Режим чтения
Скачать книгу

Флотская богиня читать онлайн - Богдан Сушинский

Флотская богиня

Богдан Иванович Сушинский

Секретный фарватер

Главная героиня нового остросюжетного романа мастера приключенческого жанра Богдана Сушинского – единственная женщина – командир взвода морской пехоты Евдокия Завалий. В семнадцать лет она храбро воевала в составе 6-й десантной бригады, в течение восьми месяцев скрывая свой пол. Затем, после краткосрочных офицерских курсов, уже став командиром взвода, – «Фрау Черная смерть», как немцы именовали ее в штабных сводках, Завалий со своими бойцами освобождала Новороссийск и Севастополь, участвовала в штурме Сапун-горы, высаживалась с десантом в районе румынской Констанцы и в Югославии. Наконец прославилась в боях за Будапешт.

В звании гвардии полковника в отставке Евдокия Николаевна Завалий умерла в Киеве в мае 2010 года.

Богдан Сушинский

Флотская богиня

© Сушинский Б. И., 2015

© ООО «Издательство «Вече», 2015

Часть первая

Операция «Выжженная степь»

1

Каким-то образом война все же пощадила эту дворянскую усадьбу, и древний графский особняк вставал теперь между тремя снарядными воронками и стволами поваленных деревьев, словно фрагмент растерзанных декораций. Да и германские солдаты суетились во время расчистки старинного парка, словно рабочие сцены, кому велено как можно скорее вернуть этому помещичьему гнезду былой аристократический лоск и романтическую мечтательность.

Приказав шарфюреру СС Лансбергу остановить их агитационную «фюрер-пропаганд-машинен» на пологом прибрежном склоне, барон фон Штубер вышел из кабины и, поднявшись на ближайший холм, несколько минут провел там, осматривая широкую, окаймленную гранитными скалами и валунами излучину реки.

Понтонный мост был наведен метрах в двухстах ниже по течению Южного Буга. Стоя на возвышении, оберштурмфюрер с полководческим величием наблюдал за тем, как все новые и новые подразделения вермахта в марш-броске переправляяются на левый, низинный берег, чтобы тут же, рота за ротой, раствориться между подернутыми дымкой степными курганами.

«Итак, еще одна великая славянская река…» – воинственно вскинул подбородок эсэсовец. В эти минуты он чувствовал себя военачальником, по взмаху руки которого целые легионы бросаются в бурлящие воды пограничных рек, и не видел впереди силы, встающей препятствием на его пути к тем землям: «Русским не удалось остановить нас на Южном Буге и вряд ли удастся остановить на Днепре. Судя по всему, настоящее сражение развернется только на берегах Волги, где русские будут сражаться, как на последнем рубеже».

– Как, и вы здесь, барон фон Штубер?! Вот уж не ожидал!

Оберштурмфюрер не заметил, как одна из проходивших мимо машин, свернув в сторону поместья, остановилась у подножия холма. А зря.

– В конечном итоге все мы, господин штурмбаннфюрер[1 - Здесь и далее: шарфюрер – унтер-фельдфебель войск СС: оберштурмфюрер – старший лейтенант; штурмбаннфюрер – майор.], движемся в одном направлении – на восток, – напомнил он Фридриху фон Роттенбергу, еще недавно возглавлявшему отдел гестапо, расквартированный в Подольске и действовавший теперь в ближайших тылах группы армий «Юг» на Днестре.

– И путь наш, – речитативно продолжил его мысль фон Роттенберг, – пролегает нынче от одной великой славянской реки к другой!

– Но Южный Буг – река особенная. Можно сказать, знаковая. В течение многих столетий она оставалась пограничной между Едисанской ордой[2 - Едисан (тур. Yedisan) – историческая область современной Южной Украины в междуречье Днестра и Южного Буга. Едисанская орда сформировалась как часть Большой Ногайской орды, но в XVII веке перекочевала в область, носящую это имя.] – вассалом Крымского ханства, а значит, и Турции – и землями славян.

– Не усердствуйте, барон, – небрежно обронил Роттенберг, всматриваясь в казачий берег сквозь цейссовские стекла бинокля. – Нам и так известно, что вы считаетесь лучшим специалистом по России во всей группе армий «Юг». Некоторые ученые мужи в Берлине уже называют вас «Великим психологом войны».

– И все же мы с вами, по существу, стоим сейчас, – словно бы не расслышал его слов оберштурмфюрер СС, – на стыке трех империй: Польской, Российской и Турецкой. Некогда, само собой, могучих…

– Спасибо за экскурс в историю. Только вот что я вам скажу, барон: мы для того и пришли на эти берега, чтобы впредь никто и никогда не вспоминал об империях, давно ставших историческими призраками.

– Но пока что мы обязаны знать историю тех земель, которые намереваемся…

– Вы слышите меня, барон?! – прервал его разъяснения офицер гестапо и, опустив бинокль, яростно, «под фюрера», отжестикулировал. – Впредь никто и никогда не должен слышать об этих призрачных империях, их призрачных вождях и не менее призрачных народах!

– В моем лице, господин фон Роттенберг, человечество пока признает самого фанатичного последователя девиза Тамерлана: «Один мир – один правитель!».

– Вот это уже ближе к нашей идеологии. Если только под «единым правителем единого мира» вы имеете в виду не себя.

– Увы, пока что – не себя, – сдержанно и высокомерно, в английской манере, улыбнулся барон.

– Насколько мне известно, на сегодняшний день в армейском журнале опубликовано всего лишь одно ваше научное определение, – слово «научное» штурмбаннфюрер гестапо произнес с неприкрытой иронией. – Уж не помню, какое именно. Зато помню, что само изыскание именуется «Методы психологической обработки населения на освобожденных от коммунистов территориях». Когда это вы успели набраться опыта психологической обработки покоренного населения настолько, что стали поучать других?

– Скорее, делиться размышлениями и прогнозами. Или предсказаниями. Как вам будет угодно.

– Но война только началась. Создается впечатление, что написана она еще до того, как наши войска…

– Естественно, «до того». В этом-то и вся ее ценность. Наши офицеры, особенно те, кто связан с СД, гестапо и полевой жандармерией, должны были получить хоть какие-то навыки работы с населением. Что же касается итоговых исследований, то, как и полагается, они появятся после окончательного покорения России.

Выслушав аргументы оберштурмфюрера, фон Роттенберг слегка растерялся: позиция сопоставления времени нападения на Россию и написания статьи, которую он считал стопроцентно проигрышной для барона, неожиданно оказалась в системе его доводов чуть ли не основным стимулом для исследований.

– В общем-то, в какой-то степени, вы правы… Но мне жаль ваших усилий. А знаете почему? Да потому что очень скоро население этой Славянии напрочь забудет о коммунистических наставлениях, как о кошмарном бреде. Точнее, забудут те, кому все еще позволено будет это население олицетворять. Так что сочувствую по поводу изначальной ненадобности ваших трудов, господин «Великий психолог великой войны».

– Как знать, как знать… – задумчиво парировал барон, придавая выражению своего лица некую прорицательскую загадочность.

– Предаваться подобным сомнениям в разговоре с офицером гестапо… – озадаченно повел подбородком штурмбаннфюрер. – Это небезопасно даже для диверсанта.

– Дело не в реакции офицеров гестапо, – жестко парировал барон, – а в том, что в ближайшие годы спрос на
Страница 2 из 26

методические разработки, подобные моей, только усилится.

– И на просторах Германии – тоже? Опасное предположение.

– О рейхе пока что речь не идет. Не нужно перевирать факты, господин штурмбаннфюрер. Вы не на допросе у себя в гестапо.

Майор СС замялся. Он и сам понял, что увлекся. Барон фон Штубер, сын генерала Штубера, имеющего прямой доступ к фюреру, – не тот объект, на котором следует испытывать свои гестаповские методы провокаций.

– Это всего лишь предположение, – вежливо попытался он сгладить остроту стычки. – В порядке полемики.

2

Сбитый немецкий самолет каким-то чудом все же приземлился на самом краю степного плато, и теперь, завалившись на разломанное крыло, застыл с приподнятым хвостом, между крутым обрывом и наползавшим на него оврагом.

К дымящейся машине приближалось целое отделение морских пехотинцев, но их вдруг расчленила аллюром лихая наездница на высоком пегом коне.

– Расступись, кавалеры безлошадные! – прокричала она, едва не сбив с ног командовавшего этими «марафонцами» коренастого широкоплечего лейтенанта Лощинина. – Дай дорогу настоящей кавалерии!

– Куда ты?! – прокричал ей вслед командир-«безлошадник» в расстегнутом, насквозь пропотевшем кителе, бежавший с пистолетом в одной руке, – Стоять! Кто-нибудь из пилотов мог выжить!

И хотя наездница даже не попыталась попридержать коня, морской пехотинец успел обратить внимание на оголившиеся крепкие икры в хромовых сапогах и резко очерченные, по-мужски развернутые плечи, охваченные плотной голубой блузкой.

– Это что еще за степная воительница?! – на ходу поинтересовался он у державшегося слева от него краснофлотца Будакова, «первого и неотразимого» кавалера отдельного батальона морской пехоты.

– Именно с ней я вчера и порывался раззнакомиться.

– И чем же это закончилось?

– Отсекла, будто швартовый обрубила. Знаю только, что Евдокимкой кличут.

– Евдокимкой, говоришь? Сдается мне, что именем этим родители будущего сына наречь собирались…

– Однако на свет произвели нечто среднее. И фамилия соответствующая – Гайдук.

– Среднее не среднее, а девка, по всему видать, что надо, – возразил сержант-сверхсрочник Дука, дышавший теперь в затылок им обоим. – Жаль, воительница эта степная слишком уж… молодастая.

– Тоже мне: нашел порок у девки – «молодастая»!

Однако всего этого Степная Воительница уже не слышала. Ударный батальон морской пехоты, сформированный, как поговаривали, в основном из портовиков, а еще – из команды какого-то потопленного немцами эсминца да краснофлотцев из всевозможных береговых служб, только вчера прибыл из Херсона. И Евдокию совершенно не интересовал.

Иное дело – кавалеристы. С одним из них – грозным усатым старшиной эскадрона Разлётовым, – девушка даже успела познакомиться поближе, поскольку тот уже вторую неделю квартировал в доме ее родителей.

– На стременах гарцуй, на стременах, эскадронник! – потомственный донской казак поучал ее, покрикивая и доводя посадку Евдокии в седле до «казачьей выучки». – При такой царственной осанке ты и в седле держаться должна по-царски.

– Легко тебе, мужику, по седлах армейских растоптанному, поучать! – возмущалась мать Евдокии, наблюдая за тем, как на выгоне, начинавшемся прямо у дома сельского ветеринара Гайдука, старый рубака пытается возвести в совершенство верховую посадку ее дочери.

– А она у вас кто? Не казачка разве? Окрестные степи – это же казачий рай!

– Но мы-то ее не в казачки готовим и не в эти твои «эскадронники»! – подбоченилась мать, дородная сельская красавица, на чьем лице еще сохранились следы девичьего румянца. – В педагогическое училище поступила.

– А зачем ее готовить? – подкрутил усы эскадронник, время от времени бросая на Евдокию явно не отцовский взгляд, какой только что бросал и на саму Серафиму Акимовну. Что поделаешь: не он виноват, что рослая, фигуристая дочь просто-таки угрожала вырасти точной копией матери – такой же золотоволосой, полнолицей, с широкими крепкими скулами и выразительно очерченными, чувственными губами… А еще – эти васильковые глаза, под лебединым разлетом бровей, и короткий прямой, прямо-таки точеный, нос – точь-в-точь, как у греческой богини, приглянувшейся ему в книжке на столе у «будущей учительницы». – По ней и так видно, что казачка. Ей ведь только семнадцатый минул, а ты ж посмотри на нее: это же эскадронный аллюр!

– Сам ты «эскадронный аллюр»! – пафосно возмутилась Серафима. – Ты что такое о девчушке говоришь?!

– Но я же – в самом изысканном смысле, – разбросал руки старшина с такой лихостью, словно собирался обнять ими обеих женщин. – Ты посмотри на нее! Такой выправке любой ротмистр-кавалергард позавидовал бы.

Евдокимка и в самом деле старалась постичь мудреную «эскадронную науку» старшины. В распоряжении ее отца-ветеринара, обслуживавшего три колхозных села и два хутора, всегда пребывала бедарка[3 - Бедарка – одноконная двухколесная бричка, которую вплоть до 70-х годов прошлого столетия использовали в степных районах страны в качестве служебного транспорта.]; так вот, в добровольную обязанность Евдокимки входило – каждый день приводить из конюшни и отводить назад беспородного трудягу Буланого, в натуре которого время от времени пробуждалась вольница степного скакуна. И проделывала она эти «променады» только верхом, нередко отклоняясь далеко от маршрута, чтобы добираться до противоположного конца поселка в объезд, по Волчьей долине. Так что верховая выучка у нее все же имелась, что и приводило старого «эскадронника» Разлётова в некий азартный восторг.

Кстати, от него же Евдокимка узнала, что уже послезавтра батальон «морпехов» перебросят в сторону Ингула, чтобы где-то там, на его левом берегу, укрепить позиции обессилевшей стрелковой дивизии…

Набросив повод на сломанную ветку акации и добыв из седельного подсумка плетку, Гайдук храбро подошла к фюзеляжу самолета. Увидев, что летчик, с окровавленным лицом, налег грудью на штурвал, она по-немецки вполголоса позвала его: «Эй, пилот!» Однако тот даже не шевельнулся. Кабинка второго пилота оказалась открыта, кровавый след пролегал от фюзеляжа до густого кустарника.

– Не лезь туда! – попытался остановить ее подоспевший лейтенант. – Фриц ведь и пальнуть может!

Однако, воинственно сжимая в руке нагайку, девушка ступила несколько шагов по следу и увидела на небольшой опушке раненого немца, рядом с окровавленной рукой которого лежали шлем и пистолет. Голова летчика, со слипшимися русыми волосами, покоилась на пологом, порыжевшем от выжженной травы холмике.

– Пилот, вы живы? – спросила Степная Воительница по-немецки.

Возможно, только потому, что до помутненного сознания летчика дошли слова, сказанные на родном языке, он довольно резко покачал головой, то ли пытаясь заглушить боль, то ли убеждая, что еще не умер:

– Кажется, еще жив. Но это всего лишь недоразумение. Где мой пистолет?

– Хотите стрелять в меня? – бесстрастно поинтересовалась Евдокимка.

– Что вы, фройляйн? – простонал пилот. – В себя, только в себя.

– Потерпите. Вас возьмут в плен и… вылечат, – девушка с трудом подбирала слова, хотя до сих пор считала, что немецкий язык в педучилище выучила неплохо.

– Найн плен,
Страница 3 из 26

найн! – едва заметно покачал головой пилот, стараясь говорить по-русски. – Ихь стреляль себя.

– Зачем же сразу стреляться?! – сочувственно попыталась разубедить его Степная Воительница.

Но в ответ услышала по-немецки:

– Вы прелестны, фройляйн. Вы так прелестны… – сил пилота хватило только на комплимент. Дотянуться до пистолета он уже не смог.

3

Вслед за гестаповским «виллисом» Штубер со своими людьми спустился к усадьбе и уже через несколько минут стоял перед командующим 17-й армией генерал-полковником Куртом Швебсом.

– Мне представили вас, оберштурмфюрер, как командира диверсионного отряда при штабе группы армий, – ни минуты не стал терять командарм.

– Что совершенно неоспоримо, господин генерал, – несколько вызывающе подтвердил фон Штубер, заставив при этом фон Роттенберга снисходительно поморщиться.

Эсэсовец Штубер вел себя, как задиристый новобранец в противостоянии с добродушным фельдфебелем. Но вот, почему он нарывался на конфликт с командующим, этого гестаповец понять пока что не мог: ему казалось, что до сих пор эти два человека знакомы не были.

– Причем отряда, который уже отличился в боях с русскими в районе Могилевско-Ямпольского укрепрайона на Днестре[4 - Речь идет о мощном укрепрайоне, состоявшем из системы стационарных орудийно-пулеметных дотов, созданном на левом берегу Днестра еще в 30-е годы.], – счел необходимым добавить майор.

– Что еще более неоспоримо, – барон едва заметно прищелкнул каблуками, хотя столь любимое русскими белогвардейцами «щелканье» ни в войсках СС, ни даже среди офицеров вермахта, уже давно не практиковалось.

Офицер гестапо и на сей раз мог окатить Штубера ироничным взглядом, если бы не знал, что во время штурма укрепрайона, как, впрочем, и в борьбе с русскими окруженцами и диверсантами, тот в самом деле проявил себя. К тому же гестаповец не мог не заметить, как этого сорвиголову воспринимает сам Швебс.

Тем временем хрупкого телосложения генерал с уважением оглядел рослую, плечистую фигуру диверсанта, обратив при этом внимание на смуглое широкоскулое лицо, едва уловимый аристократизм которого основательно смазывала перебитая «боксерская» переносица со следами недавней пластической операции. Чего-то такого, исконно арийского, в парне этом просматривалось мало. Скорее он походил на известного корсиканского пирата, какого генералу недавно довелось увидеть в трофейном французском фильме. Зато обер-диверсант поражал не только мощью своего телосложения, но и свирепостью бойцовского обличья.

– И сюда вы тоже прибыли во главе отряда…

– Так точно, господин генерал. Мне приказано командовать десантно-диверсионным отрядом, созданным из бойцов полка особого назначения «Бранденбург».

– …сформированного большей частью из русских и прочих славян-эмигрантов, в основном белогвардейцев, – уточнил сидевший справа от генерала начальник отдела абвера при штабе группы армий «Юг» подполковник Ранке. – Естественно, почти все они прошли специальную подготовку на известных абверовских специальных курсах особого назначения «Ораниенбург».

– Тех самых, расположенных в замке Фриденталь, – кивнул Швебс, давая понять, что ему известно, с кем имеет дело. – Ходят слухи, многие диверсанты почитают за честь оказаться в числе так называемых «фридентальских курсантов».

– Помня при этом, что после обучения они превращаются в «рыцарей Фриденталя», – уточнил офицер абвера.

– Даже так: «рыцари Фриденталя»?.. В последнее время рыцарство входит в моду.

– Само понятие, а не все то, что на самом деле именовалось когда-то «рыцарством», – как бы между прочим обронил Роттенберг.

Все «по-рыцарски» выдержали уважительную паузу, смутно представляя себе при этом, что именно имеет в виду человек, принадлежавший к одной из самых далеких от истинного рыцарства организаций рейха – гестапо.

– Вот только во фронтовых операциях лично я «фридентальских курсантов» пока что не видел, – нарушил это молчание вежливости генерал Швебс. – Извините, не довелось.

– Вообще-то, господин генерал, сами выпускники предпочитают называть себя «коршунами Фриденталя». По слухам, так якобы назвал их Гиммлер, являющийся верховным патроном этой богоугодной школы. Однако адмирал Канарис[5 - Ге?нрих Лу?йтпольд Ги?ммлер (1900–1945) – один из главных политических и военных деятелей Третьего рейха. Рейхсфюрер СС (1929–1945). Ви?льгельм Франц Кана?рис (1887–1945) – немецкий военный деятель, начальник абвера (службы военной разведки и контрразведки).] предпочитает именовать их просто – «коммандос». Впрочем, это не столь существенно.

– И какова же численность отряда этих ваших «коммандос-коршунов Фриденталя», оберштурмфюрер?

– Завтра сюда прибудет шестьдесят бойцов.

– Для операции, которая вам предстоит, маловато.

– Остальные семьдесят участвуют в акциях по очистке тыловых приднестровских лесов от окруженцев, красноармейцев-дезертиров и прочего прифронтового сброда.

– …коего становится все больше, – угрожающе проворчал начальник армейского отдела гестапо фон Роттенберг. – Вопреки всем вашим усилиям.

– Вопреки нашим общим усилиям, господин штурмбаннфюрер, – вежливо огрызнулся Штубер.

– И все же… Почему столь мизерная численность? – обратил пятидесятилетний генерал бледное, иссеченное багровыми капиллярами лицо в сторону подполковника военной разведки. – В тылу что, некому отстреливать русских дезертиров и окруженцев? Насколько мне известно, для этого существуют специальные команды.

– Смею заметить, господин генерал, что этих наших солдат оценивают по особым меркам, – поднялся Ранке. – Они обучены действовать в одиночку, в любых условиях, владея всеми видами оружия, вплоть до лука, топора и бумеранга, а также приемами рукопашного боя.

– Вы, подполковник, расхваливаете своих абвер-диверсантов с такой навязчивостью, словно и меня стремитесь заманить в один из отрядов «фридентальских коршунов».

– Командование курсами гордилось бы таким выпускником! – заверил его Ранке, не избавляясь при этом от суконного выражения лица.

Командующий армией хотел что-то ответить, однако в проеме двери появился адъютант и доложил:

– Только что из зенитного дивизиона сообщили, что в нашем направлении движется два звена русских бомбардировщиков.

Услышав это, офицеры, сидевшие за «совещательным» столом, словно по команде, подхватились, готовые тут же покинуть кабинет, спуститься в подвал или укрыться в ближайшую щель. Однако реакция генерал-полковника заставила их поостыть:

– Разве у русских еще остались какие-то бомбардировщики? – вскинул тот густые, рано седеющие брови. – Странно. Давно не проявляли себя.

– Зенитчиков это тоже удивляет, – подыграл ему адъютант. – Хотя приближающийся гул моторов, который они именуют «зовом небес», уже слышен.

– Вот и прикажите им, – повысил голос генерал, – избавить русских от этого летающего металлолома! Все остальные остаются на местах. Продолжаем совещание, господа, – выждав, пока адъютант скроется за дверью, Швебс как можно раскованнее поинтересовался: – Так что вы там говорили в свое оправдание, Штубер?

– Хотел доложить, что во время крупных операций мой отряд обычно укрепляют
Страница 4 из 26

разведывательно-диверсионными подразделениями, сформированными непосредственно в частях вермахта, – уточнил оберштурмфюрер.

– Для этого у нас уже нет времени, – проворчал командир авиационного звена, чьи самолеты должны были осуществлять переброску десанта. – Если, конечно, не перенести операцию на более поздние строки.

Все выжидающе взглянули на генерала, но в эти мгновения он уже прислушивался к приближающемуся гулу тяжелых бомбардировщиков. Как и следовало ожидать, самолеты начали штурмовать понтонную переправу. Её, собственно, и прикрывал своим огнем дивизион зенитчиков.

– Так ведь у них еще и фронтовая разведка поставлена из рук вон плохо, – генерал не отказал себе в возможности позлорадствовать по этому поводу. – Иначе они бы знали, что почти рядом с мостом находится штаб армии.

– И, слава богу, что плохо… – обронил кто-то из офицеров-штабистов.

