так и во втором позитивного было мало. Скорее всего, шеф перешел дорогу кому-то из этих воротил, и его политическая позиция оказалась неугодна руководству. Что же задумали эти кукловоды? Из-за спины хотел было вылезти с вопросом Вакса, но я грубо оттолкнул его локтем, заставив с грудным «охом» отступить назад, к выходу. И отступил сам.

– Куда же вы? – приподняв бровки, поинтересовался чиновник. – Переночуйте у нас. Вам здесь рады. Меня зовут Натрикс. Быть может, слышали?

Еще бы! Бункерский особист и палач. Угораздило же связаться с этим хищником…

Вакса опять открыл рот, но я испепелил его сердитым взглядом, и пацан промолчал. Он вытаращился на ближайшую проститутку, откровенно изогнувшую полуобнаженное тело. Балбес похотливый! Надо было его вообще на платформе оставить, пусть бы лучше культурно просвещался.

– Спасибо за предложение, Натрикс, – вежливо сказал я, – но мы уже обещали одному торговцу составить компанию к ужину.

– Что ж, воля ваша, – пожал он плечами, продолжая протыкать меня взглядом темно-серых, как мокрый пепел, глаз. – Но будь здесь к семи утра, переговорщик.

Я кивнул и выдавил негодующего Ваксу вон.

– Ты чего? – тут же взъелся он, раздув ноздри. – Не, ну ты чего творишь, лифчик-счастливчик?

Я оглянулся и заметил, как ледяными гранями блеснули очочки Натрикса. Жуткий тип. За его показным гостеприимством и радушием таились враждебность ко всему миру, хладнокровный расчет и полное отсутствие жалости. Ходили слухи, будто Натрикс однажды упал в колодец, где флуктуация вытянула из него душу, а взамен наделила способностью видеть людей насквозь. Он сумел выбраться из ловушки и вознестись к вершинам власти благодаря приобретенной проницательности. А мятущаяся душа так и осталась в этом колодце навеки.

Наемник аккуратно заслонил вход и отделил, наконец, меня от этого прозрачного взора.

– Такую халяву обломил, – шмыгнул носом Вакса, закидывая на плечо рюкзак. – Впадлу, что ль, пожрать было остаться?

Меня передернуло.

Перед глазами стояла панорама мертвого города. В ушах дрожал удаляющийся клекот раненого мэрга и эхом отдавался разговор Комеля с охранником во время путешествия на дрезине. В ноздри бил запах тухлой крови.

И где-то на заднем плане, за всей этой мозаикой, блестели элегантные очочки.

– Впадлу, Егор. Впадлу.

Глава 3. Ева

Поспать толком не удалось. Полночи станция гудела в предвкушении утреннего торжества, и даже в арендованной каморке на дальнем конце платформы слышимость была превосходной. Люд, допущенный к мероприятию, обсуждал перспективы установления прямой путевой связи с Безымянкой и громко возмущался – горожане боялись, что на их законные территории хлынет поток нищих и грязных диких, несмотря на уверения руководства, что миграционная политика, напротив, будет ужесточена. Представители торговых организаций рьяно делили будущую прибыль и договаривались с таможней, завхозом и лысым начальником станции о размере комиссионных. Сталкеры, как обычно, держались особняком. Их отнюдь не радовала перспектива туннельного соединения: ведь теперь на этом участке придется совершать меньше вылазок на поверхность с целью посредничества, а это напрямую ударит по карману. Зато городские поборники культа Космоса ликовали. Им-то воссоединение приходилось как раз на руку: во-первых, у диких вера была развита намного сильнее, чем в Городе, а во-вторых, теперь поставки предметов поклонения принимать будет гораздо проще. Окрыленные возгласы MC Арсения привлекли внимание компании малолетних бандитов. Дело едва не дошло до мордобоя, но охрана успела разогнать шпану и выдворить ее за кордоны, в сторону Клинической.

Часам к пяти гомон чуть-чуть стих, и я задремал. Но сон получился рваный, неспокойный, полный наслоенных друг на друга образов минувшего дня. В конце концов я решил не мучить себя и продрал глаза.

Вакса храпел, откинув голову на рюкзак. Вот кому по боку любые дрязги и шум: хоть в рельсу рядом бей – веко не подымет. С одной стороны, слишком крепкий сон опасен: могут и обобрать запросто, и прирезать. С другой… Завидую, черт возьми! Сам я с возрастом стал спать чересчур чутко и уже не помню, когда последний раз беспечно отдыхал.

Я подхватил сумку, выбрался из каморки и плотно прикрыл за собой дверь.

