Режим чтения
Скачать книгу

читать онлайн - C

Хозяин зеркал

Екатерина А. Чернявская

Юлия Зонис

В мире, изломанном, как отражение в разбившемся зеркале, лишь Долина Семи Колодцев спокойна и неизменна. Но и здесь пролилась кровь, и мальчику Джейкобу приходится отправиться в Город, чтобы добыть порцию ненависти. Ненависть в Городе не кипит в котле под золотой крышкой, а продается в обычной аптеке. И правят здесь трое Господ – Глад, Мор и Война, победившие в столетней войне Снежную Королеву. Однако тень Королевы все еще витает над Городом, и Джейкобу достается ее поцелуй и осколок ледяного зеркала в сердце. Отныне он – Кей, и ему предстоит сложить из осколков зеркал слово. Но какое?

Юлия Зонис, Екатерина Чернявская

Хозяин зеркал

© Зонис Ю.А.

© Чернявская Е. А.

© ООО «Издательство АСТ»

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru (http://www.litres.ru/))

Герцоги, графы, цари, государи,

Мир наполняется болью и гарью.

Дышит в окно ли стокрылая дева,

Волны ль прилива, слова ли припева,

Нам ли бояться, бояться не нам ли…

Комли, и кровли, и ветры, и камни —

Слушайте музыку слов пехотинца,

Воспринимайте картины зверинца.

Туб-ресурректор и девочка-птица.

Помни, в какой бы костюм ни рядиться,

Как ни штудируй журналы «здоровье»,

пахнут руины и грязью, и кровью.

Только в несбывшемся, только в всегдашнем,

В хлебе домашнем и в снеге вчерашнем

Мы обретаем нежданное эхо

Праздника, пира, прилива, успеха.

Но ахиллесовой жилой не свяжешь

Мир наш картонный, корабль наш бумажный.

Девочка тает в зените, стокрыла,

В окна стучится нечистая сила,

И до какого – не видно – предела

Наше ли дело? не наше ли дело?

Пролог

Торговцы ненавистью

Все началось с того, что О’Сулливоны угнали страусов, а дядюшка Поджер схватил винчестер и помчался за Бобом О’Сулливоном, а Боб О’Сулливон очень метко всадил пулю прямо в лоб дядюшке. Тетушка Джан, конечно, всплакнула, все как полагается, а потом обратилась к Джейкобу и сказала так:

– Джейкоб, мой мальчик. Пришла тебе пора стать мужчиной – тем более, ты и вправду единственный оставшийся в семье мужчина. Это значит, бери ружье и пристрели скверного мерзавца О’Сулливона, лишившего нас дядюшки Поджера и пятерых отборных страусов.

У Джейкоба на тетушкину тираду нашлась бы масса возражений. Во-первых, дядюшкин винчестер уволокли О’Сулливоны и осталась только двустволка с выщербленным прикладом, изрядно сточившимися курками и кривым стволом (ствол покривился, когда дядюшка Поджер гонялся за тетушкой Джан и лупил почем зря обо все в доме этой вот самой двустволкой). Во-вторых, Джейкоб стрелял неважно, а Боб О’Сулливон мог запросто попасть в муху, ползущую в ноздрю пустынного витютеня – да так, чтобы при этом не разбудить самого витютеня. А будить витютеня не стоит ни за какие коврижки. И наконец, в-третьих, дядюшка Поджер Джейкоба изрядно достал, и потому мальчик если и испытывал какие-то чувства к Бобу, то разве что благодарность.

Джейкоба все в округе считали идиотом, хотя оснований для этого почти не было. Просто он не любил работать на конопляной ферме. По-честному, он вообще не любил работать – предпочитал валяться на спине, покручивая во рту веточку серого бересклетника, и глядеть в выцветшее небо над Долиной. В небе иногда появлялись облака, свиваясь в причудливые формы. Иногда пролетали стайки птиц, образуя в своих воздушных перестроениях замысловатые узоры. Можно еще было сыпать из ладони песок и следить, как ложатся песчинки – рисунок их падения был тоже весьма занимателен. В отличие от сбора конопли. Однако любой сосед или обитатель фермы, увидев валяющегося без дела мальчишку, конечно, предполагал в нем гнусный росток лени. Когда же мальчишка никак не реагировал на упреки и понукания и лишь иногда шепотом – чтобы не забыть – повторял число упавших из ладони песчинок, тогда, натурально, мальчишку объявляли идиотом. Но Джейкоб отличался отнюдь не глупостью, а, напротив, редким для столь незрелых лет здравомыслием. Поэтому он отлично понимал, что объяснять свои мотивы тетушке бессмысленно, и в ответ на ее предложение взять двустволку и пристрелить Боба О’Сулливона просто пожал плечами и ответил: «Не хочу».

Тетушка всплеснула руками и села на грядку засухоустойчивого латука, раскинув многочисленные юбки. И принялась причитать. Суть ее причитаний сводилась к тому, что все люди как люди, берут ружье и сносят башку неприятелю, как поступили ее три сына, свекор, деверь и теперь вот дядюшка Поджер. Те-то спуску О’Сулливонам не давали, так что от обширной некогда семьи остались лишь Боб, его дураковатый братец Лоренс, матушка Беллатриса и маленькая Клара. На это Джейкоб мог бы заметить, что от их семьи в результате многолетней междоусобицы остались лишь он, тетушка Джан и Пугало, но предпочел благоразумно промолчать. Все люди как люди, продолжала громко жаловаться на судьбу тетушка Джан, и лишь ей в воспитанники достался какой-то урод, змеиный выползень и тушканье охвостье. Поскольку столь редкое сочетание подлости и трусости, как в Джейкобе, никак не может уместиться в одной лишь змее или в одном тушканчике.

Джейкоб вздохнул. Он не любил говорить со взрослыми. Он вообще не любил говорить с людьми, делал исключение лишь для маленькой Кэт, которая, впрочем, так и не успела стать человеком – девочка умерла, когда ей и полутора лет не исполнилось. С тех пор тетушка Джан стала еще суровее к Джейкобу. Наверное, ей казалось несправедливым, что толстенькая, кудрявая, смешливая, с ямочками на щеках Кэт взяла и умерла, а этот вот тощий, бледноглазый, с волосами как солома и вечно угрюмо поджатыми губами мальчишка дожил до двенадцати годков и, кажется, дальше собирается. Но сейчас Джейкобу, как ни странно, не понравились ее обвинения – ни в подлости, ни в трусости. С удивлением мальчик понял, что ему хочется возразить, тогда как обычно глупости тетушки пролетали мимо ушей со свистом. «Оказывается, я обидчив», – подумал он. «Наверное, это гордость, – подумал он еще. – Я – гордец, и это большой грех, если верить поучениям реверента Фрола. За это попадают сразу в Четвертый Круг, а может, даже и в Пятый».

Религиозное образование Джейкоба, несмотря на отличную память мальчика, страдало некоторой беспорядочностью – возможно, потому, что реверент Фрол редко бывал трезв и от проповеди к проповеди его толкование Книги Святого Пустынника заметно менялось. Джейкоб во всем предпочитал точность и четкость – косноязычие реверента его изрядно бесило.

Однажды, дождавшись, когда прихожане разбредутся по домам, а над круглыми крышами построек и полями конопли повиснет безжалостный, звенящий жарой полдень, мальчик проскользнул в поселковую церковь. Под пологом из вараньих шкур царил душный сумрак. Реверент Фрол развалился на циновке, предназначенной для самых почтенных прихожан, и сладко похрапывал. В одной руке его зажат был бычок самокрутки, а другая
Страница 2 из 27

нежно прижималась к бурдюку. Судя по кисло-сладкому тошнотному запаху, преподобный успел хорошенько хлебнуть из бурдюка и отполировать это дело изрядным количеством гашиша. Рядом с преподобным валялась раскрытая на последней странице книга, и Джейкоб мысленно себя поздравил. Сейчас он ознакомится с первоисточником.

Крадучись, мальчик подошел к спящему и присел на корточки. Склонившись к книге и с трудом разбирая старомодный готический почерк, он прочел следующее:

Когда осколки неба падут на твердь,

Когда Трое сменят Одну,

Когда отец напоит кровью сына,

Когда сын напоит кровью отца,

Когда любовь станет льдом,

Лед – любовью,

А поражение – победой…

Дальше был оборванный край страницы. Джейкоб разочарованно нахмурился. Судя по всему, перед ним было знаменитое Пророчество Пустынника, о котором реверент распространялся в своих проповедях столь же красноречиво, сколь и уклончиво. Но где же последняя строка? Джейкоб огляделся, и взгляд его остановился на самокрутке. Желтоватая тонкая бумага, точь-в-точь такая же, как в книге… Помянув недобрым словом укоренившегося в пороках священника, Джейкоб потянул окурок из его пальцев. Пьянчуга захрапел громче и беспокойно завозился на циновке. Мальчик с величайшей осторожностью развернул бумажную полоску, но не обнаружил ничего – лишь буроватые крошки гашиша и серый пепел. Реверент зачмокал, захрипел и вдруг широко распахнул глаза. Юный святотатец метнулся к выходу и пулей вылетел из церкви, по дороге прободав головой тяжелый полог.

Дальнейшие расспросы ничего не дали. Тетушка Джан благоговейно закатывала глаза, но, кажется, не знала даже первых семи строк Пророчества. Дядюшка Поджер в ответ на осторожные намеки племянника отправил его разгребать помет на страусятне. Вконец отчаявшись, Джейкоб обратился за советом к Пугалу.

Из всех обитателей Долины мальчик предпочитал беседовать именно с Пугалом, потому что, во-первых, Пугало никогда ничего не забывал – чем сильно напоминал самого Джейкоба, – во-вторых, многое видел, чего нельзя было сказать ни об одном из здешних жителей, и в-третьих, ухитрялся оставаться одновременно романтиком и скептиком.

Пугало был песчаным големом, перекупленным дядюшкой у Пустынных Старьевщиков. Говорят, собратьев Пугала зачастую использовали в войнах прошлого. Их набитые песком тела легко поглощали пули – и пока весь песок не высыпался из плотного джутового мешка, голема почти невозможно было остановить. Может, и Пугало участвовал в какой-нибудь давней войне, но говорить об этом он совершенно не хотел – при том что охотно трепался на любую другую тему. Взрослые считали Пугало немым и тупым, вроде обкормленного гормонами тяглового варана, которых выращивали на ферме О’Сулливонов. На самом деле взрослые просто не умели слушать. Дядюшка Поджер использовал Пугало по хозяйству, пока из того не высыпался почти весь песок. Тогда дядюшка совсем уж было собрался пустить на ветер остатки песка, а джутовый мешок сжечь, чтобы не вывелась из него потом какая-нибудь бестелесная погань и не кряхтела ночами под окнами, но Джейкоб, изменив своему вечному молчанию, упросил подарить ему останки Пугала. Дядюшка подумал-подумал, почесал лысеющую макушку, да и согласился. Чем добру пропадать, пусть с ним Джейк играется – авось и что полезное спроворит. Мальчик очень неплохо разбирался в механизмах. Может, только поэтому дядюшка Поджер еще не выкинул его в пустыню.

Джейкоб, однако, не стал спроворивать ничего полезного. Он просто пересыпал весь песок в мешок поменьше, нарисовал на мешке два голубых глаза, рот до ушей и приспособил заплату вместо носа, да еще обрядил получившуюся голову в старую дядюшкину шляпу с широкими полями. Шляпа до этого украшала настоящее пугало, отгонявшее от делянки чешуйчатых коноплянок, и потому была обшита по краям медными бубенчиками. Голем, уже успевший ощутить холодок приближающейся смерти, от благодарности сделался совсем разговорчив, чтобы не сказать болтлив.

Вот и тогда, выслушав историю Джейкоба, Пугало растянул непослушные губы в еще более широкой улыбке, залихватски подмигнул и выдал:

– А ты, Джейкоб, – (Пугало никогда не звал мальчика Джейком или Джеком, отлично зная, как тот ненавидит сокращения от собственного имени), – как полагаешь, Книга Святого Пустынника и вправду святая?

Джейкоб пожал плечами. Понятие святости его волновало мало. Книга просто была еще одним источником информации, а их в Долине до того не хватало, что и к пьяным воспоминаниям дядюшки Поджера начнешь прислушиваться.

– Ну и правильно думаешь, – верно понял колебания Джейкоба Пугало. – Никакая она не святая. Просто дневник одного человека. – И замолчал, коварный, отлично зная, до чего Джейкоб не любит спрашивать.

Мальчишка поморщился и задал вопрос:

– Какого человека?

– Первого жителя Долины, конечно.

Пугало ответил таким небрежным тоном, как будто всякий должен об этом знать – или, по крайней мере, догадываться. Покосившись выцветшим голубым глазом на сумрачную физиономию мальчишки, голем наконец сжалился и дальше говорил уже без перерывов и многозначительных пауз:

– Понимаешь ли, Джейкоб, тот человек сбежал из Города. Почему, точно не скажу – может, он был преступником и за ним гнались Стальные Стражи, а может, просто искал свободы или знания. Как бы то ни было, когда добрался до Долины, он почти уже умирал. От жажды, голода и жары у него началась лихорадка, вот он и писал в дневнике всякую чушь. Потом наткнулся на один из Семи Колодцев, ну и ожил малёхо. Другой бы, поумнее, дневник сжег или закопал где-то, а он, дурень эдакий, сохранил. Взял себе жену из кочевников и стал обживаться. У них родилось семеро сыновей. Тогда еще все Семь Колодцев были полны водой, и каждому сыну досталось по колодцу.

Тут Джейкоб незаметно для Пугала вздохнул. В Долине изначально было Семь Колодцев, семь источников прекрасной питьевой воды. Реверент Фрол говорил, что Четвертый и Шестой колодцы иссушил ангел Ариман, Стрела Господня, – мол, за грехи их владельцев. Однако всякий в Долине прекрасно знал: колодцы высыхают, когда умирают последние из обжившей землю вокруг них семьи. От кочевников потомки Святого Пустынника получили в приданое не только ценных в хозяйстве тягловых варанов и ездовых страусов, а также культуру конопли, но и намного менее полезный обычай кровной мести. Может быть, долгими ночами, когда над Долиной завывали песчаные бури – горячие Ветра Аримана, – мать качала люльки из вараньей шкуры и напевала своим семерым сыновьям о подвигах их кочевых предков, которые несли справедливость на острие стрелы и в хлопке духового ружья. Может, поэтому, когда двое из братьев поспорили из-за пограничной делянки, дело кончилось поножовщиной. И понеслось… Или все было не так?

– Ты вообще слушаешь? – укоризненно пробурчал голем. – Или опять песчинки считаешь?

Джейкоб кивнул.

– Ну так вот. Жена сохранила записки мужа и завещала детям – а уж дети прочли дневник по-своему. Мол, папаша их услышал в пустыне Глас Божий, каковой поведал ему всяческие истины. И то правда. Ничто так не укрепляет человеческую общину, как маленькая персональная религия.

– А что укрепляет общину песчаных големов? – тихо
Страница 3 из 27

спросил Джейкоб.

Пугало расхохотался. Бубенцы зазвенели вразнобой – или, может, не было никакого смеха, может, просто ветер всколыхнул поля шляпы и пришитые к ним бубенчики?

– Песчаные големы не живут общинами, – продышавшись, ответил Пугало.

Джейкоб страстно позавидовал песчаным големам. Вопрос о Пророчестве он решил отложить до лучших времен.

Между тем тетушка все разорялась, а гордость и обида все пуще разгорались в Джейкобе, да так припекли, что он не выдержал и процедил сквозь зубы:

– Я не хочу убивать Боба О’Сулливона не оттого, что трушу. Я его не боюсь. Просто – не хочу убивать.

Тетушка снова всплеснула руками и вскочила, подобрав юбки. И так, с полными руками юбок, метнулась в дом. Джейкоб остался один на грядке латука. В его руках была тяпка. Он как раз пропалывал латук, когда тетушка пришла требовать исполнения долга.

Джейкоб задумчиво помахал тяпкой, задрал голову и уставился на проплывающие над Долиной облака. Облака были желтые и кирпично-красные, подсвеченные заходящим солнцем. С востока уже поднималась ночь. Там, на востоке, где в угасающем матово-синем небе кружилась еще над полем недавней – и последней – дядюшкиной битвы стая перепончатокрылых стервятников, там, за обступившими Долину невысокими синими хребтами, был Город. Оттуда пришел Святой Пустынник. Туда уходили караваны, нагруженные сушеным страусиным мясом, а также маслом и другими продуктами конопляного производства. Но Джейкоб не думал о Городе. То есть не о Городе в целом. Он думал о том, как эти же вот облака будут проплывать над Смотровой башней – длинной тонкой иглой в самом центре Города – и будут цепляться за ее шпиль, и в них, в облаках, отразятся краски вечной городской Авроры. Джейкобу хотелось посмотреть на Аврору. Он полагал, что узор облаков и узор песчинок, узор теней, отбрасываемых ветвями серого бересклетника, и узоры, образуемые сложными маневрами стай клювокрылых вьюрков – или даже те узоры, в которые складывается мозаика их гнезд на синих скалах, – все это лишь отражения, или отголоски, или дополнения одной фразы, неслышно произносимой полотнищами городской Авроры. Джейкобу очень хотелось бы разгадать значение этой фразы. Иногда ему казалось, что он уже почти улавливает слова, видит связи, выстраивает стройный ряд повторяющихся деталей, но миг, дуновение ветерка – и рисунок рассыпа?лся на сотни не имеющих смысла фрагментов. Это бесило Джейкоба, просто выводило из себя. Единственное, что способно было вывести его из себя, – бессмыслица. Как вот с этим узором. Или как с кровной местью – необходимостью взять двустволку и в кого-то из нее стрелять, надеясь, что древнее оружие не взорвется в руках.

Мальчик вздохнул и опустил взгляд на высохшую от жары грядку. Их собственный колодец почти иссяк. Оно и понятно. Была семья – и нет семьи. Джейкоб лениво ковырнул тяпкой рыжий земляной ком. Потянулся за длинным, цепко обвившим стебель латука сорняком. Запустил пальцы между твердыми комками, подрываясь под корень. Сзади зашуршало. Джейкоб обернулся.

Тетушка Джан стояла там со всеми своими юбками и со странным выражением лица. Левой рукой она упиралась в бок, правой протягивала Джейкобу небольшой кожаный кошелек.

Мальчик недоуменно моргнул. Не то чтобы он рылся в тетушкиных вещах – то есть рылся, конечно, заглядывал на случай, если придется, по выражению Пугала, делать ноги (Джейкоба всегда смешила эта фраза из уст Пугала, учитывая, что для человека и для голема слова имели совершенно разное значение), ну да, заглядывал, но чтобы тетушка вот так, сама, протянула ему кошелек со всей прошлогодней выручкой за коноплю… нет, подобного мальчик не ожидал.

– Тетя Джан, вы что? – осторожно спросил он.

– Вот, возьми, – просто сказала тетка. – Возьми и отправляйся в Город. Поезжай и купи себе ненависти. Потом возвращайся и исполни свой долг.

Джейкоб снова моргнул.

– Вы хотите, чтобы я пошел к Торговцам Ненавистью?

Тетка отрывисто кивнула, уронила мешочек к ногам Джейкоба и, не оглядываясь, пошла в дом. Ее узкая прямая спина на мгновение замерла в дверном проеме, и Джейкоб неожиданно для себя понадеялся – может, все же оглянется?

Нет. Не оглянулась.

Ездовой страус дремал, подобрав под себя длинные лапы, и лишь испуганно топорщил хохолок всякий раз, когда в костре потрескивала ветка бересклетника. Небеса были темны, только на востоке, над Городом, мерещилось бледное сияние. Горы тщились дотянуться до небес горбатыми спинами, почесать хребты и понежиться в прохладных лучах, но небеса смотрели презрительно на скучившееся внизу каменное стадо и оставались высоки и недоступны.

Синеватое, рыжеющее у корней пламя освещало узкую площадку. Слева утес и справа утес, а посередке Джейкоб, страус по кличке Страус и расположившийся на седле с высокими луками Пугало. Пугало мальчик прихватил с собой, справедливо заключив, что тетушке он вряд ли понадобится. Так же, без зазрения совести, он оседлал последнего страуса. Тетушке никуда ездить не надо, ведь со всеми соседями она давно перессорилась. Джаннат О’Линн была гордячкой и считала, что славный род О’Линнов напрямую произошел от Святого Пустынника. То, что остальные жители долины имели ровно такие же основания для гордости, тетушку волновало мало. То, что она вышла из кочевого племени сатсу и к славному роду О’Линнов принадлежала лишь по мужу, тоже не шло в расчет.

Самому Джейкобу на происхождение было глубоко наплевать, тем более что отца своего он в глаза не видел, а мать, Эрин О’Линн, младшая сестра дядюшки Поджера, скончалась, когда сыну не исполнилось и полугода. Джейкоб даже могилу ее навестить не мог, потому что долинники на манер кочевых племен заворачивали покойников в саван и оставляли на съедение перепончатокрылым стервятникам. Пугало почитал такой обычай отвратительным, а сыну рано ушедшей Эрин было все равно. Должны же стервятники чем-то питаться?

Сейчас Пугало, залихватски надвинув шляпу на левый глаз, рассуждал. Всякому, кроме Джейкоба, показалось бы, что это просто бубенчики тихо позвякивают, однако мальчишка слышал в их звоне слова. Пугало говорил так:

– Тебе небось все уши прожужжали рассказами, как ненависть у Торговцев кипит в серебряном котле под золотой крышкой, и вкус у нее как у лучшей ливерной колбасы?

Джейкоб хмыкнул. Он понятия не имел о том, что такое «ливерная колбаса». Пугало зачастую забывал, что говорит с выросшим в пустыне мальчишкой, который, кроме Долины да редких караванов скупщиков конопли или Старьевщиков, ничего не успел повидать.

– Так вот, ты этим вракам не верь, – продолжал голем. – Всё брехня. Ненависть перегоняют в лабораториях, принадлежащих Господину P, и разливают по маленьким стеклянным ампулам. Она не имеет цвета, вкуса и запаха, и у лучшей ненависти вязкость как у разбавленного сахарного сиропа. Или нитроглицерина. Поэтому, если тебе предложат какую-то бурду с запахом и вкусом ливерной колбасы, не вздумай купиться.

Джейкоб поворошил палкой в костре и потянулся к фляге. Воду следовало экономить. На всю дорогу он взял две фляги, да и для тех воду пришлось процеживать через марлю. На марле осталось полно песка. Третий Колодец умирал. А если Джейкоб все же доберется до Города,
Страница 4 из 27

и Торговцы Ненавистью его не обманут, и он как-нибудь сумеет пристрелить Боба О’Сулливона и его придурковатого братца из кривой двустволки, Второй Колодец умрет прежде Третьего. Радости в этом никакой.

Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, мальчик нацарапал обгоревшим концом прута на камне три буквы: WPF. В надписи не было законченности, и Джейкоб раздраженно стер буквы носком сапога.