– Переноса операции не будет, – решительно проговорил Швебс, чеканя каждый слог. – Хотите еще что-либо добавить, оберштурмфюрер?

– Скорее, уточнить… Численность армейских групп, которыми укрепляют нашу команду, обычно зависит от характера заданий, – вопросительно уставился он на генерала, полагая, что тому пора бы уже раскрывать карты.

– Солдат вы получите столько, сколько понадобится, – заверил его генерал, воинственно опираясь кулаками о массивный стол.

4

Поручив морякам осмотреть первого пилота, Лощинин пробился по тропке к Евдокии и, вытирая рукавом кителя пот, прямо над ухом девушки прохрипел:

– Этот, по всему видать, еще жив. Что скажешь, Степная Воительница?

– «Степная Воительница» – это что, тоже комплимент?

– С комплиментами потом разберемся, а пока что разговор о немце. Он, спрашиваю, жив?

– Судя по комплименту, только что сказанному, да…

– Что ты заладила со своими комплиментами? – не понял ее лейтенант.

– Потому что он так и сказал: «Вы прелестны, фройляйн», – Евдокимка чувствовала себя задетой.

– Чего только не сморозишь в бреду…

– Почему вы решили, что летчик бредил? – еще сильнее зацепило девушку безразличие этого сухопутного моряка. – Открыл глаза, увидел перед собой… И так и сказал…

– Знала бы ты, какие «комплименты» они посылают с неба, когда десятками набрасываются на наши города или корабли, – буквально прорычал морской пехотинец, грубовато отталкивая Степную Воительницу, чтобы приблизиться к пилоту.

Девушка обратила внимание на его лицо – широкоскулое, с резко выпяченными желваками под смуглой кожей; с почти прямым, слегка утолщенным носом и пухловатыми, по-юношески выразительными губами. Черные, почти антрацитовые глаза блестели под узкими выцветшими на солнце бровями. «Вот о таких мужчинах, все девушки, наверное, и мечтают», – как-то отстраненно подумалось Евдокимке.

Ответить на вопрос о том, какие мужчины нравятся ей самой, Степная Воительница вряд ли смогла бы. После шестого класса она – «сдуру и по ошибке», как определила впоследствии мать, – влюбилась в «мужчину в черном». В того самого, который неожиданно появился в их доме в черном кожаном пальто, черной широкополой шляпе и в черном гражданском костюме военного покроя.

Как оказалось, это был Дмитрий Гайдук, двоюродный брат отца. Отец встретил гостя с холодной вежливостью, как обычно встречают важного, но не очень-то уважаемого гостя. Эта холодность почему-то передалась и матери, на что гость обратил внимание и безмятежно, с наигранной улыбкой на лице, предупредил:

– Могу подумать, что мне тут не рады, брат-ветеринар, – впоследствии он так и называл ее отца «братом-ветеринаром». – Может, так, сразу, взять и уйти?

– Сразу – не положено, – сухо возразил отец. – Во-первых, как-никак, а ты из Гайдуков, а значит, наш.

– Что значит «как-никак», брат-ветеринар? Я действительно «наш», из Гайдуков.

– А во-вторых, – продолжил свою мысль отец, – поселку незачем знать, что мы с тобой нравами, или еще чем-то там, не сошлись. Тем более что в детстве ты, как и надлежит старшему и более сильному, защищал меня.

– Вот видишь, как много поводов у нас для того, чтобы посидеть за обеденным столом и потолковать о жизни нашей распрекрасной, брат-ветеринар.

Выразительнее всего Евдокимке запомнилась тогда эта иронично-загадочная улыбка, которая, казалось, запечатлелась на лице чекиста Дмитрия Гайдука однажды и навсегда.

– Видал, какая у него уверенная, пренебрежительная, прямо-таки чекистская, улыбочка? – уловила эту особенность родственника мать Евдокимки, когда два дня спустя гость отправился дальше, куда-то, как он говорил, «в район Первомайска, на новую должность». – Представляю себе, как он ведет себя на допросах.

– Не о том ты сейчас говоришь, – встревоженно оглянулся Николай Гайдук. – Не наше это дело. Ты же слышала его объяснение: все, что он как чекист делает, он делает по долгу службы!

– Я всего лишь говорю о том, о чем ты думаешь, – осадила мужа Серафима. – Соседка вон вчера спросила, как ядом брызнула: «Уж не арестовывать ли вас приехал этот ваш, из органов?» Вроде бы тихо спросила, остерегаясь, но язвительно.

И только Евдокимку «дядя Гайдук» почему-то сразу же покорил настолько, что после обеда, во время которого отец и гость обменивались какими-то колкими, непонятными девушке выпадами, она предложила:

– А хотите, я покажу вам, сколько новых домов появилось за то время, пока вас не было, и в поселке нашем, и в Степногорске?

– Как же не пройтись по улицам с такой красавицей? – тут же согласился дядя Гайдук, на радость девушке.

Откуда ему было знать, что главное для нее – прогуляться с таким сильным и красивым мужчиной мимо поляны, где сейчас гонял с мальчишками мяч ее штатный школьный воздыхатель Пашка Горовой. И ничего, что, узнавая Дмитрия Гайдука, встречные сельчане тут же сторонились его и бросали вслед – «это и есть тот самый, из органов…». Слыша все это, дядя Гайдук так ни разу и не согнал с лица свою «чекистскую улыбочку».

Впрочем, все это было уже в прошлом…

– Жив, сволочь, – командир морских пехотинцев прощупывал тем временем пульс раненого на сонной артерии. – Хотя крови потерял немало, а на несколько километров вокруг лазаретов не предвидится.

– Если бы у вас нашелся бинт или еще что-нибудь, чем можно было бы перевязать… – обратилась к нему Евдокимка.

– В армейские санитарки попасть не терпится?

– И в армейские – тоже. В педучилище нас этому обучали.

– Но не для того же, чтобы «соколов Геринга» с того света доставать! Тем более что этого ты уже не спасешь.

– Вы же не врач, откуда вам знать?

– К счастью – нет. Врач продлил бы его мучения, я же от них избавлю, потому как – солдат, – лейтенант повертел в руке пистолет сбитого летчика, приказал девушке отвернуться и, не дожидаясь, пока та в самом деле отведет взгляд от обреченного, выстрелил ему в грудь.

– Ну, зачем же вы так?! – одновременно и возмутилась, и ужаснулась Степная Воительница.

– Ты бы лучше спросила немца, зачем он к твоему дому прилетел – с бомбами да пулеметами.

– Но ведь теперь он…

– Цыц, козявка! – осадил ее моряк и, сунув добытое оружие за брючный ремень, спокойно объяснил: – Во все времена и во всех армиях мира это называлось «выстрелом милосердия».

– Вот это убийство вы называете
Страница 5 из 26

милосердием?!

– Чтобы не мучился, если уж нельзя спасти… Неужели не понятно? – растолковывал морской пехотинец. – И хватит пялиться на меня! На войне «игры в войну» не проходят, у-чи-тель-ни-ца.

– Причем тут «игры», «учительница»?! – сдержанно возмутилась Евдокимка. – Сама понимаю, что мы тут на войне, а не в театре.

– Во как! Оказывается, мы уже все понимаем!.. Ни черта ты пока что не смыслишь; мы, солдаты, и сами вон опомниться не успели, – склонив голову, он выдержал тягостную паузу, а затем совершенно иным, спокойным, доброжелательным тоном поинтересовался: – Иногда милосерднее помочь человеку умереть, нежели обрекать его на муки. В мирное время такое тоже случается… – заметив, что девушка в ужасе пятится от него, морпех процедил: – Привыкай, Степная Воительница, привыкай, коль уж пытаешься ввязаться в эту драку!

– Да ни во что я не ввязываюсь! – обиженно отрубила Евдокимка.

– А не ввязываешься, так сиди дома, желательно в подвале. Целее будешь.

– Не смейте говорить мне «цыц, козявка»!

– Слово «цыц» оказалось лишним, согласен… Карты, документы, оружие – собрать! – приказал офицер бойцам, добираясь до бумаг только что застреленного им немецкого майора. – Самолет не сжигать, вдруг им кто-либо из штабных заинтересуется.

* * *

– Это правда, что ты арестовывал людей, как говорят об этом в поселке? – спросила она, прощаясь с дядей Гайдуком неподалеку от машины, которую за ним прислали из Первомайска.

Услышав этот вопрос, отец запрокинул голову и укоризненно покачал ею: мол, «кто тебя за язык тянет, дурёха?!». Он, наверное, был удивлен, услышав, как брат его спокойно, все с той же иронично-пренебрежительной улыбочкой на лице, произнес:

– Конечно же арестовывал.

– И даже своих родственников, отсюда, со Степногорска?

– Родственники тоже попадались. Тут уж, кого прикажут… Ибо по службе моей – и долг мой.

– И расстреливал их?

– Да замолчи же ты, черт бы тебя побрал! – сорвался было отец, понимая, что майор госбезопасности может воспринять дотошность племянницы, как продолжение всех тех разговоров, которые вели между собой родители. – Разве мы когда-нибудь втягивали тебя в подобные разговоры?!

– Зря нервничаешь, брат-ветеринар… Нет, Евдокимка, лично мне расстреливать по приговору суда не приходилось. Не по моей службе долг, – произнес он фразу, с тех пор так и запомнившуюся Степной Воительнице. – А вот при задержании врагов народа стрелять действительно приходилось. Тут уж как водится в таких случаях…

– И многих постреляли?

– Да как сказать? Одним врагам народа страх мешает браться за оружие, другие же берутся за оружие исключительно из страха, но они тоже не вояки. И потом, ты же знаешь правило чекистов: «Если враг не сдается, его уничтожают».

– Да зачем же ты говоришь все это ей, девчушке?!

– Не столько ей, сколько тебе, брат-ветеринар. И потом, не одна она спрашивает обо всем этом. Многие знать хотят, что тут у нас происходило… Хотя, если по правде, как на исповеди, я не столько для вас это говорю, сколько самому себе объяснить пытаюсь… Вот так-то, брат-ветеринар.

– Объясняй, объясняй; во всяком случае, пытайся, брат-чекист, – отважился отец.

Только тогда Евдокимка поняла, что в отличие от отца его «брат-чекист» свое «брат-ветеринар» дядя Гайдук произносил без какой-либо видимой иронии. Может быть, даже с легкой завистью к непорочной крестьянской профессии, при которой никому ничего особо объяснять не приходится.

5

Выслушав доводы офицера абвера и барона-диверсанта, командарм вопросительно взглянул на доселе молчавшего начальника штаба 257-й пехотной дивизии полковника Ветлинга.

– Насколько я понимаю, господин оберштурмфюрер примет командование отрядом парашютистов, – мгновенно отреагировал тот.

– Естественно, – подтвердил командующий армией.

– В таком случае сообщаю: как и предполагалось, к его шестидесяти бойцам мы добавим одну из рот отдельного парашютного батальона, численностью в сто двадцать солдат. Кроме того, две роты пехотинцев-егерей примут участие в ночном прорыве танкового десанта.

– Так, значит, последует еще и танковый десант?! – оживилось лицо двадцатисемилетнего барона фон Штубера. – Признаюсь, участвовать в операциях, одновременным и с воздушным, и с танковым десантированием, мне еще не приходилось.

– Значит, представится случай пройти и такой курс подготовки. Причем сразу же – в тылу противника, – молвил начальник армейского отдела абвера.

Тем временем Ветлинг пригласил в кабинет майора Кегля – командира танкового отряда и командира егерей капитана Юргенса, происходившего из прибалтийских немцев. Представив их генералу и командиру диверсантов, он самодовольно отрапортовал:

– Вот теперь все в сборе. Считаю, что этих парней можно забрасывать и в более глубокие тылы русских, вплоть до Урала и Дальнего Востока.

Услышав об этом, майор-танкист, безрассудно пробормотал: «О, майн гот! Только не это!»

– Успокойтесь, господин майор, – едва заметно улыбнулся Штубер. – До десанта за Урал дело вряд ли дойдет, а вот что касается подмосковных лесов…

– Только не это! – повторил птенец танкового гения Манштейна[6 - Э?рих фон Манште?йн (Леви?нски) (1887–1973) – немецкий фельдмаршал, имел репутацию наиболее одарённого стратега в вермахте и был неформальным лидером немецкого генералитета. Звезда Манштейна взошла летом 1940 года во Франции, когда он предложил собственный план под кодовым названием «Удар серпа», основанный на массированном использовании танков.].

– Напрасно вы столь богобоязненно отрекаетесь от славы, которая буквально сваливается на ваши погоны и орденскую колодку, – саркастически улыбнулся барон.

– Извините, барон… – негромко доверился ему со своими страхами танкист. – Дело не в трусости. Просто я – армейский офицер, и привык действовать по законам военной науки, то есть в составе войск, во взаимодействии с артиллерией, авиацией и пехотой.

– Понимаю: противник – по фронту, а позади и на флангах – свои… Словом, прусская учебно-штабная идиллия.

– Да, я приверженец прусской военной школы, ее канонов и дисциплины, – вдруг с вызовом подтвердил майор. – Мало того, сам происхожу из прусской офицерской династии. Так что все эти ваши десанты и рейды по тылам врага…

Штубер понял, что разговор зашел в тупик, и, напустив на себя туман полководческой тоски, великодушно умолк.

Направляясь в штаб армии, оберштурмфюрер больше всего опасался, как бы его отряд не бросили на прочесывание лесов, открывающихся ему с борта самолета, к северу от Первомайска. «Фридентальцы» конечно же обязаны были оказывать пропагандистско-психологическое воздействие на местное население и русских пленных, не зря же их обеспечили двумя «фюрер-пропаганд-машинами», оборудованными радиовещательными установками, а штабная типография группы армий «Юг» обязана была пополнять их запасы листовок. И все же, все же… Не для того, черт возьми, его диверсантов натаскивали в лучшей разведывательно-диверсионной школе Европы, чтобы затем бессмысленно подставлять под пули трусливых дезертиров и местных грабителей! Теперь его страхи развеялись.

Генерал, движением руки пригласив Штубера и двух других десантников приблизиться к карте, ткнул
Страница 6 из 26

острием указки в ту местность, где они сейчас находились, и решительно повел ее в глубь степи, в сторону реки Ингул.

– Расчет русских задержаться на берегах Южного Буга не оправдал себя; противостоящие нашим дивизиям части русских с боями отходят сейчас к левому берегу этой обмелевшей степной речушки. Так вот, нам приказано завтра же усилить натиск основным направлением на город Степногорск, после взятия которого открывается прямой путь на промышленно важные районы Украины, окаймленные городами Кривой Рог, Никополь, Марганец, Днепропетровск, Запорожье… Сами названия этих городов должны говорить вам, господа, о многом!

– В этом же направлении пролегает кратчайший путь к Днепру, – задумчиво напомнил Штубер, воспользовавшись заминкой генерала, увлекшегося картографическим паломничеством.

– Правильно подмечено, – поддержал его Швебс. – Это путь к Днепру, выходу к которому фюрер придает огромное пропагандистское значение. Да-да, не только военное, но и…

– И каковым же видится путь к большой славянской реке моего отряда? – барон вновь попытался приземлить командующего.

– Послезавтра, на рассвете, ваш отряд высадят в районе железнодорожной станции Степногорск, вот здесь, – указка ткнулась в станционный поселок, – в каком-нибудь километре от юго-восточной окраины города. В это же время на северо-восточную его окраину ночным рейдом мы перебросим танковый батальон с десантом на броне. Ваша общая задача, господа офицеры: диверсионными атаками перерезать железнодорожную и шоссейную линии, связывающие промышленные районы с югом республики, в частности с Николаевским портом. А затем, посеяв панику, ударами с тыла, помочь нашим войскам, которые к вечеру должны подойти к городку.

– Мои диверсанты уважают такие операции, когда каждый из них получает возможность продемонстрировать всю свою выучку, подкрепленную звериной яростью, – молвил Штубер, имея в виду прежде всего самого себя. Он и в самом деле терпеть не мог заданий, сковывающих действия его бойцов, как, например, выведение из строя какого-нибудь оборонного объекта, прекрасно укрепленного и охраняемого.

– Вот и демонстрируйте, «коршуны Фриденталя», демонстрируйте! – окончательно взбодрил его генерал. – Кстати, авиаразведка донесла, что на запасных путях станций Степногорск и Новополтавка скопилось около двух десятков воинских эшелонов.

Офицеры-десантники многозначительно переглянулись.

– Будет где развернуться моим танкам, – заверил своих коллег майор Кёгль.

– Да и моим «лесным бродягам», – едва слышно напомнил о себе капитан егерей.

– Как вы успели заметить, господа, – вновь заговорил генерал, – уже сегодня наши части начали теснить противника на всем пространстве от Первомайска до Вознесенска. Хотя коммунисты убеждены, что мы станем закрепляться по правому берегу Южного Буга. Корпус соседней с нами полевой армии с упорством также громит красноармейцев, прикрывающих подступы к Кировограду, отвлекая тем самым значительную часть русских сил на себя.

Все уважительно помолчали, в то же время прислушиваясь к «зову небес», который через минуту перевоплотился в бомбовый удар по переправе. Земля и небеса содрогнулись от разрывов и форсажного рева моторов, но ни один из бомбардировщиков на графский особняк посреди старинного парка не позарился; пилоты жестко выполняли приказ своего командования – уничтожить вражескую переправу. Разве что один из подбитых самолетов, уже, очевидно, неуправляемый, врезался в каменистое речное побережье метрах в двухстах севернее штаба.

Как только уцелевшие машины русских ушли на восток, генерал Швебс продолжил:

– Общее командование десантами и самой операцией… – он вопросительно взглянул на начальника штаба.

– «Выжженная степь», – заглянул тот в свою записную книжку.

– Вот именно, операцией «Выжженная степь», возлагается на оберштурмфюрера СС фон Штубера. Все вопросы, связанные с ее обеспечением, возьмет на себя полковник Ветлинг.

– Сочту за честь, господин генерал, – отозвался начальник штаба.

– Постарайтесь, господа, чтобы ход операции полностью соответствовал смыслу, заложенному в ее наименовании.

– Так точно! – решительно заверил его от лица всех присутствующих командир диверсантов.

– Именно поэтому, как уже было сказано, командование операцией возлагается на оберштурмфюрера СС барона фон Штубера, командира диверсионного отряда «Скиф», прекрасно владеющего русским языком и разбирающегося в русских характерах. Связь с ним будете поддерживать по радио. Я ничего не упустил, барон? – едва заметно ухмыляясь, поинтересовался Швебс.

– Никак нет, господин генерал-полковник. Подробности операции мы, полагаю, согласуем в штабе полковника Ветлинга.

О том, что его отряд отныне носит наименование «Скиф», барон услышал впервые, но признал: оно вполне соответствует настрою его десантников, не говоря уже о названии операции. Касательно же того, что ему придется командовать старшими себя по чину, то это обстоятельство особых терзаний не вызывало: он являлся офицером войск СС, и этим все сказано.

6

Когда Евдокимка решила, что пришло время вернуться в седло, морские пехотинцы сразу же забыли о самолете и сгрудились вокруг коня и девушки; кто из любопытства («интересно, как это у местной казачки получится?»), а кто – из желания помочь ей взобраться на рослого кавалерийского скакуна.

– Ну и что, лейтенант? Все они так и будут таращиться на меня? – укоризненно взглянула Гайдук на командира, всё еще не в силах простить ему «козявку». – Не видели, как девушки на коней садятся?

– Так ведь красиво держитесь в седле!

– Непорядок, лейтенант.

– Истосковались, видать, парни, – вновь начал было оправдываться Лощинин.

Однако Евдокимка еще жестче прервала его:

– Сказано ведь: непорядок!

Только теперь, скользнув взглядом по бедру девушки, лейтенант морских пехотинцев вдруг все понял и спохватился:

– Слушай мою команду! Всем до единого – кругом! – и тут же обратился к Степной Воительнице: – Вам помочь?

– Еще чего?! – иронично возмутилась та. – Теперь уж вы сами слушайте мою команду, товарищ лейтенант: ко мне спиной – кругом! А то ведь сплошной лейб-гвардейский непорядок, – спародировала она эскадронного старшину.

Едва офицер отвернулся, Евдокимка уверенно взобралась в седло и, сдерживая тревожно ржущего коня, которому явно не нравился идущий от самолета чадный дух, проделала на нем два небольших прощальных круга.

– В седле, яхонтовая, теперь долго не повоюешь, – тут же оказался рядом с лейтенантом смуглолицый красавец Будаков. Внешне очень смахивающий на цыгана, хотя и не был им, боец и вести себя старался соответственно, словно бы в нем играл зов крови. – Так что мой тебе совет: подгребай к морской пехоте, в обиду не дадим.

– Сам первый и неотразимый кавалер батальона предлагает, – отрекомендовал его лейтенант. – Тельняшку и клеши действительно гарантируем.

– Молиться на тебя будем, – и впрямь, молитвенно вознес руки к небесам «первый кавалер батальона». – Снизойди, Степная Воительница!

Явно входя в роль, Будаков потянулся к ее бедру, однако Евдокимка лихо щелкнула нагайкой рядом с его плечом.

– Я подумаю над вашим
Страница 7 из 26

предложением, лейтенант, – демонстративно проигнорировала она «первого жениха» батальона. – Однако хорошо думается мне только в седле.

У просеки лесопосадки девушка встретила двух молодых кавалеристов, в казачьих кубанках, которые явно торопились к подбитому самолету. Сообразив, что направляться к машине уже бессмысленно, они с ордынскими криками «Алла! Алла!»[7 - Алла (тюрк., устар.) – Аллах, Бог, всевышний.], озорно погнались за Евдокимкой, имитируя татарский набег, и были обескуражены, когда, оторвавшись от преследователей, девушка вдруг развернула коня и, прорвавшись между парнями в кубанках, успела слегка пройтись нагайкой сначала по крупу коня переднего, а затем – по спине заднего всадника. Кончилось все тем, что, угрожающе размахивая своим оружием, Степная Воительница погнала их обоих к окраине Степногорска.

– Угомонись, бешеная! – прокричал один из них, совсем юный, с выбивающимся из-под кубанки вороным чубом, и выхватил шашку, пытаясь отразить очередной взмах нагайки.

– А сам угомонился? Или завтра снова нападешь?

– Так ведь мы же пошутили!

– Вот и я теперь пошутить решила! – на глазах у выскочившего со двора эскадронного старшины девушка в мгновение ока обвила нагайкой кисть руки кубанца и вырвала из нее шашку.

– А ну, остепенились! – накричал на своих бойцов старый рубака, заметив, что и второй казак схватился за оружие. – Что, уже и к девкам с шашками подступаетесь? К иному подходу не приучены?

– Да это же не девка, это янычар в юбке! – потирал «раненую» руку чубатый.