Ночью электричество экономили, поэтому под сводом, за ажурными металлическими украшениями, горело всего три светильника. Московская в это время суток почти не отличалась от остальных станций: сумрачная, усыпанная переплетенными тенями, наполненная прохладным воздухом из вентиляционных шахт. Правда, к обычным запахам отработанной солярки, пота и дыма примешивался приторный душок креозота – раствором были пропитаны новенькие шпалы в отреставрированном туннеле. В центральной части, возле перекрытого входа на лестницу, все еще царило оживление – несколько картельных активистов распалялись о непомерных акцизных сборах на безымянские продукты, а пьяненький чиновник кивал и втихую потешался над крикунами, вместо того чтобы вникнуть в суть претензий.

Я обошел суетливую группу сторонкой, за колоннадой. Возле края платформы притормозил и с интересом посмотрел на вгоняемый на станцию вагон. С виду целехонький, отмытый от грязи до синей краски, с белой каймой по боку, освещенной переносным фонарем кабиной и раздвижными дверями. Не хватало только стекол: оконные проемы были наглухо заделаны листами фанеры. Двигалось чудо техники, разумеется, не своим ходом – сзади его толкал моторизированный тягач. И на кой шиш сюда пригнали это громоздкое диво? Для
Страница 14 из 16

пафоса или в качестве передвижного штаба? Тягач снизил обороты, и синий монстр из прошлого плавно остановился. Из кабины вышел машинист и открыл переднюю дверь, поддев ее фомкой. В самом вагоне было темно, и внутренностей мне разглядеть не удалось. Что за скрытность?

В салоне мелькнули лучи фонарей, и на перрон ступили несколько тяжело вооруженных бойцов. Без лишних слов они оцепили вагон по периметру и грубыми тычками отогнали любопытных.

Я не стал дольше задерживаться, чтобы не привлекать лишнего внимания. Неторопливо двинулся в сторону противоположного конца платформы, где у подножия эскалатора торчали будки таможни.

Из головы не шли слова Натрикса про переговоры. С чего вдруг мои услуги могут понадобиться на Гагаринской? Ведь открытие транспортного сообщения планируется здесь, на Московской.

Или… основные события развернутся не здесь?

Жаль, Тимофеича нет – старик мог бы прояснить ситуацию. Он всегда владел большим количеством важной информации. Не исключено, что шеф не согласился с какими-то планами ЦД, выступил против кого-то из бункерских акул, и его убрали. Тогда – плохо дело.

Вот бы Ева догадалась прийти к границе, чтобы повидаться со мной. С ее связями в Нарополе можно было бы разузнать, что замышляют бугры Безымянки.

Бы, бы, бы – сплошное сослагательное наклонение… В жизни оно приносит мало пользы.

Отреставрированный туннель наглухо перекрывала железная створка, на путях скучали наемники. Платформу по всей ширине перегораживали желтые заборчики с надписью «Проход воспрещен! Зона таможенного контроля!». За ограждением прохаживался караульный с местной заставы, молодой паренек, которому, судя по всему, совсем недавно выдали автоматическое оружие и внушили, что бдительность в деле охранения станционных рубежей – превыше всего.

Едва я приблизился к желтым оградкам, как юный караульный вскинул автомат и предупредил:

– Стой! Запретная зона!

Я послушно остановился и присмотрелся к пареньку. Лет семнадцати, длинный и тощий, с рыжим ежиком волос на узком черепе, губастый. Оружие раньше в руках держал, но стрелял мало – опытные бойцы «калаш» под магазин не хватают.

– А что, дальше нельзя? – стараясь сохранять удивленный вид, поинтересовался я. Надо бы проучить молодца.

– Таможня закрыта, – с осознанием собственной важности поведал мне парень. – Приказ: никого не пускать.

Я сунул ему под нос жетон и ткнул пальцем в тиснение дипломатического департамента.

– Видал? Мне везде можно.

Караульный прищурился, выдохнул и засопел. Вся уверенность с него слетела разом, как шелуха с молодой луковицы. Он принялся растерянно озираться, ища поддержки у старших товарищей, но, как назло, в этот момент никого из сотрудников таможни не оказалось поблизости.

– Не велено пускать, – наконец пролепетал парень, то и дело перехватывая автомат.

– Чего «калаш» тискаешь, как бабу? – сурово спросил я и театрально сдвинул брови.

Караульный замер. Ну и тип, однако ж. Видно, из начальственных сынков: уму-разуму не ученный, к жизни не приспособленный. Иначе как объяснить происхождение этого рыжего феномена? Обыкновенные мужики в его возрасте либо уже толстокожие и недоверчивые, как носороги, либо мертвые.