– Правильно, – откликнулся Пугало. – Господа W, P и F – изрядные сволочи. Жаль, что в жизни их вот так не сотрешь. Но с помощью всеобщего просвещения и повышения самосознания граждан, а также новейших винтовок системы «Оббернум»…

Дальше Джейкоб не слушал. Его не интересовали бунтарские речи голема, и на несправедливости, чинимые Господами W, P и F – хозяевами крупнейших в Городе, а то и во всем Третьем Круге корпораций, – мальчику было начхать. Ему только не нравилась надпись. Она требовала продолжения, завершения. Джейкоб попробовал расположить буквы треугольником, но все равно выходило, что требуются еще две – иначе не построишь пирамиды. Настоящей пирамиды, с четырехугольным основанием и острой, недоступной вершиной. Недоступной, как Аврора над Городом. Самая правильная пирамида, основанием вписанная в круг, но вырывающаяся вершиной за его четко очерченные, обреченные на вечное повторение пределы. А получившийся из WPF треугольник в круг вписывать было даже как-то неловко, до того он вышел неполный и жалкий.

Джейкоб спихнул разболтавшегося Пугало с седла и улегся сам, закинув руки за голову. Ветерок, не горячий, а уже по-ночному прохладный, коснулся лица. Юный путешественник уставился в небо. С минуту небо безразлично смотрело в ответ, а затем вдруг прорезалось яркой точкой метеорита. Метеорит приближался. Он пронесся низко над горами, едва не задевая их каменные загривки, и скрылся на юго-востоке, растворившись в сиянии над Городом. Показалось, или сияние сделалось ярче? И еще – когда метеорит пролетал над головой Джейкоба, мальчику почудилось, что это не просто сверкающая точка, а что-то вроде арбы, запряженной снежно-белыми волками. В арбе сидела женщина небывалой красоты, и стекающая с ее плеч серебристая мантия пульсировала тем же неспокойным светом и в том же ритме, что и полотнища Авроры, распростершиеся над Городом. Женщина оглянулась на Джейкоба и улыбнулась ему бледными красивыми губами – но это было уже во сне, где хозяйка арбы превратилась в тетушку Джан и та стояла в полукруглом дверном проеме, смотрела на Джейкоба через плечо и печально и прощально улыбалась.

Сверху Город похож на снежинку, пораженную одновременно раком и псориазом. Некоторые лучи снежинки – проспекты, отходящие от Смотровой башни, – безобразно раздулись, обросли кварталами лачуг. Другие, напротив, съежились, осыпались, облезли. По периметру снежинка и вовсе уже смахивает не на снежинку, а на серо-зелено-желтую медузу, чьи щупальца – дымы бесчисленных заводов – сносит к западу упрямый восточный ветер.

Если взять сильный бинокль и навести на одну из центральных улиц – смотреть желательно с той высоты, на которой пролетал позавчерашний метеорит, – заметишь унылое кирпичное здание с вывеской цвета болотной гнилостной зелени. Вывеска гласит: «Plclnc»[1 - Polyclinic – поликлиника (англ.). Здесь требуется пояснение. Конечно, письменным языком Третьего Круга был не английский, так же как разговорным – не русский. И все же авторы взяли на себя смелость передать некоторые особенности письменности с помощью английского. Итак, читателям следует знать, что, во-первых, письменная речь горожан сильно отличалась от устной; во-вторых, при написании слов использовались только согласные буквы (т. н. консонантное письмо, принятое в современном иврите и арабском) и лишь в начальных школах под ними ставили огласовки. Таким образом, в письменных источниках очень большое значение отводилось контексту: ведь сочетание букв RS с равным успехом может означать и невинную розу (rose), и призыв к бунту – «Восстаньте!» («Rise!»). Авторы также заменили местные денежные единицы долларами, а единицы измерения длины – футами и ярдами. По аналогии с американскими долларами, название которых произошло от серебряных голландских талеров, основной валютой Третьего Круга до прихода Господ оставались монеты, отчеканенные мастерами-троллями. После смены власти деньги резко обесценились и в обиход вошли бумажные банкноты.], и буква P на ней заметно довлеет над прочими, не столь нагло раскорячившимися буквами. Рядом с поликлиникой находится «Phrmc»[2 - Pharmacy – аптека (англ.).]. «P» в слове «Phrmc» выглядит еще более нахально, чем на родственном заведении. Присмотревшись еще внимательнее, можно заметить маленькую фигурку в балахоне цвета песка. За плечом у фигурки плотно набитая сумка, в руке – повод, на другом конце повода – изнуренный трехдневным переходом страус по кличке Страус.

…Джейкоб угрюмо перечитывал надпись у въезда на стоянку. Надпись поясняла, что стоянка платная, первый час – четыре доллара, все последующие – по два доллара за час. Тратить конопляные доллары надо было с умом, и уж точно не на парковку Страуса. Пока Джейкоб решал эту дилемму, сзади раздался громкий и визгливый голос:

– Эй! Эй, парнишка!

Мальчик обернулся и чуть не уткнулся носом в клетчатый жилет визгливоголосого. Тот оказался молод, рыж, конопат и на две головы выше Джейкоба. Заметив, что привлек внимание мальчика, визгун осклабился. Зубы у него были хуже некуда.

– Ты, я вижу, затрудняешься животину пристроить? У нас тут за углом частная парковка, берем недорого – пятерку за первый день, ну а потом по трешке.

Для наглядности рыжий и конопатый ткнул за плечо большим пальцем. Там действительно имелся указатель «Prvt Prkng»[3 - Private parking – частная парковка (англ.).]. Джейкоб улыбнулся. Что ж, одной проблемой меньше. Он вытащил из кожаного кошелька пятидолларовую купюру, с благодарностью передал повод рыжему и, поправив сумку с големом на плече, зашагал к «Plclnc». Страус попробовал было заупрямиться, но рыжий так дернул, что скотинка чуть не ткнулась клювом в брусчатку и резво зашевелила лапами. Перед самым входом в переулок Страус все же покосился большим печальным глазом вслед удаляющемуся хозяину, однако за тем уже захлопнулась дверь поликлиники.

В «Plclnc» Джейкоб сразу угодил в очередь, после минутного конфуза обзавелся номерком, а еще через полчаса даже ухитрился устроиться в освободившемся кресле, на диво неудобном. Ожидавшие своей очереди на прием горожане поразили Джейкоба. Дело даже не в том, что ни в одном из них не обнаружилось ни капли любопытства – вот, казалось бы, чужак с пустынным загаром и в нелепой одежде, ну как тут не разинуть рот? В Долине за каждым караванщиком бежала стайка ребятишек, да и взрослые оставляли работу и пялились, прикрыв глаза от солнца ладонью и даже помаргивая от любопытства. Здесь никто и не обернулся. Сидели, смотрели в пол, покрытый квадратами какого-то скользкого и упругого материала. Квадраты, может, и были когда-то синими и зелеными, но сейчас казались равномерно серыми. И опять же не в том беда, что лица у всех горожан были бледные и угрюмые, – нет, просто каждый из них будто прислушивался к внутреннему голосу или внутренней боли, и этот голос или
Страница 5 из 27

боль поглотили их настолько, что где уж тут заметить мальчишку из Долины. Джейкоб, впрочем, не придал этому особого значения – просто отметил, что чем-то здешние жители отличаются от его соседей и изредка навещавших поселок кочевников.

Когда подошла очередь, он робко протиснулся в кабинет с ослепительно-белой дверью. В кабинете сидел человек в халате, не столь ослепительно-белом. На носу человека красовались здоровенные очки. Не успел мальчик и слова сказать, как сидящий за столом откашлялся и быстро спросил:

– В первый раз на прием? Тогда заплатите прямо сейчас двадцать долларов.

Джейкоб покорно развязал кошелек. Человек ловким движением прибрал двадцатку и, почему-то оглянувшись через плечо, пробормотал:

– Вам ведь квитанции не надо? Не надо. Ну и ладненько. Ну-с, что у нас болит?

Выслушав мальчика, он широко и, как показалось Джейкобу, радостно ухмыльнулся:

– Ненависть, говорите? Прекрасно, прекрасно. Мы всячески поощряем это нужное, необходимое в жизни… э-э, гхм… качество. Вот вам рецептик. Сходите в аптеку – это буквально тут, соседняя дверь, – приобретите медикамент, а потом пройдите без очереди в комнату медсестер, вам сделают укольчик.

Джейкоб нахмурился. Нет, не то чтобы он верил байкам о серебряном котле и ливерной колбасе (хоть и неплохо было бы узнать, какова она на вкус), но вот укольчик… Давно, лет семь назад, он сильно болел, и тетушка Джан – тогда еще не настолько злая, может, потому, что Кэт была жива – очень много заплатила кочевнику-контрабандисту за две ампулы антибиотика. Антибиотик – Джейкоб это ясно запомнил – оказался черным, маслянистым и пах так, как пахнут горючие пески в северной оконечности Долины. Мальчику совсем не хотелось, чтобы тетушка вколола ему в руку эту похожую на смолу дрянь. Только его никто не спрашивал. Тетушка закатала рукава – и свои, и Джейкоба – и деловито вогнала иглу в плечо племянника. Как ни странно, он выздоровел, хотя плечо всю ночь неприятно горело и пульсировало. Но потом заболела Кэт, и тетушка решила, что если такое замечательное лекарство помогло доходяге Джейкобу, то уж здоровенькой обычно малышке точно поможет, и вытащила заботливо припрятанную вторую ампулу…

– А обязательно сейчас? – осторожно спросил мальчик. – Понимаете, мне никого не надо ненавидеть в Городе. Это наше дело, в Долине…

Человек в белом халате весело хрюкнул.

– Обязательно, – ответил он, поборов смех. – А как же. Понимаете ли, дорогой, э-э, господин О’Линн, мы лишь вводим небольшую дозу стимулятора. А ненависть вырабатывается у вас в организме самостоятельно. На это нужно время. Как раз дня три.

Ненависть была мутноватой, с осадком на дне. Тощая, как куст бересклетника, медсестра больно ткнула Джейкоба иголкой и велела прижимать ватку. Мальчик покорно прижал ватку и, пройдя длинным коридором – все те же хмурые лица страдали, каждое само по себе, – распахнул дверь и выбрался наружу. Уже вечерело. Теплый душный воздух, пропитанный парами аммиака, вонью кошачьей мочи и тонкой угольной пылью, жался к земле. Холодный воздух уходил вверх, чтобы там слиться с вечным сиянием Авроры. Мимо спешили пешеходы, тарахтели по брусчатке паромобили, дамы осторожно ступали с обочины в грязь, подобрав юбки с широкими кринолинами и раскрыв над головами маленькие бумажные зонтики. На зонтики опускалась мутноватая взвесь – смесь тумана, пара и сажи. Дома тянулись ввысь и в стороны, и ничего нельзя было прочесть по их закопченным лицам с нахмуренными бровями мансард. Джейкоб неожиданно понял, что рад покинуть Город. Пусть даже это означает возвращение к высыхающему колодцу и тетушкиному брюзжанию, к винчестерам и револьверам упрямых О’Сулливонов – он как-нибудь выкрутится. Или вообще уйдет к кочевникам, завернется в бурнус, станет каждую ночь лежать у костра и смотреть в небо, ожидая метеорита. Выучит странный алфавит, который и не алфавит вовсе, а череда сложенных восточным ветром дюн и засыпанных мелким щебнем вади. Поймет, в чем смысл букв-цифр и что кроется за их тайнописью. Надо вот только полюбоваться Авророй – если, конечно, ее можно будет разглядеть за полосами низко стелющегося дыма… Размышляя так, Джейкоб завернул за угол с табличкой «Prvt Prkng» и уткнулся в глухую стену из желтого кирпича. По стене сверху вниз тянулись темные разводы. Ни рыжего и конопатого юноши в клетчатом жилете, ни страуса по кличке Страус нигде не было видно.

Тот, кто пристроился в вышине с биноклем – а может, и без бинокля, может, зрение у наблюдателя было не хуже, чем у перепончатокрылого стервятника, который с высоты в две мили замечает песчаный фонтан, поднятый задними лапками роющего нору тушканчика, – так вот, этот остроглазый наблюдатель опустил бинокль и сейчас подобрался поближе. Собственно, он стоял, сложив руки на груди и прислонившись к стене. Учитывая, что на наблюдателе был снежно-белый костюм, прислоняться к стене ему вовсе не стоило. Тем не менее он прислонился, и таинственным образом измаравшая стену сажа не оставила на светлом пиджаке ни пятнышка. Как будто никто тут и не стоял. А может, и вправду не стоял – иначе почему бы приметливый Джейкоб, да и фланирующий на углу полисмен в высоком шлеме не обратили на зеваку ни малейшего внимания. Впрочем, Джейкоба можно было извинить: он пристально смотрел на руки наперсточника и до того увлекся их ловким порханием, что целая дюжина джентльменов в белом могла бы безнаказанно уставиться ему в затылок.

Если у вас осталось пятьсот долларов, а никак нельзя без пары тысяч, ступайте в казино. Играйте на скачках. Или делайте ставки в страусиных и вараньих боях. Или, наконец, поспорьте с соседом на то, что сама Снежная Королева слетит с неба в запряженных полярными волками аэросанях, и прямехонько в вашу каминную трубу. Но ни в коем, ни в коем случае, имея лишь пятерку в кармане, не приближайтесь к наперсточнику. Пляска его рук завораживает. Удача обманчива. Шарик всегда оказывается не там, где вы предполагаете. Если, конечно, вы не странный парнишка из Долины Семи Колодцев.

Наперсточник, длинный угловатый парень, сидел перед ящиком, ловко поджав ноги. На ящике, на вчерашней газете, красовались три наперстка. Между ними метался маленький золотой шарик. То есть шарика-то как раз никто и не видел, поэтому, проиграв десятку-другую, даже самые азартные из горожан отходили. Джейкобу не нужно было видеть шарик. Он смотрел на руки. Эти руки, торчащие из широких засаленных рукавов (там так удобно прятать шарики), с тощими, заросшими черным волосом мосластыми пальцами, двигались по одному и тому же маршруту, плясали всё ту же пляску. Никто не замечал отработанного постоянства движений наперсточника. Непонятно, знал ли о нем сам ловкач. Но Джейкоб знал, и знал джентльмен в белом костюме, будто совсем слившийся со стеной. Постояв еще пару минут в раздраженно ухающей, прищелкивающей языками толпе, Джейкоб шагнул вперед, положил на газету пять долларов и ткнул пальцем в левый наперсток.

Наперсточник улыбнулся:

– Решился, вороненок? Ну-ка, ну-ка… Ай, смотрите, угадал, зараза!

В толпе кто-то присвистнул. Поднажали. Джейкоб расправил плечи, сопротивляясь напору зевак, и сгреб с ящика выигрыш. Подождал, пока двое из вдохновленных его успехом
Страница 6 из 27

продуются подчистую, и снова поставил. И снова. И снова. Люди уходили, а Джейкоб оставался. Уже начало вечереть. Улица опустела, в окнах загорались газовые огни, плотно задвигались ставни. По брусчатке стучали шаги последних прохожих, а Джейкоб все играл со стремительно мрачнеющим парнем – не замечая, что вокруг не осталось никого. Только он, только ловкие руки молодого мошенника, и ящик, и белая внимательная тень – в сумерках не ставшая заметнее, а, напротив, будто слившаяся с опустившимся на город молозивом.

Парень в последний раз перевернул наперсток, вытащил из-под него безошибочно пойманный Джейкобом шарик и небрежно закинул в карман. Оглянулся («Почему они все здесь оглядываются?» – успел подумать мальчик) и протянул:

– Всё, пацан, поигрались и будя. Двадцатка твоя, остальное гони.

Джейкоб мотнул головой и попятился. Парень наклонился к нему и прошипел:

– Да ты чё, гопота? Ты, может, думаешь, я на свои играю? Это ж Рыжий Пет, он меня самого в шарик скатает и в толчок запихнет, если я выручку зажилю. А он точно решит, что я зажилил, у меня никто еще банк не срывал. Но ты ж не пацан, ты ж ариманово охвостье, только мелкое еще. Так что не борзей и давай бабло выкладывай.

Мальчик оглянулся и, сжав ремень сумки, кинулся в проулок. Сзади по мостовой забухало. Засвистело, слева вдруг протянулась чья-то нога и очень ловко сделала Джейкобу подсечку. Он кубарем покатился по твердым булыжникам. Сумку рванули. Кто-то ухватил беглеца за лодыжку, он сильно лягнул и, кажется, попал – за спиной заругались и зашипели.

– А ну тихо-тихо-тихо, – ласково пробормотали в ухо знакомым утрешним голосом, и в синеватом свете газового фонаря, горевшего у входа в проулок, Джейкоб разглядел склонившуюся над ним рыжую и конопатую физиономию.

Мальчишка взвыл и отчаянно дернулся, ощущая, как в груди пробуждается что-то незнакомое, никогда не испытанное – неужто обещанная белым эскулапом ненависть? У ненависти был привкус смолы. Джейкобу зажали рот, придавили к земле и быстро обыскали. А потом кто-то, стоявший у стены, восхищенно присвистнул.

– Эй, ребя, а у него тут черепушка в мешке. Натурально башка, и в шляпе.

– Руки прочь! – зазвенел бубенчиками Пугало, только его, понятно, никто, кроме Джейкоба, не расслышал.

Джейкоб снова дернулся и попробовал крикнуть: «Не трогайте!», но потная пятерня все еще зажимала ему рот. Мальчик с усилием втянул воздух носом и расслышал смешок. Рыжий Пет (а это был именно он) утратил бо?льшую часть визгливости – сейчас в его голосе так и переливалась бархатистая мягкость.

– Тю, какая черепушка? Совсем ты, Панчо, окосел от беспробудного пьянства. Это ж песочный чмушкан, только он скоро откинется. Ты мешок развяжи. Из них когда последний песок сыпется, звук такой прикольный – пшиу-у.

«Не надо!» – пробулькал Джейкоб, но синие тени на стене метнулись, и прощально звякнули колокольчики. Дунул ветер. Зашелестел уносимый ветром песок, только голем сказал совсем не «пшиу-у». Сквозь шум прилившей к голове крови и издевательский хохот городского эха Джейкобу послышался шепот. Пугало прошептал: «Не иссякнет…» – и замолчал. И вот тут в Джейкобе что-то взорвалось, словно мина давно тикала, давно, еще с утра, когда медсестра раскусила плоскогубцами оболочку трубочки-взрывателя и кислота начала разъедать пробку, удерживавшую ударник. Весь мир почернел, остался лишь мерзкий привкус смолы на губах, горькой и почему-то соленой…

Мальчик не видел, как с топотом разбегается перепуганная шпана, как неподвижно лежат в переулке те, кто уже не мог убежать. Не видел он и того, как высокий, плотного телосложения человек в белом отделяется от стены и бережно подхватывает на руки его, Джейкоба. Не видел, как бесшумно скользит за человеком в белом странный силуэт, которому никак не место в Городе – потому что это был силуэт огромного оленя с ветвистыми рогами. И конечно, Джейкоб не видел, как спустя некоторое время, когда последние отзвуки свалки и бегства затихли, из-под кирпичной арки вынырнула еще одна тень. Тень была заметно ниже и упитаннее белого господина, и несло от нее бриолином и вошедшей в моду в этом сезоне туалетной водой «Подснежник». Тень внимательно изучила место потасовки, после чего склонилась над небольшим, притулившимся на краю сточной канавы комком. То, что на первый взгляд показалось бы свернутой тряпкой, было головой убиенного Пугала. В мешке осталось еще с полгорстки песка. Вынырнувшая из-под арки тень протянула руку, и в свете газового фонаря на пальце ее сверкнула красная искорка. Удовлетворенно хмыкнув, тень спрятала добычу под плащ и растворилась среди других, более крупных теней.

Джейкоб спал, и ему снился сон. Они с Пугалом отправились в холмы охотиться на скользких ящериц. Главное в охоте на скользкую ящерицу – это ухватить добычу покрепче, потому что чешуя у глидов действительно на диво скользкая. И вот на самой вершине кирпичного цвета холма Джейкоб заметил нору и греющегося рядом с ней на солнце толстого глида. Тихо, тихо, как ползет по стене дома геккон, мальчик подобрался к ничего не подозревающей ящерице. Тут главное – держаться против света, чтобы тень не спугнула добычу. И вот медленно падающее к горам солнце слепит глаза, мальчик прищуривается, заносит руку и – цоп! Глид шипит, кусается тупыми зубами и отчаянно изворачивается, он скользкий, как намазанный маслом.

«Пугало! – кричит Джейкоб. – Пугало, давай хватай его за голову!»

«Не могу, – печально говорит Пугало. – У меня ведь ни ручек, ни ножек нет, одна черепушка, да и та – ПШИУ-У!»

Джейкоб распахнул глаза и сел. Он сидел на постели в чужом, совершенно незнакомом доме. Одежды на нем никакой не было, и, заметив устроившегося на стуле рядом с кроватью человека, мальчик быстро натянул одеяло до подбородка.

– Привет, – улыбнулся человек, сверкнув белоснежными зубами. – Ты ведь Джейкоб О’Линн? А меня можешь называть господин Фрост. Или просто – Фрост.

Тут человек – костюм на нем белел еще почище зубов, если это вообще возможно – дружески протянул мальчику руку. Джейкоб выпустил одеяло и неуверенно пожал жесткую и прохладную ладонь.

– Ну вот и познакомились, – снова улыбнулся господин Фрост. Улыбнулся быстрой и в то же время очень располагающей улыбкой.

Джейкоб всмотрелся в лицо нового знакомца. Всем хорошее лицо, только, едва лишь мальчик отвел взгляд, черты господина Фроста напрочь стерлись из памяти. Запомнились одни глаза – очень яркие, льдисто-голубые, как свет пролетевшего над горами метеорита.

– А здорово ты их отделал, – заявил Фрост и заговорщицки подмигнул.

– Я? Кого я отделал?

– Да крысят с Ржавого рынка. Ух, как эти гаденыши улепетывали, только пятки сверкали… у тех, кто еще мог ходить. Они-то думали, что напали на легкую добычу…

– А я и есть легкая добыча, – мрачно сказал Джейкоб. – Страуса увели, Пугало… – Тут ему пришлось замолчать.

– Голем? Он был твоим… другом? Собеседником? Ты понимал его речь?

Джейкоб пожал плечами. Конечно, он понимал.

– Ты, Джейкоб, наверное, хорошо складываешь пазлы?

Мальчик недоуменно взглянул на… хозяина дома? Или это была гостиница?

– Я не знаю, что такое пазл, – пробормотал Джейкоб, оглядывая комнату.

Нет, наверное, все-таки гостиница.
Страница 7 из 27

Дядюшка Поджер рассказывал о таких роскошных кроватях с балдахинами и коврах, и о тяжелых занавесках на окнах, и о зеркалах… зеркалах. Тетушке рассказы почему-то очень не нравились.

– Ах да, – спохватился господин Фрост, – я и забыл – ты вырос в пустыне. Наверное, у тебя там не слишком много игрушек.

– Не слишком, – подтвердил Джейкоб, думая, как бы избавиться от говорливого взрослого и где искать одежду.

– Гадаешь, зачем я тебя сюда притащил? Понимаешь, Джейк…

Тут мальчишку передернуло.

– Понимаешь, – как ни в чем не бывало продолжал Фрост, – тобой заинтересовалась очень знатная особа. И ей бы хотелось встретиться с тобой лично. Только сейчас ты весь в синяках и грязи. Там, за этой вот дверью, душ и ванна. Ты ведь умеешь пользоваться краном?

– У нас на ферме была колонка, – мрачно ответил Джейкоб, не упомянув при этом, что колонка не работала еще со времен дядюшкиной юности.

– Вот и отлично. Умойся, приведи себя в порядок. В шкафу смена одежды. Кажется, я угадал твой размер. Переоденься, отдохни, а когда будешь готов, позвони вот в этот колокольчик.