– Сам ты янычар! – огрызнулась Евдокимка. – Нечего целой ордой по степи за мной гоняться!

– Тебе ведь сказано было, Куренной, – объяснил старшина, – что местечко это от запорожских и бугских потомственных казаков происходит. Что ни девица – то казачка. А со своими – и вести себя следует по-нашенски. Тебя, Бондарь, это тоже касается.

– И все же… – проворчал в ответ спутник Куренного, – наши, кубанские девки, не такие лютые.

– Ты мне побалагурь, побалагурь! – пригрозил старшина. – Самолично так нагайкой отхожу, что черта ангелом называть станешь. Рысью в эскадрон!

Едва несостоявшиеся «ордынцы» умчались, как из-за поворота появилась тачанка, в которой за спиной бойца-ездового, сидел отец Евдокимки. Раненный в Финскую войну и списанный подчистую, он уговорил комдива похлопотать за него в штабе армии, чтобы там закрыли глаза на его диагнозы и восстановили в офицерском корпусе, в должности полкового ветеринарного врача. Судя по счастливому виду, армейской форме и знакам различия старшего лейтенанта, отец своего добился.

– Значится, мы теперь однополчане, товарищ военврач? – отдал ему честь эскадронный старшина.

– Еще как однополчане. Чувствовала душа, что на Карельском перешейке моя война не закончится, – сдержанно ответил Гайдук. – Чей конь? – сурово поинтересовался он у дочери. – Кто тебя осчастливил стременами?

– Старшина вот… А что, нельзя разве?

– Конь без седока остался, резервный он теперь, – объяснил Разлётов, чувствуя себя виноватым перед отцом Евдокимки. – А поскольку всякая казачка должна держаться в седле лихой наездницей, по-военному…

– Слава богу, что хоть без спросу не увела, – вежливо простил ему фронтовое легкомыслие Гайдук. – Видел, видел, как ты за подбитым самолетом с нагайкой гналась, – обратился он к дочери.

– Но ведь я же не одна была, так что, если бы немцы открыли стрельбу…

– Ты конечно же повела бы на них в атаку целый взвод морской пехоты, – едва заметно улыбнулся отец.

– И повела бы, – упрямо подтвердила Евдокимка, горделиво поводя широкими плечами. – Может, когда-нибудь и поведу.

– Только не при моей памяти, – пригрозил отец. – Старшина, коня у наездницы немедленно изъять. Вместе с нагайкой.

– Но ведь он же ничейный, – капризно сморщилась девушка. – И помощь моя может пригодиться; раненых, например, перевязывать могу.

– Изъять! – настоял на своем военврач. – Иначе она с нагайкой не только на германские самолеты, но и на танки пойдет.

– Она – может, да… – признал старшина. – Характера – на эскадронный аллюр. Точно янычар в юбке.

7

Палатки десантного отряда «Скиф» располагались у истоков ручья, рядом со станом охотничьего хозяйства.

Территория стана, охваченная высокой оградой из дикого камня, состояла из большого двухэтажного особняка, трех одноэтажных построек и двух армейских вагончиков. Причем все это формировало внутри усадьбы некое подобие форта, в чьих пределах удобно держать круговую оборону. Вот только барону фон Штуберу доподлинно стало известно, что ни одно из подразделений красных оборону здесь не держало. Об этом свидетельствовало и состояние построек. Русское командование явно рассчитывало отсидеться по левому берегу Южного Буга, в окопах.

Местность здесь была пустынная, однако выбор ее начальником отделения СД и самим Штубером объяснялся просто – неподалеку, окруженный защитными лесополосами, небольшими рощицами и колючей проволокой, располагался некогда секретный полевой аэродром русских. Один из тех запасных, замаскированных под пустыри аэродромов, которые никогда не знали плуга – их грунтовые, хорошо утрамбованные взлетно-посадочные полосы скрывались под слоем дерна.

Да и стан этот, несмотря на соответствующую надпись на арке, никогда таковым не был. Штубер уже знал, что смотрителями его выступали члены семейства лесничего Дмитрия Гайдука. Однако оба сына лесничего были призваны в армию, а жену и двух невесток тот переправил к родственникам. Сам же Гайдук несколько дней отсиживался в подземном тайнике, надеясь, что немцы уйдут со стана так же быстро, как ушли недолго квартировавшие здесь румынские кавалеристы[8 - Вся территория между Днестром и Южным Бугом, под наименованием «Транснистрия», была объявлена территорией Румынского королевства. Здесь действовали законы Румынии, и в течение всего периода оккупации по правобережью Южного Буга стояли румынские пограничные заставы.], однако понял, что отряд немцев покидать стан не собирается, а незаметно уйти ночью не сумел. Или, может, не захотел?

Теперь, находясь в плену, он, бывший советский офицер, с досадой размышлял о том, как бездарно попался и как не по-мужски встретил свой военный час.

– Сколько лет вы охраняете этот секретный аэродром? – по-русски спросил его Штубер, усаживаясь верхом на стул у массивного стола, по другую сторону которого томился лесничий.

Барон видел перед собой крепкого жилистого мужчину уже хорошо под сорок. Фельдфебель Зебольд, опекавший лесничего, успел «приукрасить» его худощавое, слегка удлиненное лицо, но тем не менее оно оставалось достаточно выразительным и волевым.

– Какой еще аэродром? – иронично и несколько высокомерно переспросил майор НКВД.

– Полевой, запасной и, ясное дело, секретный, – отчеканил Штубер.

– Да нет здесь никакого аэродрома, и при памяти моей никогда не было.

Оберштурмфюрер развернул перед лесничим карту и ткнул пальцем в место у реки, обведенное коричневым карандашом.

– Вот он, аэродром «Буг-12», рядом с которым мы находимся и который вам поручено было охранять.

– Впервые слышу о таком, господин эсэс-офицер, – усталым голосом, глядя себе под ноги, проговорил
Страница 8 из 26

Гайдук. – Это обычное армейское, «генеральское», как мы его называли, охотничье угодье. Ведомственность его не очень-то афишировалась. Если вы – охотник, могу порекомендовать: заяц здесь водится, перепел, лисы…

– Время от времени в этих местах генералы и партийные работники в самом деле устраивали некое подобие охотничьих забав. Однако все это – лишь прикрытие. На карты абвера аэродром нанесен еще в 1936 году.

– Что-то вы путаете, господин эсэс-офицер, – пожал плечами лесничий.

В ту же минуту Штубер метнул взгляд на ожидавших своего «выхода на арену» фельдфебеля Зебольда и специалиста по пыткам шарфюрера Лансберга. Мгновенно подхватив русского за руки, за ноги, они резким броском «посадили» его на пол, затем швырнули спиной о стенку.

Позволив ему немного прийти в себя, Лансберг, известный в отряде под кличкой «Магистр», в течение пяти минут отрабатывал на нем удары ребрами ладоней, каждый из которых, при более сильном исполнении, мог завершиться для «подопечного» переломом или своеобразным каратистским «нокаутом».

Буквально вырвав лесничего из рук шарфюрера, могучий, гориллоподобный Зебольд ухватил Гайдука за волосы, прижал лицом к шершавой каменной стене и по-русски, с характерным германским акцентом, спасительно проворковал на ухо: «Правду говори, идиот, иначе мой напарник сейчас начнет шкуру с тебя сдирать, с живого, он у нас мастер на выдумки… Тем более что барону и так почти все известно».

– Поскольку неподалеку, по Днестру, проходила румынская граница, – как ни в чем не бывало продолжал допрос оберштурмфюрер СС, когда Гайдука в полуобморочном состоянии вернули за стол, – то в стратегических планах «Буг-12» рассматривался в качестве одного из так называемых «аэродромов подскока», где пилоты дальней авиации могли бы дозаправиться, отдохнуть или взять на борт парашютистов.

– Возможно, и так. В тридцать шестом меня здесь еще не было.

– Знаю, вы прибыли сюда осенью тридцать седьмого, после того, как весь предыдущий состав военизированной охраны, тоже маскировавшийся под егерей, был расстрелян коммунистами. Но ведь последние учения проводились в сороковом году, уже в разгар нападения Советского Союза на Финляндию. Вы были назначены заместителем начальника базы и начальником ее службы безопасности. Можно сказать и так – что вы были начальником особого отдела гарнизона базы.

Гайдук снова вознамерился разубеждать барона, однако, ощутив на своем загривке волчью хватку Зебольда, пробормотал:

– Осенью сорокового здесь действительно проходили ночные учения. Затем всех парашютистов перебросили куда-то под Ленинград.

– Кстати, – без какого-либо интереса воспринял это признание фон Штубер, – один из тогдашних охранников аэродрома был завербован абвером. Всех остальных коммунисты расстреляли – так же, как и десятки тысяч других офицеров и генералов. То есть просто так, – улыбаясь, вальяжно развел руками барон, – на всякий случай: вдруг, среди невинно убиенных и впрямь затесался все еще невыявленный «враг народа».

– Это уже политика, – проворчал Гайдук.

– …от которой вы пытаетесь откреститься? И это вы – кадровый чекист?

– Я никогда не принадлежал…

– Отставить! – буквально прорычал Штубер. – Нам прекрасно известно, что вы – майор НКВД.

– Бывший.

– Сомневаюсь, что бывший, хотя по документам вы и числитесь майором в отставке, уволенным из органов то ли по состоянию здоровья, – иронично осмотрел он рослую, кряжистую фигуру Гайдука, – то ли… А те двое егерей в виде ваших «сыновей» пребывали в чинах лейтенантов НКВД. Такими же служащими являлись и три женщины.

– Ладно, излагайте свою версию, я не собираюсь оспаривать каждое ваше утверждение.

– Это не версия, майор, а жесткая констатация неоспоримых фактов.

– Предположим, – устало, с неистребимым безразличием в голосе, согласился Гайдук.

– Признаю, держитесь вы пока что достойно.

– На этом этапе допросов – да… На этом этапе, – подчеркнул майор, давая понять, что к героям, без стона всходящим на костер инквизиции, он себя не причисляет.

– Пока что вы не даете повода приступить к более изощренным методам. И потом, мы ведь не в гестапо и не в НКВД. – Эсэсовец несколько мгновений напряженно всматривался в лицо украинца, пытаясь уловить какие-то нюансы его внутренней реакции, однако тот оставался невозмутим. – В вашем подчинении находились еще шесть вооруженных егерей, так называемых «объездчиков», из местных партийцев. Четверо из них, оставленных здесь для подпольной работы, уже в наших руках.

– Как я и предполагал, – проворчал майор. – Судя по имеющимся у вас сведениям…

– Нет-нет, – тут же отреагировал барон. – Результаты их допросов мне пока не известны. Я оперирую старыми данными. Из чего как раз и следует, что в двух километрах от аэродрома, чтобы не привлекать внимания, располагался отдельный автомобильный батальон, по сигналу тревоги немедленно прибывавший сюда, на объект.

– Хотите сказать, что все вокруг буквально напичкано вашими разведчиками?

– Так вот, в действительности, – не стал полемизировать с ним барон, – именно этот батальон и являлся секретным подразделением охраны аэродрома. Вы же, вместе с «лесничеством», служили всего лишь своеобразным прикрытием, являясь эдакими гражданскими сторожами.

– Обычная практика режимных объектов, – пожал плечами Гайдук.

8

Виновато глядя на «янычара в юбке», старшина отобрал у нее повод и нагайку, намереваясь отвести Бедового к дворовой коновязи, но в последнее мгновение задержался, наблюдая за тем, как развивается разговор новообращенного офицера со своей дочерью.

– Садись в тачанку, едем, – вместо сдержанных отцовских интонаций, все отчетливее в тоне старшего лейтенанта проявлялись теперь жесткие командирские нотки.

– Так, может, я верхом? – спросила Евдокимка, прежде чем отец объяснил, куда они направляются.

– Никаких «верхом»! Хватит своим женским видом воинскую дисциплину в гарнизоне подрывать.

«Что есть то есть», – почесал затылок старшина, понимая, что и сам, по глупости, чарам девичьим чуть было не поддался.

– Едем на ветпункт, поможешь собрать инструменты и медпрепараты. Теперь все это реквизируется для нужд армии.

– Есть, товарищ старший лейтенант! – Евдокимка постаралась придать своему голосу мужественности и прощально, признательно потершись щекой о морду коня, тут же взобралась на заднее сиденье тачанки. – А почему нет пулемета? – повернулась она к отцу спиной и сжала руки так, словно ухватилась за ручки «максима».

– Какого еще пулемета? – устало переспросил Гайдук.

– Обычного, как в конармии Буденного.

– Понятно: ты себя уже видишь Анкой-пулеметчицей, – иронично улыбнулся отец.

– Только на тачанке.

– Рассказов Гурьки-махновца наслушалась?

– Ты всегда слушал его с куда большим интересом, чем я или кто-либо другой, – обиженно огрызнулась Евдокимка.

«Махновцем» и «первым анархистом» колхозного конюха Гурьку называли давно. По местной легенде, будучи психически нездоровым, он каким-то чудом попал под устроенную атаманом Махно мобилизацию и почти полгода прослужил в его обозе. А просматривался у этого недалекого умом, добродушного паренька один серьезный недостаток –
Страница 9 из 26

он ко всем любил приставать с одинаково глупыми расспросами и советами по поводу чего угодно, причем всегда не вовремя, всегда «под руку», да к тому же на полном серьезе убеждая: «Я же не дурачок какой-нибудь, я умный, я знаю, что надо…» При всей своей «недалекости» и малообразованности Гурька обладал удивительной способностью запоминать все услышанное – фразы, пословицы, поучения или советы от «умных людей». Даже через месяцы он мог воспроизвести их потом, к месту и не к месту, ошарашивая невольных слушателей своими познаниями.

Стоит ли удивляться, когда случилось с Гурькой то, что могло случиться только с ним: однажды он сунулся со своими советами к самому атаману, основательно подвыпившему. Попытался надоумить его, как с помощью пулеметных тачанок в течение одной ночи отбить захваченное белогвардейцами Гуляйполе и провозгласить городок столицей, а атамана – самого Махно то есть – императором Гуляем Первым. Причем казус заключался в том, что козырные имперские советы Гурьки предназначались убежденному анархисту, противнику всякой монархии, и вообще всякой государственной власти! И хотя «командующий народной армией», не в настроении будучи, лично отходил Гурьку нагайкой, да так, что пришлось бедолаге несколько дней отлеживаться у бабки-знахарки, с той поры в обозе атамана конюха называли не иначе как «личным советником Махно» или «императором Гурькой, первым анархистом Гуляйполя»…

– Будешь огрызаться или в военные дела соваться, отхожу нагайкой, как когда-то Махно отходил «первого анархиста», – незло пригрозил теперь военврач, вызвав этим у Евдокимки озорную детскую улыбку.

…Не судили же потом красные новоявленного анархиста Гурия Смолевского только потому, что, сбежав от «батьки», он каким-то образом тут же оказался добровольцем в красноармейском обозе, чтобы на второй же день службы получить свою очередную «награду» – три нагайки уже от обозного командира. И снова – за свои «полезные» советы. Только оказались они, очевидно, настолько мудреными, что старший обозник одаривал Гурьку плетью от всей своей суровой конармейской души.

Словом, кто знает, чем бы завершилась для Гурия Гурьевича Смолевского его красноармейская карьера, если бы еще через несколько дней не настигло его осколочное ранение. Демобилизовался Гурька уже после месячного лечения в госпитале красных, а значит, вполне заслуженным, кровь за революцию пролившим, красноармейцем – с письменной благодарностью командира полка и прочими бумагами.

Другое дело, что в любой компании, после третьей стопки, кто-нибудь из подвыпивших обязательно подначивал Гурьку: «Нет, ты все-таки повинись перед пролетариатом: как ты там, за одним столом с Махно пировал, да так по душе ему пришелся, что в личные советники выбился?» И сорокалетний уже Гурий Смолевский под общий хохот по простоте душевной в тысячный раз ударялся в неизгладимые «махновские» воспоминания…

– Война сейчас другая, – объяснил ветфельдшер, предававшийся в эти минуты тем же воспоминаниям, что и дочь. – Понимать должна, что с тачанками против танков да самолетов не повоюешь.

– Но ведь кавалерия в нашей армии все-таки осталась. Почему же не может быть тачанок? – не сдавалась Евдокимка.

– Даже не мечтай, – упредил ее дальнейшие конармейские грезы отец. – К эвакуации готовься. Вместе с матерью. Завтра же уходите, пока немцы не успели отрезать путь к Днепру.

– Я и сам просил о пулемете для тачанки, – неожиданно поддержал Евдокимку усач-ездовой из основательно состарившихся обозников. – Так ведь, говорят, не положено: карабином обойдешься.

– Непорядок, товарищи лейб-гвардейцы! – командирским баском проговорила Евдокимка, стараясь подражать эскадронному старшине Разлётову. – Полнейший уставной непорядок. Как только добудем пулемет в бою, так сразу и установим.

«Такой девке – да удальцом-парнишкой родиться бы! – залюбовался тем временем статной девичьей фигурой старшина, садясь на освободившегося рысака, чтобы ехать к дому, где расположился комэск. – Хотя, с другой стороны, родись она мальчишкой, мир без такой девушки бы остался бы! По красавице матери сужу».

Когда ветврач с дочерью проезжал мимо конюшни, оттуда неожиданно вышел Гурий Смолевский. Увидев тачанку, он умиленно как-то уткнулся в нее взглядом и преградил ей путь.

– Тебе чего, Гурьевич? – уважительно поинтересовался Гайдук.

– Коней больше нет, всех война забрала, – заторможенно проговорил тот, приближаясь к ветеринару, но глядя при этом в пространство мимо него. – Конюхов тоже нет – война забрала. А тачанка есть. Я с вами поеду. На войну.

– Домой ступай, Гурьевич; ступай-ступай. Отвоевал ты свое.

Поняв, что брать его с собой ветеринар не намерен, Гурька несколько мгновений переминался с ноги на ногу.

– Не пойду домой, на конюшне буду.

– Что ж вам делать на пустой конюшне? – сочувственно спросила Евдокимка, намереваясь все-таки уговорить эту «живую легенду».

– Коней война взяла, конюхов война взяла, – с необъяснимой, почти блаженной, улыбкой повторял «первый анархист». – На конюшне останусь, пусть меня тоже война возьмет.

9

Гул авиационных моторов на какое-то время заставил всех умолкнуть и с минуту, глядя в потолок, прислушиваться к тому, что творится в поднебесье. Судя по надрывным звукам, доносившимся из-за горизонта, это были тяжелые бомбардировщики и шли они на восток, не встречая никакого сопротивления.

Майор Гайдук мрачно покачал головой: после начала войны он не раз задавался одним и тем же вопросом: «Куда же она девалась, эта непобедимая красная авиация, с ее “сталинскими соколами”»?!

Барон фон Штубер снисходительно ухмыльнулся:

– Откровенно говоря, мне нравится, как ваше командование создавало режим секретности этому объекту, словно находился он на вражеской территории.

– Практически так оно и было, – в сердцах обронил чекист.

Барон вызывающе, напористо хохотнул:

– А что вас удивляет? – проворковал он. – После всех тех бессмысленных репрессий, посредством которых вы буквально залили кровью свою землю…

– Врагов хватало, это точно, – как-то двусмысленно признал Гайдук. – Примером тому – ваши познания о базе.

– Стоит ли расстраиваться из-за пустяков? Все, что мы должны были знать о «Буге-12», мы знали. Например, о секретном подземном хранилище горючего, расположенном вот под этим, – постучал пальцем по карте Штубер, – холмом, рядом с вашим фортом; а еще – о подземном командном бункере, скрытом за бронированными дверями и имеющем тайный подземный ход…[9 - В 70–90-х годах XX столетия, вплоть до развала Советского Союза, на территории, где происходят описываемые события, располагалась система подземных точек (шахт) базирования ракет дальнего действия, с ядерными боеголовками и подземным командным пунктом.]

– Неужели все наши игры в «объект особой секретности» на самом деле ничего не стоили?! – раздосадованно покачал головой Гайдук.

Барон понял, что это уже не игра. Это досада профессионала, вынужденного проигрывать так вот, глупо, на поле боя, которое он считал своим победным.

– Даже не стану убеждать вас в этом. Странно, что ваше командование не взорвало базу. С заводами, фабриками и водокачками оно обычно так не
Страница 10 из 26

церемонится.

– Сам удивляюсь. Здешнее командование, очевидно, не решилось, а московскому оказалось не до нее. Или же все понадеялись, что, пока вы разберетесь, что к чему, наши войска уже вернутся. От меня-то вы чего добиваетесь?

– Для НКВД вы уже, так или иначе, предатель Родины, достойный петли или пули в затылок.

Услышав это, Гайдук поначалу встрепенулся, готовясь яростно возразить. Однако вовремя спохватился и произнес самое благоразумное, что и должен был произнести в данной ситуации:

– Вполне допускаю… Вы намерены завербовать меня, превратив в агента абвера или сразу же в диверсанта?

– Вряд ли вы понадобитесь нам теперь в какой-либо из этих ипостасей. Разве что пожелаете служить в местной полиции.

– Не пожелаю, – решительно покачал головой Гайдук.

Штубер поднялся из-за стола, прошелся по комнате, внимательно осматривая при этом носки своих до блеска надраенных сапог – он всегда придирчиво следил за чистотой обуви, своей и подчиненных, – и, только вернувшись к своему стулу, четко, и почти безукоризненно произнося русские слова, сказал:

– К вопросам вербовки мы возвращаться больше не станем. Сейчас вы откроете нам все тайники этой базы, все бронированные двери. Кроме того, здесь, на поверхности, покажете, где именно расположены замаскированные взлетные и рулежные полосы аэродрома.

– Все это вы сумеете выяснить и без меня, так что…

– Нам некогда заниматься исследованием местных подземелий, майор.

– Ну, если уж такая спешка, и вам нужен Иван Сусанин, – пожал плечами Гайдук, – тогда мне придется побыть и в роли проводника.

– Вам придется предстать перед германским командованием не только в роли проводника. Через час сюда привезут ваших «егерей» и около сотни пленных, все они поступят в ваше распоряжение. С этой минуты вы назначены помощником коменданта парашютно-десантной базы абвера.

– Так сразу? – едва слышно пробормотал Гайдук. – Помощником коменданта?!

– А мы умеем доверять тем русским, которые доверяют нам.

– За что, позвольте спросить, такая честь? – уже по-настоящему вздрогнул Гайдук.

Он конечно же получил задание остаться в тылу немцев и, при возможности, зацепиться за какую-либо должность в лесничестве или хотя бы продержаться пару дней – с одной только целью: разведать, каким именно образом немцы намерены использовать базу «Буг-12». Советское командование допускало необходимость нанести по ней бомбовый удар. Главное, Гайдук при первой же возможности должен был уйти за линию фронта или же присоединиться к местным партизанам.