Из будки вышел заспанный начальник таможни, Сулико, и поскреб иссиня-черную щетину на скуле.

– Орыз, ты зачэм джигита моего пугаешь? – показывая золотые зубы, спросил он.

Караульный, наконец, вышел из ступора и отступил в сторону, бормоча извинения. Глаза у парня блестели, пухлые губы кривились.

– Сулико, здравствуй, – поприветствовал я кавказца. – Я просто спросил твоего бравого бойца, почему он оружие гладит, как женщину.

Начальник подтянул кальсоны, запустил пальцы в густую растительность на груди и расхохотался. Он подковылял к сконфуженному караульному и долбанул парня огромной ладонью по спине, отчего тот выронил автомат и чуть не полетел носом в пол. Сулико провозгласил:

– Затупок в роте – рота в поте! Так нас в армыи дэдушки учили, когда я под Свердловском служил. Давнодавно. И бывало, что из-за одного затупка всю роту одэвали в ОЗК и отправляли на жару одуванчики собырать.

– Одуванчики? – изумился парень, поднимая автомат. – Что это?

– Цвэты такие. На кактусы похожи, только бэз колючек и пушыстыэ.

Я улыбнулся и жестом подозвал Сулико поближе. Он легким пинком отправил нерадивого бойца на другой край платформы и повернулся ко мне с хитрой физиономией.

– Чего тэбе, Орыз?

– Мне бы узнать, не приходил ли с той стороны один человек…

– Дай-ка угадаю, дарагой. – Сулико опять показал золотые зубы. – Дыкарку свою ищэшь?

– Да.

– Была она. Вэчером приходыла. И тэперь, наверное, своего городского джигита дожидается наверху. То есть – тэбя!

Начальник снова расхохотался – наверное, собственная острота показалась ему удачной. Но на этот раз я не поддержал его, и кавказец перестал лыбиться. Его смуглую от природы кожу на лбу прорезала глубокая морщина.

– Мне нужно на ту сторону, – сказал я, запуская руку в сумку и нащупывая бутылочки. – Сколько?

– Э, дарагой, нэ могу пустить, – покачал головой Сулико. – Со вчэрашнего дня таможня закрыта. Совсэм закрыта, панимаэшь? К празднику все готовятся.

Я достал три склянки «Таежной».

– Нэт, – пожал плечами кавказец, но глаза на водку скосил. – Я ведь и сам тэбя могу угостить. Ты – хороший человек, а у нас много конфыската.

Я добавил к трем склянкам еще две, оставив на дне сумки про запас одну-единственную.

– Это все, что у меня с собой есть. Пропусти, Сулико.

Начальник таможни почесал волосатую грудь и горько вздохнул.

– Нэт, Орыз. Нэ пропущу.

В другой раз я бы не стал настаивать, но сейчас мне очень нужно было повидаться с Евой. Меня терзало смутное предчувствие, что открытие туннеля не пройдет гладко. Натрикс сотоварищи задумали нечто поганое, к гадалке не ходи. Со стороны Города готовилась провокация, и я должен был предупредить Еву.

– Сулико, – прошептал я, чтобы, кроме нас, никто не смог расслышать слов, – ты ведь на хорошем счету у Натрикса, так?

– А что? – насторожился кавказец.

– Он меня вызывал. Вопросы всякие задавал…

– Какые вопросы?

– Разные. Спрашивал, что я думаю о доблестной таможне. Ведь после того, как откроют пути, многое может измениться… Я ему не стал говорить про партию медикаментов, которые дикие получили по сливной цене месяц назад. Он бы сильно расстроился, что товар Города так бестолково утекает через границу.

Мы с полминуты стояли по разные стороны желтого барьера и играли в гляделки. Момент истины. Если блеф не сработает, то я сейчас получу по морде.

– Это хорошо, дарагой, что нэ стал говорить, – наконец ответил кавказец и опять замолк.

Чтобы закрепить успех, я ввернул:

– Есть Город, есть Безымянка. И я иногда не могу понять, Сулико, на чьей ты стороне?

Он еще некоторое время буравил меня своими карими зенками, а потом сверкнул зубным золотом и тихонько произнес:

– А это смотря гдэ выгода, дарагой.

Я ссыпал в протянутую ладонь пять склянок и протиснулся между услужливо раздвинутыми ограждениями. Вот так и ведутся переговоры: либо получаешь зеленый свет, либо – по морде. Фокус в том, как избежать второго варианта.