Господин Фрост легонько щелкнул ногтем по серебряному колокольчику, лежавшему на столике рядом с кроватью. Колокольчик чуть слышно брякнул. Звон напомнил Джейкобу о недавней потере. Он будто вживую увидел, как широкополая шляпа валяется на грязной брусчатке, всеми забытая. Бубенчики никогда уже не заговорят или заговорят совсем не так.

– Я вижу, ты растерян и опечален. Всё, не мешаю больше, ухожу, ухожу…

И господин Фрост растворился в уютном сумраке комнаты – так и не успев услышать, что Джейкоб вовсе не горит желанием встречаться со знатными особами.

После нескольких минут борьбы Джейкоб все же справился с мудреным устройством по имени «кран», и в огромную ванну хлынула струя ледяной воды. Когда мальчик закончил купание, у него зуб на зуб не попадал, да и пол в ванной оказался издевательски холодным, вымощенным светлой каменной плиткой с морозными прожилками. Джейкоб быстро закутался в пушистое полотенце и подошел к зеркалу. Он никогда прежде не видел таких больших зеркал. Тетушка Джан иногда доставала из шкатулки маленькое, тусклое карманное зеркальце и, горестно поджав губы, подолгу в него смотрелась. Где уж выросшему в Долине дикарю вообразить, что существуют зеркала во всю стену. Это, узкое и высокое, в тяжелой раме со стершимися следами позолоты, казалось окном древней башни. Сквозь ясное оконное стекло смотрел мальчишка примерно одних лет с Джейкобом. Они вообще были похожи, только у зеркального мальчика светлые волосы будто припорошило ранней сединой или инеем, а глаза светились той же холодной прозрачностью, что шлейф Авроры и взгляд господина Фроста.

– Привет, – тихо сказал мальчик из зеркала и помахал рукой, словно хотел подкрепить свои слова или боялся, что его не услышат.

– Привет, – откликнулся Джейкоб. – Ты кто?

– Меня зовут Кей.

– Кей? Ключ?[4 - Key – ключ (англ.).]

– Ага, – вздохнул серебряноволосый мальчишка. – Видишь, у меня даже имени человеческого не осталось.

– А я Джейкоб, – сказал Джейкоб.

– Я знаю, – кивнул Кей. – Я ждал тебя… Очень долго ждал.

– Постой, – подозрительно сощурился Джейкоб, – ты что, и есть та самая знатная особа, которой не терпелось меня повидать?

– О нет, – улыбнулся Кей, и улыбка получилась довольно грустной. – Какая из меня знатная особа? Я же просто кусочек стекла.

– Это как?

– Понимаешь, – вздохнул Кей, – когда-то я был обычным пацаном вроде тебя. И у меня была сестренка Герда. Она должна была найти меня. Но не нашла. Заблудилась, наверное, или придумала занятие получше. И я замерз. Я долго играл со льдом и замерз, превратился в ледяную статую. А потом тут сильно потеплело. Королеве пришлось перенести дворец наверх, а меня вот взять не успели, и я растаял. Остался только осколок стекла, который… в общем, не важно. Здо?рово, что мы наконец встретились.

– Ага… А зачем тебе я? – настороженно поинтересовался Джейкоб.

– Ты можешь меня освободить, – ответил мальчишка за стеклом, и непонятно было, утверждение это или вопрос.

– Освободить? Как?

– Просто возьми меня за руку. – Мальчик прижал ладонь к стеклу.

Джейкоб различил мельчайшие линии, и вот что странно – ладонь у Кея оказалась точь-в-точь как у него, с той лишь разницей, что у зеркального мальчика ладонь левая, а у Джейкоба – правая. Даже маленький шрам у основания большого пальца (поранился когда-то о колючку) совпал.

Джейкоб протянул руку – и как только пальцы коснулись гладкого ледяного стекла, что-то больно ужалило его в левый глаз. Нет, не больно. В сущности, не больнее иглы медсестры нынешним утром. Нет, поправился он еще раз, даже вообще не больно. Джейкоб отнял руку от глаза и огляделся. В зеркале отражалось его лицо. Соломенно-светлые волосы, не сходящий даже зимой загар, радужка такой голубизны и прозрачности, как небо над Полюсом Холода… Холод? Он легко отвинтил кран и сунул руку под ударившую струю. Вода не была холодной. Горячей, впрочем, тоже. Она была никакой.

Он плохо помнил, как оделся, как позвонил в колокольчик, как мигом явившийся господин Фрост взял его за руку и они спускались по лестнице, а потом ехали куда-то на чем-то, поднимались по ступенькам, и снова поднимались, и подъем казался бесконечным, но ничуть не утомлял… Очнулся он уже на площадке Смотровой башни, когда ветер ударил в лицо и ночь взглянула снизу тысячей желтых и синих кошачьих глаз, а сверху… Как же он сразу не разглядел, что Аврора – это сверкающий мех Ее мантии, а две звезды, нависшие над самой верхушкой Башни, – Ее глаза?

Королева улыбнулась ему и сказала:

– Ну, здравствуй. Кажется, тебя зовут Джейкоб?

Он не ответил. Что-то важное происходило в нем всю дорогу, пока добирались сюда, происходило и вот произошло, закончилось, как будто последний фрагмент пазла со щелчком встал на свое место. Да, и теперь он знал, что пазл – это всего-навсего головоломка из кусочков стекла. Ничего сложного.

– Джейкоб, – сказала самая прекрасная в мире женщина, – мне кажется, ты замерз. Хочешь, я тебя поцелую и тебе уже никогда не будет холодно?

Тот, кого еще так недавно звали Джейкобом, скривил в ответ тонкие, резко очерченные губы:

– Меня зовут Кей. Мне не холодно, и целоваться я не хочу. Я хочу играть.

Королева весело расхохоталась – и смех ее был как перезвон лучших серебряных бубенчиков.

Действие первое

Ледяной герцог

Не все на свете роли величавы.

Мы суетно играем ради славы,

А смерть играет, к славе холодна.

    Р.М. Рильке

Глава 1

Пой, ласточка

Для Иенса шел не первый час борьбы со старой каргой – бессонницей. Борьбы паритетной и напрасной, похожей на драку двух саамских мальчиков, которую так ловко изображает на ярмарках по воскресеньям балаганный шут Бен Хромоножка. Измученный Иенс считал и пересчитывал гуляющих по полю овец, но пронырливая старуха уже успела остричь пару блудливых скотинок и, наслюнявив артритные пальцы, сучила из овечьей кудели свою унылую нескончаемую пряжу. Октябрьский ветер хозяйничал за стенами дома, бился в рассохшиеся за лето оконные рамы, наперегонки со сквозняками скакал по лестнице и настойчиво тряс хлипкую входную дверь. Устав сопротивляться кружению
Страница 8 из 27

старушечьего веретена, Иенс накрылся с головой пледом и принялся вспоминать.

Он вспоминал о тех годах, когда октябрь в Городе был самым что ни на есть настоящим зимним месяцем – с первым снегом, сосульками и скользкими ледяными дорожками. В октябре ветер не шлифовал оконные стекла пригоршнями пыли, а гонялся по первопутку за санями. Снеговики, блестя черными угольками глаз, заглядывали в окна первых этажей, печки в домах весело потрескивали, и не лезла изо всех углов от тепла и сырости едкая плесень. Помнил он те годы, надо признаться, довольно смутно, словно мельтешение теней на стенах детской и далекий шум голосов. Именно из шума, из обрывков сплетен и кухонной болтовни, Иенс собирал и клеил собственную историю…

Предки Иенса по материнской линии вели свой род от самого? Сигурда Страшного, канонизированного после смерти как Сигурд Святой, и никогда не уставали этим гордиться. Но сыновей, таких желанных и необходимых для подпитки династических амбиций, в последнем поколении не получилось, а единственная дочь обманула родительские надежды на удачное замужество. Сватались к ней многие, но уходили разочарованные. Слишком заносчива была избалованная Фреа. Когда семья отчаялась выдать ее замуж, ломака Фреа неожиданно покаялась, что состояла в тайной связи с неким знатным господином и забеременела от него. Правда, среди домашних слуг имела хождение более прозаическая версия, которую особенно любили обсуждать на кухне за вечерним стаканчиком. В ней упоминался бездельник и сочинитель дурных стишков из прислуги, получивший у господ немедленный расчет, как только интрижка дочери перестала быть тайной. Саму же Фреа в назидание и для спасения семейной чести спешно выдали замуж за дальнего и, отметим, бедного родственника. Всю беременность она не выходила из дома, грызла штукатурку и капризничала. Роды с самого начала пошли с осложнениями, семейный доктор и его ассистентки сбились с ног, но роженицу и дитя спасли и сдали с рук на руки озадаченной родне.

Фреа, отойдя от родильной горячки, навсегда осталась несколько не в себе. Ребенка называли в спешке, без ее участия, опасаясь, что хилый малыш так и отправится к праотцам безымянным, и нарекли вполне традиционно для бастардов. Собственно говоря, имен на семейном собрании предлагалось много и на любой вкус, но когда все тетушки и дядюшки высказались, в наступившей тишине бабка величественно погрозила небу кулаком, украшенным тяжелыми фамильными перстнями, и произнесла: «Магнус!»

Оспаривать ее решение ни у кого не повернулся язык, удачливость легендарного имени все признавали и потому согласились без возражений.

Мальчишку кутали, опекали и баловали. Отчим пытался отстаивать свое особое мнение о том, как до?лжно воспитывать детей в нормальных домах, но в ответ его недвусмысленно ставили на место. Некоторое время он еще показывал зубы, как загнанная в угол крыса, но быстро сдулся и съехал в загородное имение, где утешался вином, утиной охотой и рукоблудием.

В образование Магнуса вкладывали немалые средства. Нанимали лучших преподавателей и, любя и жалея, нещадно секли упрямого ублюдка за лень и неспособность к учебе. Других детей у Фреа так и не случилось, так что унаследовать накопленное богатство и родовой герб предстояло бастарду.

Примерно с этого момента Магнус уже хорошо помнил себя. Помнил, как любил при первой возможности удирать из дому и без всякой цели таскаться по городским дворам, гонять собак и подсматривать в чужие окна. Зимой он часто прикидывался больным, так как хворому ребенку прощалось гораздо больше, чем здоровому. Летом мечтал сбежать с бродячим цирком, но по-настоящему бродячие, как назло, не попадались, а в том единственном, что кочевал по городским окраинам от площади к площади, от пустыря к пустырю, его и так знали как облупленного. Хромоножка Бен не год и не два гонял любопытного подростка от балагана суковатым поленом, оберегая сомнительную честь своей жены, акробатки Минни. Гонял, пока не схлопотал по рогам от возмужавшего Магнуса и чуть было не сменил прозвище на Бен Комолый.

Юноша рос, дедушка, наивно рассчитывая на дивиденды, продолжал оплачивать внуку дорогие съемные квартиры и учебу в университете. С таким же успехом он мог бы бросать деньги пачками в камин или бездонный колодец. Внучок пропускал занятия, водился со странными компаниями и тайными обществами, читал запрещенное и плевал на так называемые жизненные ценности и порядки.

Однажды, прогуливая очередную лекцию, Магнус увидел, как закутанный в древний плащ старик обменивается знаками с продавцом зелени. К тому времени ленивый, но жадный до всяческих тайн и загадок студент прочитал множество книг и обладал избыточными и бесполезными знаниями именно в тех областях, где они от него меньше всего требовались. Кроме того, Магнус был достаточно наблюдателен, чтобы отличить ритуальные жесты от обычного хлопка по рукам при торге. Дождавшись окончания разговора, который он пытался подслушать и даже разобрал несколько упоминаний о золотой киновари, юноша увязался за старцем. Они уходили всё дальше от центра. Улочки причудливо ветвились, брусчатка под ногами закончилась, сменившись бурой глиной. Старик бодро шаркал по блестящим весенним лужицам, покачивая аккуратно заплатанным узелком с покупками. Магнус с удивлением рассматривал вывески ремесленных мастерских, кварталы мелких лавочек и дешевых притонов – случайно сохранившиеся островки старого Города. Где-то высоко, над нависшими чердаками и кувыркавшимся в небе голубем, невидимый музыкант насвистывал простую и привязчивую мелодию:

Пой, ласточка, пой,

Дай сердцу покой…

Наконец старик нырнул в темную арку. Магнус проследил за тем, как он достает из-за пазухи ключ на шнурке и отпирает замок. Дверь приоткрылась, впуская хозяина, и снова захлопнулась наглухо. Очарование тайны исчезло. Юноша повертелся на месте, словно сбившаяся со следа ищейка.

Неподалеку от арки росло единственное в этом районе дерево. Рыжая девчушка, сидя под ним, продавала свистульки из глины в виде парусников, ракушек и морских змеев с высокими гребешками, выкрашенными кармином. Взяв грубо слепленный драккар, Магнус, не торгуясь, вывернул карманы, сложил на покрывало монеты, моток шелковой бечевки, увеличительное стекло и пару медных гаек. Девчонка уставилась на несметные сокровища расширенными глазами и тихо ойкнула от восторга, вероятно приняв Магнуса за странствующего принца. Притом монеты заинтересовали ее меньше всего.

Быстро темнело, и наш прогульщик на обратном пути позорно заблудился в сплетении улиц. Немыслимое число переулков сбило его врожденную способность определять направление. Даже острый шпиль Смотровой башни, служивший самым верным ориентиром для горожан, скрылся в сумерках и набежавшем тумане. Тогда Магнус достал из-за пазухи свистульку и начал подбирать мотив. Глиняная дудка немилосердно фальшивила. Он шел, насвистывая, наугад, пока совершенно неожиданно не открылась за очередным поворотом Центральная площадь с ее уродливым «Механическим цветком».

Раньше площадь была излюбленным местом прогулок. Нарядные дамы семенили с мопсами на руках между клумбами, а вдоль кружевных оград
Страница 9 из 27

бесшумно катили экипажи на мягких рессорах. Зимой брусчатку заливали водой и на льду оставались узоры от коньков. Но Город менял структуру, перестраивался. Особняки пошли под снос, их утонченные хозяева выехали в дальний пригород подальше от смога, вони паромобилей и скользящей удавки фабричных районов. Теперь на площадь подслеповатыми фасадами щурились офисы корпораций да вертелся посередине, как взбесившаяся карусель, фонтан «Механический цветок». Циклопическая конструкция состояла из множества трубок и бачков, крутившихся независимо друг от друга в разных плоскостях, и испускала во все стороны разноцветные струи. Струи змеились, переплетаясь между собой. Двигатель, спрятанный в утробе фонтана, каждый час сбрасывал пар через специальные клапаны. Таким образом устройство совмещало в себе функции украшения и городских часов. Его ежечасные вопли были слышны в радиусе нескольких кварталов. Придумал и построил этого монстра мастер по имени Туб.

Магнус не знал, что или кого он мог бы ненавидеть так же сильно, как фонтан. Сам мастер Туб не казался ему чудовищем, скорее волшебным джинном, вынужденным воплощать придури своих жестоких хозяев. Как, к примеру, рояль, на котором бабушка заставляла маленького Магнуса играть по четыре часа в день и лупила по пальцам свернутой газетой за каждую фальшивую ноту. К роялю он не испытывал ненависти. Давно, еще до принудительных уроков музыки, мальчик мог часами просиживать перед инструментом, придумывая мелодии, далекие от человеческой гармонии и ритма, зато полностью согласные с окружающим космосом. Но фонтан…

– О-о, треклятая машина!

Заткнув уши и поминая всуе рукодельного мастера Туба, студент резко развернулся на каблуках и быстрым шагом рванул прочь от площади. Фонтан с присвистом победоносно орал ему вслед.

Очередная зима длилась недолго, всего месяц-полтора, да и то по большей части была слякотной, а не морозной. Магнусу за это время опротивели родственники, учителя, ревматическая погода и однообразие. Поэтому с первыми ранними оттепелями, вначале исподволь, а затем все настойчивее, он принялся искать жилище старика.

Магнусу всегда нравились дальние прогулки по Городу. Знал он многие потайные места, и его там тоже хорошо знали, но вот ту дорогу, за которую отдал бы сейчас полжизни и еще полжизни в придачу, вспомнить не мог, как не смог в свое время подобрать мелодию про ласточку. Он наматывал круги по кривоколенным переулкам, расспрашивал прохожих о дереве и девочке – напрасно. «В конце концов, – решил Магнус, – дерево за зиму могли срубить, а квартал снести и перестроить. Пора забросить попытки отыскать вчерашний день». И он действительно забросил, замкнулся больше прежнего, стал чаще пить и редко уходил от дома дальше окрестных кабаков.

Только один раз, совершенно случайно, возвращаясь пешком со званого обеда от десятая-вода-на-киселе-родственников, Магнус вновь загулялся, с надеждой вглядываясь в каждую подворотню. Навстречу ему попалась злобно вопящая фурия в ярко-сиреневом платье с турнюром. И какое, собственно, дело могло быть повесе до ее пронзительного фальцета, если бы фурия не тащила за собой мальчишку с глиняным змеем в руке. Магнус сначала остолбенел, затем кинулся в звенящий фальцетным эхом проулок, но уткнулся в очередной тупик. И вдруг, подумав было, что сходит с ума, он явственно расслышал мелодию.

Рыжая девочка сидела под деревом, зябко поджав под себя ноги. Башмаки стояли рядом. Под бумажным колпаком горела свеча, освещая товар. Девочка узнала Магнуса, несмотря на игру теней, исказившую черты его и без того подвижной физиономии, и доверчиво уставилась снизу вверх с прежним детским обожанием.

Студент порылся в карманах, но не нашел там ничего стоящего, лишь серый прямоугольник кожи с оттиснутым силуэтом парусника и надписью «ClPPr Jns». Лейбл Клиппера, своеобразный боевой трофей, случайно завалялся в кармане после вчерашней драки. Прошлым вечером в районе анилино-содовой фабрики, выпускающей лучшее в мире синтетическое индиго, Магнусу пришлось отбиваться от рабочего этой самой фабрики, желавшего подправить вшивому аристократу фасад. Соперник был настойчив, как паровой молот, а худосочный с виду студент в самом деле не отличался ни силой, ни отвагой, зато еще с цирковых времен знал пару подлых и действенных приемчиков. Пользуясь ими, он помог противнику перевалиться через перила в канал. При этом штаны цвета лучшего в мире индиго разделили судьбу своего владельца, а вот лейбл почему-то остался в руке у Магнуса.

Рыжая девочка с серьезным видом изучила картинку и разулыбалась от уха до уха, показав смешливые ямочки на щеках. Арка напротив дерева темнела, и заманчиво маячил в ее глубине, загорался и снова гас огонек. Магнус шагнул под гулкий свод, придержал рукой раскачиваемый ветром фонарь и внимательно прочитал вывеску:

ШАУЛЬ ТРОЛЛЕРМАН

Снадобья и средства ухода за больными

(круглосуточно)

На несколько минут он в нерешительности застыл у порога. Там, за обитой дерюгой дверью, простиралась территория свободы. Решиться войти значило изменить жизнь, прыгнуть со скалы, поцеловать лягушку…

– Любит – не любит, поцелует – плюнет, к сердцу прижмет – к черту пошлет…

Магнус крепко зажмурился и потянул за резное деревянное кольцо. Тугая пружина чавкнула за спиной коротко и четко, как створки капкана. Перед глазами засияли стеллажи, заставленные продукцией известных фармацевтических фирм, и только привыкнув к свету после уличной темноты, можно было заметить за низким прилавком хозяина.

– Что желаешь, молодой человек? – надтреснутым голосом спросил аптекарь. – Антибиотики, горчичники, кружку Эсмарха на полтора литра?

– Спасибо. Не нужен ли вам помощник? Я немного знаком с-с… – Тут Магнус чуть не ляпнул «с алхимией», но вовремя удержался. – С фармацией.

Старик склонил голову к плечу и прищурился, оценивая странного посетителя.

– Ой, вы знаете, зрение меня подводит… – обращаясь куда-то за кулисы, протянул он. – Я бы не отказался от услуг грамотного юноши для простых поручений – прочитать, переписать, купить, следить за библиотекой…

Услышав про библиотеку, Магнус сглотнул слюну.

– Вы разрешите посмотреть на книги?

– Конечно, посмотри, если это поможет, – с ехидным смешком согласился старик. – И кстати, не думай, что я смогу много платить тебе. – Он вытащил из-под прилавка ключ, достойный дверей от замка Синей Бороды, и показал на прикрывающую угол ширму: – Вход там, любознательный молодой человек.

Полки с книгами уходили ввысь и терялись в темноте под потолком. Магнус жадным взглядом пробежал по корешкам и, справившись со спазмом в горле, вернулся к аптекарю.

– Я согласен работать здесь на любых условиях, – проговорил он как можно спокойнее.

Старый Троллерман еще раз придирчиво осмотрел угловатую фигуру, высокий лоб юноши и его дорогую, нелепо сидящую одежду.

– Как же следует называть тебя, мой мальчик?

Имя… Об этом Магнус не подумал. Ему всегда хотелось распрощаться с ненавистным бастардским именем, но достойная замена никак не приходила на ум. Вместо этого представилась почему-то тисненая надпись на клочке кожи – «ClPPr Jns», «ClPPr Jns», «ClPPr Jns»… И тогда он несмело
Страница 10 из 27

выдохнул:

– Иенс.

Домой новоиспеченный помощник аптекаря больше не вернулся, даже за вещами. И с его точки зрения, это была не слишком дорогая плата за жизнь с чистого листа.

На следующий день булочница, прикармливавшая аптекаря нераспроданным товаром, заметила новое приобретение старика.

– О, Шауль, дорогой, я смотрю, у тебя прибавление?

– Да, Миранда, – подтвердил он. – Молодые люди, знаешь ли, кушают с хорошим аппетитом, потому что еще растут. Так что, если сочтешь возможным приносить на одну булку больше из твоего «неопубликованного», я подарю тебе баночку чудодейственного крема из жира змеи.

– Старый искуситель, – проворчала она. – Ну как я могу отказать?

С тех пор хлеба в ее благотворительной корзинке под крахмальной салфеткой стало больше. Кофе тоже стало больше, чем до появления Иенса, но сам кофе сделался жиже.

Впрочем, голод желудка волновал Иенса гораздо слабее голода ума. Одной рукой он переписывал для Шауля каллиграфическим почерком на хорошую бумагу почти истлевшую от древности гомеопатическую фармакопею, а другой листал «Оптику» барона фон Ризенштерна. Как ему удавалось проделывать тот же фокус с глазами, глядя одним в «Практическую магию», а другим – в «Тридимитовую компоненту воды» Бернала-Фаулера, оставалось загадкой даже для него самого. За несколько месяцев работы в лавочке наш ленивый студент превратился в одержимого наукой, окончательно испортил зрение и осанку и заметно повзрослел.

– Пора переходить от теории к практике, – сказал ему как-то поутру старый аптекарь. – У меня есть еще один волшебный ключ.

– От лаборатории? – не отрывая взгляда от строчек, спросил Иенс и прибавил: – Я догадывался, что вы работаете над эликсиром долголетия.

– А почему эликсир никому не удалось создать до сих пор, ты тоже догадываешься? – ехидно поинтересовался старичок.

– Наверное, потому, что не все задачи решаемы? – предположил Иенс. – Я хотел сказать, в нашем измерении пространства.