Наверное, Дмитрий и воспринял бы этот приказ со всей серьезностью, если бы не сомнения в его законности. Дело в том, что отдан он был не его непосредственным командованием, а начальником базы подполковником Ярцевым, подчинявшимся командованию авиации 5-го армейского корпуса. Причем отдан по телефону, прямо в день эвакуации. А посему Гайдук очень сомневался и в продуманности операции «База», а главное – в согласованности ее проведения с высоким командованием НКВД или хотя бы с армейской разведкой. В лучшем случае подполковник в суете отступления кому-то там доложит в штабе корпуса о том, что оставил офицера для разведывательно-подрывной работы в тылу врага. Что тут же будет забыто. Да и кто знает, как сложится судьба и того Ярцева, и уже почти разгромленного 5-го корпуса?

– Или, может быть, вы по-прежнему не доверяете нам? – Штубер поиграл пистолетом у лица Дмитрия. – Предпочитаете сотрудничеству с рейхом виселицу в виде перекладины ворот вашего «лесничества»?

– Да нет, – поспешил избежать ненужного, бессмысленного в его ситуации геройства майор. – Должность помощника коменданта меня вполне устроит.

Уже в эти минуты Гайдук хорошо представлял себе, с каким недоверием отнесутся к нему там, за линией фронта, если он хоть какое-то время прослужит у немцев. Чекист помнил, как жестоко люди Берии, к которым сам он себя не причислял, расправлялись почти с каждым, кто имел хоть какой-либо контакт с иностранными «спецами» во времена «ежовщины»; и как летели головы многих бывших военспецов, перешедших на службу в Красную армию из белогвардейских рядов.

К тому же майор прекрасно понимал, что он не подготовлен к длительной работе в тылу, как не подготовлена и сама эта невесть кем разработанная операция. На вопрос: «Кто её, операцию эту, запланировал и кто в военной разведке или НКВД будет её курировать?» – подполковник Ярцев ответил до грубости нервно: «Это без тебя решат! Твое дело выполнять приказ!»

…Сейчас, услышав согласие майора, барон победно улыбнулся. И не только потому, что отказ Гайдука ударил бы по его самолюбию. Дело в том, что он уже видел всю эту историю с вербовкой майора НКВД, начальника службы безопасности секретной базы «Буг-12», отдельной главой своей будущей книги. Несмотря на гриф «секретного психологического исследования», читаться та должна была, как захватывающий приключенческий роман.

– Под вашим командованием пленные, – неохотно возвращался барон из творческих мечтаний в реалии бытия «Буга-12», – в течение трех часов обязаны полностью подготовить аэродром к приему германских самолетов. А сейчас, – он выждал, пока с ловкостью факира Лансберг ухватит «лесничего» за седеющий загривок и приставит нож к глотке, – вы поведете нас в штабные подземелья, которые, как я предполагаю, могут быть заминированы. Не слышу жизнеутверждающего ответа…

– Да поведу-поведу, – яростно прохрипел новоявленный помощник коменданта. – Куда мне теперь деваться? Будьте вы все прокляты – и те, и эти!..

– Какая черная неблагодарность! – артистично покачал головой барон. – Почему вы проклинаете «тех», то есть коммунистов, понятно. А вот «этих», нас-то, за что?

И фельдфебель Зебольд, обожающий подобные сценки, устраиваемые «первым психологом войны», тут же подыграл ему, скорбно возводя руки к небесам:

– Нет пределов человеческой неблагодарности!

10

Вернувшись после посещения эскадронной коновязи, располагавшейся в степной долине, старшина застал девушку за странным для нее занятием: перебегая от одной хозяйственной постройки к другой, укрываясь то за сеновалом, то за стволами деревьев, она имитировала участие в бою. Понятно, что это была игра, однако в руках у Евдокимки поблескивал под лучами предвечернего солнца настоящий кавалерийский карабин, который перед каждым холостым выстрелом она вскидывала, передергивая при этом затвор. Оружие недавно было подобрано старшиной у железнодорожной станции, где, во время бомбежки, полегло несколько казаков; тогда же привел он в усадьбу Гайдуков и осиротевшего коня.

– А, чтобы по-настоящему, боевыми патронами, стрелять когда-нибудь пробовала? – поинтересовался Разлётов, сходя со своего вороного.

– Так ведь здесь нет ни одного патрона.

– Карабин этот не заряжен, ты права. Разрядил я его, как и положено. До этого, спрашиваю, стрелять приходилось? Во время военной подготовки, скажем?

– Не приходилось. И карабин вы зря разрядили. Вдруг сюда прорвутся немцы, с чем воевать?

– Ты-то здесь при чем?! – мрачно проворчал эскадронный старшина. – Воевать пока что есть кому и есть чем.

Разлётов повернулся, чтобы уйти, но Евдокимка сумела остановить его:

– Как же со
Страница 11 из 26

стрельбой, товарищ старшина? – иронично напомнила она. – Только по-настоящему, боевыми.

– В обойме оставалось три патрона. Еще два из личного резерва добавлю. Для начала – хватит. Кстати, карабин этой системы – переделка с обычной трехлинейки, так что любой винтовочный патрон для него сгодится.

– Вот это уже мужской разговор.

– Совсем ошалела девка! – эскадронный старшина пожал плечами. – Ладно, садись в седло, отъедем, чтобы всех стрельбой не переполошить.

Через какое-то время они уже спускались в Волчью долину, где на склоне росла старая, короедом иссеченная липа. Разлётов несколько раз заставил Евдокимку наполнить, опустошить и снова наполнить патронами обойму, затем раз пять, словно новобранца, принудил вставить обойму в магазинную коробку карабина. И только тогда, научив, как правильно держать оружие и целиться, позволил сделать первый выстрел.

Тот оказался настолько неудачным, что Евдокия едва не выронила карабин.

– Да, рядовой необученный, стреляешь ты лихо, – иронично покачал головой эскадронный старшина, и тут же посоветовал покрепче прижимать приклад к плечу.

Учителем он оказался хорошим. После нескольких занудных упражнений «прижать – отставить, прижать – отставить», три последующие пули девушка уверенно вогнала в ствол дерева.

– Пусть этот карабин будет моим, – попросила казачка, когда, опустившись на колено, освободила обойму от последнего патрона.

– Передавать оружие гражданским лицам не имею права, – сухо ответил старшина.

– Не сегодня завтра здесь появятся немцы; кто станет интересоваться, куда девался карабин одного из погибших кавалеристов? И потом, вы не передавали оружие, просто я сама изъяла его для нужд будущих партизан-подпольщиков. Ведь наверняка все будет происходить так, как происходило в Гражданскую – подпольщики, листовки, партизаны, диверсии на железной дороге. Надо же как-то с врагом бороться.

– Ну, может быть, мы еще остановим его… – неуверенно произнес старшина, взбираясь в седло.

– Именно в это все и верили, что на Южном Буге остановите. Но я сама слышала, как вчера у лазарета раненые говорили, что немцы уже на левом берегу его и приближаются к Ингулу, нашей маленькой речушке, где… – не договорив, девушка безнадежно махнула рукой.

Разлётов подождал, пока Евдокимка тоже окажется в седле, и мрачно пробубнил:

– Ладно, пусть карабин будет у тебя. Две обоймы для него найду. Да только боже упаси тебя оставаться в поселке!

– Отец тоже настаивает, чтобы мы уходили отсюда. Куда-нибудь подальше, в тыл, на восток…

Старшина с грустью посмотрел вдаль, туда, где располагалась железнодорожная станция, откуда давненько не доносилось паровозных гудков и за которой открывался пологий склон степной возвышенности.

– И правильно отец делает, что в тыл отправляет, – проговорил он, не отрывая взгляда от этого степного пейзажа. – Слишком уж ты хороша собой. Не ко времени, прямо скажем, хороша…

– Что значит: «не ко времени хороша»?! Скажете тоже…

– Да потому что в войну всякая красота – не ко времени. Только не дай тебе бог познать, что на самом деле на войне значит «не ко времени».

– Не настолько уж я и хороша. Мне в школе говорили, что внешность у меня «мальчуковая». Подруга моя, Томка, на весь класс однажды так и объявила: «Стрижку тебе «под Котовского» – и в новобранцы!»

Старшина приблизился к Евдокимке так, что оказался с ней стремя в стремя; прищурил взгляд, очевидно, прикидывая, как она станет выглядеть, когда дело действительно дойдет до стрижки «под Котовского», и рассмеялся.

– Суровая у тебя подруга, – признал он, думая при этом о чем-то своем. – «Под Котовского – и в новобранцы», говоришь? А что?.. Бойца женского полу признал бы в тебе не каждый и не сразу.

– Вот и возьмите в свой эскадрон этого самого бойца, – напористо посоветовала Евдокимка. – Поговорите с командиром…

По тому, как старшина долго и растерянно прокашливался, девушка поняла, что просить о ней своих командиров он не намерен, однако мысль какая-то в голову его все же закралась.

– На Кубани, под Краснодаром, у меня два дома – собственный и родительский, – подтвердил ее худшие опасения Разлётов. – Жене и матери письмо с вами передам, они вас и приютят. Уж куда-куда, а до Кубани фрицы, точно, не дойдут.

– Да как же мы, у чужих людей?..

– Теперь уже не чужих. Раз твой отец стал офицером нашей дивизии, то теперь мы, считай, родня, поскольку однополчане, – и тут же спросил: – Шашку в руках когда-нибудь держала?

– Так вашу же и держала. Подсолнухи в огороде рубила, пока вы отдыхали. В седле, правда, не пробовала.

– Прямо сейчас и попробуешь.

Разлётов тут же извлек свою шашку и сначала медленно продемонстрировал несколько способов боевой рубки, а затем, подъехав к желтеющим у дороги высоким подсолнухам и чертом вертясь между ними, словно оказался в окружении врагов, те же приемы фехтования повторил уже в быстром темпе.

– Только ты горячку не пори, – предупредил он Евдокимку, передавая ей шашку. – Медленно отрабатывай, как положено, чтобы ни коню уши, ни себе коленки не изрубить.

Понадобилось несколько набегов на островок подсолнухов, чтобы и старшине, и самой кавалеристке стало ясно: фехтовальщица из нее, увы, получится нескоро.

– Все равно уйду я отсюда только с вашим полком.

– Уйдешь – отец тебя так отходит… А я не только не посочувствую, но еще и подправлю собственной нагайкой…

– Санитаркой уйду, – прервала его угрозу Евдокимка. – Не с вашим, так с любым другим полком, который встретится. Все, я так решила. С самим командиром полка поговорю. Или, может, сначала вы с ним поговорите?

– Ну, я попробую. Хотя твой отец…

– Мой отец – ветеринар, и у него своя служба. Стоит ли вмешивать его? Обещайте поговорить с командиром.

– Если уж так решила, – неуверенно пожал плечами старшина.

– Только не вздумайте говорить ему, что мне еще нет восемнадцати. Вообще никому ни слова. И еще: почему вы со мной возитесь? Обучаете, наставляете? Будь вы моложе, мне было бы понятно, а так…

Старшина грустно ухмыльнулся и лихо подкрутил усы:

– Годами мы с тобой не сошлись, это точно. Тут, понимаешь ли, другой аллюр: очень уж ты на младшую дочь мою похожа.

– Тогда все ясно, – облегченно вздохнула Степная Воительница, намеревалась совершить еще один, последний набег на уцелевшие подсолнухи.

В это время послышался мерный гул моторов, и на горизонте появилось первое звено самолетов, затем еще и еще одно.

– Судя по моторам, штурмовики идут, немецкие! – прокричал Разлётов, отбирая у Евдокии шашку. – На станцию или еще дальше, на Запорожье идут. Я – в эскадрон! Ты тоже уходи. Все, игры кончились! – и, чтобы сократить путь к эскадронной коновязи, старшина, с шашкой наголо, понесся прямо по курсу штурмовиков, словно пытался их остановить лихой кавалерийской контратакой.

11

В подземелье они спустились лишь после того, как, вместе со своей охраной прибыл начальник отдела абвера при штабе группы армий подполковник Ранке.

Сведения о секретном подземном бункере он получил еще вчера, после допросов двух здешних чиновников. Они взволновали старого военного разведчика: ко всякого рода подземельям тот давно относился с особым пристрастием. В свое время Ранке даже входил в
Страница 12 из 26

состав поисково-аналитической группы Института Аненэрбе, которая занималась поисками подземных цивилизаций, изучая материалы и легенды, касающиеся всех известных входов во внутренний мир планеты.

Понятно, что искусственные подземелья базы «Буг-12» никакого отношения к легендарной «Стране Туле»[10 - Туле (лат. Thule) или Фула (греч. ?????) – легендарный остров на севере Европы, описанный греческим путешественником Пифеем; мифическая страна.], к обиталищам гномов или к «пещерным стойбищам великанов» – мечте спелеологов Аненэрбе – иметь не могли. Тем не менее скепсис Ранке не помешал ему тут же связаться со ставкой адмирала Канариса, дабы выяснить, что да, о секретном аэродроме и подземном командном пункте в районе Первомайска там уже знают. Но только как об обычном командном пункте, не более того. А тут вдруг…

Понятно, что сообщение Ранке в берлинской штаб-квартире абвера восприняли, как неприятный сюрприз: получалось, что местная агентура явно недооценила этот объект. Только поэтому начальник Восточного отдела абвера генерал фон Гросс ехидно объявил Ранке по телефону:

– Чем вы хотите меня удивить, подполковник? Если бы – как подобает истинному разведчику – вы узнали бы о некоем тайном подземном логове русских чуточку раньше, когда оно находилось в их тылу, и предназначалось для военно-полевой ставки главкома или хотя бы для ставки штаба военного округа… Тогда – да, возможно, вы прослыли бы героем. Однако то, что я слышу сейчас…

– Видите ли, господин генерал, в общих чертах о командном пункте в районе аэродрома «Буг-12», мы, в штабе группы армий «Юг», знали давно…

– В том-то и дело, что даже о таком объекте вы знали только «в общих чертах», – не позволил ему договорить генерал-майор. – Я уже как-то уведомлял адмирала Канариса, что наши сотрудники обо всем позволяют себе знать «в общих чертах», и в этом трагедия абвера. Вам, Ранке, я готов сказать то же самое: докладывать об обнаружении подобных объектов только после того, как они оказываются за спинами наших передовых колонн – честь невелика.

Фон Гросс принадлежал к группе «бунтарей-реформаторов», и был одним из тех, кто в самом деле мог бросить нечто подобное прямо в лицо шефу военной разведки. Еще накануне сентябрьской «польской кампании» он позволил себе обронить на одном из совещаний у Гиммлера что-то в том духе, что, дескать, «цепь нелепостей абвера как сухопутной военной разведки вовсе не завершается тем, что во главе его находится адмирал; с этого она только начинается». Даже начальник Главного управления имперской безопасности Гейдрих – и тот покачал головой: «Заявить нечто подобное о Канарисе в присутствии самого Гиммлера?!»

Так вот, поговаривали, что мимо ушей рейхсфюрера СС эти слова не прошли; именно с этого дня Гиммлер стал воспринимать фон Гросса как своего единомышленника в стане всесильного адмирала, вотчину которого всерьез намеревался подчинить вверенному себе Главному управлению имперской безопасности (РСХА). Ясное дело, уже без адмирала. И теперь, когда Гитлер не скрывал своего неудовольствия действиями абвера в ходе неудавшейся «битвы за Британию», акции фон Гросса как сторонника создания единой внешней разведки под эгидой РСХА явно возрастали[11 - Это объединение, под командованием Гиммлера и при полной ликвидации абвера, произошло в 1943 году, после отстранения и последующего ареста адмирала Канариса, который в последние дни войны был казнен по личному приказу Гитлера как английский шпион и участник заговора против фюрера.].

Да только подполковника Ранке это обстоятельство не радовало. Они с генералом пребывали в разных лагерях.

– Я правильно понял вас, господин генерал: объект «Буг-12» никакого интереса для командования абвера не представляет? – иронично поинтересовался Ранке, уже проклиная себя за то, что поспешил с докладом начальнику Восточного отдела. Эта запущенная болезнь молодости – без какой-либо особой нужды соваться с докладом к высокому начальству!

– Сама постановка вопроса некорректна, – и на сей раз поставил его на место «абверовский бунтарь», как порой называли фон Гросса. – Я всего лишь хотел огорчить вас тем, что, увы, на Железный крест доклад тянет…

– Железные кресты я привык добывать в ходе важных операций по защите рейха, а не на штабных симпозиумах.

– …а заодно, – не желал выслушивать его оправдания фон Гросс, – объявить жесткий приказ: подземелье исследовать, собрать о нем все сведения, в том числе и документальные. Словом, души повытряхивать у всех, кто способен хоть что-либо поведать об этом тайном объекте русских.

– В том районе располагается сейчас особый парашютно-десантный отряд оберштурмфюрера фон Штубера, который как раз и пытается обжить аэродром.

– Фон Штубера?! Речь идет о сыне хорошо известного нам обоим генерала фон Штубера?

– Так точно, о бароне Вилли фон Штубере.

Еще находясь на Днестре, в районе Подольска, подполковник Ранке случайно узнал, что «абверовский бунтарь» хорошо знаком с отцом командира действовавшего в тех местах диверсионного отряда «бранденбуржцев». Такого же армейского аристократа, как и фон Гросс, потомственного военного, так в душе и не смирившегося с нашествием бюргерских выскочек времен восхождения Гитлера. Особенно с появлением на этой коричневой трясине таких организаций, как СС и СД, не говоря уже о гестапо. Не зря же генерал фон Штубер демонстративно не рвался в бой, завершив свое участие в завоеваниях фюрера на полях Франции, и теперь предпочитал коротать дни своего пребывания в резерве главнокомандования вермахта, не покидая стен старинного, чуть ли не времен первых крестоносцев, родового замка.

– Если не ошибаюсь, Вилли – из тех самых, из ораниенбургских курсантов? – продолжал проявлять чудеса осведомленности фон Гросс, не раз бывавший в старинном замке Штуберов.

– Теперь уже – из подчиненного СД диверсионного полка особого назначения «Бранденбург».

– Вот как?! В свое время наши люди пытались переманить молодого барона в абвер, однако тот заявил, что разведка не для него, потому как по складу своего характера, он – штурмовик, диверсант. Одним словом, громило.

– Поэтому-то его отряд придан штабу группы армий «Юг» и подчиняется сейчас командующему 17-ой армией генерал-полковнику Швебсу.

– В таком случае, говорите с генералом от моего имени, или даже от имени адмирала Канариса, которому конечно же будет доложено. Но прежде всего, Ранке, свяжитесь с самим оберштурмфюрером, – преподнес ему генерал еще один урок инициативности. – Не исключено, что никакого вмешательства свыше и не понадобится.

Подполковник недовольно покряхтел в трубку и, воспринимая эти слова начальника Восточного отдела абвера, как «пощечину перчаткой», пробормотал:

– Полагаю, что так оно и будет.

Ранке попросту счел неудобным объяснять генералу от абвера, что позвонил ему вовсе не потому, что Штубер или кто-либо другой не подпускает его к объекту «Буг-12». (Здесь, на месте, он как-нибудь и сам разберется, тем более что отношения с командармом Швебсом у него складываются неплохо.) На самом же деле побуждения, заставившие его взяться за трубку, оказались совершенно иными: Ранке опасался, что этот выскочка Штубер поторопится доложить о
Страница 13 из 26

своей находке кому-либо из отдела диверсий Главного управления имперской безопасности. А если в штаб-квартире Канариса обнаружат, что сведения об истинном размахе строительства в подземельях «Буга-12» им приходится черпать из источников РСХА… Вот тогда уж он, начальник отдела абвера при штабе группы армий «Юг», действительно окажется в идиотском положении. Причем в настолько идиотском, что оно уже не будет подлежать ни оправданию, ни хотя бы логическому объяснению. А главное, такого упущения – накануне обещанного ему повышения в чине – Ранке потом простить себе не сможет.

Однако снисходить до подобных «извинительных уточнений» подполковник конечно же не решился. Слишком уж воинственно был настроен генерал.

– И не вздумайте докладывать о подробностях своих следопытских изысканий кому-либо кроме меня, – словно бы расшифровал поток его мыслей фон Гросс.

– Этого же я потребую и от оберштурмфюрера Штубера, – с явным вызовом в голосе заверил его Ранке, напоминая тем самым о существовании эсэсовского канала, не подвластного никому, даже всесильному адмиралу.

12

Это была одна из тех изумительных июльских ночей – лунных, теплых, напоенных ароматами степи, – когда, как представлялось семнадцатилетней Евдокии, нельзя, невозможно, просто грешно предаваться сну. К тому же она чувствовала себя достаточно взрослой, чтобы не оставаться в доме в ночь прощания своих родителей.

Отец утром должен был отбыть в штаб дивизии, расположенный в двадцати километрах восточнее их городка. Он не очень-то верил, что обстоятельства позволят ему вернуться в Степногорск, как, впрочем, и в то, что под стенами городка, где-нибудь на берегах Ингула, немцев сумеют остановить. Прощально наставляя Евдокимку по поводу того, как вести себя дальше, отец время от времени отводил взгляд и, наконец, пытаясь пригасить нахлынувшие на него эмоции, произнес:

– Судя по всему, это последний вечер, который мы проводим вместе, втроем, нашей семьей, в отцовском доме.

Он был удивлен, когда в ответ дочь взволнованным, но в то же время твердым голосом произнесла:

– Ничего, после войны мы обязательно соберемся здесь, – а услышав, как мать всхлипывает в соседней комнате, Евдокимка вполголоса надоумила его: – Ты не со мной, ты с ней прощайся. Со мной ничего не случится. К тому же, как видишь, я не плачу.

– Не хватало, чтобы и ты еще плакала, – похлопал ее по предплечью отец. – Ты ведь у нас настоящий боец, Евдокимка.

Имя «Евдокимка» стало тем своеобразным изобретением размечтавшегося о сыне ветфельдшера, с которым и мать тоже вынуждена была смириться. Вроде бы и не мальчишеское, но и не девичье. Тем более что и назвали-то ее в честь прадеда по отцовской линии, Евдокима, первым признавшего «сужденность» Серафимы в качестве будущей невесты своего внука. Прадед приютил беглую – из села за двадцать километров – девчушку в своем доме и благословил молодых на брак.

Правда, в течение какого-то времени, имя «Евдокимка» предназначалось исключительно для семейного, так сказать, употребления. Однако кто-то из девчонок, набивавшихся ей в подружки, растрезвонил это подпольное имя, и Евдокия, готовая наброситься с кулаками на каждого, кто осмелится назвать ее «Дуняшей» или «Дунькой», охотно приняла имя «Евдокимка» уже и в качестве уличного.