Без лишних вопросов миновав «лестничку», я взошел на
Страница 15 из 16

один из уцелевших эскалаторов и начал подниматься по стертым до матового блеска ступеням. Машинально вщелкнул обойму в пистолет, выудил из сумки респиратор и фонарик. Застегнул куртку.

– Час, – бросил в спину Сулико. – Потом объявлю трэвогу.

Я принял к сведению, но отвечать не стал – лишь мельком глянул на фосфоресцирующие стрелки часов и засек время.

Выход на поверхность охранялся сводным отрядом. Здесь было самое, пожалуй, слабое место во всей организации пограничного контроля Московской. Охранники постоянно менялись, их профессиональные функции оставляли желать лучшего, да и подкупить этих рекрутов не составляло особого труда. Возникало множество нареканий по поводу этой заставы, но поделать что-то не представлялось возможным: наемники в свое время заломили за дежурство на поверхности такую цену, что начальство Московской решило оставить все как есть.

Несколько человек в защитных комбинезонах сидели возле костра, а один стоял в дозоре на лестнице, ежась и переминаясь с ноги на ногу. Крыша вестибюля спасала его от моросящего дождя, но холодный ветер беспрепятственно проникал через разбитые двери и гулял внутри вестибюля.

На улице было еще темно. Но вдалеке, над крышами хрущевок, в фиолетовых тучах зияли прорехи и виднелись сизо-розовые куски предрассветного неба. Московское шоссе пепельно-серой полосой тянулось на северо-восток мимо череды погибших палисадников и цепочки пустых домов. Между столбами, над грязным, потрескавшимся асфальтом, болтались обесточенные светофоры для регулирования реверсивного движения. Когда-то здесь плотными потоками сновали туда-сюда машины, сигналя в пробках и обгоняя не по правилам. Теперь автомобильные кузова без стекол и колес десятками ржавели на обочинах. Центр шоссе был расчищен. Раз в неделю здесь проезжал бойлер от центрального автовокзала к Российской и обратно. Дикие в обмен на лекарства и средства защиты поставляли чистую воду из артезианских источников для нужд избалованных обитателей бункера Сталина.

Охранники меня не остановили – им, по существу, было плевать, кого несет на улицу в полпятого утра. Главное, что с нижнего поста по рации сообщили: пропустить.

Я вытащил капюшон из кармана на вороте, натянул его на голову, поправил дыхательную маску и быстрым шагом двинулся вдоль вывернутых бордюрных камней в сторону остановки. Там вниз, через подземный переход, вела широкая лестница – от нее начиналась территория Безымянки. Контуры тротуара я видел четко, поэтому включать фонарик не стал, чтобы лишний раз не маячить.

– Э, – окликнули меня на подходе к лестнице. – Куда прешь?

– Я переговорщик, – сказал я и остановился.

Три темные фигуры вышли из-под навеса остановки и направились в мою сторону. Двое зашли с боков, а один встал напротив и шарахнул лучом фонаря прямо в лоб, вынудив зажмуриться.

– Не рановато базар вести пришел, переговорщик? – с усмешкой спросил тот, что светил. – Или у вас петушки уже пропели?

– Фару убери, – ответил я.

Он опустил фонарик.

– Я узнал тебя. За бабой пришел?

– Она здесь?

– Нет. Вали домой.

Я не ожидал такого поворота. Обычно патрули диких хоть и не блистали вежливостью, но в открытую не хамили и не нарывались так грубо. Видимо, на сегодня им даны особые инструкции.

Права качать – смысла нет, но прощупать почву стоит.

– Мы можем договориться? – осторожно спросил я.

– О чем договариваться? – раздражаясь, повысил голос визави. – Нет твоей бабы. И не было уже несколько дней.

– У меня другие сведения.

– Забирай свои сведения и вали, кому сказано…

Позади дикого раздался шорох, и не успел он обернуться, как оказался сбит подсечкой наземь. Фонарик отлетел в сторону и свалился в открытый канализационный люк, булькнул, но не погас. Едва заметное пятно света теперь дрожало под мутной водой.

Двое с боков дернулись было вперед, чтобы помочь лидеру, но в грудь каждому из них уткнулся ствол с взведенным курком.

– Нехорошо ты поступаешь, когда обманываешь, Хлебопашец.

Я с облегчением узнал голос Евы, слегка приглушенный фильтрами. Она, не стесняясь, наступила на поверженного охранника и оттолкнула его прихвостней, продолжая держать их под прицелом двух своих «Кугуаров». Те отступили со злобным сопением и встали поодаль.