– Нет, просто все не там ищут, – расплылся в улыбке старый Шауль. – Обыкновенная вода и есть искомый эликсир, а также самое вместительное хранилище информации, какое только можно себе представить. Но весь секрет в ее структуре, мальчик. Чтобы сотворить чудо, надо получить правильную воду. Пойдем, я покажу тебе мою подземную сокровищницу.

Расположенная под аптекой лаборатория поглотила Иенса целиком. Наверх он поднимался только для того, чтобы купить очередные реактивы взамен истраченных.

Тем временем наступила новая зима. И однажды, пробегая мимо дерева по дороге в подвальчик торговца химикатами, Иенс заметил, что бледная обычно девочка как-то слишком сильно раскраснелась на ветру. Он свернул к дереву, взял ее за руку и спросил:

– Ты не заболела?

Девочка молчала, глядя на него затуманенными глазами. Рука ее тряслась и была неприятно липкой и горячей. Тогда Иенс схватил девчонку в охапку и притащил домой к Миранде, а сам бросился за врачом.

Пожилой неторопливый эскулап двинулся по обледенелым улицам на помощь со скоростью слизняка, вынуждая Иенса забегать от нетерпения вперед. Юноша боролся с искушением отвесить толстяку пинка.

Взволнованная Миранда ждала их перед крыльцом. У постели девочки сидел старый Шауль, поминутно меняя холодные уксусные компрессы. Врач внимательно выслушал сердце, легкие и бронхи, осмотрел горло и успокоительно произнес:

– По крайней мере, это не инфекция. Обыкновенная простуда, но довольно сильная и грозящая перейти в воспаление легких. Как тебя зовут, детка?

Девочка заерзала на постели, но промолчала. Доктор вопросительно посмотрел на Миранду. Та недоуменно переглянулась с Шаулем, после чего последовала долгая и неловкая пауза.

– Ах да, вспомнила! – выжав над тазиком полотенце, приготовилась соврать булочница. – Те люди, которые привозили свистульки, называли ее… называли ее… Гердой!

На самом деле Гердой девочку никто не называл, да и вряд ли тех, кто приезжал к ней, можно было принять за людей. Одно слово – Старьевщики. Старьевщики из пустыни.

Доктор выписал целую стопку рецептов и, заранее уверенный в отказе, предложил дать направление в муниципальную клинику.

– Смотрите, – предупредил он на прощание. – Все-таки в клинике заботливый персонал, новейшие препараты…

– Нет-нет, спасибо, – поблагодарил, провожая его до порога, Иенс. – Как-нибудь сами справимся.

Старый аптекарь небрежно пролистал рецепты, перед тем как выбросить их в печку.

– Есть настоящие снадобья, Миранда, – буркнул он.

– Конечно, – согласилась булочница только для того, чтобы не обидеть соседа.

У нее имелись собственные виды на лечение Герды. Всю зиму она выпаивала девчонку отварами, шептала заговоры, а по ночам пела такие песни, что у спавшего за стеной Иенса стыла в жилах кровь.

Как-то раз, когда молодой человек заглянул к Миранде пораньше, чтобы справиться о здоровье ее пациентки (а заодно, если повезет, и перехватить свежую булочку), он застал девчонку в сознании. Та сидела на постели, опираясь спиной о подушки. На щеках Герды горели пятна лихорадочного румянца, зеленые глаза ярко блестели. Девочка слушала неспешный рассказ старухи. Иенс присел на стул в уголке. Булочница обернулась, коротко кивнула Иенсу и продолжила:

– …озеро из Вечного Льда, самого прочного льда в мире. Старые люди говорят, что озеро то зовется Коцитом и образовалось оно в воронке, которую оставил рухнувший с небес ангел Люцифер. А другие думают, что сотворил то озеро сам Хозяин Зеркал, первый из Мастеров-Троллей. По мне, так не важно, кто его и как там сотворил. Важно, что озеро это было вовсе не озером, а кривым зеркалом, отражавшим Высшие Миры. Наш Третий Круг и все Круги – это кривое отражение, поэтому, девочка моя, люди у нас жестоки и злы…

– Неужели ничего нельзя сделать? – расширив глаза, прошептала Герда.

– Ох, милая… Один из ангелов Высшего Мира, Ориэль, Свет Господень, задал тот же вопрос. Он решил, что нельзя сидеть сложа руки и смотреть, как мы тут внизу мучаемся. Взял он солнечный лук и огненные стрелы и метким выстрелом разбил зеркало вдребезги. Только ни к чему хорошему это не привело. Видишь ли, осколки зеркала разлетелись по всем Кругам, и многие из них попали в людские сердца. А человек, в сердце которого попал даже крошечный кусочек ледяного зеркала, становится другим.

– Каким?

– А таким, что все хорошее, что в нем было, искажается. Поэтому храбрость здесь превращается в безрассудство, щедрость – в мотовство, гордость – в спесь, а миролюбие – в трусость. Самый же большой осколок попал в сердце бедного Ориэля, и оттого, говорят… – Тут старуха понизила голос и остальное досказала шепотом: – Говорят, что стал он Демоном Ариманом, Светом Испепеляющим, владыкой ледяного пламени…

Иенс не выдержал и хмыкнул. Миранда оборвала рассказ и неодобрительно оглянулась на гостя.

– Извините, – смутился Иенс. – Просто в университете учат по-другому.

– Университет, – проворчала старуха. – Небось там вас учат, что наш мир – это морок, застывший между верхним и нижним зеркалами?

– Ну, не совсем морок. Что-то вроде объемной проекции, отражающей Первообраз…

– Я и говорю – морок, – перебила его старая булочница. – А в шмуверситете тебе не
Страница 11 из 27

растолковали, отчего это в мороке кровь течет по-настоящему и живот пучит совсем по-настоящему, а когда болит горло, надо пить настойку сухомырника? И караваи мои, по-твоему, – они тоже морок? Если так, почему бы тебе, господин студент, не представить, что ты уже сытно позавтракал, и не отправиться прямиком в аптеку?

Иенс промычал что-то неопределенное. Миранда широко ухмыльнулась и качнула седой головой:

– Так я и думала. Давай-ка, умник, ставь чай на огонь. Вижу, булки мои всё же слаще воображаемых пирогов.

Иенс с готовностью кинулся к плите. К теме космогонии они с Мирандой больше не возвращались.

Подвода, привозившая девочке еду и глиняные свистульки, больше не появлялась. По Городу ходили слухи, будто не то вараний грипп, не то песчаная чума выкосила целые села в Предгорьях и на Побережье. С исчезновением людей прервалась и торговая цепочка Старьевщиков. Зима выдалась злая, холодная и долгая. Январской ночью, пока квартал спал за белесыми от мороза стеклами, Иенс потихоньку спилил дерево на дрова. Иначе Миранде пришлось бы сворачивать свое нехитрое пекарное производство.

Герда поправилась лишь к весне, научилась помогать старухе по хозяйству и вязать. Конечно, настоящие рыбацкие свитера с тройными косами и ромбами были для нее пока слишком сложны, зато она отлично справлялась с шарфами из яркой пряжи. У Герды определенно был дар подбирать оттенки так удачно, что даже приторные анилиновые краски смотрелись свежо и не раздражали глаз. В сумерках она любила сидеть на пеньке и с жалостью вспоминала дерево, которое так нарядно могло бы смотреться с развешанными на ветвях разноцветными шарфами. Когда совсем потеплело, Иенс подарил ей букварь с картинками и стал учить читать.

С наступлением лета жизнь бедной лабораторной крысы, питающейся черствым хлебом, успела ему порядком наскучить. Манили перемены и поиск новых горизонтов. Иенс взял за правило каждый день несколько часов гулять по Городу и покупать газеты с объявлениями о приеме на работу. Встретить во время прогулок родственников или старых знакомых он не боялся. Вряд ли в сутуловатом, бедно одетом человеке с заострившимися чертами лица можно было признать юного проныру Магнуса.

Вакансия нашлась быстро – Иенс пошел химиком на старый заводик, занятый выпуском пищевых добавок. Платили там не слишком щедро, но все же больше, чем Шауль. Предприятие хромало на все четыре и дышало через раз. Можно было бы подумать, что Иенс попросту сменял шило на мыло, но в скором времени на заводе ожидалась крупная реорганизация. К правлению то и дело подъезжали инженеры с папками технической документации, а с мощных, шкворчащих паром грузовиков рабочие бережно снимали ящики с маркировкой «Для лаборатории». Жирная каша заваривалась в неприметном горшке ветхого завода, и Иенс не мог этого не ощущать.

С первых заработков он снял комнату поближе к центру, с окном, выходящим на сырой больничный скверик, где умирали от гнили деревья, и позволил себе немного пошиковать. Приобрел немаркое твидовое пальто в крупную клетку, почти новую табуретку и медный рукомойник с зеркальцем. Соседом Иенса по лестничной площадке оказался сеньор Гарсиа де Вильегас из артистического братства «Вавилонский огурец». Частые и шумные гости сеньора все как на подбор состояли в том же братстве. От других городских художников и пиитов они почти ничем не отличались, разве что в качестве опознавательного знака носили галстуки-банты из зеленой ткани и такого же цвета широкие мягкие пояса. Вдобавок общались братья на столь невразумительном суржике, что даже в Городе, где смешались полсотни разных наречий, их разговор звучал странновато.

Сеньора де Вильегаса из толпы коллег выделяли приятной округлости животик, великолепные зубы и трость с причудливым набалдашником в виде головы кота. Еще он имел привычку широко улыбаться, ритмично выстукивая рукоятью трости по зубам, как будто это и не улыбка была вовсе, а некое подобие кастаньет. Под ритмичный зубовный перестук все собеседники сеньора через несколько минут общения начинали непроизвольно притоптывать на месте каблуками, словно готовились сорваться в безудержные сапатеадос.

В первый же день знакомства де Вильегас стрельнул у Иенса двадцатку, после чего, достигнув некоего градуса блаженства, вкратце пересказал молодому химику манифест братства.

– …А когда рухнула Вавилонская башня, – с придыханием просвещал Гарсиа нового соседа, отловив его на лестнице и крепко держа за пуговицу, – все мы остались сиротами на этой земле. Все сделались разные и оттого так одиноки. Мы перестали понимать друг друга!

Разило при этом от сеньора не то чтобы огуречной свежестью, а скорее чесноком и дешевым клошарским. В выпученных глазах блестела пьяная слеза.

– Какая башня? – честно недоумевал Иенс, не догадываясь о том, насколько легко де Вильегас впадает в раж. – Смотровая? Или та, которая в форме огурца?

– Из слоновой кости, тупой ты северянин! – брызгая слюной, кипятился сеньор Гарсиа. – Башня из высоких слов и прекрасных образов.

– Да по мне хоть из моржового хрена, – огрызался ученый. – Пуговицу отпусти.

– Ты слушаешь меня? Все мы – осколки Башни, только некоторые – буквы, ноты или цвета, а mentecatos[5 - Придурки (исп.).] вроде тебя – строительный мусор!

Далее Гарсиа сбился с южного диалекта на вавилонский суржик и, икая, поклялся спасти мир от идиотов «разящим языком искусства». Иенс, не дослушав, заткнул уши и сбежал в свою комнату, плотно прикрыв за собой дверь.

По воскресеньям в пекарне готовили пироги. Один из них, самый удачный, с хрустящими витыми жгутами на румяной корочке, Миранда упаковывала в корзину и просила Герду отнести его Иенсу. «Только по дороге ни с кем не заговаривай», – предупреждала она всякий раз.

Послушная Герда молчала весь путь от порога до порога и бесшумно прошмыгивала мимо двери сеньора де Вильегаса в каморку Иенса. Там она обычно просиживала до темноты, болтая о всякой ерунде и городских новостях, пока свет уличного фонаря не расчерчивал на ровные клетки пол и стены. Тогда Иенс провожал Герду домой.

В один из таких тихих вечеров случилось непредвиденное – сгорела аптека старого Шауля.

По словам соседей, сначала громыхнуло откуда-то из-под земли, а затем дверь вынесло взрывной волной и из проема с гудением рванулось пламя. Пожар пробовали заливать, но огонь притухал на какое-то время лишь для того, чтобы разгореться с новой силой. Подъехали несколько пожарных подвод, нагруженных бочками с водой. В аптеке со стеклянным звоном взрывались флаконы с лекарствами. Примчавшийся через несколько минут после взрыва Иенс, размазывая по лицу слезы и сажу, пытался отыскать в зловонном дыму вход в лабораторию – однако угол, где находился люк, уже завалило горящими балками. Из библиотеки кое-как удалось вытащить несколько драгоценных фолиантов.

Герда успокаивала бьющуюся в истерике Миранду. Та тряслась и без остановки твердила про огонь, который нужно запирать. Свободный, вырвавшийся из печи, он внушал ей первобытный ужас. Вызывательница бурь в пятом поколении, Миранда обладала генетической памятью своих сожженных предшественниц. Из ее прерывистого бормотания выходило, что перед самым
Страница 12 из 27

взрывом под аркой шатались подозрительные тени. Но чем дальше, тем сильнее она заговаривалась, и по всему получалось, что тени появлялись и раньше. Много теней. Много раз. Тени окружали ее, шептались и грозили костром.

Подземная лаборатория Шауля и библиотека выгорели дотла. Квартиру Миранды тоже прихватило огнем, уцелело только помещение пекарни с жаропрочными стенами. Остальным соседям повезло больше – погода стояла безветренная, и пламя не успело перекинуться на ближайшие дома. Иенса и Герду, убежденных в том, что старый аптекарь сослепу перепутал реактивы, булочница заставила поверить в поджог.

Средства на ремонт жилища собирали по подписке, причем особенно усердствовал в этом деле председатель «Вавилонских огурцов», поэт и корреспондент «Городского сплетника» Франсуа Бонжу. Герда так растрогалась, что даже поцеловала Бонжу руку, а тот покровительственно потрепал девушку по щеке и назвал «сладенькой голубкой». Иенсу эта ласка странно не понравилась.

Выходные Иенс провел в заводской лаборатории, увлеченно вымораживая из воды примеси, а когда под утро вернулся домой, застал в комнате на столе крысиное пиршество и догорающий на подоконнике огарок.

– Чт-то тут можно ж-жрать? – возмутился он, обращаясь к прыснувшим во все стороны крысам.

После пожара Иенс начал немного заикаться, стеснялся этого и старался на людях говорить кратко, рублеными фразами, а то и вообще отмалчиваться.

Он вспомнил, что, поднимаясь, видел приоткрытую дверь в квартиру де Вильегаса. «Хорошо бы одолжиться новой свечкой и убрать после непрошеных гостей», – подумал Иенс и направился к соседям. Там было накурено, надышано и пахло заветрившейся с вечера едой. Румяная полураздетая Герда сидела на диванчике, как и положено любопытной Еве, с надкусанным яблоком в руке. Сеньор Гарсиа хрипло мурлыкал ей на ушко что-то вроде «Y como la tarantula»[6 - «Y como la tarantula» – строка из стихотворения Федерико Гарсиа Лорки «Шесть струн».], а еще один знойный тип с выщипанными в ниточку усами валялся на ковре у их ног и чистил банан.

Иенс зловеще молчал, застыв на пороге, и пристально, словно сквозь прицел, разглядывал всех по очереди. Гарсиа перестал петь и нервно поправил зеленый галстук со следами томатного соуса.

– Это брат Йон. Йон Морару – портретист. Мы готовим творческую акцию «Восстание красоты», – поведал он, обводя руками комнату. – Правда, бразе?

– E bine[7 - E bine – типа того (рум.).], – нехотя согласился «брат» и на всякий случай отполз подальше от дверей.

– А твоя девушка не должна больше делать тяжелую работу, – примирительно продолжил де Вильегас. – Она красивая. У нее волосы цвета меди и зеленые глаза. Такая богиня нужна возрождающемуся искусству. – Он помог Герде встать с дивана и подтолкнул ее к Иенсу.

– Я тебе пирог принесла, – заплетающимся языком сообщила девушка. – А они меня уговорили стать натурщицей. За это хорошо платят…

Иенс дотащил ее до каморки и, не тратя сил на борьбу с заиканием, молча, но доходчиво объяснил все, что думал о служении искусству. Герда поплакала для порядка, пересчитала багровые синяки на белоснежной коже и согласилась с тем, что ни о каком позировании в ближайшее время речи идти не может. Объяснение утомило обоих настолько, что они проспали в обнимку почти до самого вечера.

– Иенс? – окликнула Герда, проснувшись. Она недоуменно оглядела перевернутый стол и повисший на одном гвозде умывальник. – Зачем было… так? Ты любишь меня?

– Нет, – почесав оцарапанный глаз, честно признался он. – Но это ничего не меняет.

Миранда, разболевшись после пережитого, почти на месяц слегла в постель, и Герде пришлось следить за выпечкой. Времени на прогулки по Городу у нее не оставалось, зато Иенс зачастил в пекарню с визитами.

Однажды он застал во дворе у Миранды косматого широкомордого типа, который устроился на деревянной кушетке под небольшим навесом и поил закутанную в шаль булочницу из специальной кружки с носиком.

– О, Иенс! Рада тебя видеть, мальчик! А у меня руки до сих пор трясутся, представляешь? – оживилась Миранда и попросила: – Помогите сесть повыше, ребятишки, хочу вас всех перезнакомить.

Косматый поправил подушки, булочница уселась поудобнее, огляделась и позвала:

– Туб, иди сюда!

– Т-тот самый Т-туб? – недоверчиво спросил Иенс.

– В каком смысле «тот самый»? – удивилась женщина.

– Ф-фонтанщик?

– Ну да, я и есть мастер Туб, папаша нашего «Цветка», – отозвался, выходя из пекарни, крепко сбитый человек в кожаном комбинезоне. – Но не хотел бы я снова встретиться с его мамашей… А ты ученик Шауля?

Пожимая испачканную углем руку, Иенс кивнул. Туб улыбнулся, и улыбка его оказалась неожиданно мягкой.

– Ну, давай знакомиться. Вот этого медведя зовут Вигго, у него было кой-какое секретное дельце к старине Шаулю. Но раз так получилось, не сможешь ли ты нам помочь?

Иенс пожал плечами.

– Куда же я засунул?.. – забормотал широкомордый Вигго, охлопывая себя по карманам. Он покопался в каждом поочередно и наконец протянул Иенсу мелко исписанный листок с формулами: – Вот это…

Иенс прочел и понимающе ухмыльнулся:

– Н-не сложно. С-составляющие. И п-помещение.

– Будет тебе помещение, – пообещал Вигго. – Сделай подробный список того, что понадобится. Вещества, посуда, тигли-мигли… Ничего не забудь и не жмись, деньги – не твоя забота. Оставишь записку у Миранды, а сам приходи в среду утром к старой каменоломне за Собачьим пустырем.

Герду в следующий раз Иенс увидел там, где никак не ожидал увидеть. Более того, она была не одна. На уличной выставке картин Герд было несколько. Первая кормила с руки козлобородого сатира на фоне зарослей папоротника, вторая лежала на ковре около блюда с истекающими соком персиками, а третья на берегу горной реки обнимала за шею единорога. Объединяло этих Герд одно – все они выглядели ярко и на редкость бесстыдно. Возле выставленной на продажу обнаженки сидел слащавый сеньор де Вильегас и секретным кодом выстукивал на зубах послания к параллельным мирам.

Иенс незаметно подкрался сзади и отвесил ему такой подзатыльник, что бедняга подавился любимым набалдашником. Разглядев обидчика, он возмущенно закудахтал:

– Hostia![8 - Междометие, выражающее досаду; аналогично русскому «Блин!» (исп.).] Ты – тупой мужлан! Деревенщина! Сеньорита раздевается перед нами, чтобы красиво одеться для тебя! Только такой membrillo[9 - Дурак, простофиля (исп.).], как ты, может этого не понимать!

– Д-дома поговорим, – процедил Иенс и смачно сплюнул на лаковый башмак живописца. – И з-за д-деревенщину ответишь.

Вокруг улюлюкали, подбадривая Гарсиа на ответный ход. Со всех сторон сбегались зеваки, но Иенса уже и след простыл. Мрачнее тучи, он понесся на поиски реальной Герды.

Убедить ее вернуться к трудам праведным в пекарню так и не вышло. Максимум, чего удалось достигнуть, так это выбить из де Вильегаса признание в любовной связи с милашкой Йоном и в полном их безразличии к женскому полу.

Однако, к своему удивлению, Иенс начал получать странное удовольствие от того, что Герда целыми днями сидела голая перед огуречной братией, а вот стирала, готовила и стелила постель только для него одного. Стоило всего лишь не упускать узкий гребень этой волны, соблюдая точную
Страница 13 из 27

пропорцию между холодным презрением и обжигающей, болезненной страстью, чтобы чувствовать себя господином. По утрам Герда безропотно запудривала следы от его пальцев и варила кофе. Сама она пила только травяные отвары под предлогом заботы об идеальной фигуре. В некотором смысле это было правдой. Переписав для Шауля не один древний травник, Иенс помнил свойства целебных растений, в том числе и тех, которые использовала для своих зелий Герда. Они делали женщину бесплодной.

Вскоре она начала покупать холст и краски, брать уроки живописи. Каморка Иенса украсилась полотнами с изображением кривобоких кофейников, плоских яблок и мелкого винограда. Только безупречное чувство цвета по-прежнему не подводило Герду. Главным украшением коллекции была картина морского дна со спрутом, обвившим мачту затонувшего клипера. Дешевые белила оказались с брачком, и присоски на осьминожьих щупальцах зловеще фосфоресцировали по ночам.

…Вспомнив о картине, Иенс стащил с головы плед и уставился на призрачно-блеклого в сумраке комнаты спрута. Бессонница выиграла бой по очкам, овцы разбежались, начинало светать, и пора было собираться к старой каменоломне. Наскоро хлебнув холодного кофе, он снял с крючка самую тяжелую трость на случай встречи с шайками бродячих собак и вышел на улицу. Город еще не проснулся. До заводских гудков оставалось около часа, а до западной окраины, за которой начинались каменоломни, примерно сорок минут ходу.

Две пьяные в хлам проститутки дрались на углу. Дрались тихо, без скандала, мыча и повизгивая от усердия. Только клочья перьев летели да звякали зонтики. Чуть дальше улица буквально обрывалась в никуда. Над краем заброшенного карьера парили аэростаты с яркой рекламой на бортах, внизу собаки играли на свалке свою шумную свадьбу. К каменоломням вела едва заметная тропинка, сначала зигзагом по склону, затем по дну карьера на противоположную сторону, в обход сточного пруда. Там Иенса дожидался мальчишка лет восьми с застывшей на лице плаксивой гримасой попрошайки. Вдвоем они довольно долго плутали в лабиринте каменных проходов, пока не вышли к своеобразным воротам, сложенным из гранита. Мальчишка нажал на потайной рычаг, и одна из глыб отъехала в сторону. Вполне достаточно для того, чтобы пройти внутрь. Миновав пустую темную пещеру, они попали в настоящую механическую мастерскую. Свет широкими лучами падал сверху на пол и верстаки. Несколько человек, оторвавшись от работы, поприветствовали вошедших.

– Добро пожаловать, док! – радушно крикнул Туб. – Сейчас для тебя будет представление!