– Как настоящий боец – да, – уверенно подтвердила теперь девушка, понимая, какой именно смысл отец вкладывает в эти слова. – Слышал, что эскадронный старшина говорит? «Казачья выучка!»

Николай даже не догадывался, как, в глазах дочери, шла ему командирская форма и как Евдокимка гордилась, что из обычного сельского ветеринара отец ее неожиданно превратился в боевого командира.

– Почти четыре года мы ждали твоего появления, и все эти годы я тайно убеждал себя: «Если у нас когда-нибудь и появится ребенок, он обязательно будет мальчишкой!»

– «Однако родилось то, что родилось», – напомнила Евдокимка отцу его же слова, звучавшие всякий раз, когда, в компании с соседскими мальчишками, она встревала в очередную передрягу – с девичьими волосами, но с мальчишеской бесшабашностью.

Помня, что второго ребенка жене родить не суждено, Николай Гайдук с великодушной иронией наблюдал за тем, как, отвергнув куклы и прочие девчачьи забавы, его «Евдокимка» на равных играет с мальчишками «в беляков и в Чапая»; гоняет вместе с ними мяч и, не задумываясь, откликается на клич «наших бьют!» во время очередной стычки ватаг.

– Лучше признайся, – нежно взъерошил пальцами ее стриженые волосы отец, – что никогда не воспринимала эти слова с обидой…

– А ты признайся, что всегда стремился видеть во мне сына, мальчишку.

– Признаю, – грустновато улыбнулся Гайдук.

– Вот я и старалась постепенно становиться им, быть похожей на тебя. И ведь получалось же…

– Порой мне кажется, ты даже перестаралась.

Как бы там ни было, а большую часть ночи девушка решила провести на лавке, прятавшейся за калиткой, в зарослях сирени: пусть взрослые поговорят, попрощаются, повздыхают…

Евдокимка много раз подмечала, что родители по-прежнему как-то не по-семейному, с непозволительной, как она считала, для их возраста, пылкостью, влюблены друг в друга. Причем так считала не только она; знакомые тоже порой подтрунивали над этой парой, особенно над Николаем, время от времени, под застольную вольность, напоминая ему: «Да успокойся ты наконец, ветеринар! Никто твою Серафиму уже не отобьет, она давно твоя. Что ты до сих пор так обхаживаешь ее, словно до венца потерять боишься?» На что, загадочно улыбаясь, Гайдук многозначительно отвечал: «В самом деле, боюсь. Уже столько лет со мной, а все не верится, что эта женщина принадлежит именно мне, а не кому-то другому, более достойному».

На фоне бытия – то вечно цапающихся, то безразличных к своему семейному житию соседей – Николай и Серафима Гайдуки представали некую старомодную, явно заплутавшую в чувственных дебрях юношеской влюбленности, пару. Сколько помнит себя, Евдокимка гордилась такой любовью родителей, ей нравилось исподтишка наблюдать за их ухаживаниями. Взаимная привязанность отца и матери порой радовала Евдокимку своей лебединой верностью, а порой откровенно забавляла наивной заботливостью. Тем более что их история смахивала на некое провинциальное подобие истории Ромео и Джульетты – с размолвкой родителей, ночным побегом несовершеннолетней Серафимы из родного дома и скитаниями студента-жениха по обителям родственников…

И все же собственную будущую семью Евдокимка видела совершенно не такой, как у родителей. Потому что пылкость и влюбленность свою они проявляли в основном на людях – артистично. На самом деле уживаться со столь властной, почти с презрением относящейся к его профессии ветеринара, женщиной, каковой являлась Серафима Акимовна, отцу было очень трудно. Впрочем, это уже являлось тайной их семьи…

13

Генерал от абвера оказался прав: барон был в достаточной степени предоставлен самому себе, чтобы позволить Ранке разделить с ним славу первопроходца бункер-логова «Буг-12». К тому же в его руки попал начальник службы безопасности объекта, которого барон успел завербовать. «Будь в штате твоего отдела хотя бы один такой проныра, как этот старший лейтенант войск
Страница 14 из 26

СС, с его подготовкой и знанием русского языка, – сказал себе Ранке, – ты бы чувствовал себя значительно увереннее».

Ко времени прибытия Ранке на аэродром, русский помощник коменданта гарнизона, как официально именовался теперь Гайдук, успел обозначить очертания замаскированной взлетной и рулежной полос секретного аэродрома и снова оказался в полном распоряжении Штубера.

Подполковник Ранке попытался было лично допросить русского, но тот отвечал слишком охотно и почти заученно, давая понять, что обо всем, что знал, уже рассказал офицеру-эсэсовцу, и добавить ему нечего. Сам оберштурмбаннфюрер безучастно наблюдал за попытками Ранке, всем своим видом демонстрируя, что нет ничего бессмысленнее, нежели допрашивать уже основательно допрошенного им и завербованного пленного. «Во всяком случае, факт моего личного допроса бывшего начальника службы безопасности засвидетельствован, – Ранке решил превратить эту неудачу в служебную формальность. – Слова из рапорта “в результате допроса русского офицера удалось установить…” произведут должное впечатление на адмирала».

– Значит, вы утверждаете, что карты-схемы этого подземелья нет? – спросил Ранке, завершая с помощью своего переводчика беседу с русским.

– Это у меня нет карты, – медленно, с безразличным видом объяснил Гайдук. – Но вообще-то она существует.

– И вам приходилось видеть её? – налег подполковник грудью на стол.

– Однажды. Мельком. Во время визита сюда какого-то генерала, то ли энкаведистского, то ли обычного, армейского – точно не знаю, поскольку появился он в гражданском, а представляться на «Буге-12» было не принято. Просто я слышал, как один из сопровождавших военных назвал его «генерал-инспектором». Кстати, возник этот «инспектор» уже после того, как строительство прекратили.

Теперь фон Штубер, сидевший чуть в сторонке, у окна, оживился. На лице его появились проблески интереса к происходящему.

– И что же? – нетерпеливо поинтересовался Ранке, впервые задав вопрос на русском.

– Очевидно, генерал потому и появился здесь, что в Кремле все еще решали: следует ли возобновлять строительство этого бункера, или же окончательно заморозить его, чтобы со временем уничтожить построенное?

– Меня интересует не личность генерал-инспектора в гражданском, а карта здешних подземелий. Говорите же, Гайдук, говорите! Не заставляйте выдавливать из вас по слову.

Прежде чем ответить, русский оглянулся на фон Штубера, как бы испрашивая у того разрешения, а затем пожал плечами:

– Это был огромный чертеж. Он охватывал и старые выработки, то есть катакомбы, оставшиеся здесь с незапамятных времен, и новые, проложенные заключенными. Целый лабиринт ходов, в том числе и под рекой, на левобережье Буга, а также в ближайший лес. Под землей должны были появиться какие-то большие залы, возможно, склады и казармы, а также просто крохотные комнатушки. Да только, в большинстве своем, все это существовало только на бумаге.

– Не все, майор, не все, – обронил Штубер, не желая разочаровываться в масштабах того, что им с подполковником предстояло увидеть под землей.

– Я к тому, что построено было не так уж и много. Грунт в здешних местах твердый: в основном дикий камень да гранит; ни с киркой, ни даже с отбойным молотком особо не разгуляешься.

– Неужели у начальника службы безопасности не имелось плана объекта? – задал Ранке свой последний вопрос.

– Не имелось; очевидно, секретность объекта не позволяла, – Гайдук произносил все это спокойно, как профессионал, понимающий: сведения, предоставляемые им противнику, теперь не стоят и ломаного гроша.

Штубер и подполковник переглянулись. Продолжать допрос не имело смысла – простая потеря времени. Решив, что остальные вопросы зададут уже во время путешествия в бункере, они приказали майору вести их вниз.

14

Оранжевый диск луны то одаривал окрестную степь своим голубоватым сиянием, то неожиданно скрывался за серой вуалью тучки, вместе с которой плыл в вечернем сумраке.

– Это кто здесь лунатизму предается?

Увлекшись своими размышлениями, Евдокимка не сразу обратила внимание на возникшие из придорожных зарослей силуэты мужчин, однако голос признала без всяких сомнений – он принадлежал тому не очень вежливому офицеру морских пехотинцев, с кем она случайно встретилась у подбитого самолета. Да и рослая, плечистая фигура ночного скитальца соответствовала образу, успевшему запечатлеться в ее девичьем воображении.

– Она самая и предается… – с наигранной грустью поведала Евдокимка.

– Позвольте представиться: лейтенант Лощинин. Сергей Лощинин, если помните…

– Да, помню, лейтенант Лощинин, помню вашу атаку. Еще бы: взять штурмом подбитый самолет с погибшим экипажем…

– Э, нет, попрошу без искажения фактов, – столь же наигранно обиделся лейтенант. – Я попросту обязан был появиться на месте падения. По приказу и обстоятельствам военного времени: самолет-то – вражеский.

– Ну да, ну да, – вроде бы согласилась с его доводами Евдокимка, но тут же съязвила: – Не каждому боевому командиру посчастливилось начинать войну с такого геройства.

Она хотела уточнить «…как убиение раненого летчика», но вовремя, и вполне благоразумно, воздержалась. Все-таки речь шла о враге; к тому же лейтенант очень четко объяснил свой поступок, назвав его «выстрелом милосердия». И вообще ему, человеку военному, виднее.

– А вот я вас надолго запомню, Степная Воительница, – постарался сохранить радушие морской пехотинец, пропуская мимо ушей колкость девушки.

– С чего бы это? – с прежней долей язвительности поинтересовалась Евдокимка. Присутствие двух патрульных «морпехов», как называли их в поселке, девушку не смущало. Даже как-то подзадоривало.

– Просто, запомнится, и все тут, – лейтенант явно не ожидал столь беспардонного вопроса, а посему еще сильнее стушевался.

В минуты этого нечаянного свидания он оказался как бы между двух огней: с одной стороны – эта девчушка, кому палец в рот не клади, с другой – сослуживцы, прислушивающиеся к флирту своего командира и «понимающе» посмеивающиеся.

– Еще бы не запомнить: такая амазонка – да на таком борзом коне! – тут же вклинился в разговор один из краснофлотцев. – А как она держалась в седле!

– Отставить!

– Да я ж по факту…

– Только не надо шуметь под нашими окнами, – тут же осадила обоих Евдокимка. – Отец мой отдыхает перед отправкой на фронт.

Исходя из того, что позади лейтенанта переминались с ноги на ногу двое рядовых с винтовками за плечами, Евдокимка определила, что тот командует дозором. Подобные дозоры военных и ополченцев она видела теперь в городке круглосуточно.

– Понял. Уходим. Служба, видите ли, – счел за благо ретироваться морской пехотинец.

– А почему ретируемся, командир?! – вновь не удержался краснофлотец-балагур, правда, теперь уже вполголоса. – Включайте эту красавицу в наш патруль, и я готов мужественно переносить все тяготы службы хоть до самого утра.

– Вот-вот, правильно, включайте, – неожиданно ухватилась за эту подсказку Евдокимка, теперь, по голосу, узнав моряка – это был все тот же Будаков, которого краснофлотцы называли «батальонным женихом». Именно он пытался познакомиться с ней, как только батальон
Страница 15 из 26

расположился неподалеку от их дома, на территории школы.

– Однако дальнейшее патрулирование, – возрадовался «жених», – доверьте нам, двоим.

– А коней попридержать не хочешь? – саркастически поинтересовался второй краснофлотец.

«Попридержать» самого Будакова оказалось уже непросто.

– Остальные могут быть свободны, – входил он в раж. – При такой охране ни один диверсант в город не сунется. Подтверди правоту, Евдокимка.

– Главное, не успокаивайся, мечтай, – в своем духе напутствовала его девушка, отметив про себя: «Вот проныра! Уже и про “Евдокимку” узнал! Доболтаешься ты у меня – “неотразимый жених”!»

Откуда-то издалека вдруг донеслись приглушенные раскаты, очень похожие на отзвуки грома. Евдокимка уже научилась определять, что на самом деле это эхо орудийных выстрелов.

– Странно… По ночам артиллерия обычно помалкивает, – нарушил напряженное молчание лейтенант.

– И доносятся эти выстрелы не с запада, со стороны Буга, – заметила Евдокимка, – а с севера, куда уходит железнодорожная колея. Видно, через нее и прорываются.

Все четверо вновь помолчали. «Если уже с севера, – подумалось каждому из них, – значит, городок пытаются взять в окружение».

Однако ночь быстро, после двух раскатов, снова вернула себе право на убаюкивающую тишину.

– Так что, товарищ лейтенант? – девушка с вызовом провоцировала Лощинина. – Почему приумолкли? Прикажете вооружаться карабином и идти с вами?

Поняв, что и дальше участвовать в словесной дуэли своего командира с казачкой – «на чужом пиру – похмелье», краснофлотцы неспешно пошли дальше, к окраине села. В такой ситуации лейтенант еще больше занервничал: получалось, что подчиненные несут службу, в то время, как их командир занимается черт знает чем.

– Не прикажу. Не имею права.

– Не имеете смелости, так будет справедливее. Хотя, как говорит наш эскадронный старшина, «даже сломанный клинок – в бою лишним не бывает».

Лейтенант замялся, встревоженно посмотрел в спины своим морпехам, и девушка поняла: «Нет, все-таки не согласится».

– Видите ли, во время патрулирования отвлекаться на женщин не положено, – с явной досадой в голосе объяснил офицер. – Тем более в вечернее время. Однако через каких-нибудь сорок минут нас должны сменить, и тогда, вне службы, мы с вами можем пройтись…

– Не выйдет, товарищ лейтенант, – язвительно отомстила ему Евдокимка. – Вне службы я на мужчин не отвлекаюсь. Тем более – в вечернее время.

– Жаль. Может, все-таки?..

Девушка оглянулась на окна родительского дома и пожала плечами:

– Вообще-то с часик я здесь еще посижу. Независимо от того, появитесь вы, лейтенант, или нет.

Эти слова Лощинин услышал, уже вполоборота пятясь вслед за своими бойцами. Так, на ходу, он и проговорил в ответ:

– Какие сомнения? Обязательно приду! Я знал, что ты, хоть и язвительная, но в душе добрая.

– Ага, только постарайся убедить себя в этом, – ехидно проворчала Степная Воительница.

15

Первые десятки метров, пройденные бетонным подземельем, убедили барона, что на самом деле здесь возводили не подземный командный пункт полевого аэродрома, а нечто грандиозное. Бункер имел свое аварийное освещение, свой колодец, пункт связи, склады и подземную электростанцию. Правда, некоторые ответвления и отдельные помещения перекрывались массивными – бетон и железо – дверями, перед большинством из которых Гайдук только виновато разводил руками. Ключей у него не имелось, а о том, что скрывалось за ними, он представления не имел.

Иное дело то, что строительство прекратили внезапно. И явно не месяца два назад, а значит, не в связи с началом войны. Тут и там встречались покрытые ржавчиной инструменты, металлические конструкции и какие-то механизмы, строительный мусор.

– Так что же здесь строили на самом деле? – заинтригованно спросил Зебольд, когда в одном из тупиков они наткнулись на очередную массивную дверь. Открыть ее удалось бы лишь мощным фугасом.

– Если бы я узнал об этом, – проворчал Гайдук, – меня бы здесь уже не было. Как и всех тех, кто в свое время закапывался в эту землю.

– Следует полагать, все они арестованы и расстреляны? – попытался уточнить барон фон Штубер.

– Их даже арестовывать не нужно было, потому как работали они здесь уже в арестантских телогрейках – местные говорили, но только шепотом, и по большой пьяни.

– Так-так… И что они еще говорили?

– Толком ничего… Слухи какие-то бредовые. Будто здесь планировалось разместить целый подземный гарнизон, в случае войны наносящий удары по вражеским тылам. Другие – что готовилась подземная ставка для Верховного главнокомандующего. Впрочем, все эти слухи уже, очевидно, дошли до местных агентов гестапо и абвера.

– Вы сказали «местных». Сами вы разве не из этих краев?

– Не из этих, ясное дело. А поскольку все равно узнаете, скажу: из-за Ингула. Есть там, неподалеку от речки Ингул, казачий городишко такой, Степногорск.

– Так вы родом из Степногорска?!

– Что вас так удивило, господин эсэс-офицер? Вам знакомо это название? Приходилось бывать?

– Бывать не приходилось, однако с некоторых пор название в самом деле знакомо.

– Понятно, через город проходит и шоссейная дорога к Днепру, и там ведь крупная железнодорожная станция, – майор хотел добавить еще что-то, но вовремя сдержался.

– Все это нам известно, – обронил барон.

«Ну, теперь нетрудно догадаться, – продолжил Гайдук эту мысль уже про себя, – где именно собираются выбросить парашютный отряд под командованием Штубера, который будет тренироваться на этом аэродроме. После того как я узнал все, что можно, об использовании противником базы “Буг-12” в ближайшее время, пора уходить».

– А вон в том закутке, господин эсэс-офицер, – указал он влево от основного прохода, – находится то, что может заинтересовать если не вас лично, то уж точно германских инженеров.

Свет тусклых аварийных светильников не достигал «закутка», и солдаты, сопровождавшие подполковника Ранке, направили туда лучи своих фонариков. Там явственно просматривалась небольшая металлическая дверь.

– И что же за ней скрывается? – недоверчиво поинтересовался барон.

– Какие-то механизмы. Странные такие, назначение их непонятно. Во всяком случае, мне. Правда, я заглянул туда только однажды, как раз во время инспекторского блуждания того самого «генерала в гражданском». Меня тотчас выставили за дверь, которая, кстати, открывается с помощью тайного, замаскированного в стене рычага.

– А вы уверены, что там не заминировано? – встревоженно спросил ефрейтор-минер, взятый Штубером с собой специально для осмотра проходов.

– Здесь все усеяно взрывными зарядами, – без переводчика понял его Гайдук и ответил по-немецки, лучом своего фонарика обводя несколько ниш под потолком выработки, после чего решительно направился в глубь выработки, к двери.

Немного замешкавшись, Штубер приказал двоим солдатам следовать за ним. Однако, воспользовавшись тем, что сумел оторваться от конвоиров, майор неожиданно метнулся куда-то в сторону и исчез в узкой щели, которую добытчики камня обычно называют «лисьим лазом».

Пока конвоиры сообразили, что произошло, пока добежали до лаза, «лесничий» успел проползти несколько метров и оказаться на довольно
Страница 16 из 26

просторном участке выработки, где у него в вещмешке кроме нескольких сухих пайков хранился целый арсенал: пистолет с запасными обоймами, обрез карабина и четыре «лимонки». Там же находилось удостоверение, выданное майору контрразведки Дмитрию Гайдуку.

Вооружившись, контрразведчик прислушался к возмущенным голосам немцев, доносившимся сквозь щель. Второй «лисий лаз», уводивший отсюда в сторону реки, до следующей выработки, тянулся метров на пятьдесят. Майор знал, что преодолеть его будет трудно, поскольку в нем тесно и душно, а главное, на ровном его участке немцы могут иссечь беглеца пулями своих «шмайсеров». Чтобы не допустить этого, Гайдук затаился чуть в сторонке от выхода и, дождавшись, когда, после густой автоматной очереди, один из солдат решится втиснуться в проход и проползти несколько метров, послал в него две пули из пистолета.

Немец вскрикнул и тут же затих. Фонарик выпал у него из рук и покатился по наклонному проходу так далеко, что Дмитрий рискнул дотянуться до него: в скитаниях по подземельям тот ох как мог пригодиться. Он подождал, пока немцы за ноги вытащат убитого солдата, выслушал угрозы Штубера, обещающего поджарить беглеца на медленном огне, и, лишь убедившись, что оберштурмфюрер и все прочие убрались из выработки, начал пробираться в сторону реки.

На одной из «полок» крутого берега Гайдук отодвинул корневище куста шиповника и вытащил четыре неплотно, с помощью брезентовых ремней и гвоздей, соединенных бревна, представлявших собой небольшой, свернутый в рулон, плот. Два весла, якорек-«кошка» на веревке, топорик и две широкие дощечки крепились к нему бечевками.

Несколько минут Дмитрий осматривался, вдыхая напоенный вечерней речной влагой воздух. После затхлого духа катакомб тот показался ему пьяняще чистым и свежим. Впрочем, наслаждаться красотами бугских берегов и степным благородством воздуха майору Гайдуку было некогда: окончательно стемнеет еще нескоро, но переправляться на ту сторону требовалось уже сейчас, иначе барон успеет послать на берег реки свои патрули.

Тем временем поблизости не наблюдалось ни одной живой души. База «Буг-12» располагалась недалеко, однако она оставалась за грядой прибрежных холмов и за рощей, а потому оттуда видеть беглеца не могли. Убедившись, что барон до сих пор не организовал прочесывание прибрежной полосы, контрразведчик победно ухмыльнулся: очевидно, немцы все еще подстерегают его в бункере. Если русский вышел на поверхность «лесхоза» один раз, – должны были рассуждать враги, – следовательно, выйдет и во второй: куда ему деваться? Если бы «лесничий» знал выход к реке, то воспользовался бы им, не сдаваясь в плен, а, значит, посидит-посидит в своем подземелье и снова попытается прорваться через территорию базы…

16

Слова «постарайся убедить себя в том, что я, хоть и язвительная, но добрая» Евдокимка проворчала с нескрываемым ехидством, но, как только лейтенант отвернулся и поспешил за своими бойцами, тут же упрекнула себя за излишнюю колкость. И не только потому, что боялась обидеть своего нового знакомого.

Как-то Евдокимка точно так же съязвила своей однокурснице по педагогическому училищу. Эта безобидная стычка давно забылась бы, если бы не ее неожиданное продолжение. Моложавая, утонченно-красивая преподавательница педагогики Анна Альбертовна Жерми, носительница очень опасного для революционных времен прозвища Бонапартша, невольная свидетельница ссоры, тут же внушительно заявила ей:

– Как школьная учительница, вы, курсистка Гайдук, – всех воспитанниц училища Жерми именовала исключительно «курсистками», – всю жизнь будете страдать именно из-за той подростковой уличной язвительности, от которой не способны избавиться даже в нашем «пансионе благородных девиц».

– Почему же не способна? Разве я так часто язвлю? Наоборот, стараюсь оставаться сдержанной.

– Почему не способны – это, курсистка Гайдук, вопрос к психологу. По-моему, вы попросту бравируете своей посконной пролетагской невоспитанностью; подобно тому, как это делают многие другие курсистки, вместо того, чтобы проникнуться аристократической интеллигентностью. Я же могу утверждать только очевидное: вы действительно не способны, и в этом вам уже пора признаться, хотя бы самой себе, – твердо парировала преподавательница. В училище давно заметили, что Бонапартша прекрасно справляется со звуком «р», однако предпочитает демонстративно, на французский манер, грассировать, словно бы подчеркивая этим превосходство и в происхождении своем, и в воспитании.