– Если бы ты не путалась с Эрипио… – прошипел с земли дикий. При упоминании предводителя Нарополя меня коротко кольнула ревность. – Если бы только не путалась…

– И что бы тогда? – поинтересовалась Ева, нагибаясь и стараясь перехватить в полумраке его взгляд.

– Ты знаешь, что у нас делают с непослушными девками. – Он откатился в сторону и поднялся на четвереньки. – Сгнила бы на Кировской.

– Вставай и уходи, – без злости сказала Ева. – Твой путь прямой и короткий.

Перепачканный в грязи Хлебопашец с сопровождающей парочкой, тихонько матерясь, вернулся под крышу остановки. Троица снова слилась с утренней мглой. По большому счету, никакие это были не охранники. Обыкновенное гопьё. Бандиты из свиты Эрипио, которые под предлогом досмотра грабили людей. И подобного отребья на Безымянке водилось в достатке.

Дождь утих, но бесконечная морось продолжала неприятно студить скулы.

Мы, постоянно оглядываясь, перешли на другую сторону шоссе и, обогнув бензозаправку с переломанными колонками, оказались у торца дома. Здесь темнел вход в подвал, из которого можно было попасть в заброшенное бомбоубежище.

Светя фонариками под ноги и держа оружие наготове, мы осторожно спустились, прошли по пыльному коридору сквозь несколько помещений, котельную и оказались перед входом в убежище, перегороженным решетчатой дверью. Я снял с ушка навесной замок, который давно не защелкивался и висел для вида. Крутая лестница вела вниз, к изолированному комплексу ГО. Мы сбежали по бетонным ступеням и закрыли за собой тяжелую переборку.

Я стянул маску с себя, осторожно снял респиратор с Евы и прикоснулся к ее губам. В отраженном свете фонарика было видно, как она прикрыла глаза, отвечая на поцелуй.

От Евы едва ощутимо пахло мускусом, и даже застывший в мертвом воздухе затхлый душок не мог перебить знакомый запах. Скорее всего, она время от времени пользовалась парфюмом – редкой и непозволительной роскошью для обыкновенного жителя подземной Самары. И каждый раз, когда я оказывался рядом с ней, терпкий аромат сводил меня с ума. В такие моменты особенно остро ощущалось желание ни с кем не делиться этой женщиной.

Но мы были гражданами разных территорий…

– Я скучал.

– Чувствую.

Превозмогая растущее притяжение, я слегка отстранил Еву от себя. Посмотрел в глубокие, чуть раскосые глаза.

– Нужно поговорить.

– Хорошо. Только давай сядем, я устала.

Она и впрямь выглядела хуже обычного: измотанной и озабоченной. Я обратил внимание, как Ева отвела взгляд и нахмурилась. Что-то терзало ее.

Мы прошли в длинную комнату с низким потолком. На цементном полу валялось несколько противогазов с рваными шлангами – брак из разграбленных запасников. Возле стен друг на дружку были навалены скамейки и стулья. В углу возвышалась гора ветхого шмотья, годного разве что на тряпки. Рядом стоял хромой на одну ножку стол, из которого торчали пустые ящики. Над ним висел пожелтевший плакат с планом
Страница 16 из 16

бомбоубежища.

Посреди комнаты лежал большой кусок полиэтилена, а на нем – одеяло из верблюжьей шерсти. На уголке приютилась керосинка. Мы обустроили место для встреч уже давно, и каждый раз, приходя сюда, я ожидал увидеть, что одеяло и лампа украдены. Но, видимо, скромное убежище не привлекало ни мародеров, ни мутантов, ни беглых бандитов. А может, о нем и вовсе никто не знал, кроме нас двоих. Я даже крыс здесь никогда не видел.

Ева расстегнула и бросила влажную накидку на спинку стула. Потом скинула ботинки и уселась на одеяло, сложила ноги по-турецки.

Я выключил фонарик и запалил керосинку. Пламя сначала боязливо дрогнуло, а потом охватило фитиль и радостно запрыгало в стеклянной колбе. На стенах закривлялись тени.

Когда огонек разгорелся, я отставил лампу в сторонку и опустился на одеяло напротив Евы. Сказал без лишних предисловий:

– Бугры из ЦД задумали какую-то гадость. Я почти уверен, что после открытия туннеля будет провокация по отношению к Безымянке. Вчера меня вызвали с Вокзальной, но не начальник, а Натрикс – крайне опасный тип: бункерский живодер и интриган. Он намекнул, что переговоры придется вести на Гагаринской. Ты, случайно, не знаешь, почему там, а не здесь?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/sergey-paliy/metro-2033-bezymyanka/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.