Он резким движением сорвал крышку с прислоненной к стене большой коробки, и из нее вышла… Нет, не кукла. Розовый парик, мертвенно-белое лицо, обшитая крупными блестками короткая юбчонка – вот образ, знакомый каждому горожанину, кто хоть раз побывал на представлении цирка. Пару лет назад на осенней ярмарке под акробатами оборвался канат. Страховка не спасла, внизу была брусчатка, и Минни парализовало. Теперь она шагала, щелкая пружинами и скрипя рычагами, прямиком к Иенсу. От груди к голове тянулись ремешки и тонкие шланги. Довольный Туб возле коробки переминался с ноги на ногу и гоготал, хлопая себя ладонями по кожаному комбинезону.

– М-минни?! – попятившись, ужаснулся Иенс.

Услышав свое имя, акробатка завертелась на месте в нелепом танце, трубки на шее жалобно засопели. Иенс, не выдержав, шагнул вперед и остановил спектакль. Он прижал девушку к себе и со слезами взглянул в запрокинутое бледное лицо. Минни дернулась.

– Пусти, придурок! – баском вскрикнула она и ловко съездила ему локтем в бок.

– Брысь, салага! – рявкнул на нее Туб и обернулся к растерянному Иенсу. – Извини, глупая шутка получилась. Ты хорошо знал Минни?

– Ерунд-да, – отдышавшись, ответил тот. – Не ожидал п-просто.

– Заводные механические паровозики удаются мне лучше, чем люди. Но ты ведь поверил, правда?

Мастер опять загоготал. «Минни» тем временем разоблачилась в углу за верстаком и превратилась в парнишку-механика, злобно зыркающего на Иенса.

– Давай смотреть, что у нас здесь интересного, – примирительно предложил Туб. – Как видишь, сейчас светло, но в пасмурную погоду и по ночам мы тоже работаем. Для таких авральных случаев собрали конденсаторы Мушенбрука. А вот здесь ремонтируем двигатели и проводим кое-какие опыты. Например, если установить вместо громоздкого котла змеевик с насосом, то машина станет легче, а давление увеличится. Но я хочу сделать еще более компактную модель, на аммиаке.

– А к-как они отс-сюда выезжают? – удивился Иенс.

– Не беспокойся, есть специальные ворота, ими можно пользоваться только ночью. А вот, посмотри, небольшой старый грузовичок. Точно такой же, как те, которые собирают по городским улицам мусор. Только его главная задача – проехать через площадь и врезаться в стену. Понял, да? Или лучше часовой механизм поставим? Что скажешь?

– «Це-цветок» по-пострадает?

– За «Цветок» не бойся, на совесть сделан. Я ведь раньше действительно паровозики игрушечные мастерил, мелкий бизнес, сам понимаешь. Но почему-то больше в долги влез, чем заработал. – Сказав это, Туб изумленно посмотрел на свои руки с въевшейся в кожу чернотой, словно причина могла крыться именно в них, и продолжил: – А тут конкурс для механиков объявили, «Золотые руки Города». Конкурс я выиграл и заказ получил на этот самый фонтан. Эскизы новой площади мне из военного ведомства присылали. Есть там одна особа, не чуждая искусств. Не знаком с ней еще?

– Н-нет…

– И не торопись. Всегда успеешь. Так вот, потратил я почти два года на то, чтобы «Цветок» сконструировать и построить. Заплатили до смешного мало, даже на раздачу долгов не хватило. Пустили мою мастерскую с молотка. И побирался бы я сейчас по деревням с котомкой, если бы не встретил Вигго. Ну, а раз уж про Вигго заговорили, пойдем твое рабочее место покажу, он там всё для тебя приготовил. – Механик поманил Иенса за собой и не без гордости показал соседнее с мастерской помещение, почти идеально круглое, с удобными лабораторными столами, весами и ящиками для реактивов. – Всё по твоему списку. Работай на здоровье. А если еще что-нибудь понадобится, будешь заказывать у Караванщиков. В общем, осваивайся пока, а в обед подойдет Вигго, поболтаем втроем.

Глава 2

Рождение «Звезды»

Мало кто знает о верхней площадке Смотровой башни, на которую так удобно причаливать аэросаням. Аэросани – вообще не самый распространенный вид транспорта в Городе, намного больше здесь уродливых сигарообразных дирижаблей, да еще вечно торчат над Ржавым рынком и иными неспокойными кварталами аэростаты полиции. Так вот, мало кто из горожан видел верхнюю площадку Смотровой башни, скрывающуюся за облаками. Зато многие знают о тамошнем ресторане, нижний этаж которого открыт для посетителей, а второй – для строго избранной публики.

Сейчас в конференц-зале на втором этаже как раз сидели трое самых что ни на есть избранных. Длинный полукруглый стол из мореного дуба был уставлен бутылками с минералкой, но никакой закуски – закуска ждала высокие переговаривающиеся стороны в зале по соседству. Четвертый участник совещания запаздывал, что у двоих из троих присутствующих вызывало
Страница 14 из 27

немалое раздражение. Выражение их лиц невозможно было прочесть под пластиковыми улыбающимися масками, лишь глаза мрачно поблескивали сквозь прорези – и ни аляповатый румянец масок, ни холодок системы кондиционирования не мог скрыть разлившегося по комнате напряжения.

Опишем этих двоих. Первый, сухопарый мужчина с сединой в вороных, доходящих до плеч волосах, обряженный почему-то в темную университетскую мантию, шапочку и черные кожаные перчатки, звался Господином P. Второй, Господин F, едва умещался в кресле. Складки плоти водопадом стекали от четырех жирных подбородков до распухших ступней в плетеных сандалиях. На Господине F были растянутая до невозможности футболка и тропической расцветки шорты.

Третий присутствующий (или присутствующая) в зале – коротко остриженный темноволосый подросток (или коротко остриженная девушка) в черной майке с надписью «NT N FCKNG BRG!» и хэбэшных штанах – маску нацепил (или все же нацепила?) довольно небрежно и сейчас лениво обмахивалась (или обмахивался) свернутой вечерней газетой. Звали третьего участника совещания то ли Господином W, то ли Госпожой W – на этот счет мнения расходились.

– Он опаздывает! – обиженно проблеял Господин F, тряся многочисленными подбородками.

– Он всегда опаздывает, – сухо заметил Господин P. – Крайне необязательный молодой человек.

Господин/жа W не сказала ничего, только пухлые ее (его?) губы, видные из-под сдвинутой на лоб маски, изогнулись в улыбке.

– Чему вы улыбаетесь, Господин W? – еще суше поинтересовался Господин P.

– А я всегда улыбаюсь, – невозмутимо ответил юный Господин W, – характер потому что у меня веселый и легкий.

Голос у него был слишком высокий для мальчика, но для девушки низковатый, с гулкими медными нотками.

– Вот это точно, – прозвучало от двери.

Все, кроме Господина W, обернулись.

В дверях стоял светловолосый молодой человек в прекрасно сшитом сером костюме. Костюм был бы еще прекраснее, если бы молодой человек не решил дополнить его красным шелковым галстуком с узором из крупных снежинок. Рубашка на молодом человеке белела почище снега, ботинки из кожи пустынного дракона мягко поблескивали, а на пальце левой руки сияло кольцо с крупным сапфиром. То ли искорки, пробегающие в камне, отражались в глазах вошедшего, то ли взгляд его от природы светился холодной мартовской голубизной.

Молодой человек чуть склонил голову и небрежно произнес:

– Извините за опоздание. Меня задержали.

Господин F, скандализированный, всплеснул жирными руками и вновь затряс подбородками. Похоже, от возмущения его временно покинул дар речи. Господин P побарабанил по столу тонкими пальцами и спокойно сказал:

– Опять вы без маски. Сколько раз вам, Господин K, повторять: это давняя, прочно вошедшая в наш обиход традиция, и не вам ее нарушать.

– Ах да. Прошу прощения, где-то у меня тут… – Молодой человек сунул руку в карман пиджака и извлек оттуда узкую черную полумаску. Движением заправского фокусника он нацепил ее на себя, да еще и успел заговорщицки подмигнуть Господину W.

Господин W захихикал совсем по-девичьи.

– Ну-с, так я вам больше нравлюсь? – обратился светловолосый юноша к угрюмо наблюдавшей за его манипуляциями парочке. – Да, нет? Нет? Что ж, придется смириться с тем, что есть.

– Как это характерно, – прошипел Господин F на ухо брезгливо отстранившемуся Господину P, – старая сука и не подумала явиться сама, прислала своего клоуна-любовничка. А мы тут кондиционируем, кондиционируем…

Молодой человек прошел к четвертому креслу, отодвинул его и, плюхнувшись на сиденье, закинул ноги на стол. Господин W снова фыркнул. Похоже, характер у него и правда был веселый и легкий. Тот, кого назвали Господином K, сцепил пальцы, положил на них острый подбородок и сказал:

– Итак, Господа, я готов выслушать ваши предложения.

Тучный Господин F подобрал подбородки и, брызжа во все стороны слюной (его коллеги предусмотрительно отодвинулись), провизжал:

– Господин К, я вас не понимаю! А еще более я не понимаю вашу патронессу! Это мы собрались здесь, отложив дела, чтобы выслушать ваши предложения.

– Неужели? И вправду, – радостно улыбнулся молодой человек. – Как это я запамятовал? Что ж, предложение простое. Двадцать процентов акций нового предприятия за право владения землей, а также находящимися на ней строениями. Двадцать на троих, уточняю. Господин P в курсе, о каком участке идет речь.

Господин F с трудом развернулся в кресле. Его коллега неохотно кивнул и пояснил:

– Старый завод по выпуску пищевых добавок в Пятой Зоне.

Толстяк заколыхался и просипел:

– Мне кажется, тут уже всё решили за моей спиной.

– Это несложно, – хихикнул Господин W. – Учитывая размеры спины.

– А вы что скалитесь? – откликнулся Господин F. – В этом заводе, если не ошибаюсь, есть и доля ваших акций.

– Ну да, – весело согласился юный Господин W. – Только чушка не пашет, или, говоря по-вашему, предприятие нерентабельно. Давно собирался сплавить свой пакет какому-нибудь баклану…

– Вы забываетесь, – тихо, но значительно сказал Господин Р.

– В вашем присутствии? – Видимая из-под маски улыбка стала еще шире. – Да ни в жизнь. Забудешься, а в шевелюре педикулез уже так и прыгает, ярусом пониже мандавошки табунами ходят…

– Насколько мне помнится, вы по-другому пели, когда вам понадобился усиленный штамм Yersinia pestis…[10 - Чумная палочка (лат.).]

– Господа, Господа! – примирительно воскликнул молодой человек. – Давайте отложим эту занимательную беседу до ланча. Иначе устрицы степлятся, куропатка простынет. Вернемся к заводу.

– Вернемся, – булькнул Господин F. – Мне кажется, что кое-кто из присутствующих здесь призабыл о соглашении. Все, что выше тысячи шестисот футов от поверхности, принадлежит вашей патронессе. Все, что находится под этой чертой, – наше. И никаких разночтений.

– Это так, – улыбнулся Господин K. – Но согласитесь, довольно сложно построить завод по сублимационной сушке продуктов на высоте тысячи шестисот футов от поверхности. И даже если бы это нам удалось, как вы предлагаете транспортировать рабочих? Каждый день гонять дирижабли нерентабельно, лифт… ну, в принципе можно и лифт, однако для нижней площадки, Господа, тоже потребуется участок городской территории.

– А это уже ваши проблемы, – пропыхтел толстяк.

Господин P счел нужным вмешаться:

– Господин F, да будьте же благоразумны. Подумайте, какое влияние окажет предложенная Господином К новая технология на вашу отрасль…

– Именно об этом я и думаю. И говорю категорическое «нет»! – В подтверждение своих слов жирный Господин F упрямо замотал башкой. Складки плоти пошли волнами, словно штормовое море. – Не забывайте, Господа, что для принятия решения вам понадобятся три голоса. Так что вы, Господин Р, и вы, Господин W, рано скинули меня со счетов.

– Такого скинешь, – негромко, но отчетливо пробормотал Господин W.

В дверь конференц-зала деликатно стукнули, и створка слегка приоткрылась. В образовавшуюся щель просунулись голова Фроста и его плечи, обтянутые черным фраком.

– Мессир, повар просил узнать, подавать ли закуски.

Вместе с головой господина Фроста в комнату проник тонкий аромат съестного. В соседнем зале накрывали столы для
Страница 15 из 27

банкета, слышался звон посуды. Господин F забеспокоился. С четырех подбородков закапал пот.

– Нет, велите им обождать… – начал молодой человек, но его тут же перебил Господин F:

– А что там у вас?

Господин Фрост поклонился, приложив руку к манишке, и принялся перечислять:

– Из закусочек холодных есть заливное, рыбка красная, буженина, балык, грибочки маринованные, рулетики, форель, устрицы, икорка стерляжья, икорка белужья, яйца страусиные фаршированные, миноги, корнишоны с пастой из гусиной печени, язык перепелиный под острым соусом. Из горячих закусочек – жюльен, блины, кокот из мидий, мидии в белом вине и чесночном соусе…

Пот с Господина F потек так яростно и обильно, что на ковре образовалась небольшая лужа. Лужа пахла солидолом и горчичным корнем. Господин W опасливо задрал ноги на подлокотник кресла.

– …уха стерляжья с зеленью, суфле из креветок, шашлычок по-купечески…

– Фрост, уйдите, – нетерпеливо прервал излияния слуги Господин K. – Вы что, не видите – у нас совещание.

– Нет, пусть продолжит, – простонал Господин F, терзаемый муками голода.

Муки голода терзали Господина F непрерывно, но под влиянием сладких речей Фроста многократно усилились.

– Проявите сдержанность, – прошипел Господин P.

– К Королеве сдержанность! – взревел толстяк. – Я хочу есть! Когда мы, наконец, сможем поесть?!

– Как только придем к соглашению, – спокойно ответил Господин K.

– Вы истязатель, – проныл толстяк. – Изувер. У хрычовки старой набрались?

Молодой человек холодно улыбнулся и встал.

– Я вижу, нам не удастся договориться. Господин P, Господин W, прошу вас пройти к столу. Вас, Господин F, не приглашаю – вам, несомненно, неприятно было бы воспользоваться гостеприимством старой, по вашему выражению, хрычовки с изуверскими наклонностями.

Господин F отчаянно заколыхался в кресле и даже, кажется, заплакал.

– Нате! – провизжал он наконец. – Жгите! Режьте! Рвите меня на куски и жрите! Я согласен, но не надейтесь, что бросите мне сухую кость вроде пяти процентов, как в прошлый раз, и…

Дело было сделано. Господин K улыбнулся и повторил приглашение к столу – на сей раз уже для всей троицы. Проходя мимо вновь согнувшегося в поклоне Фроста, молодой человек незаметно отставил большой палец и ухмыльнулся.

Спустя примерно полчаса Господин К стоял перед большим зеркалом в отделанной мраморной плиткой и перламутром умывальной комнате и поправлял галстук. Из-за стола молодой человек выскользнул под тем предлогом, что в зале сделалось нестерпимо жарко и ему просто необходимо освежиться. Если Господину К и было жарко, в зеркале это никак не отразилось. Возможно, потому, что в стекле отражались костюм, и галстук, и рубашка, и платиновые запонки, и даже сапфир, но никак не сам Господин К. Над воротником пиджака наблюдалось лишь некое смутное сияние. Молодой человек поправил галстук, лениво повертел на пальце кольцо и пригладил волосы. Когда он потянулся к нагрудному кармашку за носовым платком, дверь широко распахнулась, будто с той стороны ей дали основательного пинка, и в умывальную влетел Господин W. Увидев стоящего у зеркала щеголя, Господин W ничуть не смутился, а, напротив, радостно взвизгнув, сорвал маску. Под маской обнаружилось хорошенькое личико, смуглое, темноглазое и немного скуластое, будто в предках у Господина W побывали, к примеру, неистовые гунны. Продолжая демонстрацию дружелюбия, Господин W подпрыгнул и повис на шее изящного молодого человека, цепко обхватив его талию ногами в тяжелых армейских ботинках. Теперь, присмотревшись, всякий мог бы понять, что Господин W все же не Господин, а явная Госпожа.

– Кей! – завопило веселое создание. – Ответь мне на один вопрос!

– Да? – меланхолично откликнулся Кей, ничуть, казалось, не удивленный дружелюбием Господи… то есть Госпожи W.

Однако вместо того чтобы задать вопрос, Госпожа W подтянула светловолосую голову Кея к себе и решительно впечатала свои пухлые губки в тонковатые, хотя и красиво очерченные губы юноши. И снова он не стал сопротивляться, хотя и особой страсти в его поцелуе заметно не было.

– Ух, ледышка! Тебя любить – все равно что воткнуть туда эскимо на палочке. Ощущения незабываемые, – заявила Госпожа W, рассеянно теребя пряди на затылке юноши.

Тот аккуратно отвел ее руку, поправил прическу и только после этого произнес:

– Ты, кажется, хотела задать мне вопрос?

– Ага, хотела, – подтвердила жизнерадостная особа и сосредоточенно нахмурилась. – Вопрос. Память моя короткая, девичья… Ах да, вот. Кей, почему, если ты такой умный, ты такой бедный?

Молодой человек усмехнулся:

– Вот запустим «Полярную звезду», и стану богатым. Королева прочит меня на должность управляющего.

– Ты? Управляющий?! – Девица расхохоталась, болтая ногами и при этом ухитряясь не отцепиться и не грохнуться на пол. Руки у нее, похоже, были не слабенькие. – Кей, но ты же в деньгах смыслишь, как морской еж в баллистике. Ты все за месяц промотаешь.

– Напротив, милая, я удивительно практичен, когда дело касается крупных сумм.

Госпожа W усмехнулась:

– А что ты считаешь крупной суммой?

– А тебе зачем знать? – осторожно поинтересовался молодой человек.

– Да вот все думаю, как переманить тебя от старой хрычовки. Ты и вправду с ней спишь? Она же древнее Левиафана…

Кей открыл было рот, но Госпожа W быстро закрыла его маленькой, но крепкой ладошкой.

– Нет, лучше не отвечай. Не хочу знать. А то у меня не встанет…

– Встать все же должно у меня, – разумно заметил молодой человек.

– А вот и нет. Сюрприз! – хмыкнула Госпожа W, стремительно и очевидно превращаясь в Господина W.

Господин W не так уж отличался от Госпожи W, за исключением того, что ростом был повыше на два фута, раза в полтора шире в плечах и с ног до головы обряжен в стальной доспех. Из-под шлема спускалась аккуратно заплетенная черная коса. Однако веселости и легкости нрава Господин W с преображением не утратил ничуть и продолжал сжимать Кея в ставших железными объятиях.

– Не дури, – прохрипел молодой человек.

– А ты не дергайся, паршивец, – ласково сказал Господин W. – Настроение у меня хорошее, а может ведь и испортиться.

Он легонько толкнул юношу, отчего тот влетел лицом в зеркало. Резвый Господин W не замедлил выкрутить Кею руку за спину и прижать его к раковине, имеющей форму створки жемчужницы.

– Отпусти, – спокойно сказал Кей, – сегодня мне есть чем заняться, кроме твоих фокусов.

– Да-а? – издевательски протянул Господин W. – А мне вот, представь, нечем. Думаешь, это так легко и приятно – трахать Войну?

– Не думаю, – процедил сквозь зубы Кей. – И все же ты бы лучше меня отпустил.

В ответ на эту просьбу Господин W ухватил молодого человека за загривок и саданул лбом о край раковины. Раковина разлетелась вдребезги, и из треснувшей трубы выстрелил вверх водяной фонтан. Тут везение Господина W и закончилось. Кей упал на колени, и пальцы его коснулись быстро расширяющейся лужи. Лужа мгновенно подернулась льдом. Господин W, и так утративший равновесие от силы удара, поскользнулся и грохнулся на пол. Доспех загремел, а сверху все продолжала бить и бить вода, превращающаяся в лед. Не прошло и минуты, как Господин W перестал барахтаться и застыл подобием
Страница 16 из 27

сталагмита.

Кей вздохнул. Устало тряхнул кистями. Поднялся с колен и, потерев лоб, на котором стремительно набухала шишка, шагнул к двери. По пути он не забыл переключить режим охлаждения в кондиционере на максимум, так что покоиться в ледяном панцире Господину W предстояло довольно долго.

Внимательному читателю может показаться, что произошедший в умывальной инцидент если не окончательно испортил отношения Кея и Господина W, то по крайней мере основательно их охладил. Ничуть не бывало. Тем же вечером молодой поверенный Королевы оказался в городской опере, в ложе, некогда предназначенной для его патронессы. Кроме роскошных бархатных кресел, сейчас, впрочем, изрядно потершихся и полинявших, ложу украшали ящики для сухого льда в форме небольших хрустальных саркофагов. Много лет ящики стояли пустыми, но сегодня служители наполнили их льдом, и в ложе разлилась благословенная прохлада. На Кее был черный плащ примерно того покроя, каким щеголяют злодеи в мелодрамах, а также утренняя полумаска. Склонив голову, юноша прислушивался к звучащей со сцены арии. Исполнял арию не кто иной, как Господин W, изрядно гордившийся своим музыкальным талантом. В афишах так и значилось: «Арию Непрошеного Гостя исполняет Господин W». Публика на спектакль собралась самая избранная, а у всех дверей и у центрального входа – видимо, для придания действу пущей торжественности – торчали Стальные Стражи в полном боевом доспехе. Кея они, впрочем, пропустили без задержек. Сталь, даже если не поливать ее водой, на морозе становится крайне хрупкой.

По правде говоря, молодой человек не столько прислушивался к пению, которое было препоганейшим – Господин W медленно переходил к состоянию Госпожи W, и голос у него немилосердно ломался, – сколько любовался потолком Оперного театра. С потолка свисала гигантская хрустальная люстра, на особенно пронзительные завывания Господина W откликавшаяся нежным перезвоном подвесок. Интересовала Кея, однако, не сама люстра, а центральная часть потолка, с которой это сооружение свисало. Поговаривали, что именно для украшения центральной части Мастер-Тролль и сотворил огромное зеркало. По замыслу умельца, в зеркале должны были отразиться бесчисленные подвески, создавая иллюзию ледяной бесконечности. Но увы, зеркало разбилось, пришли новые времена, переоборудование театра досталось на откуп Господину F, который мало того что изрядно поживился, используя в этом деле труд заключенных Пятой тюрьмы Северного округа, так еще и велел расписать потолок под собственный незамысловатый вкус. В результате вместо волшебного зеркала зал Оперного театра венчала фреска с судаками под маринадом.

Кей вздохнул, обмахнулся изящным веером из спинных пластин пустынного дракона и обернулся к своему соседу. Сосед, костлявый субъект несколькими годами старше Кея, с длинными, не особенно тщательно вымытыми волосами, рыжеватой бородкой и темными, яростно горящими глазами, кутался в клетчатое пальто. Шею его закрывал толстый шерстяной шарф, а на руках были митенки. Несмотря на теплый наряд, рыжебородый молодой человек очевидно мерз: длинный нос его покраснел, а на щеках багровел нездоровый румянец.

– Как вам сегодняшний спектакль? – поинтересовался Кей, то ли намеренно не замечавший плачевного состояния собеседника, то ли вообще не придававший значения таким мелочам.

– Д-дивно, – простучал зубами замерзший. – Никогда н-не слышал н-ничего п-подобного.

Вдобавок к незавидной внешности сосед Кея еще и заикался. Поверенный Королевы хмыкнул:

– Да? Вы так полагаете? А по-моему, отвратительно. И либретто-то не очень, а уж музыка, а исполнение… Согласитесь, с таким голосом, как у Господина W, петь нельзя. Можно лишь выть на луну, да и то подальше от человеческого жилья.