– Тогда кому и зачем нужны мои признания? К самой себе у меня претензий нет.

– В этом-то и разгадка, мадемуазель Гайдук, в этом-то и разгадка! – все курсистки знали: если уж Бонапартша употребляла обращение «мадемуазель», значит, она по-настоящему разочарована воспитанницей. – Человек, не имеющий к самому себе ни претензий, ни вопросов, для общества, собственно, потерян.

– А может, наоборот – он настолько уверен в себе, а поведение его и взгляды на жизнь настолько безупречны, что…

– Увы, потерян, мадемуазель Гайдук, – жестко прервала ее Бонапартша. – Жаль, что вы, дочь педагога с институтским образованием, директора школы, узнаете об этом только сейчас.

После каждого оглашения подобного «приговора» Анна Альбертовна аристократически вскидывала подбородок и воинственно, словно гладиаторским шлемом, встряхивала своим высоким златокудрым париком – предметом зависти всех прочих преподавательниц.

– Так, может, со временем я сама осознаю степень своей «потерянности», но уже после того, как получу диплом учителя?

– Возможно, возможно… Только попомните мое слово, мадемуазель Гайдук: если вы действительно не избавитесь от этой свой мелочной мстительности, то никто и ничто не станет так жестоко мстить вам за посконную пролетагскую невоспитанность, как эта, некстати выбранная вами, профессия педагога.

– Ах, Анна Альбертовна, Анна Альбертовна! – артистично подыграла ей курсистка. – Неужели все так запущенно и безнадежно, как вам кажется?

Жерми внимательно всмотрелась в лицо Евдокимки, стараясь на глаз определить степень ехидства в ее вопросе, как определяют степень отравленности напитка по его цвету, и вновь вскинула подбородок:

– Никак не могу понять, почему самыми сложными в воспитании становитесь именно вы – дочери бывших курсисток? И вообще вся эта ваша, – артистичным жестом повела она рукой, – посконная пролетагская невоспитанность…

Если начальство все-таки многое прощало Бонапартше, то лишь потому, что воспитанницей одного из таких пансионов когда-то являлась она сама. Впрочем, так бывало не всегда.

В свое время ее пригласили на работу в Одессу, в Учительский институт. Но именно из-за старорежимных замашек (шутка ли, позволить себе в приватном разговоре назвать Учительский институт «пролетарским ликбезом»?!), так не понравившихся кому-то из новых коллег, Бонапартшу арестовали и, припомнив не только дворянское происхождение, но и недолгое замужество за учителем-французом, чуть было не отправили на Колыму.

Спасла ее мать Евдокимки, в то время учившаяся на заочном отделении того же института. Прямо там, в городе, она разыскала двоюродного брата своего мужа, чекиста
Страница 17 из 26

Дмитрия Гайдука, и попросила вступиться за Бонапартшу. Дело это оказалось непростым, тем не менее Дмитрий сумел освободить Анну Альбертовну, усадить в свою машину и лично отвезти назад, в Степногорск, приказав как минимум года два в Одессе не показываться, замереть, затаиться, а главное, «внимательно следить за своей речью».

Как ни странно, Бонапартшу и Ветеринаршу как в местечке называли Серафиму, эта «операция по освобождению» почему-то не сблизила. Анна Альбертовна по-прежнему относилась к Серафиме крайне холодно – то есть держала дистанцию и сохраняла высокомерие. Впрочем, со своими коллегами и соседями она вела себя точно так же. Жерми вообще существовала сама по себе, а станционный поселок, где жила, да и весь Степногорск, – с его советскими реалиями и «пролетагской невоспитанностью» – сам по себе.

Зато с той поры «старый чекист», как называл себя еще далеко не старый Дмитрий Гайдук, делал все возможное, чтобы почаще видеть красавицу Серафиму, и даже не пытался скрывать, что влюбился в нее. Не обращая при этом внимания на то, что избранница – жена двоюродного брата.

…Вспомнив об этом напутствии в порыве раскаяния, Евдокимка по-настоящему поняла, какая глубинная мудрость таится в словах преподавательницы. А еще она вдруг открыла для себя особенность, отличавшую Бонапартшу от остальных преподавателей. Анна Альбертовна никогда не срывалась на крик, не угрожала и не читала нотаций, а главное, никогда не прибегала к тому, что сама называла «пролетагской демагогией».

Из окна, которое родители забыли прикрыть, донесся возглас матери, нечто среднее между стоном и нервным смехом. Затем она радостно как-то вскрикнула, еще и еще раз… После небольшого затишья вновь раздался стон, перерастающий то ли в крик, то ли в некое человекообразное рычание – долгое, пронзительное, какое способна издавать только женщина, оказавшаяся в постели с любимым мужчиной – в минуты наивысшего сладострастия.

Евдокимка не раз слышала подобные стоны после возни родителей, их смеха и задорного упрямства матери, угрожающе шептавшей: «Нет! И даже не пытайся!.. Ну, ты же знаешь, что я снова не сдержусь, снова буду кричать, а дочь уже взрослая… Э-э, так нечестно… Господи, как же мне хорошо с тобой, как будто опять все в первый раз». Так оно и случалось, не сдерживалась, несмотря на то, что отец всячески пытался угомонить ее.

– Кто бы мог подумать, – говорил он потом, поднимаясь и закуривая. – Столько лет прошло, а ты такая же упрямая и такая же страстная. Действительно, все – как в первый раз.

– Разве я виновата, что в такие мгновения просто теряю рассудок? – виновато оправдывалась мать.

– Знали бы другие мужчины, какая ты в постели, давно похитили бы тебя у меня…

Загадочно улыбаясь, Евдокимка метнулась в сторону от окна, поблагодарив при этом судьбу, что лейтенант со своими моряками успел отойти уже достаточно далеко.

17

Взойдя на небольшой холм, Дмитрий Гайдук увидел, что приблизительно в километре выше по течению немцы наладили понтонную переправу. Ниже, сразу же за второй грядой порогов, начиналась околица села Семеновка. И хотя никакого движения там замечено не было, чекист не сомневался, что село тоже наводнено врагами. Каждый клочок земли на восточном берегу реки противник рассматривал теперь, как еще один плацдарм, еще одну точку обороны при возможном контрударе русских.

Столкнув свое сооружение по склону к кромке воды, он с трудом – падая и съезжая, как со снежной горки, – тоже спустился по едва приметной козьей тропе, быстро развернул свое странноватое плавсредство, соединив дощечки с бревнами с помощью освободившейся бечевки. Благодаря тому что метрах в ста ниже по течению находились гранитные пороги, течение в этой части реки как бы притормаживало; главное, требовалось достичь того берега раньше, чем водный поток вынесет плот к порогам.

Усевшись на своё творение так, что ноги оказались в воде, Гайдук изо всех сил начал грести к восточному берегу. Когда течение вот-вот должно было снести его на водопад, майор забросил «кошку» за прибрежный камень, подтянул плот поближе к берегу и, прежде чем якорь сорвался, с вещмешком в руке успел выскочить на каменистое побережье.

Пробираясь руслом полуисчезнувшей речушки, проложенным в глубине кремнистой долины, контрразведчик достиг окраины какого-то хутора и, при свете вечерней луны, увидел немца, наполнявшего у колодца с журавлем реквизированную в колхозе бочку-водовозку.

Заходя как бы со стороны села, Гайдук еще издали спросил обозника по-немецки, вкусная ли вода. Тот, не вглядываясь в жаждущего, проворчал:

– Вода как вода. В этой степи она во всех колодцах одинаково дерьмовая. Напиться бы еще раз воды где-нибудь в Баварии, из альпийского родника! – и продолжал заниматься своим делом.

«Вот и пил бы ее в своей Баварии, – мысленно парировал Гайдук, – а не кровавил бы наши степи».

Когда немец в очередной раз опустил «журавль» в колодец, майор обошел бочку и врубился обухом топорика ему в голову. Оттащив убитого в ближайший овраг, контрразведчик быстро переоделся в его слегка мешковатую одежду, а свой мундир лесничего сложил в вещмешок. Выпустив значительную часть воды, чтобы облегчить бочку, он погнал лошадей в степь, в объезд хутора.

Точно так же, по полевым дорогам, Гайдук миновал еще два села, а затем пристроился к какой-то немецкой колонне, очевидно, сформированной из обозников разных частей. Под утро, заслышав впереди звуки боя, эти машины и подводы начали рассыпаться по лесополосе и придорожным лощинам, а майор погнал лошадей прямо на выстрелы, наудачу…

В прифронтовом, оставленном жителями, хуторе появлению «заблудившегося водовоза» немцы обрадовались, как манне небесной, поскольку, оставляя свои жилища, хуторяне засыпали свой единственный колодец. Со слов фельдфебеля, командовавшего гарнизоном хутора, поскольку один офицер был убит, а двое – ранены, майор понял: впереди ни у немцев, ни у красноармейцев линии фронта пока что не существует. Утром все должно было проясниться: рота этого гарнизона заняла ближайшее село только что, после того как красные без боя оставили его. Впрочем, фельдфебелю оказалось не до тыловика-водовоза; его тут же потребовал к себе раненый командир роты.

Объявив двум патрульным, наполнявшим водой свои фляги, что отправляется на поиски колодца, а заодно разведает обстановку, Гайдук погнал подводу дальше, на восток. Вермахтовцы поначалу пытались образумить его криками, а затем открыли огонь – скорее, для острастки и успокоения совести, однако одна пуля в дубовую бочку все же угодила. Погоняя лошадей, Гайдук слышал, как сквозь трещину уходят остатки воды; верный признак того, что с профессией водовоза придется распрощаться.

Первого уцелевшего дома майор достиг к тому времени, когда уже окончательно рассвело. День обещал быть «жарким»: севернее и южнее села уже разгорались артиллерийские перестрелки.

Старик, только что вышедший из сарая и увидевший у себя во дворе чужака, перекрестился дважды. В первый раз – потому что понял, что перед ним стоит германский солдат, а во второй – потому как этот «германец» вдруг на чистом украинском языке поинтересовался, «есть ли в селе наши», считая своими
Страница 18 из 26

красноармейцев.

Оказалось, что «свои» действительно есть, около сотни пехотинцев. И окапывались они с вечера в восточной части, по ту сторону оврага, который, перепахивая деревню из конца в конец, уходил далеко в степь. Быстро переодевшись в одеяние лесничего, чтобы кто-нибудь из бдительных пехотинцев не пальнул раньше, чем разберется, Гайдук приказал старику тоже сесть на передок водовозки.

– А меня-то зачем с собой везешь? – испуганно спросил крестьянин.

– Для убедительности. Ты ведь все-таки местный, в случае чего – пойдешь через овраг, чтобы предупредить командира, что я – свой.

– Разведчик, стало быть, или как?! Из окруженцев, может?

– Те, кто много знал и долго расспрашивал, давно в Сибири отдыхают, – проворчал майор.

Старик вскинул брови, ожесточенно поскреб неряшливую бороду и признал:

– Теперь вижу, что свой; из этих, чай, из партейных энкавэдистов…

– Хочешь убедить, что не рад этому?

– Был тут у нас один такой, из пришлых, из тех, что сначала коллективизацию проводили, а затем «врагов народа» по селам выискивали, – погрустнел селянин. – Безземельный, безграмотный, наглый… А самое страшное, что безголовый. Наган под нос кому ни попадя тыкал и все кричал: «Я вас научу, как в “коммунизьму” верить!»

– Судя по твоему настроению, старик, так и не научил.

– Не успел, – покачал головой хозяин, взбираясь на передок водовозки. – В овраге за селом нашли его, с вилами в животе. Уж больно лют был. Кто отважился порешить его, – так и не определили, зато село благодарно вздохнуло.

– Считаешь, что при германцах будет легче, нежели при коммунистах? – спросил Гайдук, во всю стегая кнутом уставших лошадей. Неприязни к этому рослому, костлявому старику он не ощущал, однако понимал: с таким же «благодарным вздохом» тот и ему в спину способен всадить вилы.

Старик свернул самокрутку; даже не намереваясь угостить Гайдука, закурил, и только тогда рассудительно ответил:

– Германцы – они кто? Они – чужие, враги. Убивать да грабить пришли. А чужого ненавидеть всегда проще, нежели своего. Даже если этот «свой» тоже убивать да грабить горазд.

Когда подошли к оврагу, старик прокричал высунувшемуся из своего окопчика пулеметчику, чтобы тот не вздумал стрелять, потому что одна важная птица хочет поговорить с командиром.

– Неужто германцы парламентера в гражданском решили подослать? – осклабился красноармеец.

– Да нет, вроде бы из наших, из особистов, – ответил старик. Затем он немножко помялся, и, недобро взглянув на майора, добавил: – Хотя проверить все-таки надо бы.

– Что ты мелешь, старый упырь? – незло оскорбился Гайдук, уже успевший взобраться на одного из коней, предварительно связав его повод подвернувшейся под руку веревкой с поводом свободной лошадки. – Как только в селе такого терпят?

– А мы ноныча все бдительными стали, – невозмутимо пожал плечами сельчанин и, слегка прихрамывая, побрел назад, в свою часть села.

18

Лощинин появился значительно раньше, чем она ожидала. Он приехал на велосипеде, который скрипел, взвизгивал и тарахтел так, что слышно было за версту.

– Извини, Степная Воительница, за этот «лимузин»; позаимствовал у хозяина дома, где квартирую, – сообщил он, встретив прохаживавшуюся девушку метрах в двадцати от дома.

– Не опасались, что весь поселок на ноги поднимете своим грохотом?

– Опасался, что не дождешься меня.

– Могла и не дождаться.

– Это было бы ужасно. Кто знает, когда и как мы встретились бы потом. И вообще сумели бы когда-нибудь встретиться или нет.

– Вы говорите так, словно мы уже на свидании…

– Разве нет?

Евдокимка открыла калитку, морщась от визга колес, затолкала за нее велосипед лейтенанта и только потом строго предупредила Сергея:

– Никакое у нас не свидание, так что оставьте свои мужские фантазии вместе с велосипедом.

Такого отпора лейтенант не ожидал, немного замялся, однако тут же попытался успокоить девушку:

– Да ни о каком таком свидании я и не думал.

– Что, совсем-совсем не думали?

Лейтенант помнил о язвительности Степной Воительницы и даже уловил в ее вопросе некий подвох, однако не придумал ничего лучшего, чем заверить:

– Просто очень хотелось увидеть тебя…

Они пошли в сторону окраины поселка. Стоило миновать еще три усадьбы, и можно было оказаться на выжженной степной равнине, словно огромным рубцеватым шрамом расчлененной извилистой долиной.

– Но ведь мы уже виделись сегодня, – напомнила Евдокимка. – Причем дважды.

Она хотела добавить еще что-то, но в это время лейтенант сказал то, что могло служить последним аргументом:

– Завтра нас перебрасывают к Ингулу, на фронт.

Это прозвучало так неожиданно, что Евдокимка внезапно остановилась, причем лицо ее оказалось буквально в двадцати сантиметрах от лица офицера. Она вдруг поймала себя на том, что, ожидая Сергея, думала о чем угодно, только не о приближающемся фронте, не о том, что через два-три дня улицы их поселка уже будут патрулировать немцы.

Крайняя хата-полуземлянка стояла пустой и почти разрушенной. Евдокимка знала, что еще весной усадьбу эту оприходовали влюбленные пары. Вот и сейчас какой-то кавалерист в кубанке спешно уводил от чужих глаз свою женщину в глубину сада, за кустарники. Чтобы не мешать им, лейтенант попытался пройти дальше, однако девушка заупрямилась:

– Дальше – степь. Мы туда не пойдем.

– Если не хочешь, то, конечно… – остановился лейтенант под кроной ветвистого клена.

– И потом, мы ведь договорились, что это у нас не свидание. Напрасно вы пошли со мной. Нужно было пригласить какую-нибудь взрослую, опытную женщину, – проговорила Евдокимка, посматривая сквозь густую листву на угасающую луну.

Словно бы подтверждая мудрость ее запоздалого совета, из-за руин донесся взволнованный женский голос: «Да подожди! Ну, куда ты торопишься?..»

Лейтенант заключил в свои ладони обе кисти девушки и нервно сжал их.

– Наверное, ты права, Степная Воительница: так и следовало бы поступить. Однако никогда не простил бы себе, если бы упустил возможность встретиться с тобой. – Не выпуская ее ладони, он провел своими пальцами по девичьей щеке, коснулся уголков губ, нежно погладил подбородок. – Не бойся. Ничего, кроме нежности, – упредил ее упрек, отметив про себя, что Евдокимка вздрогнула и отшатнулась. – И задержу я тебя недолго. Я счастлив уже от того, что ты – рядом.

– Неужто… очень понравилась? – неожиданно спросила Евдокимка.

– Было бы странно, если бы не понравилась.

– Почему же «странно»? – не поняла Степная Воительница.

До сих пор, особенно в школьные годы, она слишком много времени проводила в компании мальчишек, и, может быть, поэтому они относились к ней, как к равному себе. Даже те, которым Евдокимка симпатизировала, рано или поздно увлекались другими девушками, словно считая зазорным влюбиться в нее – «свою в доску». Однако всего этого сказать лейтенанту девушка не могла – и прозвучало бы неправдоподобно, да и гордость не позволяла. Получалось, что только для того и плачется в жилетку, чтобы разжалобить: «Полюбите меня, всеми отверженную и несчастную!»

– Не знаю, как сложится моя фронтовая судьба, но… Словом, – сбился он с мысли, – как тебе все это объяснить?

– Как говорят в таких случаях у нас на лекциях:
Страница 19 из 26

«А теперь перескажите все это своими словами».

– Еще вчера я чувствовал себя несчастным из-за того, что мне, с детства мечтавшему о море и с таким трудом поступившему в военно-морское училище, по существу, так и не пришлось послужить на кораблях. И даже воевать придется не на море, а сухопутным пехотинцем. Человека, считайте, лишили главной цели его жизни…

– Недавно у Льва Толстого я прочла: «Проявление чувства любви невозможно у людей, не понимающих смысла своей жизни».

– Что, так и сказал?

– Так, – решительно подтвердила Евдокимка. – Вы же, как я понимаю, со смыслом своей жизни давно разобрались.

– А знаешь, как я определил, что ты, ну, словом, что ты для меня не такая, как все остальные?

– То есть что ты влюбился? – все еще не способна была отказаться Евдокимка от своего мальчишеского озорства.

– Точно, – с благодарностью подтвердил Сергей. – Когда понял, что тем последним словом, которое сорвется с моих губ перед гибелью, – будет твое имя. Это очень важно, чтобы у идущего на смерть существовало в душе такое имя.

Евдокимка растроганно помолчала, вздохнула и проговорила то, что просто не могла не сказать:

– Я тоже всегда буду помнить, что есть такой боец, чьи уста произносят мое имя. Причем необязательно перед гибелью.

– Постараюсь, чтобы не перед гибелью, – едва слышно, взволнованно пообещал моряк. – И, если удастся выжить, непременно встретимся под этим же кленом.

Когда лейтенант несмело, едва прикасаясь губами, поцеловал ее в щеку, Евдокимке вдруг совершенно некстати вспомнился его «выстрел милосердия» там, у сбитого вражеского самолета. Этот поцелуй морского пехотинца, идущего завтра в бой, тоже почему-то показался ей своеобразным «выстрелом милосердия».

19

Видимо, старик действительно сумел заронить в сознание и пулеметчика, а через него – и командира роты, какие-то зерна сомнения. Их ростки проявились буквально с первых минут общения.

Командовал подразделением, оставленным для прикрытия на западном берегу Ингула, старший лейтенант. Обосновавшись в одной из брошенных хат, буквально в пятидесяти метрах от передовой, этот офицер не позаботился о том, чтобы обзавестись блиндажом, землянкой или какой-либо щелью, где можно было бы отсидеться во время бомбежки. Не подумал он и о том, чтобы обнести свой командный пункт окопом. Он вообще вел себя так, словно оказался на постое в глубоком тылу.

Ниже среднего роста, невообразимо тощий и столь же невообразимо нервный, старлей встретил Гайдука во дворе, располагавшемся на небольшом плато, в километре от которого виднелся плёс реки, пробивавшейся в этих краях сквозь живописные каменные ворота.

Несмотря на то, что майор представился, как офицер контрразведки, выполнявший особое задание в тылу врага, и даже предъявил удостоверение, старший лейтенант Сердюков неожиданно набросился на него с пистолетом в руке, обличая как вражеского лазутчика, фашистского агента, из бывших белогвардейцев, еще кого-то там… Доведя себя почти до истерики, этот вояка даже объявил, что его, майора, как предателя Родины, он прямо здесь, лично, по законам военного времени…

Рослый кряжистый Гайдук совершенно спокойно выслушал все это, посоветовал почистить и смазать запыленный пистолет и спросил, где в эти минуты находится политрук роты, надеясь, что тот наверняка окажется, если не мудрее, то хотя бы спокойнее.

– Сейчас же позовите его, старший лейтенант, пока не наделали глупостей, за которые придется расплачиваться не только вам, но и всей вашей семье.

Спокойный, уверенный тон контрразведчика явно подействовал на командира роты, потому что настрой его тут же сменился:

– Но ведь по форме одежды и по одному из удостоверений вы всего лишь лесничий, – уже не обличал, а, скорее, оправдывался Сердюков.

– А вы хотите, чтобы я разгуливал по вражеским тылам в мундире офицера НКВД?

– Откуда мне знать, кто вы на самом деле?

– А вам и не положено знать, – резко осадил его майор. – Связь с тем берегом у вас есть?

– Нет, пока что.

– Почему? У вас что, нет телефонистов, нет кабеля?

– Все равно долго здесь не продержимся, – обреченно молвил старший лейтенант.

– Выяснили, кто соседи слева и справа?

– Нет… Если так, по-умному, то нас вообще нужно было перебросить на тот берег Ингула, чтобы оборону занять по водному рубежу.

– А вам не приходило в голову, что роту вашу, старший лейтенант, только потому и оставили здесь, чтобы не позволить немцам с ходу форсировать реку, а значит, дать возможность другим частям укрепиться по левому берегу?

Пока вестовой разыскивал политрука, сам «лазутчик», не обращая внимания на запрет и угрозы комроты, взошел на холм и осмотрел позиции.

– Советую уже сейчас создавать вторую линию окопов, подводя их к самому берегу реки. Устраивайте свои позиции в виде небольшого плацдарма, чтобы иметь за спиной хотя бы метров триста берега – для отступления или для подхода подкреплений.

Политрук появился в те минуты, когда в западную часть села уже входила немецкая колонна, впереди которой двигались два мотоциклиста с разведчиками. Бесстрашно развернувшись на лужке, они остановились, и старший, очевидно, офицер, не спеша вышел из коляски. Он вел себя так, словно был удивлен, что кто-то там пытается мешать продвижению его части.