– П-поэтому вы п-притащили ему б-букет? – Рыжебородый покосился на длинную коробку, в каких мальчишки из цветочных магазинов доставляют молоденьким горожанкам свой деликатный товар.

Кей весело рассмеялся:

– Иенс, похож ли я на человека, способного подарить кому-то букет? Особенно если этот кто-то – наш музыкальный Господин W?

Иенс пожал плечами в том смысле, что недостаточно знаком с собеседником, дабы ответить на этот вопрос.

– Нет, не похож, – сказал Кей. – Как вы думаете, зачем я прихватил вас на спектакль? Ведь не затем же, чтобы вы насладились руладами нашего меломана и судаками на потолке?

Иенс снова пожал плечами и кашлянул в кулак. По тощим плечам его пробежала дрожь.

– Да вам, никак, холодно? – соизволил наконец прозреть Кей. – Потерпите немного, они уже кончают. Потом я вас кое-кому представлю.

И правда, распевшийся Господин W вывел последнюю, совсем уже душераздирающую трель, отступил в глубь сцены, скорбно сложил ладони на груди и провалился в люк, из которого тут же изверглось адское пламя. Зрители восхищенно зааплодировали. С визуальными эффектами в спектакле все оказалось на высоте.

У входа в гримерную тоже переминались с ноги на ногу два Стальных Стража, но и здесь Кея не остановили – лишь покосились на коробку в его руках. Кей вошел, скинул плащ, под которым обнаружилась белейшая рубашка с кружевным жабо, и, плюхнувшись в кресло, закинул ногу на ногу. Коробку он аккуратно поставил рядом с собой.

Господин W находился как раз на середине метаморфозы, то есть ужался на фут и ростом теперь сравнялся со своим гостем. Впрочем, проверить это не удалось бы, поскольку Господин W сидел на стуле перед зеркалом и тщательно смывал с себя толстенный слой грима. Грима было так много, что Господин W вполне мог обойтись без маски, даже выступая на публике. У его локтя валялся роскошный головной убор, украшенный траурного цвета страусиными перьями.

Приход Кея не удивил Господина W и вообще, кажется, не произвел на него никакого впечатления. Артист лишь отбросил очередной измазанный жирными белилами клочок ваты и осведомился:

– Ну, как было?

– Омерзительно, – честно ответил Кей.

Господин W крутанулся на стуле, с минуту пялился на Кея без выражения, а затем расхохотался:

– Вот за это я тебя и люблю. Другие вскочат, похлопают… Ты видел, как они хлопали?

– Я-то видел, – спокойно кивнул Кей. – А ты как разглядел? Ты же, если не ошибаюсь, поджаривался в пламени Девятого Круга?

Господин W снова усмехнулся, но усмешка вышла кривоватой, как будто мысль о пламени Девятого Круга не доставила ему удовольствия.

– Ты говори, – процедил певец, – говори, да не заговаривайся. Думаешь, я тебе так и спущу утреннее?

– Что именно? – поинтересовался Кей. – Мне показалось, ты питаешь слабость к нестандартным… гм, развлечениям.

– Я питаю. Но не люблю нестандартно развлекать других, а тем более, чтобы другие нестандартно развлекались за мой счет. Это ведь ты слабительное сучаре Голоду подлил? Он же коровий череп переварит и не поморщится, а тут чуть дверь в сортир не вышиб. А там я на полу прохлаждаюсь… Он так ржал, что все его пять животов чуть не лопнули.

Кей покрутил пальцами и неопределенно улыбнулся. Господин W смотрел мрачно:

– Ну?.. Ну, колись уже. Я же тебя знаю – ты просто так никогда ничего не делаешь. Сколько он тебе скинул?

Улыбка Кея стала шире:

– Ненасытный Господин F претендовал на контрольный пакет, но
Страница 17 из 27

после вашего… гм, свидания согласился на десять процентов.

– P?

– Наш друг Мор получит шесть и место в правлении.

Музыкант-любитель угрюмо тряхнул головой. Волосы, уже не настолько длинные, как у Господина W, но еще и не короткий ежик Госпожи W, хлестнули его по ушам.

– Господин P готовит какую-то пакость, ты в курсе? Он никогда бы не согласился на шесть, если бы не знал твердо, какую выгоду с этого поимеет. Так что ты поосторожней…

– Да ты, никак, беспокоишься за меня? – хмыкнул Кей. – Вот новость.

– Беспокоюсь, ага. Потому что ты мне нравишься. Я все же надеюсь переманить тебя у старой стервы. Клянусь, когда придет время и Хозяин воплотится во мне, ты не пожалеешь…

– Откуда такая уверенность, что именно в тебе он воплотится?

Господин W нахмурился, словно ответ представлялся ему очевидным и он не понимал, как такая простая вещь не доходит до Кея.

– Потому что так и будет. Смотри.

Он подхватил со столика тюбик с помадой и вывел на зеркале жирную красную букву W. Срединная часть буквы заметно выступала вверх над более скромными боковинками. Потом Господин W стер черточки, соединяющие вершины стилизованной W, оставив лишь красные точки по углам. Точки образовали пентаграмму, в которую Господин W одним быстрым движением вписал звезду.

– Символ Хозяина, – сказал Господин W, удовлетворенно бросая помаду на пол. – Я это вижу. Ты видишь. Они… тоже видят. Поэтому и терпеть меня не могут. Ну посуди сам – неужели Хозяин стал бы воплощаться в куске тухлого сала? Или в гнойной язве? Нет, я…

– Перевернутая, – тихо сказал Кей.

– Что?

– Звезда должна быть перевернутая. Зря ты только зеркало испоганил.

Господин W склонил голову к плечу. Некоторое время он любовался собеседником без всякого выражения, а затем расплылся в улыбке:

– Ничего, это мое личное зеркало. Сам испоганю, сам вытру. – Подхватив маску Непрошеного Гостя, артист ловко стер помаду страусиными перьями. Хмыкнув, отшвырнул испорченный реквизит и обернулся к Кею: – Как я погляжу, тебя на мякине не проведешь. Ладно. Допустим. Мы не знаем, кого он выберет. Да это и не важно. Все равно твоей Королеве конец, зря она трепыхается. А ты будь умным мальчиком, Кей. На кой тебе сдалась эта ледяная сука?

– А она мне нравится, – невозмутимо ответил юноша.

– Врешь. Никому она не нравится, – раздраженно перебил его Господин W. – Как может нравиться сосулька, да еще и состоящая из чистой серной кислоты? Я ж тебя, Кей, насквозь вижу. Ты на ее место метишь. Надеешься выжившую из ума тварь скинуть, а сам – хлоп на холодненький трон мягонькой попкой. Только, знаешь, не ты первый такой умный. Видел статуи, которые садик твоей чудной крали украшают?

– Видел.

– А ты присмотрись получше. Все – такие же, как ты, птенчики. Любители кофе со льдом. Ну и сами стали – лед.

Кей откинулся в кресле и с улыбкой уставился на Господина W. Но голубые глаза юноши были серьезны. Они, как и всегда, ночью и днем, независимо от того, на кого устремлял взгляд их хозяин, смотрели холодно и внимательно.

– Война… – начал Кей, и Господин W вздрогнул.

Когда кто-то называл Господина W вот так, запросто, он испытывал те же чувства, что испытывает человек, с которого на публике сорвали маску. Да, Господин W не любил масок. Но одно дело – самому, картинно раскланявшись, снять маску, другое – когда кто-то бесцеремонно ее сдергивает.

– Что? – прорычал Господин W, некрасиво оскалившись.

Кей задрал бровь и безмятежно закончил фразу:

– Тебе надо выпить. Ты, кажется, все еще на нервах после спектакля. Я же знаю – у тебя страх перед публикой.

Господин W, ожидавший вызова или удара, ошеломленно тряхнул головой. Не понимал он этого Кея. Да и никто не понимал.

– Ну… да. Есть такое дело, – неуверенно буркнул Господин W.

Кей запустил руку в карман висевшего на спинке кресла плаща и извлек плоскую фляжку. Тряхнул ее – во фляжке задорно булькнуло – и перекинул Господину W. Тот ловко поймал флягу в полете и, свинтив крышку, опрокинул в горло. Хорошенько глотнул и закашлялся. На глазах его выступили слезы. Схватившись за шею, Господин W выдавил:

– Во имя Аримана, Кей, что это за дрянь?

– Настой из шкуры ледяных кротов. Крепкая штука, надо привыкнуть.

Господин W покачал головой и сделал еще один осторожный глоток. Ухнул, выдохнул. Опустив взгляд, он обнаружил перед носом какие-то бумаги.

– Это что?

– Контракт на владение землей и заводом. И разрешение лично мне на приобретение недвижимости в пределах городской черты. Надоело, понимаешь ли, мотаться по гостиницам. Захотелось домашнего уюта.

Господин W всмотрелся в мелкую печать контракта и хмыкнул:

– И почему я должен это подписать? F ты накормил и рассмешил, P дал место в правлении. А мне что? Кроме застуженных почек?

– А тебе я принес подарок. – Кей потянулся за коробкой и легко откинул крышку.

Там, где обычно покоятся гордые лилии, кудрявые пионы или стройные гладиолусы, поблескивала новенькая снайперская винтовка с красивым ореховым прикладом. Господин W шумно сглотнул и потянулся к винтовке с видом ребенка, которого поманили леденцом. Кей наблюдал за ним с легкой улыбкой. Господин W любовно принял винтовку в руки, пробежался пальцами по стволу, передернул затвор…

– А это что за штука?

– Это, мой милый, оптический прицел. Изобретение нашего гения. Помнишь, я тебе говорил? Прирожденный химик, оптик и инженер. Собственно, он стоит за разработкой технологии, которую мы сейчас будем обкатывать на «Звезде». Доктор Бенджамен Клайв Иенс. Положи на минуту эту игрушку и подпиши контракт. И я подарю Иенса тебе.

Когда веселая парочка уже покидала гримерную, Кей обернулся и кинул долгий изучающий взгляд на зеркало, все еще покрытое красными разводами.

– На что ты там пялишься? – немедленно насторожился Господин W.

– На отражение твоей задницы, – невозмутимо ответил Кей. – Кстати, а почему именно это зеркало?

Его приятель хихикнул:

– А оно такое… необычное. Троллья работка, видать. Все в нем выглядят старыми уродами, лишь я один – как огурчик. А что?

– Да так, – пробормотал поверенный Королевы. – Ничего.

Доктор Бенджамен Клайв Иенс, он же просто доктор Иенс, молодой человек в клетчатом пальто и с рыжей бородкой, сидел в королевской ложе и послушно мерз. Он и не подозревал, что на спектакль его пригласили в качестве подарка исполнителю главной партии. Доктор Иенс вообще отличался недостатком проницательности и той милой житейской наивностью, которую так ищут и которой так восхищаются в ученых молоденькие девушки, но которая безумно раздражает старых и сварливых жен. У Иенса, по счастью, жены еще не было. Зато была подруга. Как раз о ней сейчас и зашел разговор.

Для выхода на публику Господин W – впрочем, уже изрядно перешедший в состояние Госпожи W, ставший на голову ниже Кея и любовно взявший юношу под локоток – прихватил из гримерной маску и щеголял в боевом уборе воинов сатсу, вплоть до карминовых полос, идущих от носа к подбородку, и хвостовых перьев грифа. Глаза его поблескивали из-под маски, как две спелые вишенки. С плеча свисала на ремне полюбившаяся ему винтовка. Заметно было, что Господину W не терпится испытать ее в деле. Кому-то из поздних прохожих нынче несдобровать.

Кей прислонился к
Страница 18 из 27

перилам ложи и поддерживал беседу.

– Представляете, W, добрый доктор так и не удосужился познакомить нас со своей невестой. А ведь она должна быть прелестнейшим цветком…

– Н-не знал, что вы, К-кей, и-интересуетесь девушками, – буркнул Иенс, покосившись на веселящегося Господина W. Сказал и тут же смутился. – Я им-мею в виду – об-бычными д-девушками.

Собственное заикание злило Иенса, но еще более раздражало его неумение говорить с той легкой и счастливой наглостью, которой в избытке обладали собеседники. Вот и сейчас он испугался, что ненароком обидел Кея, хотя и сознавал прекрасно, что такого не прошибешь и паровым молотом. Будто в подтверждение, Кей рассмеялся:

– Я, друг мой Иенс, интересуюсь всем, что прекрасно. А ваша возлюбленная, несомненно, прекрасна. Она ведь подрабатывает натурщицей?

Господин W, не скрываясь, заржал, то есть залился звонким девичьим смехом.

– Что вы ржете, W? – делано возмутился Кей. – Вполне почтенная профессия. Если девушка хороша собой…

Иенс отчаянно покраснел и пробормотал:

– Мы м-можем поговорить о чем-нибудь д-другом?

– О да, можем. Сейчас мы отправимся в одно уютное здешнее кафе и там обсудим ваше последнее изобретение. Вы ведь, наверное, проголодались?

Иенс скорее дал бы отрезать себе язык, чем признался бы, что голоден, хотя ничего не ел со вчерашнего вечера. А вчера на ужин были гренки с топленым маслом и мармеладом, которые так замечательно готовит…

– Но прежде чем мы туда отправимся, скажите хотя бы, как зовут вашу юную пассию.

– Герда, – неохотно сказал Иенс. – Ее зовут Герда.

Тут уже расхохотались оба бонвивана. У Господина W даже снова потекли слезы, да и не потекли, а брызнули, будто кто-то включил под маской маленькие фонтанчики. Чтобы не упасть, он вцепился в Кея, который в свою очередь вцепился в балконные перила. Наконец, утерев слезы рукавом и слегка уняв смех, Господин W простонал:

– Ох… Тогда, Иенс, вы просто обязаны представить невесту моему другу.

– П-почему обязан? – насторожился Иенс.

Кей уже справился с веселостью и, склонив к плечу светловолосую голову, пояснил:

– Вы, доктор, совсем захирели в своей башне из слоновой кости. Даже детские сказки позабыли. А ведь это очень известная фольклорная история – о девочке Герде, которая ищет названого братца Кея, похищенного Снежной Королевой.

– И как, н-находит? – с нарастающим раздражением спросил Иенс. Ему обещали знакомство с очень крупным потенциальным благотворителем и ужин, а вместо этого пришлось выслушивать глупости двух молодых кутил.

– Тут мнения расходятся, – уклончиво ответил Кей. – Но вот что. Если ваша подруга так стеснительна и не хочет предстать перед нами во плоти, зачем неволить нежное создание? Вы ведь знаете, Иенс, что я собираюсь купить особняк в Городе? Надо будет его обставить. Так вот, я закажу вашим друзьям-художникам портрет этой молодой особы. Если портрет мне понравится, оставлю его себе. Если нет, отдам вам, но заплачу? в любом случае. Соглашайтесь, Иенс! И вам, и вашей невесте, и гениальным, но нищим живописцам от моего предложения прямая выгода.

Иенс вздохнул. Ему совсем не нравилось, когда Герда, голая, полускрытая лишь цветами да нелепыми фруктовыми корзинами, позировала его вечно пьяным соседям. Дураки бесталанные, воображающие себя чуть ли не Мастерами-Троллями. Еще у них там вечные сквозняки, того и гляди продует, а легкие у нее очень слабые. В то же время это странно возбуждало: она, такая стеснительная, запросто скидывала одежду и садилась перед камином. Раскрасневшаяся, с капельками пота на узкой спине, в облаке приторного цветочного запаха, как будто сама источала и сладкий запах, и жар… Э, да что там! Господин Гуляка ведь не требует обнаженной Цирцеи. Всего-то навсего портрет… Девочка обрадуется – она всегда радуется, если художникам-неудачникам поступают заказы.

Иенс резко кивнул и сказал:

– Я передам им ваше предложение.

Получилось даже ни разу не заикнуться.

– Ну вот и отлично, ну вот и договорились! – капризно пропел… нет, пропела Госпожа W. Хотя макушка ее вместе с оперением грифа доходила сейчас лишь до плеча Кея, зато настроение было лучше некуда. – А теперь пойдемте уже отсюда! Ужасно хочется кого-нибудь пристрелить.

Глава 3

«Механический цветок»

На следующее утро мортусы крючьями выволакивали из сточных канав трупы, над обгоревшими развалинами Оперного театра кружились лишившиеся вековых насестов голуби, а горожане, покачивая головами, бормотали: «Ох, и славно нынче загуляли Господа K и W. Ох, и славно…»

Иенс очнулся в своей комнате и даже на своей постели. Очнулся от того, что у него дико болела голова, а также (тут пришлось оторвать от подушки неподъемную голову и всмотреться) основательно обожженная кисть правой руки. Кисть перематывал некогда белый, а теперь грязный платок с вышитой красными нитками монограммой «W». Глаза у молодого человека чуть ли не лопались, в горле першило то ли от копоти, то ли от сушняка, и спрут на стене весело двоился и троился – будто не восемь щупалец у морской гадины, а никак не меньше трех дюжин. Иенс застонал. Стон вышел слабый, жалобный и к тому же на редкость противный – будто форточка заскрипела на сквозняке. Молодой человек свесился с кровати, и его вырвало – прямо на коврик, любовно сплетенный Гердой из волокон трутовника. Утерев рот, Иенс снова упал на спину и уставился в обросший паутиной потолок. Комната кружилась, спазмы в желудке хоть и ослабели, но не прекратились. Вспоминать вчерашнее было мучительно стыдно.

Началось все с того, что Госпожа W пожелала испытать винтовку и отстрелила центральное хвостовое перо вороне-альбиносу. Альбиносы считались священными птицами Королевы, притом именно эта ворона проявила редкостную наглость – расселась на фонаре, под которым троица (а точнее, парочка) обсуждала планы на ночь, задрала хвост и совсем уже примерилась погадить на голову Иенсу, когда раздался выстрел. Птаха в облаке перьев и с возмущенным карканьем убралась прочь. Кей зааплодировал. Госпожа W раскланялась, прижав винтовку к груди. Иенс тоже похлопал из вежливости, хотя попасть в упитанную тварь из рогатки смог бы любой уличный мальчишка.

Подвиг Госпожи отметили для начала в одном трактире, затем в другом, и, когда трио добралось до Центральной площади, изобретателя уже основательно качало. Денег на попойки ему до недавнего времени не хватало, да и не любил Иенс пить – однако чего не сделаешь за компанию? Госпожа W тоже на ногах держалась с трудом, но в отличие от бедняги Иенса не стеснялась при каждом неверном шаге цепляться за Кея, который был – или казался – трезвее стекла. Собственно, к моменту выхода на площадь Госпожа W от Кея уже не отрывалась, обвив юношу, как змея пресловутую яблоньку. Одна ее рука в изящной черной перчатке покоилась на талии королевского поверенного, во второй зажат был импровизированный веер из перьев грифа. Перья юная особа выдрала из маски, от которой избавилась уже во втором трактире. Центральное место занимало отстреленное перо белой вороны – охотница с гордостью подобрала его под фонарем.

Госпожа W томно обмахивалась веером. Хорошенькое скуластое личико ее раскраснелось, а раскосые глаза блестели угрожающим
Страница 19 из 27

весельем. В городе и правда было очень душно. Мартовская ночь окутала крыши и тротуары полупрозрачным флером – то ли пар, то ли туман, – и лишь изредка из мглы выныривали полицейский патруль или загулявшие компании студентов. Уже на подходе к площади молоденький и, видимо, неопытный патрульный попытался задержать троицу, твердя что-то о комендантском часе. Госпожа W звонко расхохоталась и ткнула патрульного в зубы прикладом винтовки, а когда тот рухнул на колени, обливаясь кровью из разбитых губ, добавила еще сапогом. Ей делалось все веселее. Иенса, напротив, несмотря на бурлящее в крови темное кьешнаутское и не менее кварты виски, происшедшее повергло в ужас и отвращение. Он попятился было в проулок, но Госпожа обернулась, прощебетала: «Доктор, что вы там тормозите?» – и вместо того чтобы достойно удалиться, Иенс, поджав хвост, последовал за своими мучителями.

На площадь они выбрались к полуночи. Туман здесь слегка рассеялся, спугнутый хаотичным биением многих щупалец фонтана. «Механический цветок» плевался и фыркал, цепочка фонарей за брусчаткой, залитой водой, светилась сумрачно и бледно, молчали фасады офисных зданий – ни свечки, ни огонька. Ни одной звезды в небе, затянутом белесым молозивом.

Госпожа W, цепляясь за локоть Кея, задрала голову. Острый профиль ее на мгновение обрисовался в клочьях тумана, в фонарном сиянии, и у Иенса перехватило дыхание. Нет, она ни в чем не походила на Герду. Ни ореола золотисто-рыжих волос, ни огромных, зеленых с рыжиной глазищ, ни белоснежных пышных плеч и груди – угловатая девчонка-подросток в непонятно как держащихся на ней ботфортах, мешковатых брюках и просторной, не по росту, рубахе. «И все же какая пронзительная чистота линий, – подумалось Иенсу, – какая убийственная точность – так, наверное, выглядит роспись чаячьего полета под штормовыми тучами, белая вспышка, ослепительная – во мраке – звезда…»

– Совсем нет звезд, – пожаловалась Госпожа плаксивым голосом. И, обернувшись к Кею, проныла: – Милый… ты меня любишь?

– Вне всякого сомнения, – кивнул Кей.

Вопреки словам, юношу, казалось, намного больше интересовал фонтан, чем припавшая к его плечу девица.

«Дурак! – злобно прогремело где-то в районе Иенсова мозжечка. – Ну что за тупица! Если бы она так на меня смотрела…»

«А Герда?» – тут же откликнулось то ли в лобных, то ли в височных долях.

«А что Герда? – сердито буркнул мозжечок. – Герда – она и так со мной… навсегда».

С этим лобные и височные доли не могли не согласиться и заткнулись.

Между тем Госпожа W настойчивее дернула за рукав своего друга и требовательно спросила:

– А как сильно ты меня любишь?

– Офигеть как, – бросил Кей, все так же пялящийся на фонтан.

– Докажи.

– Чем?

– Принеси мне звезду.

Кей удивленно заломил бровь и уставился в мутное небо. Госпожа W расхохоталась, пошатнулась, выровнялась и снова выпалила:

– Нет, дурачок, не звезду с неба! Хотя неплохо было бы выколоть твоей старой хрычовке глаза, но до этого ты еще морально не дорос. Звезду, которая в «Цветке». В чашечке цветка.

Тут девушка ткнула пальцем в фонтан, и, словно в ответ, «Механический цветок» заревел. Полночь. В воздух ударили струи пара, и даже здесь, в тридцати ярдах от фонтана, сделалось жарковато. Но Иенс не смотрел на чудовище. Он глядел вверх, туда, где происходило странное.

Марево над площадью всколыхнулось, потревоженное крыльями белых птиц – откуда птицы? Их вереница тянула за собой огромный серебряный шар, бросивший на дома и брусчатку полотнища света, и Иенс не сразу догадался, что шар этот – луна. Над Городом почти никогда не было видно луны. И вот сейчас она выкатилась в полном великолепии и блеске и застыла между туманных стен, в самой чашечке чудовищного цветка с лепестками из раскаленного пара…

Глуховатый, но легко перекрывший вопли фонтана голос разбил серебряную грезу:

– Не туда смотрите, доктор.

Иенс опустил глаза и лишь сейчас вспомнил, в чем заключалась тайна фонтана.