Сердюков прокричал вестовому:

– Передать по цепи: огонь пока не открывать. Подпустить поближе! Беречь патроны! – и тут же приказал политруку, только что призванному из запаса партработнику в новенькой старательно отутюженной форме: – Разберитесь с этим задержанным.

– Это кто же меня задерживал?! – возмутился Гайдук, однако комроты уже поспешил к своему штабному дому. – Я сам прибыл сюда, чтобы воспользоваться возможностью доложить…

Договорить ему не позволил телефонист, возникнув из ближайшего оврага:

– Товарищи офицеры, есть связь с тем берегом, со штабом дивизии!

– Наконец-то, – ринулся к нему майор, не обращая внимания на политрука, растерянно топтавшегося рядом. – А то я чувствую, что зря теряю время.

Представившись телефонисту, Гайдук выяснил, о какой дивизии идет речь, и тут же потребовал срочно пригласить к телефону начальника разведки или комиссара дивизии. А когда подошел дивизионный комиссар, попросил немедленно сообщить коменданту или начальнику гарнизона Степногорска, любому руководителю, что следующей ночью ожидается высадка немецкого десанта. Скорее всего, это произойдет под утро и в районе железнодорожного поселка, так что пусть готовятся, возможно, придется сформировать отряд ополчения.

– У вас точные сведения? – приглушил голос комиссар, словно рассчитывал, что, доведя его до шепота, убережется от подслушивания. – Рядом со мной находится начальник разведки, полковник Зырянов, поэтому общий вопрос: что, завтра у нас в тылу действительно ожидается высадка десанта?

– Двух десантов, товарищ дивизионный комиссар: парашютного и танкового. И оба – в районе железнодорожной станции Степногорска.

– Совсем обнаглели; не терпится! Преимущество свое, временное, почувствовали, вот и рвутся к Днепру, – почти проскрежетали зубами на том конце провода.

– Замечу, что речь идет не об обычном армейском десанте. Костяк составит отряд диверсантов, обстрелянных,
Страница 20 из 26

прошедших специальную подготовку в какой-то школе неподалеку от Берлина.

– Я слышал ваше донесение. Откуда у вас эти сведения? – послышался в трубке другой, уверенный, почти нахрапистый голос, конечно же принадлежавший начальнику разведки.

– Все, что должен был сообщить вам по телефону, товарищ полковник, я уже сообщил.

– Вы могли сообщить, что угодно. Почему мы должны верить?

– Обо всем прочем – доложу тому, кому обязан доложить, – в свою очередь, ужесточил тон майор. – Свяжитесь, пожалуйста, с начальником отдела НКВД в Степногорске и сообщите, что вышел на связь агент «Атаман»; он знает, кому докладывать по инстанции. А заодно развеет ваши сомнения.

– Хорошо, свяжусь, – полковник, видимо, слегка колебался. Недоверия майор у него так и не развеял, однако начальник разведки прекрасно понимал, что никаких иных доводов предоставить ему Гайдук не в состоянии. И что, скорее всего, убеждать в правдивости сведений этого информатора придется самим немцам.

– Но прежде прикажите своему старшему лейтенанту Сердюкову наконец-то освободить меня из-под ареста.

– Из-под ареста?

– Притом, что я сам прибыл в расположение его роты. Из-за подозрительности этого офицера я и так уже потерял как минимум два часа. А с минуты на минуту начнется наступление немцев.

– К телефону его.

Прикрыв ладонью трубку, Гайдук тут же передал это распоряжение политруку и снова вернулся к разговору с полковником:

– Мне нужно срочно переправиться на левый берег Ингула. Тогда можем встретиться, и с кое-какими подробностями будущей операции немцев я вас все же ознакомлю. Кстати, вот он, Сердюков, приближается.

Гайдук не слышал, что именно полковник говорил командиру роты, но трубку тот положил с багровым лицом и, стараясь не глядеть на него, прорычал:

– Вы свободны, товарищ майор. Берите своего коня и переправляйтесь на нем. Метрах в пятидесяти выше по течению брод образовался, верхом преодолеете. Или, во всяком случае, до середины дойдете, – а когда Гайдук уже сидел на коне, добавил ворчливо: – Привычку в штабе взяли: чуть что – «разжалую, под трибунал!..». Вот и проявляй после этого бдительность!

– Я поговорю в штабе дивизии, чтобы вас поддержали артиллерийским огнем да подбросили подкрепление, – пообещал Гайдук то единственное, что имел право обещать этому командиру и его обреченным бойцам, чьи позиции – майор видел это – немцы, не прибегая к лобовым атакам, уже брали в клещи.

20

Под вечер на аэродроме приземлились сразу два десантных штурмовика, специально приспособленных к выбросу парашютистов, с последующей поддержкой их с воздуха. По приказу барона фон Штубера, первая группа отряда «Скиф» тут же метнулась к ним. Половине из тех, что погружались сейчас в чрева «десантников», предстояло совершить прыжок впервые, однако оберштурмфюрера это не огорчало.

– Роттенфюрер Вергер, – подозвал барон одного из опытнейших своих диверсантов. – Командуете первой штурмовой группой!

– Есть принять командование группой! – по-русски ответил обер-ефрейтор СС, уже явно входя в роль диверсанта.

– Фельдфебель Зебольд, командуете второй штурмовой группой. Она полетит вторым эшелоном.

– Яволь, я уже познакомился с бойцами группы. Парни в основном надежные.

– Уточняю план учебной операции, – развернул барон на столе, под навесом наблюдательного пункта, карту местности. – Самолеты делают три круга над лесом и базой, а затем выбрасывают вас, роттенфюрер, на этом лугу, за северной окраиной лесной деревни Кузьминки. Насколько мне известно, румынскому батальону, расквартированному там, вчера утром приказано срочно оставить деревню и выдвинуться к Южному Бугу…

– …поскольку Буг должен стать пограничной рекой румынской Транснистрии, а значит, и всего румынского королевства, – проявил знание ситуации роттенфюрер СС.

– Какая утонченная осведомленность, Вергер! – одарил его барон своей традиционной иезуитской ухмылкой. – Забыли добавить, что Антонеску[12 - Ио?н Ви?ктор Антоне?ску (1882–1946) – румынский государственный и военный деятель, маршал, премьер-министр и кондукэтор (аналог фюрера или дуче, рум. conducatorul, conducator) Румынии в 1940–1944 годах.] пока запрещает своим солдатам переходить эту реку и участвовать в боях за пределами Транснистрии.

– Не исключено, что на восточный берег Буга нам придется загонять этих «союзничков» под дулами автоматов, – брезгливо поморщился Зебольд, никогда не скрывавший своего презрительного отношения к воинству Антонеску.

– А после высадки нам предстоит прочесать деревню? – проявил нетерпение роттенфюрер.

– Причем это должно быть настоящее прочесывание – каждый десантник действует самостоятельно, соблюдая все меры предосторожности, как если бы Кузьминку заняли солдаты противника. Всякого подозрительного, кто попытается оказать хоть какое-либо сопротивление или выказать недовольство, расстреливать на месте, как партизана.

– Нужно было оставить там румын, – осклабился Зебольд, расправляя свои широкие, слегка обвисающие плечи орангутанга.

– Это еще зачем? – не понял Штубер.

– Тогда, выкуривая их, мы провели бы учения, максимально приближенные к боевым.

– Мне давно известно, что вам, фельдфебель, хотелось бы видеть своими врагами кого угодно, лишь бы не русских, – сурово упрекнул его барон. – Не пытайтесь облегчать себе жизнь, Зебольд; под моим командованием это невозможно.

Хотя Вергер не сомневался, что майор и на сей раз, как обычно, предается ироничному блефу, он все равно победно взглянул на фельдфебеля.

– На окраине леса вы, роттенфюрер, – барон не позволил ему смаковать унижение фельдфебеля, – поджидаете вторую волну высадки, то есть отряд Зебольда, а также отбывший туда на машинах отряд обер-лейтенанта Вильке. И совместно, под общим командованием обер-лейтенанта, прочесываете лес.

– Имеются какие-либо сведения о партизанах или окруженцах? – поинтересовался фельдфебель.

– Не исключено, что НКВД оставило там какую-то группу. А в лесу бродят стаи дезертиров. К особым выяснениям не прибегайте, пленных не брать. Все обнаруженные приравниваются к партизанам и диверсантам.

– Может, нам не стоит прочесывать деревню, а сразу же войти в лес, – поморщился роттенфюрер на скатывающееся к горизонту солнце. – Пока мы, а затем и группа фельдфебеля, будем бродить по усадьбам, основательно стемнеет.

– В этом – истинный смысл учебной операции. Не забывайте, что высаживаться в районе Степногорска нам придется ночью и разворачивать боевые действия – тоже ночью или на рассвете.

– Но в лесу мы сразу же потеряем связь с большинством бойцов.

– А вы и не должны поддерживать ее. При вас останется только радист и два-три диверсанта, в виде резерва и личной охраны. Моя тактика известна: в бою каждый десантник-диверсант действует самостоятельно, исходя из ситуации, а главное, не порождая паники и растерянности.

– Эта тактика, господин барон, – признал Зебольд, – оправдала себя еще на Днестре.

– Перед броском через десятикилометровый лес, сориентируйте бойцов на местности, назовите им пароль, чтобы в темноте не перестреляли друг друга. Место сбора – база «Буг-12».

– Будет выполнено, – отдали честь командиры групп.

– Командир наземного десанта
Страница 21 из 26

Вильке уже должным образом проинструктирован. Всё, роттенфюрер, – к самолету. Вы, Зебольд, проверьте снаряжение своей группы. Кстати, – успел он предупредить Вергера, прежде чем тот бросился к самолету, – ни один парашют в поле остаться не должен, лично проверю.

* * *

После отправки в небо второй группы Штубер вызвал к себе шарфюрера Лансберга, который до этого с небольшой группой диверсантов занимался прочесыванием местности в поисках майора Гайдука.

– Чем утешите мое самолюбие, любезнейший?

– Русский все-таки ушел.

– Ценнейшее наблюдение! Но меня интересует, куда и каким образом он ушел, шарфюрер. То есть прежде всего нужно выяснить, оставил ли майор подземелье базы или пока еще находится в нем.

– Оставил. Причем сразу же.

– И вы способны убедить меня в этом?

– Мы обнаружили то место на прибрежном склоне, в пещере, где этот диверсант хранил свой плот. К воде он тащил его, оставляя следы на грунте.

– То есть, следопыт вы наш, вы обнаружили подземный ход, которым воспользовался майор?

– Можно сказать и так. Правда, он почти завален и наверняка заминирован. Не хотелось бы терять время и людей. Зато вместе с несколькими солдатами я побывал на том берегу реки, в Семеновке, – уверенно докладывал диверсант, еще со времен прохождения стажировки в охране лагеря польских военнопленных, известный под кличкой Магистр. Поговаривали, что столь «ученого» прозвища он удостоился за склонность к жесточайшим, но всегда «научно обоснованным», пыткам.

– Чтобы еще раз встретиться с майором Гайдуком?

– Майору в этом смысле не повезло. Зато я узнал, что, по имеющимся данным, кто-то из русских разведчиков или диверсантов сумел пройти через расположение одной из наших дивизий и присоединиться к гарнизону русского плацдарма на западном берегу Ингула.

– Ингула или Буга? – попытался уточнить Штубер, заметно мрачнея при этом.

– Я не ошибся, господин оберштурмфюрер. Разведка имела в виду плацдарм на Ингуле, протекающем значительно восточнее Буга.

– Я успел изучить карту местности. Что еще вам известно?

– Буг он форсировал в районе Семеновки, затем захватил какую-то обозную подводу, переоделся в германскую форму. Словом, действовал вполне профессионально.

– Вы сообщаете об этом с таким воодушевлением, словно радуетесь его уходу.

– Говорить о моих чувствах к русскому диверсанту пока что бессмысленно. Они проявятся позже, когда Гайдук окажется в наших руках.

– Не сомневаюсь, – зловеще ухмыльнулся Штубер.

Он помнил, с каким цинизмом и изощренностью умел допрашивать Магистр. По складу характера это был прирожденный садист.

– Другое дело, что я всегда ценил действия диверсанта-профессионала, – попытался шарфюрер прояснить свое отношение к Гайдуку. – Независимо от того, под присягой какой армии он сражается. Впрочем, у вас такие же критерии.

– Ну, цвета армейских флагов я все же различаю.

– В любом случае это вам, господин барон, если только не ошибаюсь, принадлежит термин «профессионал войны». Я встречал его в вашей журнальной статье.

– Давно предвидел, что придется запретить моим подчиненным чтение каких-либо изданий, кроме армейских уставов.

– И все же смею утверждать, что этот русский диверсант ушел от нас мастерски.

– Тогда почему бы вам не констатировать, что в ситуации с этим майором мы действовали непрофессионально? – угрюмо поинтересовался Штубер.

– Просто на каком-то этапе он сумел переиграть нас.

– Но лишь на каком-то этапе, – мстительно подтвердил оберштурмфюрер. Почему-то ему казалось, что судьба еще сведет его с майором-энкавэдистом. Теплилось в нем такое предчувствие, теплилось…

– Скорее всего, этот диверсант направлялся в Степногорск, – словно бы вычитал его мысли шарфюрер. – Именно в Степногорске находятся сейчас штабы дивизии и нескольких отдельных подразделений русских. И все пути к Днепру – тоже пролегают через него.

– Иначе мы не нацеливали бы на этот городишко свои десанты.

21

От планов вернуться за женой и дочкой лейтенанту Николаю Гайдуку пришлось отказаться сразу же. Ситуация на фронте оказалась настолько критической, что ветлазарет, куда он был определен, тут же сам начал отходить. Единственное, что Гайдук успел, так это передать с водителем-земляком, подвозившим боеприпасы в район Степногорска, записку: «Серафима! Евдокимка! Срочно уходите в сторону Днепра. Как можно скорее переправьтесь за Ингулец[13 - Ингул в районе Николаева впадает в Южный Буг и находится западнее города, о котором идет речь в романе; Ингулец – река более полноводная и расположенная восточнее – впадает неподалеку от Херсона в Днепр.]. Не теряйте ни минуты, враг рвется туда же. Угроза окружения! Нас тоже отводят в тыл. Куда именно – не знаю! Где бы вы ни оказались, тут же сообщайте на номер моей части…»

Чтобы передать записку, водитель грузовика изменил маршрут и оторвался от колонны. Посигналив у ворот Гайдуков, он спешно сунул записку в щель за штакетиной калитки и повел машину дальше. Услышав гудки, Евдокимка сразу же бросилась из дома во двор, но успела заметить только задний борт уходящего грузовика. А ей так хотелось хоть что-нибудь услышать от шофера: вдруг ему известно то, о чем отец не смог или не захотел написать!

Колеса велосипеда пришлось подкачивать, и эти минуты оказались самыми томительными, что отделяли Евдокимку от передачи тревожной весточки матери. В последнее время происходили беспокоящие перемены. Вчера под вечер уехал отец, сегодня утром – старшина и ездовой, квартировавшие в летней кухне. Сегодня же ушел в сторону фронта и батальон морской пехоты, где нес службу Лощинин. Правда, пошел слух, что морякам было приказано пока что занять линию обороны за западной окраиной городка, как бы во втором эшелоне, но так ли это на самом деле, Евдокимка не знала.

Сообщение от мужа Серафима Гайдук встретила мужественно.

– Я предчувствовала, что вернуться в город он уже не сумеет, – сказала она, запрокидывая голову, чтобы, таким образом, скрыть от дочери подступавшие к глазам слезы. – Может, это и к лучшему. Только что привезли большую группу раненых. Все говорят о том, что фронт по Ингулу наши не удержат, уже просто-напросто некому. Немцы непрерывно бомбят и обстреливают их. Много убитых.

Вчера вечером, проводя мужа, Серафима Акимовна, вместе с двумя другими учительницами, осталась в районной больнице, рядом с которой, в парке, теперь развернулся полевой госпиталь – это все, чем они могли помочь и раненым, и фронту. Евдокимка намеревалась дежурить вместе с ними, однако мать оказалась категорически против, тем более что кому-то же следовало и дома находиться, на хозяйстве.

Сейчас Серафима направлялась домой, чтобы несколько часов поспать перед ночным дежурством и в райисполкоме, куда она обязана была явиться как депутат райсовета. Многие организации и жители города уже оставили город. Госпиталь тоже готовился к эвакуации. Однако руководство района, кажется, никак не желало смириться с тем, что враг уже у порога, и, как могло, до последнего дня, старалось наладить жизнь городка с таким видом, словно как раз под его стенами враг и будет в конце концов остановлен.

От велосипеда Серафима Акимовна отказалась, решив пойти напрямик, через парк, а
Страница 22 из 26

затем – по тропинке между огородами, чтобы заглянуть в школу, оба корпуса которой сегодня утром тоже были оставлены бойцами. Впрочем, Евдокимка и не настаивала; ей и самой велосипед сейчас пригодился бы.

– Так что мы будем делать? – спросила она, прежде чем снова оседлать своего «коня». – Отец требует, чтобы мы эвакуировались. Тебе нужно срочно уходить. Даже страшно вообразить себе, как ты, с твоими регалиями – директор школы, депутат, член партии, жена офицера – сумеешь уцелеть здесь во время оккупации.

– В жутком сне представить себе не могу.

– Почему же тянешь с уходом?

Мать на минуту смахнула с лица усталость и удивленно уставилась дочь:

– Ты ничего странного в речах своих не заметила, о дочь моя?!

Евдокимка давно привыкла к тому, что обращение на восточный лад «о дочь моя!» всегда означает одно и то же – мать пытается иронизировать. Ту же манеру перенял у нее в последнее время и отец, правда, в его устах это не звучало иронично – он попросту копировал супругу.

– Заметила. Я намерена проситься с кавалерийский полк; вчера одну из их санитарок ранило осколком.

Пока мать приходила в себя от такого сообщения, Евдокимка вскочила в велосипедное седло и помчалась в сторону штаба полка.

– Какой еще кавалерийский полк?! – с трудом обрела голос Серафима Акимовна. – Какая санитарка?! Ты что, забыла, что тебе еще нет восемнадцати?! Никто не посмеет зачислить тебя. Я потребую!.. Господи, лучше бы ты в самом деле родилась мальчишкой! – последнее, что услышала девушка, исчезая за углом полуразрушенного во время бомбежки дома. – Тогда по крайней мере я знала бы, как к тебе относиться… Все равно ведь сорванец-сорванцом, – отводила мать душу, уже направляясь в сторону школы.

К счастью, Серафима Акимовна, еще не знала, что Евдокимка уже обращалась к начальнику полкового лазарета, но тот немедленно поинтересовался: «Сколько тебе лет? Только не вздумай врать!» Девушка врать не стала, тем более – в присутствии эскадронного старшины; повернулась и ушла. «Рано тебе пока еще в горе людское погружаться, – бросил вслед ей этот армейский начальник. – И крови людской на век твой еще, ой, как хватит!»

Это происходило несколько дней назад, когда немцы еще оставались по ту сторону Буга. Теперь же, считала Евдокимка, к ней обязаны были отнестись по-иному, как-никак начальная медицинская подготовка у нее все-таки имелась. Другое дело, что сегодня она намеревалась пробиться к самому командиру полка, или в крайнем случае к его заместителю, и конечно же следовало быть более настойчивой. Для важности девушка даже сумку свою санитарную прихватила.

Ее мечтания прервал вой единственной в городке заводской сирены; гул моторов, да крики «Воздух! Все – в укрытие!». Взрывными воздушными волнами девушку дважды сбрасывало с велосипеда, но она все же сумела добраться до центральной площади, рядом с которой, в старинном особнячке, располагался штаб.

Немецкие летчики, очевидно, тоже хорошо знали, где находится и штаб, и военкомат, и прочие районные организации, потому что как минимум шесть самолетов устроили над этой частью Степногорска штурмовую карусель: в центральных кварталах города уже начинали пылиться руины зданий, лежали убитые и раненые. Зрелище было ужасающим, однако девушка резко одернула себя: «А ты что ожидала увидеть, напрашиваясь в санитарки? Терпи! Или же отдай кому-нибудь сумку, а сама отправляйся домой; присоединишься к очередной колонне эвакуированных. Может, действительно рано тебе “в горе людское погружаться”?»

Однако отречься от санитарной сумки она так и не смогла.

22

Десантники все выходили и выходили из леса, поодиночке или небольшими группами: высадка диверсионной группы на сей раз оказалась не такой уж и учебной.

– Господин оберштурмфюрер, – доложил обер-лейтенант Вильке после того, как обе группы построились и была проведена перекличка. – Задание по учебному десантированию выполнено. Потери отряда – один солдат убит, один числится пропавшим без вести, четверо раненых.

– И такие потери вы умудрились понести, даже не вступая в бой? – поползли вверх брови Штубера.

– Ничего не поделаешь, господин оберштурмфюрер: возвращение на базу неожиданно превратилось для отряда в боевую операцию по прочесыванию прилегающих территорий…

– Почему «превратилось» и почему «неожиданно»? – доверительно как-то улыбнулся Штубер, покачиваясь на носках сапог, надраенных до блеска. – Как боевая операция, этот десант и был задуман с самого начала.

– Но нас не предупредили, что деревня, возле которой мы высаживались, и лес на пути к базе оказались наводнены окруженцами, дезертирами и просто беженцами.

– А кто и о чем станет предупреждать ваших солдат завтра, когда нам придется действовать в тылу врага, и не против беженцев и трусливых дезертиров, а против кадровых частей русских? – ожесточился Штубер.

– Но все же речь идет о первой серьезной тренировке…

– А вы обратили внимание, что среди моих «фридентальских коршунов» потерь нет?

– Они более подготовлены к подобным операциям, – развел руками обер-лейтенант. – Уверен, что после второго учебного десантирования мои бойцы тоже станут вести себя намного осторожнее.

– Второго учебного, Вильке, уже не будет.

– Позвольте, мы рассчитывали, что…

– Мы тоже рассчитывали. Однако на рассвете отряд десантируется в Степногорск. Уже есть приказ.

– В таком случае наши потери окажутся значительными.

– Было бы странно, если бы они оказались такими же, как на нынешних учениях. Единственное, чем я могу помочь, так это выделить инструкторскую группу во главе с фельдфебелем, – кивнул он в сторону ветерана своего отряда, стоявшего в двух шагах от них. – Что скажете на это, Зебольд?

– Через пять минут группа из шести диверсантов, имеющих инструкторские навыки, будет сформирована, – без какой-либо заминки заверил тот.

Штубер знал, кого подберет Зебольд, – уже сейчас мог бы назвать их поименно. Барон помнил, как эти диверсанты, входившие в состав полка «Бранденбург», действовали во время захвата моста через Днестр и уличных схваток в Подольске.