«У меня с “Цветком” особые отношения, – говорил Мастер Туб. – Он уродлив. Он несомненно и вопиюще уродлив, не так ли? Не отвечай – знаю, что так. Как раз в стиле некой милой особы… А, не важно. Важно то, что я много думал. Думал о мгновении, когда уродство превращается в красоту. Это шок, понимаешь? То, что потрясает тебя до основания, меняет все твои представления о жизни. Вот, например, ты видишь жалкую нищенку, трясущуюся на куче тряпья. Руки ее в коросте, грязная, немытая, ужас, а не женщина. Потом она оборачивается. Поднимает на тебя глаза. У нее прекрасные, удивительные глаза, бездонные, черные как ночь, с мягким взглядом, густыми ресницами, с этим особым, трепещущим блеском… Вот так. Или рассвет в горах. Ты был когда-нибудь в горах? Не был? Представь нагромождения гранита и известняка, тяжелых, сгорбленных, насупленных старых великанов. Некоторые из них и вправду окаменевшие великаны, при жизни ненавидевшие свет дня. Ночью, а особенно в предрассветных сумерках они нависают над тобой, они угрожают раздавить, они страшны и уродливы. Но вот восходит солнце. Первый розовый луч касается грубого камня, и камень преображается, он словно просвечен насквозь – а на самой вершине, на утреннем ветерке трепещет маленький алый цветок…»

Туб, кажется, никогда не говорил так горячо и долго, и сейчас Иенс наконец-то понял почему. Из центра «Цветка», из окруженного паром венчика выплыл тонкий стержень, увенчанный крупным кристаллом. Кристалл впитал лунный свет, отразил его множеством граней, и из уродливого механического монстра фонтан и впрямь превратился в хрупкий белый цветок. Лепестки цветка колыхались и тянулись к породившей его луне… Белая лилия или, возможно, астра… нет, все-таки лилия.

– Ты хочешь, чтобы я достал камень?

Иенс вздрогнул и вернулся на землю. Кей смотрел на Госпожу W с непонятным выражением – то ли презрение, то ли насмешка. Госпожа W улыбалась.

– Ага. И я бы на твоем месте поспешила. Через три минуты стержень уйдет вниз.

Иенс недоуменно моргнул, и только тут до него дошло.

– Но п-пар… Он же оч-чень горячий!

– Чрезвычайно, – обольстительно улыбнулась Госпожа W. – На редкость горячий. Поэтому он и пар.

Иенсу приходилось напрягать связки, чтобы переорать фонтан, но Кей и Госпожа W даже голосов не повысили. Доктор ошалело тряхнул головой и сказал поспешно, заикаясь сильнее обычного:

– Он ж-же св-варится! Ст-тержень с кри-кристаллом в с-самом це-центре, туда се-сейчас не п-проберешься.

– Ну почему же? – хмыкнула Госпожа. – Клапаны открываются по очереди, так что при известной ловкости… Или ты струсил, милый? – Она снова смотрела на Кея и все так же улыбалась.

Кей скривил губы, скинул с плеч макинтош, протянул его девушке и шагнул к фонтану. Иенс понимал, что надо удержать безумца, но внутри у доктора отчего-то разлилась неприятная слабость – показалось даже, что сейчас его стошнит.

«А ты бы полез в пекло ради Госпожи W?» – ехидно поинтересовались височные доли.

Нет. Не полез бы. Ни ради нее, ни ради кого другого. А вот этот позер полезет, уже полез…

– Стой! – крикнула девушка.

У Иенса отлегло от сердца. Нет, конечно, она жестокая сучка, но не настолько жестокая… Госпоже W нужно было лишь убедиться, что ледяной херувимчик
Страница 20 из 27

готов ради нее на все. Она не хочет убивать, даже патрульного вон не убила, даже ворону…

Кей обернулся на голос. Подумал ли он о том же, о чем думал Иенс, неизвестно. Кей смотрел на Госпожу, чуть прищурившись, – так не смотрят ни на возлюбленную, ни вообще на женщину. Ах да… какая же из Господина W женщина?

А та, что вызвала столь сильное душевное смятение в бедном докторе, сорвала с рук перчатки и протянула Кею.

– Дорогой, – ухмыльнулась она, – я твои штучки знаю. Притронешься к струйке пара, и – дзынь! – там уже не пар, а лед. Так что надень-ка это. Ты ведь хочешь по-честному доказать свои чувства, без гнилого мухлежа?

Кей вырвал у Госпожи перчатки и натянул на себя. Как ни странно, тонкая ткань не лопнула. Юноша развернулся и быстро пошел к фонтану. Иенс закусил губу, почувствовал солоноватый вкус. Фонтан ревел, как неведомое морское чудовище, как кракен, готовящийся пожрать стройный парусник, и уже ничуть не казался цветком.

– Сначала, – услышал Иенс из-за плеча, – кожа краснеет и покрывается волдырями. Потом лопается, и из-под нее сочится сукровица…

Иенс обернулся. Он все равно не мог смотреть, как идиот гибнет во взбесившемся фонтане, пропадает ни за что, пусть даже этот идиот – прислужник ненавистной Королевы и сам отнюдь не святой. Вместо этого доктор уставился на Госпожу, точнее, на ее красивые губы, так точно и безразлично выводящие слова.

– …мясо отслаивается от костей…

– Вам не п-противно?! – устало прокричал Иенс. – Н-нет, знаю, что н-не противно! Тогда т-так – в-вам его ни-ничуть не ж-жаль?!

Он полагал, что слова его не услышат в усилившемся реве, однако Госпожа услышала. Она замолчала и некоторое время задумчиво глядела на доктора, будто и впрямь размышляя над вопросом. В глазах ее отражался лунный свет, почему-то не серебряный, а смолянисто-черный, с багровыми крапинками в самом центре сузившихся зрачков.

– Ко-конечно, ж-жа-жа-жаль, – наконец ответила Госпожа.

Доктор не успел обидеться – девушка продолжила:

– Но я знаю, что это глупо.

– П-почему?

– Потому что огню никогда не победить лед.

Иенс неуверенно улыбнулся:

– И-извините, но с позиции эл-лементарной фи-физики…

– Огню никогда не победить лед, – повторила Госпожа, будто не слыша Иенса, – потому что огонь раньше или позже прогорит и угли угаснут, подернутся холодным пеплом. В сущности, вся Вселенная – это пепел и лед с маленькими недолговечными огоньками то здесь, то там. – Взгляд Госпожи стал пристальнее, словно она пыталась заглянуть в самую душу Иенса. – Разве не об этом говорит ваша эл-лементарная фи-физика, до-доктор?

Он открыл было рот, чтобы ответить, – и вдруг услышал пронзительную тишину. Фонтан замолчал. Все замолчало, весь мир погрузился в беззвучие, как после громового раската или орудийного выстрела. Иенс стремительно обернулся.

Кей стоял у кромки фонтана. В левой руке его, в черных перчаточных пальцах, был зажат огромный кристалл. Кристалл бледно светился, провожая катившуюся на запад луну.

– Кей, вы ж-жи!..

Радостный вопль Иенса утонул в плеске и скрежете.

Фонтан снова заработал, немедленно обдав победителя кракена струей ржавой воды. Кей отряхнулся, подошел к Госпоже – с волос у юноши капало – и без слова сунул добытое ей в ладонь. Взял свой плащ…

– Обычная стекляшка, – разочарованно протянула Госпожа W. Повертела камень в пальцах и протянула Иенсу. – Доктор, хотите посмотреть? Кажется, это селенциум. Редкий минерал.

Иенс сомкнул ладонь на кристалле и заорал – камень оказался обжигающе горячим. Непроизвольно Иенс разжал пальцы, кристалл грянулся о мостовую и разлетелся тысячей осколков. Кей, запрокинув светловолосую голову, расхохотался. Обожженный тихо стонал. Госпожа неодобрительно поморщилась:

– С вами, Иенс, только развлекаться. А ну покажите руку.

Доктор упрямо насупился и отступил. Тогда Госпожа W подошла и насильно вытащила обожженную руку, которую он стыдливо спрятал за спиной, на свет. Иенс попробовал отнять ладонь. Не тут-то было – пальчики у Госпожи были тоненькие, но железные.

До мяса, отслаивающегося от костей, дело не дошло, однако кожа полопалась, и многочисленные волдыри сочились чем-то водянистым и неприятным. Госпожа вздохнула, вытащила из рукава платочек и одним уверенным движением обмотала поврежденную кисть. Иенсу стало легче.

– А теперь, когда все уладилось, – решительно объявила девица, – нам необходимо выпить. Особенно вам, Иенс. Идемте, я угощаю.

Когда они уходили с площади, Иенс заметил, как Кей передает Госпоже W правую перчатку – левую он просто швырнул на землю. Доктор чуть отстал, сделав вид, что поправляет повязку, и согнулся над перчаткой. Тонкая ткань воняла горелым и местами расплавилась. Иенс выпрямился и внимательно пригляделся к Кею. Тот прятал левую руку в кармане плаща. Только тут Иенс припомнил, что молодой поверенный Королевы – левша. Кей так и продержал руку в кармане всю дорогу до трактира и бутылки с настойкой игмарского корня тоже принимал правой рукой.

В трактире Иенс загрустил. Угрюмо глядя в бокал с темной маслянистой настойкой – по словам Госпожи W, лучшим средством от хандры, ожогов и заикания, – он размышлял о том, как расскажет о случившемся Тубу. Несмотря на показное безразличие к «Цветку», Мастер-Тролль наверняка любил свое детище. Да что там, тролли души в собственных изделиях не чаяли, ценя их на порядок больше, чем родных детей. Когда Иенс однажды поинтересовался такой странностью, Туб неохотно объяснил.

– Во-первых, – сказал он, ворочая гаечным ключом в нутре пароаммиачного двигателя, – при Королеве мы рождались и умирали рабами.

– Так то к-когда было, – перебил Иенс, сидевший на трехногой табуретке.

Должны были подвезти свежую партию тринитротолуола, но курьер запаздывал. Иенс волновался и старался отвлечься разговором.

– Это для тебя «когда было», – передразнил Туб, выныривая из-под капота. На лысой бугристой макушке чернело пятно машинного масла. – А для нас считай вчерашний день. Мы ведь живем намного дольше людей. Так вот, говорю: когда рождаешься рабом и рожаешь рабов, лучше не привязываться ни к близким, ни даже к себе самому. Наша жизнь и сосульки талой не стоила. Другое дело – вещи. Верные. Прочные. Красивые, наконец. Сделанные на века. Мы ведь всё на века делали, это сейчас – тяп-ляп, а через месяц оно и развалится. Вот табурет, на котором ты сидишь, – я его сам сколотил. Твои кости будут в земле гнить, а табурет как стоял, так и будет стоять…

Мысль про гниющие кости Иенсу не понравилась, и он снова перебил тролля:

– Н-ну ладно, доп-пустим. Но сейчас-то в-вы не рабы.

– А сейчас нас и вообще почитай нету. Кто остался? Я, да пара племяшей моих, да старый Оскар… Королева – та хоть красоту уважала, а нувориши наши что? Одному все жрачка мерещится, второй впадает в экстаз от вида открытой язвы, третий не может жить без горы свежих трупов. А вещи, Иенс… «искусство», «творчество», высокие все эти слова… они ведь почитай единственное, что никогда не изменит. Люди уходят, умирают, предают, наконец. И ты снова остаешься один, а в руках у тебя – кисть там, отвертка, резец, а в башке – твоя мысль, и ничего ведь, в сущности, больше не надо…

Ну и как было теперь объявить Тубу, что его «на века»
Страница 21 из 27

сделанный «Цветок» не взрывом даже разнесло – в подобной смерти есть хотя бы что-то благородное, – а изуродовали пьяные бездельники? Один из пьяных бездельников развалился сейчас рядышком с Иенсом на стуле и любовался переливами рыжего света в бутылке. Вторая – стремительно, кстати, превращающаяся во второго, будто всю женскость смывало вместе с уходящей луной, – торчала у стойки и чего-то требовала у бармена.

Иенс горестно покачал головой, глотнул, охнул, икнул и, смущенно прикрыв рукой рот, спросил – просто, чтобы что-то сказать:

– К-как вы это в-все-таки сделали?

– Что «это»? – равнодушно откликнулся Кей.

– К-как вам удалось не сва-свариться?

– В детстве я часто охотился на скользких ящериц, известных вам, возможно, под названием «глиды». Твари они и вправду очень скользкие и прыткие. У меня выработалась отличная реакция.

– А она, – тут Иенс кивнул в направлении стойки, – об этом знает?

Кей пожал плечами. Доктор сокрушенно высморкался в собственный, изрядно грязный носовой платок. В уголке синими нитками было вышито его имя. Герда постаралась. Иенс постоянно терял платки, или их у него крали, а девушка усердно делала метки – как будто карманник, увидев заветные буквы, вернет платок законному владельцу.

– З-значит, это п-правда…

– Что правда?

– Что в-вы п-пришли из п-пустыни.

Кей усмехнулся и, вытянув длинные ноги, откинулся на спинку стула.

– А что, не похож, по-вашему?

– В Го-городе г-говорят, что вы род-родной п-племянник Королевы.

Юноша негромко рассмеялся:

– Родной племянник Снежной Королевы? Это Снежный Герцог, что ли?

– Л-ледяной.

– А?

– Л-ледяной Г-герцог. Го-говорят, у вас вм-место сердца ос-осколок льда.

Кей прищурился и уставился за плечо Иенса, туда, откуда приближалась Госпожа (или уже Господин?) W с тремя высокими бокалами, в которых плескалось что-то слоистое, золотое и ядовито-зеленое.

– Могу вас успокоить. У Королевы нет братьев и сестер, следовательно, не может быть и племянников.

Сердце изо льда молодой человек никак не прокомментировал, и не напрасно.

День знакомства Кея и Иенса был отмечен чередой недобрых примет и несчастий. Во-первых, утром с потолка в комнатушке доктора отвалился кусок штукатурки, который собирался отвалиться уже месяца два – собирался, собирался и вот собрался. Во-вторых, когда Иенс вышел наконец-то из дому, дорогу ему перебежала здоровенная белая крыса. Зверюга еще нагло присела на задние лапы, повела в сторону доктора розовым носом и презрительно чихнула. В-третьих, сломалась морозильная установка в лаборатории. Иенс как раз начал опыты с живыми тканями, и в холодильнике хранились все полученные за месяц препараты. Через неделю предстоял отчет, так что потеря образцов стала бы настоящей катастрофой. Горестно вцепившись в волосы, Иенс смотрел, как пентановый столбик упрямо ползет вверх, к отметке «-50». Препаратам требовалось не меньше «-70», иначе смерть, хаос, разложение… Все на этом заводе разваливалось. Стены порастали грибком, ржавела нержавейка раковин, протекали трубы, вода, вяло капающая из них, нестерпимо воняла болотом и гнилью, приборы отказывали один за другим. Сотрудники шептались, что всему виной имя владельца. Поработай-ка на чуму и холеру, попробуй организовать производство под руководством плесени. Господин P, что ни говори, был агентом распада, и завод распадался. Ходили слухи, что убыточное предприятие перейдет к новому владельцу, но к кому и когда?

В тот день Иенса мало интересовали заводские дела. Техник упорно не отвечал на вызовы, оно и понятно – шел десятый час вечера. С отчаяния Иенс сам залез в мотор агрегата, лишь для того чтобы обнаружить, что упало давление фреона – небось вытек через трещину, здесь же все трещит по швам… Доктор горестно замычал. До утра не дозаправишь, а ведь пропадут препараты, пропадут, и начинай все по новой, а дело так хорошо пошло…

Неожиданно в коридоре раздались голоса. Дверь лаборатории распахнулась, и в комнату шагнул – нет, влетел – светловолосый молодой человек. Белый халат за плечами его развевался полотнищем снежной пурги. За светловолосым следовали еще какие-то люди, инженеры, технологи и прочая шушера, а среди них высокий тощий господин в длинноклювой маске – в нем Иенс с ужасом признал хозяина.

– Вот, а это наш исследовательский отдел. Познакомьтесь – ведущий разработчик, доктор…

Технолог говорил еще что-то, но молодой человек, не слушая, подскочил к Иенсу и резко тряхнул его разом онемевшую руку:

– Приятно познакомиться. Очень приятно. А что это вас так скорчило? Или мое лицо напомнило вам о чем-то плохом? Возможно, из детства?

Иенс бледно улыбнулся и покосился на морозильник.

– А, – сказал светловолосый и упругим шагом приблизился к агрегату. – Что тут у вас произошло?

– Ф-фреон, – горестно выдавил Иенс.

– Фреон – это хорошо. Это даже замечательно, – жизнерадостно заявил юноша. – Но обойдемся мы и без фреона. Какая температура вам нужна?

– М-минус семьдесят, – угрюмо буркнул доктор. Ни сам гость, ни его неуместная жизнерадостность ему совсем не понравились.

Юноша без слов протянул руку и коснулся дверцы морозильника. Показалось или в комнате похолодало? Сзади, в тесной начальственной группке, зашептались. Молодой человек обернулся к Иенсу уже без улыбки:

– Минус семьдесят. Проверяйте. Если не будете слишком часто открывать дверцу, продержится дня два.

– Мне надо только до утра, – глупо пробормотал Иенс, от удивления даже переставший заикаться.

– Тем более. Ну, приятно было познакомиться. – И, хлопнув ошеломленного исследователя по плечу, молодой человек столь же поспешно покинул лабораторию, таща на хвосте свою свиту.

Иенс, конечно, был не из тех, кто покупается на дешевые балаганные трюки (трюкам он и сам неплохо обучился под руководством старого Бена Хромоножки), а потому прилежно сунул в морозильник термометр и извлек его ровно через десять минут – так, чтобы пентановый столбик успел опуститься до нужной отметки. Термометр показывал минус семьдесят.

Когда Иенс выбежал на широкий, заваленный хламом заводской двор, партия молодого человека уже грузилась по машинам. Задыхаясь, Иенс промчался к автомобилю и совершенно невежливо дернул странного юношу за руку. Тот оглянулся.

– К-как… как вы это с-сделали?

Светловолосый усмехнулся:

– Иенс… вас, кажется, зовут Иенс? Считайте, что внутри у меня полюс абсолютного холода и я могу иногда… скажем так, делиться холодом с окружающей средой. И кстати… я собираюсь купить этот завод. Настаиваю на том, чтобы вы остались в числе сотрудников. Мы с вами, доктор Иенс, еще долго и славно поработаем.

Машина газанула, обдав Иенса непривычной – керосиновой, что ли? – вонью. А он так и стоял во дворе, хлопая глазами, еще минут десять, пока сторож от ворот не заорал: «Так вы уходите, или как? Мне закрываться пора!» Тогда доктор вздохнул и, сняв на проходной халат – сил тащиться в лабораторию уже не было, – поплелся домой, к гренкам, к чаю и к теплой, послушной Герде.

Иенс не верил в чудеса. Он верил в науку. В упорство, в настойчивость, в тяжелый труд. И, духи и демоны пустыни, как же он завидовал, как бешено завидовал этой парочке, которая легко – движением пальцев, усилием
Страница 22 из 27

мысли – творила то, на что у него ушли бы месяцы, годы, а то и вся жизнь. Лишь одного доктор не понимал или не желал понять: жизни бы не хватило. Понять это означало смириться с тем, в чем Иенса пытались убедить с детства. Бастард, от рождения второй сорт, он рвался и рвался к другому краю шахматной доски. А там уже рядком выстроились природные ферзи и короли. Стояли небрежно, лениво подбадривали: ползи, мол, пешка. И сейчас, бросая кость этой злости и этому глухому отчаянию, Иенс еле слышно пробормотал:

– Я видел – вы тоже обожгли руку. Не такой уж вы сверхчеловек, каким пытаетесь казаться, Кей.

– В самом деле?

Белокурый везунчик улыбался. Так, с улыбкой, он и достал из кармана левую руку и протянул Иенсу ладонью вверх. Кожа на ладони была младенчески чистой – ни покраснения, ни пятнышка. Ничего. В сущности, она выглядела слишком чистой, как будто отросла прямо там, в волшебном кармане, и не прикасались к ней еще ни жара, ни мороз. Доктор недоуменно прищурился, подслеповато наклонился поближе… На затылок его легла крепкая пятерня и приложила мордой об стол.

– Ой, док, кажется, ушибся, – прощебетала сзади обладательница – или обладатель – обидевшей Иенса пятерни.

– Да нет, он просто расфантазировался, – откликнулся Кей. – А ученым нельзя давать волю фантазии. Их область – голые факты, иначе того и гляди поскользнешься и загремишь.

Иенс чуть не расплакался от обиды. Или это действовало выпитое?

– Не огорчайтесь, док, – сказал Господин W, падая на соседний стул.

Принесенное им золотистое и ядовито-зеленое уже поблескивало на столе и странно, приторно-остро пахло. Сам Господин W подрос примерно на фут, волосы его удлинились до плеч, а нижняя челюсть заметно утратила остроту и там даже, кажется, наметилась небольшая бородка.

– Просто Кей не любит, когда люди слишком пристально его разглядывают. Он же у нас такой застенчивый. Правда, Кей?

– А то как же, – подтвердил застенчивый молодой человек.

– Давайте лучше выпьем абсента! – воскликнул Господин W.

– Выпьем, – согласился Кей. – Только скажи сначала, чего еще ты туда намешал.

– Желчь анубиса, – не моргнув глазом, ответил веселый Господин W, – и яд барханного поползня, третью по счету фракцию.

– Лучше брать вторую, – заметил Кей. – Она поядреней.

И снова Иенс не понял, смеются над ним или Господин W действительно смешал в коктейле два смертельных яда. Окончательно отчаявшись, доктор схватил стакан и опрокинул в себя единым махом.

– Эк его повело, – раздалось откуда-то издалека.

Трактир подернулся гнилой болотной зеленью, странные лица поплыли, поплыли… Вкуса Иенс так и не почувствовал – возможно, рецепторы мгновенно онемели от убойной дозы отравы. Воздух в комнате задрожал, как дрожит он в пустыне над барханами. «Надо же, я умираю. И это совсем не больно. Надо бы запомнить ощущения», – успел подумать ученый.

Но не запомнил он ничего, кроме цветных нелепых отрывков – например, Господина W, скачущего по столу без рубахи, но почему-то в монистах и выплясывающего перед равнодушным Кеем любовный танец ромале. Господин W стоял на коленях и весь извивался, будто в его гибком смуглом теле совсем не осталось костей, а Кей безразлично моргал, и тогда в отчаянии Господин W выхватил кинжал (откуда? Или не кинжал, а отобранный у трактирщика хлебный нож?) и примерился колоть себя под левый (или правый?) сосок, но Кей кинжал отобрал и вернул трактирщику, и Господин W воскликнул:

– Построить ли мне дворец или разрушить Город – чего ты хочешь, мой повелитель?

И Иенс испугался, что Кей скажет: «Разрушить Город», но Кей сказал вместо этого:

– Избавь меня от Оперного театра. Надоело смотреть на судаков. Они начисто отбивают всякий интерес к искусству.

И Господин W вытянулся во фрунт, и кинул пальцы к виску, и, отсалютовав, гаркнул:

– Есть, господин хорунжий!

А потом уже не было ничего, кроме тяжкого грохота вбиваемых в брусчатку сапог: это колонна Стальных Стражей маршировала к театру, будя и тем невольно спасая от смерти гнездящихся под его крышей голубей.