– Недалеко, в перелеске, где находится охотничий домик, – объяснил Зебольд смысл деятельности своей инструкторской группы, – мои коммандос, господин обер-лейтенант, продемонстрируют вашим солдатам способы передвижения под огнем противника и приемы рукопашного боя, с использованием любых подручных средств – саперных лопаток, ножей, топоров, и даже обычных палок.

– «Коммандос»! Именно так впредь мы и будем называть наших диверсантов, – подхватил это некстати подзабытое наименование Штубер. Вспомнил, что именно так предпочитал называть выпускников Фридентальской разведывательно-диверсионной школы ее куратор – начальник Главного управления имперской безопасности Гейдрих.

– Кроме того, наши инструкторы, – продолжил фельдфебель, – ознакомят со способами снятия часовых и проникновения в здание, занятое противником.

– Все остальное будете постигать уже в ходе операции «Выжженная степь», – добавил барон. – Она началась, наша авиация сейчас ведет зачистку плацдарма.

Как только коммандос принялись за тренировки, фон Штубер отправился в штаб 17-й армии, чтобы еще раз
Страница 23 из 26

встретиться с генералом Швебсом. Визит этот оказался очень своевременным, поскольку за несколько минут до появления барона генерал приказал адъютанту для особых поручений Хунке позаботиться о прибытии всех тех офицеров, которые будут связаны с десантом в район Степногорска.

Выяснив, что барон прибыл в штаб по собственной инициативе, адъютант, дежуривший на штабном пункте связи, находившемся здесь же, в подвале здания, приятно удивился:

– Я как раз намеревался дозвониться до вашей базы, – поделился удачей этот совсем юный на вид капитан, эдакий фронтовой херувимчик, встретившись с оберштурмфюрером в приемной командующего. – Хотя сомневаюсь, налажена ли какая-либо связь с «Бугом-12».

– Связист докладывал мне, что налажена. Впрочем, я решил, что согласовывать по телефону детали столь секретной операции не стоит.

– Наши армейские связисты творят чудеса: удалось подсоединиться к местной ими восстановленной телефонной связи.

– Это не такая уж диковина, господин капитан. Отступая, противник уничтожает местную связь далеко не всегда и не везде. Русские все еще не осознают масштабы своего поражения. Они убеждены, что это всего лишь временное военное недоразумение и что скоро им удастся вернуть утраченные территории.

– Общая тенденция мне понятна, – слегка подрумянились щеки херувима. – Но появилась пикантная подробность. Зная о подготовке к операции «Выжженная степь» в районе Степногорска, помощник начальника связи армии поинтересовался, не желаю ли я пообщаться с бургомистром этого города.

– С кем пообщаться? С бургомистром Степногорска?! Вы шутите, Хунке?

– Никак нет. Я не склонен к шуткам. Обер-лейтенант Пайтер действительно убеждал меня, что его связисты установили связь с приемной этого бургомистра.

– Хотите сказать, что после обмена любезностями мэр городка пригласил вас на фуршет по поводу сдачи города? – осклабился диверсант. – Неплохо устроились, господа штабисты!

– К сожалению, ни я, ни сам обер-лейтенант русским не владеем, а то в самом деле попытали бы счастья. Однако я тут же вспомнил о вас, оберштурмфюрер, командире отряда, готовящемся к «Выжженной степи», да к тому же прекрасно, как информировали нашего командарма, владеющем языком этих азиатов.

– Признаю: выпал мне такой крест.

– Так вот я и подумал: «Вот кто с удовольствием поболтал бы с этим бургомистром о текущем положении дел на фронтах!»

На несколько мгновений Штубер пребывал в некоем интеллектуальном ступоре, ожидая услышать от Хунке какое угодно предложение, только не это.

– Во сколько совещание у командующего? – наконец пришел он в себя.

– В вашем распоряжении, – взглянул на часы адъютант, – остается как минимум двадцать минут. Вполне достаточно для великосветской беседы с бургомистром городка, которому в скором времени суждено стать «Меккой диверсантов».

– А вы, Хунке, авантюрист! – излучил приятное удивление обер-диверсант. – Поначалу я вас недооценил. Придется переманить вас у командующего, такие люди не должны прозябать в штабных «предбанниках».

Капитан сдержанно, со снисходительностью, надлежащей адъютанту командующего, ухмыльнулся:

– Так что? Приказать соединить вас с приемной бургомистра?

– Приказывайте, – решился Штубер на этот шаг, словно на опасный блеф.

– Спускайтесь в подвал, на пункт связи. Попрошу, чтобы вас встретили.

23

У штаба полка – с выбитыми окнами и развороченной крышей – девушка оказалась как раз в тот момент, когда несколько командиров и бойцов охраны выходили из убежища, устроенного в подвале под зданием. Через миниатюрный скверик напротив стояла разбитая санитарная кибитка, рядом с ней лежало несколько тел. Одно из них явно принадлежало санитарке или медсестре.

– Я прошла медицинскую подготовку и готова служить в вашем полку, санитаркой, – воспользовалась Евдокимка тем, что сразу три командира тоже задержали свои взгляды на кибитке.

Один из них, приземистый, кривоногий усач-кавалерист, от которого на версту несло табаком и конским потом, тут же метнулся к кибитке. Через какое-то время он известил, что все погибли и что он пришлет сюда похоронную команду.

Выслушав его с каким-то странным, деловым спокойствием, офицеры снова внимательно прошлись взглядами по видной фигуре Евдокимки, а затем утомленно и невыразительно, как люди, страдающие от длительной бессонницы, переглянулись.

– Меня зовут Евдокией, – заторопилась курсистка, понимая, что у нее есть всего несколько секунд для того, чтобы представиться этим грозным дяденькам и убедить их, что лучшей санитарки в этом городе им не найти. – Евдокия Гайдук.

– И что из этого следует, юная леди? – с усталым безразличием поинтересовался моложавый подполковник.

С той поры, когда прифронтовой городок заполонили тыловые части, девушка стала старательно запоминать воинские знаки различия, особенно старших офицеров. Но это странное обращение – «юная леди» и необычная выправка, так не похожая на выправку десятков других командиров, сновавших в эти дни по улицам Степногорска…

– Ваш эскадронный старшина Разлётов знает меня. – Заметив, что на «старшину Разлётова» ни подполковник, ни полковник никак не отреагировали, словно вообще не понимая, чего эта украинская «дивчына» добивается от них, Степная Воительница тут же пустила в ход свой последний козырь: – Мой отец – тоже командир в вашей дивизии. Старший лейтенант Гайдук, военный ветфельдшер.

Мужчины уже намеревались скрыться в штабе, однако упоминание девушки об отце-однополчанине заставило их снова остановиться.

– Отец, оказывается… Вот так вот, – проговорил наконец полковник – небольшого роста, коренастый мужчина, с какой-то неистребимой грустью окидывая Евдокимку близоруким взглядом.

Однако ни сопровождавшие его офицеры, ни сама девушка так и не поняли, что именно тот имеет в виду. Разве что подполковник, стоявший теперь с командиром полка плечо в плечо, согласился с ним. Но тоже как-то слишком уж многозначительно, а потому неопределенно:

– Да уж…

Бесстрастно выслушав заверение Евдокимки в том, что восемнадцать ей уже исполнилось, полковник на ходу бросил кому-то из своего сопровождения: «Разберитесь, примите решение», и протиснулся в проем выбитой, покосившейся двери.

– Начальник штаба Гребенин, – по-белогвардейски, как это бывало в фильмах, склонил голову все тот же аристократически седеющий на висках офицер со шпалами подполковника.

– Учащаяся педагогического училища Евдокия Гайдук, – точно так же склонила голову девушка, едва удержавшись от реверанса, которому ее безуспешно пыталась обучить «классная дама» Анна Альбертовна.

– Так вы, оказывается, местная курсистка? – словно бы прочитал ее мысли Гребенин. – Похвально-похвально, юная леди… Никак воспитанница нашей неисправимой франкоманки Анны Жерми?

– А вы что, знакомы с Анной Альбертовной?!

– Как можно не быть знакомой со столь блистательной леди, единственной достойной леди на все это глубоко патриархальное местечко?

Евдокимка тут же ударилась в курсистскую лесть:

– Я вижу, что вы – тоже человек очень образованный и добрый. Так помогите же мне.

– Разве я могу позволить барышне броситься в этот кровавый ад? – повел
Страница 24 из 26

подполковник тщательно, до синевы, выбритым подбородком в сторону поверженной санитарной кибитки. – Уже завтра, как только мы вступим в соприкосновение с противником, вы станете проклинать и меня, и свою прихоть.

– Ну, какая ж это прихоть?! Все, кто может, берется сейчас за оружие. Я тоже решила, что могу…

– Хватит, юная леди, обойдемся без дем… – запнулся Гребенин на полуслове, опасаясь назвать ее слова «демагогией». Как и всякий офицер «из бывших», он старался очень осторожно обращаться с теми немногими «интеллигентскими» словечками, которыми любили теперь щеголять пролетарии. – То есть без возвышенных речей. Хотя порывы ваши мне понятны.

«Неужели и этот откажет?! – с тревогой и какой-то наивной влюбленностью всматривалась Евдокимка в благородное холеное и по-настоящему красивое лицо Гребенина. – Нет, этот – не должен! Он слишком умен и благороден, чтобы вести себя, как тот начальник лазарета, который попросту прогнал меня, саму просьбу назвав “мерзопакостной бузой”».

Начальник штаба слишком долго тянул с ответом. Евдокимке казалось, что его молчание длится целую вечность, и из-за этого мысли ее совершенно запутались. Юная курсистка уже не столько заботилась о том, чтобы Гребенин позволил ей остаться в лазарете, сколько о том, чтобы сам он как можно дольше стоял вот так, рядом с ней, на расстоянии вытянутой руки. Дабы она и впредь могла вдыхать аромат каких-то духов, очень не похожих на солдатский одеколон всех прочих офицеров – он напоминал те духи, которыми время от времени овевала своих курсисток Анна Альбертовна. И хотя бы еще разок услышать из уст подполковника это, с особым великодушием молвленное «юная леди»!

– Видели вон там, у кибитки, тело женщины? – сквозь пелену романтического тумана долетели до нее слова начальника штаба.

– Видела. Издали, – убоялась Степная Воительница, как бы подполковник не устроил ей экзамен по поводу ранений той несчастной.

– Так вот, храни вас Господь наблюдать это вблизи. Подобные видения травмируют слабые души на всю жизнь, уж поверьте мне, старому солдату.

Гребенин повернулся, чтобы уйти, однако Евдокимка взмолилась:

– Но у меня-то душа не слабая, и никакой особой травмы там не случится.

– Так уж и никакой… – не спросил, а, скорее, усомнился подполковник.

– Кроме той, что уже случилась, – неожиданно пробормотала курсистка.

Возможно, офицера остановила именно эта, последняя, предельно загадочная фраза. Он резко повернулся и, словно на штык из-за угла, наткнулся на очаровывающий взгляд юной воительницы. Несколько мгновений они попросту не сводили друг с друга глаз.

– «Кроме той травмы, что уже случилась», говорите? – едва слышно произнес теперь уже Гребенин.

Однако в ответ Евдокимка только кивнула. Она боялась произнести что-либо вслух, чтобы нечаянно не порвать ту чувственную паутинку, которая только-только начинала сплетаться между ними. Еще несколько минут назад девушка и представить себе не могла, что в мире существуют мужчины с настолько удивительными, «высокородно одухотворенными» – как сказала бы все та же Анна Альбертовна, – лицами. Во всяком случае, ни в Степногорске, ни даже в кино такого привлекательного лица видеть Евдокимке до сих пор не приходилось.

«А ведь не исключено, что Жерми тоже потянулась к этому мужчине, пораженная его строгой красотой», – с ревнивой тревогой вдруг подумала девушка, открывая для себя, что рядом с подполковником проявляется едва заметная фигура соперницы – самой опасной из всех мыслимых.

– А, по-моему, вы не теми порывами увлеклись, юная леди.

– Не теми? Почему же? Многие девушки в эти дни пойдут в санитарки.

– Когда я говорил о порывах, юная леди, то имел в виду не только желание стать санитаркой походного лазарета.

– Но ведь полковник не против моей службы, разве не так? – молвила девушка то единственное, что сочла в это мгновение наиболее убедительным.

Гребенин высокомерно вскинул подбородок и, свысока взглянув на курсистку, озабоченно покачал головой:

– Ладно, подберите санитарную сумку убитой, поскольку там бинты и медикаменты, и приступайте к службе. К вечеру обмундируем вас, как сможем, и поставим в строй. Пусть начальник госпиталя напомнит о вас.

– Вот спасибочки! – возрадовалась Евдокимка, но, прежде чем метнуться в сторону грузовика, спросила: – А знаете, как мы, курсистки, называем Анну Альбертовну?

– Знаю, – улыбка у Гребенина была какой-то особенной, аристократически сдержанной. – Вы дразните ее Бонапартшей. Сама в этом призналась, только в отличие от меня, англомана, она, напротив, считает себя франкоманкой. При том, что англичане и французы – вечные соперники.

«Господи, – проводила его взглядом Евдокимка, – только бы он не влюбился в эту Бонапартшу-франкоманку! Такая ведь манерами своими кого угодно завлечь может».

24

Некстати располневший ефрейтор взглянул на Штубера с той внутренней раздраженностью, с какой обычно занятые важным делом люди посматривают на праздношатающихся бездельников: «Шел бы ты отсюда!..» Однако вслух ефрейтор спросил:

– Вы действительно хотите говорить с бургомистром, или это… шутка? – ефрейтор стоял с телефонной трубкой в одной руке и с флягой в другой и вообще вел себя с вызывающей раскованностью.

– О том, как именно я шучу, вы, ефрейтор, узнаете в другом месте и в другой обстановке, – сдержанно пообещал барон. – А сейчас оставьте в покое флягу…

– Да нет в ней шнапса. Обычная вода, – без какой-либо острастки объяснил обладатель пивного живота.

– Тем более… Фамилия бургомистра известна?

– Когда мы впервые связались с ним, то услышали в трубке: «Кречетов слушает». Причем отказывался верить, что мы – германцы; решил, что кто-то желает подшутить над ним.

– Все, ефрейтор, все, – взглянул оберштурмфюрер на часы. – Вы слишком многословны. Молча свяжите меня с этим русским чиновником, самое время пообщаться.

Ефрейтор демонстративно пожал плечами, давая понять, что вынужден подчиниться прихоти пришлого эсэсовца и после небольшой паузы начальственным тоном приказал кому-то в трубку:

– Свяжи-ка меня с этим русским висельником. Да с бургомистром, с бургомистром! С кем же еще?!

– Может, тебя сразу со Сталиным связать? – глухо раздалось на том конце.

– Вам бы лучше работать мозгами, а не языком, – буквально прорычал фон Штубер в трубку, предварительно вырвав ее из руки ефрейтора. – Русским хоть немного владеете?

– Как принято говорить у русских, я – «прибалтийский немец». – По тому, как на той стороне трубки протягивали гласные, Штубер определил, что, скорее всего, связист из Эстонии.

– Вот и свяжись с бургомистром. Объяви, что с ним желает побеседовать оберштурмфюрер СС барон фон Штубер. Коротко, но по очень важному вопросу.

– Странная нынче пошла война, если офицер СС запросто может поговорить по телефону с бургомистром тылового города противника.

Несколько секунд тишины, затем линия вновь ожила:

– У телефона. – Голос, возникший в трубке, был негромким, уставшим. Он явно принадлежал человеку, который уже ни на что хорошее в своей жизни не рассчитывал.

– Я правильно понял: вы – бургомистр Степногорска?

– А вы – в самом деле… этот самый… какой-то там немецкий офицер?

– Послезавтра мы
Страница 25 из 26

возьмем город, и вы сумеете в этом убедиться.

– Ни хрена вы не возьмете. А если и возьмете, то… захлебнетесь собственной кровью.

– Неубедительно вы как-то произносите все это, господин Кречетов. Без идеологического пафоса, как сказали бы в райкоме партии.

– А вы что, из русских, что ли?

– Из эсэсовцев! Слышали о таких войсках?

– Да уж, наслышан. Вы чего линию занимаете? По делу позвонили? Решили сдаться? Тогда чего тянуть?

Штубер хмыкнул. Только теперь он осознал, что в его милой беседе – по телефону, через линию фронта, с бургомистром русского города – просматривается нечто ирреальное.

– Не пытайтесь перенимать инициативу, господин бургомистр. Сегодня – не ваш день. Это я вам должен предложить не оставлять город самому и не делать ничего такого, что способствовало бы эвакуации его предприятий и служб.

– Что значит, «предложить»?

– Гарантирую, что так и останетесь бургомистром украинского города Степногорска, только уже раз и навсегда освобожденного от коммунистического ига.

Штубер слышал, как бургомистр объяснил кому-то, вошедшему в его кабинет, что на проводе немецкий офицер и как тот изумился:

– То есть как это – «немецкий»?! Откуда он взялся?

– Позвонил. Из-за линии фронта.

– Вы что, товарищ Кречетов, уже с фашистскими офицерами перезваниваетесь? – возмутился вошедший. – Каким образом он вклинился в нашу линию?

– Вам, Вегеров, как старшему лейтенанту НКВД, лучше знать, каким образом вражеские офицеры умудряются звонить в горсовет по нашим телефонным линиям. Я-то к этому каким боком причастен?

– Господин Кречетов, – прервал барон этот бессмысленный диалог. – Не отвлекайтесь. Если суть моего предложения вам ясна, дайте трубку этому старшему лейтенанту.

– Кстати, теперь уже вас просят, – не без ехидства сообщил бургомистр своему собеседнику.

– Именно меня? – не сумел скрыть своей встревоженности энкавэдист.

– Именно… Поговорите, а я посмотрю, как у вас это получится. Заодно поинтересуйтесь, откуда и каким таким макаром они дозваниваются до приемной председателя горсовета.

– Господин старший лейтенант, – сразу же захватил инициативу фон Штубер, представившись перед этим. – Майор Гайдук, помощник начальника объекта «Буг-12», уже встречался с вами?

– Майор Гайдук? Это ж как понимать? Абвер теперь собирает сведения о сотрудниках контрразведки противника по телефону? Таким, значится, козерогом работаем?

– Вам следовало бы поинтересоваться, из каких источников я знаю о майоре Гайдуке и его должности.

– Понятно, из каких – из абверовских! Да только я представления не имею, о ком идет речь.

– Охотно верю, – не поскупился на джентльменский сарказм обер-диверсант. – Но если майор все же объявится, ну, скажем, совершенно случайно… уведомьте его, что звонил оберштурмфюрер фон Штубер. И что я считаю его поведение нерыцарским.

– Даже так? Нерыцарским?! Вам ли, оккупантам, говорить о рыцарстве?

– Он дал подписку о верности фюреру и службе в абвере, выдал все секреты базы «Буг-12», но затем почему-то бежал. Так офицеры не ведут себя, существует понятие офицерской чести. Кстати, не торопитесь с эвакуацией. Вы можете оставаться в городе вместе с бургомистром Кречетовым.

– А мы и будем оставаться здесь до последней возможности, чтобы ни один ваш солдат…

– Сейчас не время для патетики, – перебил его барон. – Пост начальника районной полиции вас устроит? Для начала, естественно.

– Это ты мне предлагаешь, сволочь?! – взъярился старший лейтенант. – Придет время, и мы так взбутетеним всю эту вашу эсэсовскую шваль!..

– Отставить! – решительным командирским басом охладил его оберштурмфюрер. – Кто вы, собственно, такой? Как вообще вы оказались в кабинете бургомистра? Мне нужен был офицер абвера подполковник Гайдук.

– Как, Гайдук – уже подполковник абвера?! – послышался изумленный голос Кречетова. – В чине повысили, что ли?

– Да, подполковник абвера. Повысили. И позвольте напомнить вам, старший лейтенант, что вы сами напросились на разговор о предстоящей службе рейху.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/bogdan-sushinskiy/flotskaya-boginya-10399811/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Здесь и далее: шарфюрер – унтер-фельдфебель войск СС: оберштурмфюрер – старший лейтенант; штурмбаннфюрер – майор.

2

Едисан (тур. Yedisan) – историческая область современной Южной Украины в междуречье Днестра и Южного Буга. Едисанская орда сформировалась как часть Большой Ногайской орды, но в XVII веке перекочевала в область, носящую это имя.

3

Бедарка – одноконная двухколесная бричка, которую вплоть до 70-х годов прошлого столетия использовали в степных районах страны в качестве служебного транспорта.

4

Речь идет о мощном укрепрайоне, состоявшем из системы стационарных орудийно-пулеметных дотов, созданном на левом берегу Днестра еще в 30-е годы.

5

Ге?нрих Лу?йтпольд Ги?ммлер (1900–1945) – один из главных политических и военных деятелей Третьего рейха. Рейхсфюрер СС (1929–1945). Ви?льгельм Франц Кана?рис (1887–1945) – немецкий военный деятель, начальник абвера (службы военной разведки и контрразведки).

6

Э?рих фон Манште?йн (Леви?нски) (1887–1973) – немецкий фельдмаршал, имел репутацию наиболее одарённого стратега в вермахте и был неформальным лидером немецкого генералитета. Звезда Манштейна взошла летом 1940 года во Франции, когда он предложил собственный план под кодовым названием «Удар серпа», основанный на массированном использовании танков.

7

Алла (тюрк., устар.) – Аллах, Бог, всевышний.

8

Вся территория между Днестром и Южным Бугом, под наименованием «Транснистрия», была объявлена территорией Румынского королевства. Здесь действовали законы Румынии, и в течение всего периода оккупации по правобережью Южного Буга стояли румынские пограничные заставы.

9

В 70–90-х годах XX столетия, вплоть до развала Советского Союза, на территории, где происходят описываемые события, располагалась система подземных точек (шахт) базирования ракет дальнего действия, с ядерными боеголовками и подземным командным пунктом.

10

Туле (лат. Thule) или Фула (греч. ?????) – легендарный остров на севере Европы, описанный греческим путешественником Пифеем; мифическая страна.

11

Это объединение, под командованием Гиммлера и при полной ликвидации абвера, произошло в 1943 году, после отстранения и последующего ареста адмирала Канариса, который в последние дни войны был казнен по личному приказу Гитлера как английский шпион и участник заговора против фюрера.

12

Ио?н Ви?ктор Антоне?ску (1882–1946) – румынский государственный и военный деятель, маршал, премьер-министр и кондукэтор (аналог фюрера или дуче, рум. conducatorul, conducator) Румынии в 1940–1944 годах.

13

Ингул в районе Николаева впадает в Южный Буг и находится западнее города, о котором идет речь в романе; Ингулец – река более полноводная и расположенная
Страница 26 из 26
восточнее – впадает неподалеку от Херсона в Днепр.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.