Иенс поморщился и тихо застонал. Потолок кружился вокруг оси, вбитой точнехонько промеж глаз. Вдобавок молодой человек обнаружил, что из одежды на нем одни сапоги. Кто доставил его домой, кто раздевал? Неужели Кей или – еще ужаснее – Господин W (при этой мысли даже пальцы на ногах от стыда поджались)? Спрут иронично взирал с картины. Ах да, картина, что-то там было с картиной… Думать о картине не хотелось. Не хотелось думать вообще ни о чем.

Иенс уже почти добрался до того блаженного состояния, при котором стыд переходит в сладкую и щемящую жалость к себе, когда по лестнице простучали шаги и дверь комнатушки распахнулась настежь. Со сквозняком внесло аммиачную вонь загаженного кошками подъезда и уличный шум, а на пороге возникла фурия. Присмотревшись, Иенс понял, что у фурии лицо и фигура Герды, но какой Герды! Щеки девушки раскраснелись, глаза пылали праведным гневом, рыжие волосы разметались по плечам, в руках была зажата пачка газетных листков.

– Герда, – жалобно проскулил Иенс, – к-как хорошо, что ты при-пришла. П-подай в-воды…

Герда не подала воды. Вместо этого она запустила листками в несчастную, болящую голову Иенса и прошипела:

– Негодяй! Мерзавец!

Листки рассыпались по кровати и отчасти по распростертому на ней телу. Один разлегся прямо у Иенса на носу, и, сощурившись, больной разглядел черно-белый снимок – обугленные развалины Оперного театра. Заголовок над фотографией гласил: «Неосторожность или провокация?». Иенс с трудом отшвырнул газету и попробовал сесть. С третьей попытки ему это удалось, и даже удалось подобрать отпечатанную на плохой бумаге статью. Мелкий и скверный шрифт, нечеткая графика – в листовке нетрудно было опознать печатный орган Сопротивления. Название листка менялось чуть ли не каждый месяц: то «Светоч», то «Искра», то «Подполье», однако последние полгода газетенка гордо именовалась «Луч маяка», поскольку главный корреспондент ее, все тот же вездесущий Франсуа Бонжу, с некоторых пор взял псевдоним Маяк Безбашенный. Лысоватый и потливый субъект, Маяк никак не походил на гордого бойца Сопротивления. Смахивал он скорее на одного из перекупщиков Ржавого рынка.

Статья на развороте явно принадлежала бойкому перу Маяка и начиналась так:

В последнее время так называемые «отцы Города» перешли черту, отделяющую разгул от геноцида. Вчерашняя разнузданная пьянка и акт вандализма по отношению к общественному фонтану, известному как «Механический цветок», завершились поджогом Оперного театра и бойней, развязанной на городских улицах.

Далее шло описание вчерашних, а точнее, уже сегодняшних событий.

Если бы у Иенса так не болела голова и ему не было так скверно, он расхохотался бы – настолько абсурдно выглядело происшедшее. Для начала, если верить Маяку, рота Стальных Стражей окружила театр. Затем туда согнали части жандармерии и вытащенных из постелей обывателей, раздали им древние, сотню лет пылившиеся на складах мушкеты и велели защищать здание. Непонятно, что именно пытались доказать друг другу Кей и Господин W, поскольку первый возглавил атаку, а второй – оборону. Как ни странно, осажденные продержались довольно долго, пока
Страница 23 из 27

здание не запылало с четырех углов. Выбраться не удалось почти никому, поскольку Господин W отдал приказ сражаться до последнего. Сам он вскарабкался на крышу и (видимо, для того чтобы подбодрить деморализованные войска) во весь голос распевал «Арию Непрошеного Гостя», пока крыша не провалилась и певец не рухнул прямиком в огненное инферно. Огненное инферно, однако, ничуть ему не повредило, поскольку (как писал Маяк) Господина W и Кея заметили потом на Центральной площади, где они сношались прямо в струях фонтана, причем Кей был, по обыкновению, молчалив и деловит, а Господин W вопил в пароксизмах страсти то «Свободу попугаям!», то «Свободу Патрису Лумумбе!». Выжившие в пламени горожане озверели настолько, что отшвырнули лишенных командования Стальных Стражей от театра, и стычки на улицах длились до рассвета, пока из лагерей за городом не подтянулись свежие части.

– И что? – спросил Иенс, отрываясь от газеты. – П-при чем т-тут я?

Если честно, гибель театра со всеми его судаками и защитниками мало взволновала естествоиспытателя. Единственное, что грызло, – это судьба винтовки. Они с Тубом битые две недели угробили на то, чтобы смастерить прицел. Неприятно, если винтовка затерялась в потасовке.

Герда все так же стояла в дверях, уперев руки в бока, и ноздри ее гневно раздувались.

– При том! – выкрикнула она.

Изо рта девушки вылетели брызги слюны, и Иенс подумал, до чего же это некрасиво, а главное – до чего громко. Голова, бедная голова…

– При том! – продолжала разоряться Герда. – Тебя видели! Видели с ними!

Иенс устало вздохнул и сел, опираясь на локти. То, что он был совершенно гол, ставило молодого ученого в самое невыигрышное положение. Голый лежащий человек, как правило, всегда проигрывает одетому и стоя?щему – нет, уже грозно наступающему, потрясающему еще одной газетой… Обычно голой оказывалась Герда, а Иенс – одетым и с широким кожаным ремнем в руке. Перемена ролей естествоиспытателю совсем не пришлась по вкусу.

– Н-ну и что? Я н-не поджигал т-театра, если ты в этом меня об-обвиняешь…

– Какая разница, поджигал или нет?! Ты был с ними! Ты! С ними! Был!

Совершенно неожиданно Герда упала на пол и разрыдалась, закрыв лицо руками. Иенс продолжал сидеть на кровати дурак дураком.

– Я д-думала, – икнула девушка сквозь рыдания, – ты не такой, как они. Лучше их. Выше. Чище. Я готова была терпеть что угодно от тебя, потому что знала – ты другой, ты добрый в душе, ты мне помог и другим тоже поможешь… А ты такой же!

Она оторвала руки от лица – на коже остались от пальцев красные полоски – и снова гневно воззрилась на Иенса. Слезы так и текли по ее щекам.

– Ты ничем их не лучше. Ты просто… мельче. Ты их собачка, ручная собачка, таскающая в пасти мячик. Нет. Они свиньи, а у свиней не может быть собаки. И ты тоже свинья. Но они злые и сильные вепри, а ты – жалкий фермерский поросенок, ты хочешь бегать с ними, но только падаешь в грязь…

Тут Герда снова разрыдалась и замолчала. Иенс наконец ощутил, как в нем просыпается злоба.

– Д-да ты что? Ты соображаешь, что говоришь?

Как всегда, когда он сильно злился, заикание почти пропало. Иенс обрадовался злости, как долгожданному другу. Когда он злился, он был прав. Такая ярость просто не могла быть неправедной.

– Ты вообще понимаешь, что ты сейчас сказала?! – Для убедительности Иенс стукнул кулаком по спинке кровати, о чем тут же пожалел – удар отдался гулом в затылке и мгновенным онемением. – Ты…

Герда замотала головой. Рыжие волосы взметнулись, слезинки брызнули во все стороны.

– Замолчи. Пожалуйста, замолчи, только не оправдывайся.

– Я и не собираюсь оправдываться! – прокричал Иенс, превозмогая слабость и тошноту. – Кто ты такая вообще, чтобы мне перед тобой оправдываться? Уличная девка, побирушка… Да если бы не я, ты бы замерзла зимой, по рукам бы пошла, сдохла бы от сифилиса…

– Лучше бы сдохла, – тихо и зло сказала Герда, но Иенс не слушал.

– Мне нужны были деньги. Деньги на реактивы, на оружие, на эти поганые листовки, наконец! – Тут он потряс маячным листком. – А где я их возьму?!

Герда пожала плечами. Она почти успокоилась. Все так же сидя на полу, девушка устало отирала глаза и поправляла волосы. Сейчас, когда ярость прошла, Герда снова стала прелестна и беззащитна – в косом утреннем свете, льющемся из окна, она казалась почти святой, на коленях отмаливающей прегрешения оступившихся. «Или падшей женщиной, оправляющейся после бурной ночки», – злобно подумал Иенс.

– Я раздобыл для нас тридцать тысяч.

– Откуда? – безразлично спросила Герда, зажимая в зубах шпильки. – Вытащил из кармана у своего покровителя, пока он лапал Господина W?

Иенс снова ощутил подступающую ярость, но на сей раз сдержался и даже сумел улыбнуться:

– П-почти. Он хочет твой п-портрет.

– Мой портрет?

Герда недоуменно вскинула глаза, и Иенс в который раз поразился их глубокой зелени. Как он мог подумать, что Госпожа W красивее? Да эта бешеная пигалица в подметки не годится его Герде!

– Да, твой портрет. Он просил меня пе-передать заказ де Вильегасу и сказал, что заплатит вне зависимости от того, п-понравится ему картина или н-нет. Но мы п-поступим по-другому. Жирная с-свинья не п-получит де-денег. Ты сама нарисуешь кар-картину. Д-даром, что ли, м-мы извели ст-только на краски и уч-чителей? Я воз-возьму его грязные ты-тысячи и куп-куплю на них ингредиенты д-для взрывчатки у Кар-караванщиков. Он ни-никогда не уз-знает, что зап-заплатил за собственную см-мерть. Н-ну, что с-скажешь?

Герда одним грациозным движением поднялась с пола и скрутила волосы в огромный узел на затылке. Возясь со шпильками и не поднимая глаз, она тихо сказала:

– Я согласна.

«Я согласна». Как сладко эти слова звучат для юного любовника или, на худой конец, для старого похотливого козла. Увы, Иенс не был ни тем, ни другим, и покорность Герды на сей раз его не обрадовала. Для начала девушка прихватила мольберт и кисти и переселилась к соседям под тем предлогом, что у них лучше свет и есть большое зеркало. Зеркало Иенс видел. В обугленной раме, скорее длинное, чем высокое, скорее закопченное, чем ясное, наверняка купленное за пару долларов на толкучке, оно вдобавок ко всем перечисленным недостаткам было безнадежно кривым. Отражающиеся в стекле лица – или не лица даже, а хари – поражали уродством. К примеру, физиономию Иенса дьявольский инструмент безобразно растянул, наградил пастью шире ушей с нелепым и хищным оскалом, глаза же, напротив, сделал по-свинячьи маленькими и алчными. Молодой ученый поинтересовался у де Вильегаса, зачем живописцу понадобился этот древний монстр. Тот расхохотался и, колыхая брюхом, объяснил, что увиденное в кривом стекле очень возбуждает их с душкой Йоном в любовных утехах. Иенс сплюнул и больше вопросов не задавал – до тех пор, пока однажды не подглядел, как в зеркале отражается Герда. Бледнее, тоньше и большеглазее, чем в жизни, она оказалась все так же прекрасна. Тогда Иенс понял, что не хочет знать тайну колдовского стекла.

Почти две недели Герда не показывалась, появляясь в каморке Иенса лишь в краткие ночные часы и ускользая на рассвете. Доктор ворчал. Он уже привык к ежедневному ритуалу, кофе и гренкам, к покорному утреннему телу и теплу – а потом так сладко
Страница 24 из 27

поваляться в постели еще минут десять, глядя, как она хлопочет по хозяйству и поспешно глотает свои настои. За эти дни Иенс понял, как привязался к девушке. Нет, не любовь – о любви он даже не задумывался, – но собственничество, приятная щекотка обладания, уверенность, что она твоя… навсегда. В шатком мире Города, лаборатории, враждующих корпораций и возглавлявших их чудовищ так важно осознавать, что нечто принадлежит тебе и только тебе, неизменно, вечно… как механизмы Туба, да, пожалуй, как чудные изделия троллей. Так пустыня принадлежит Караванщикам, песня – аэду, холод – Королеве… А Герда принадлежала ему. Иенс с нетерпением ждал, когда картина будет закончена. Он даже собирался отпраздновать это событие, может, сводить художницу в ресторан – он никогда раньше никуда ее не водил, как-то к случаю не приходилось. Должно быть, глупенькая обрадуется и перестанет наконец коситься на него отчужденно и странно… Иенс стучался в дверь мастерской Гарсиа и спрашивал: «Уже можно посмотреть?» И из-за плотно прикрытой створки неизменно отвечали: «Погоди. Еще не готово».

На седьмой день Иенс не дождался ответа и вошел. Дверь оказалась не заперта – должно быть, Герда выбежала в булочную или за красками. На облезлом ковре валялись раздавленные разноцветные тюбики, тарелки с остатками соуса и куриные кости. Огонь в камине дотлел и неприятно чадил, а в окно лезла предвечерняя серость. Мольберт с картиной стоял посреди комнаты, в паре шагов от несносного зеркала. Иенс поджал губы. Вечно здесь царил беспорядок, но не творческий, а какой-то грязный, как на заброшенной кухне, и пованивало объедками и нестираными простынями. Бочком, чтобы ненароком не заглянуть в насмешливо скалящееся стекло, Иенс приблизился к холсту. Присмотрелся. И недовольно нахмурился.

На картине изображена была пустыня, унылая рыжевато-серая плоскость от горизонта до горизонта – грубые, широкие мазки, синие тени то ли облаков, то ли гор. На переднем плане торчал колодец с полуразрушенной кладкой. На краю колодца восседал мешок, обряженный почему-то в широкополую фермерскую шляпу, некогда голубую, а теперь выцветшую, почти в тон унылому ландшафту. К полям шляпы пришиты были бубенчики. Рядом с колодцем стояла девочка лет семи. Полуобернувшись, она глядела с холста прямо на Иенса. Обычная крестьянская девчонка в длинной шерстяной юбке и с ведром в руках. Похоже, она пыталась вытащить полное ведро из колодца, тянула изо всех сил, тянула и все равно чуть не выронила, и ведро полетело бы вниз, расплескивая воду и грохоча. Кажется, девочку кто-то позвал – быть может, нашелся помощник, – и вот она оглянулась в полуиспуге-полунадежде, весом своим едва удерживая треклятое ведро… Иенс сам не понял, откуда нахлынули все эти мысли, ведь на картине не было ничего, кроме пустыни, девчонки с ведром и колодца с головой чучела. Ах нет. Еще одно. К ногам девчонки тянулась тень. Тянулась и, не дотянувшись, падала на древнюю кладку. Судя по пропорциям, тень принадлежала мальчику-подростку – хотя что скажешь по тени?

Иенс недоуменно щурился, разглядывая картину так и эдак и уже прикидывая, куда бы ее приткнуть, в какой дальний угол – ведь ясно же, что пейзаж с девчонкой и ведром совершенно не нужен королевскому любимчику, не украшают такими полотнами богатые особняки. Значит, висеть ей в каморке Иенса, где и так уже не продохнуть от бездарной мазни. «Как бы господин Кей не отказался платить», – с испугом подумал ученый. Может, не стоило все же мелочиться и, посулив старому сатиру тысячу-другую, обзавестись еще одним полотном с бесстыдной нимфой или куртизанкой? А Герда так хороша на его картинах – нагая, томная, с блуждающей улыбкой и щедрой грудью…

– Тебе нравится?

Иенс обернулся. Девушка стояла в дверях, и в руке у нее был пучок ландышей.

– Смотри, мне подарили, – улыбнулась она. – Представляешь, какой-то господин, я его даже не знаю, не видела никогда, а он раз – и достал из своего цилиндра ландыши, и говорит: «Это для вас, барышня»…

– Что еще за ф-фокусы? – недовольно сказал Иенс. – И потом, ч-что ты нарисовала?

Лицо Герды вытянулось, словно у нее из рук выдернули ландыши и прошлись по свежей зелени сапогами. Впрочем, разочарование быстро сменилось привычной уже холодной гримасой.

– Тебе не понравилось, – сухо произнесла художница. – Что ж, я другого и не ожидала.

– Н-нет, почему? П-просто я ду-думал, ты на-нарисуешь по-другому.

– По-какому? – ядовито спросила Герда. – По-де-вильегасовски? Да признайся же наконец, ты балдеешь от этой пошлятины, когда я сижу голая, раздвинув ноги. Тебе хотелось бы, чтобы я вечно так сидела, даром что ты начистил бедняге морду…

Иенс сжал кулаки и сделал шаг вперед, но Герда, вопреки обыкновению, не отступила. Стояла в дверях, как давеча, смотрела угрюмо, исподлобья. И Иенс… нет, не струсил, конечно, не струсил. Просто разжал кулаки.

– Д-дура, – отрывисто сказал он. – Го-господин Кей за-заказал твой по-портрет. Твой, а не де-деревенской дев-девчонки.

– А ты не видишь, милый, кто на портрете? Не помнишь, какой ты нашел меня тогда, зимой? Ну же, присмотрись внимательней.

Иенс снова взглянул на холст. У девчонки были длинные, выбивающиеся из-под косынки рыжие пряди и зеленые, очень знакомые глаза.

– Т-ты? Это т-ты? Н-но почему в пу-пустыне?

– Потому что «потому» кончается на «м», дорогой.

– Хорошо. До-допустим. Н-но зачем пу-пугало? И чья это те-тень?

– Ничья.

– К-как ничья?

Иенс почувствовал, что на него накатывает раздражение. После разгульной ночи в компании Господ W и K оно практически не отпускало доктора, грызло изнутри, как собака грызет опостылевшую кость.

– Т-тень н-не может быть ничья. Тень все-всегда кому-то п-принадлежит.

Герда усмехнулась и скрестила руки на груди.

– О, эта тень принадлежит. Очень даже принадлежит.

– Так кому же?! – сердито рявкнул Иенс.

– Тому, кто сильнее, – спокойно ответила девушка. – Или тому, кто больше заплатит. Или тому, кто сквернее всех пошутит, – я еще до конца не уверена.

Глава 4

Меценат

В то время как Иенс любовался картиной, Кей стоял перед собственной оранжереей и недовольно постукивал тросточкой по толстому стеклу. Приглашенный фитодизайнер, специалист с самыми лучшими рекомендациями, не придумал ничего умнее, как устроить на крыше особняка застекленный тропический раек. И это получилось прекрасно, лучше некуда, пышно и красочно – особенно, конечно, орхидеи, к которым Кей был неравнодушен с детства. Так вот, сад вышел и впрямь великолепный. К сожалению, хозяин особняка не мог в полной мере им насладиться, потому что температура за тридцать и влажность мешали Кею войти внутрь. Нет, растаять бы он, конечно, не растаял – к чему досужие домыслы? – но приступ астмы и головокружение заработал бы наверняка.

Кей совсем уж зло стукнул по стеклу тростью – по гладкой поверхности побежали трещинки, – и тут сзади предложили:

– Помочь?

Юноша обернулся. За спиной незадачливого владельца оранжереи обнаружился Господин W в весьма странном маскарадном костюме. Всю его высокую и плечистую сейчас фигуру обтягивала черная ткань. Лицо закрывала маска из той же материи, так что лишь глаза поблескивали между двумя полосками цвета ночи. С плеча Господина
Страница 25 из 27

W свисал мешок, затянутый веревкой, а на ногах были мягкие гетры.

– Ты знаешь, сколько я этой гадине заплатил? – спросил Кей.

– А ты его удави, – посоветовал Господин W.

Отобрав у Кея трость, он оглядел стекло и так и эдак, примерился и нанес удар. Жалобно зазвенело, осколки брызнули во все стороны. Господин W удовлетворенно хмыкнул и продолжил начатое. Кей меланхолично наблюдал, как его приятель движется сквозь оранжерею, сея на своем пути гибель и разрушение. В разбитые окна ворвался стылый воздух с улицы. Предсмертно затрепетали листья пальм, насторожились папоротники, даже небольшой водопад перестал журчать на мгновение, прислушиваясь к гудкам паромобилей снаружи и воплям разносчиков. Не прошло и пяти минут, как труд Господина W завершился полным и сокрушительным успехом. В рамах не осталось ни одного целого стекла.

Хозяин дома аккуратно обошел разбросанные по полу осколки и – наконец-то – смог дотронуться до нежных чашечек орхидеи-призрака и туманной блетии. Господин W на Кея не смотрел. Закинув трость на плечо, он остановился у самого края крыши и уставился на Город. Город, окутанный дымами, с грязно-белыми, словно тающий сахар, глыбами зданий, скудным наследием иных и лучших эпох… Город тоже смотрел на Господина W, пялился исподлобья, как сноровистый раб, неохотно выслушивающий приказ властелина.

– Здесь будет город-сад! – неожиданно заявил гость и обернулся к Кею.

Юноша кисло улыбнулся:

– Ты явился, чтобы мне это сообщить? Или для того, чтобы угробить мою оранжерею?

– Нет. Я, как ты выражаешься, явился, чтобы задать тебе один вопрос. Ты позволишь?

– Задавай.

– Вопрос у меня такой: любишь ли ты детей?

Кей удивился. Мало что способно было его удивить, но вот Господину W иногда удавалось.

– В каком смысле? – осторожно поинтересовался Кей.

Глаза Господина W в узком разрезе маски сверкнули.

– В самом прямом. Любишь ли ты детей? Голубые глазки, розовые попки, безволосые письки… маленькие дырочки, не то что все эти хлюпающие, вонючие, растянутые дырищи… Или так: любишь ли ты детей под чесночным соусом, под сливовым, под кисло-сладким, под маринадом из плодов гуайявы и плавников пескогрыза? Любишь ли ты их жареных, вареных, фаршированных…

– Нет, – перебил Кей. – Я не люблю детей. Ни жареных, ни маринованных и никаких других. Если уж быть совсем честным, я и взрослых не жалую. У тебя всё?

– Ай-ай-ай, – промурлыкал гость, помахивая тростью. – Значит, ты не любишь детей? Непорядок. Они ведь цветы жизни, залог нашего – то есть твоего и моего – счастливого будущего…

– Послушай, Дафнис… – устало выдохнул Кей.

И у Войны есть имя. Имя это Кей хотя и знал довольно давно, употреблял лишь в минуты крайнего раздражения. Господин W удовлетворенно улыбнулся, когда хозяин дома продолжил:

– В контракте, конечно, сказано, что я обязан принимать у себя вашу троицу. Но, насколько я помню, там не оговорено, в течение какого времени я обязан выслушивать твой бред. Так что либо смени пластинку, либо выметайся.

Гость в ответ на эту тираду хмыкнул:

– Ты ничего не обязан… Джейкоб. Я просто приглашаю тебя на увеселительную прогулку. Чего дома-то киснуть? Только сначала переоденься.

Прежде чем молодой человек успел возразить, Господин W вытащил из мешка черный костюм, весьма напоминающий его собственный. Кей уныло оглядел необычное одеяние.

– Это обязательно?

– Желательно. В катакомбах под Городом водится всякое.

– Ага, – подтвердил Кей, безо всякой охоты стягивая через голову рубашку. – Например, твое любимое Сопротивление.

– Например, оно. Но и не только.

– Почему я постоянно таскаюсь с тобой по каким-то помойкам? – проворчал Кей, в очередной раз ударяясь головой о низкий потолок.

– Потому что ты любишь меня, милый, хотя и не хочешь это признать, – доверительно сказал Господин W. – Потому что ты за меня беспокоишься и не хочешь отпускать одну.

Из вышеописанного диалога легко сделать вывод, что за время, пока молодые люди спускались в неработающую городскую канализацию, Господин W успел проделать солидную часть пути, конечным пунктом которого была Госпожа W.

Через неработающую городскую канализацию можно проникнуть в катакомбы. В сущности, все пути так или иначе ведут в катакомбы. Там и завершают свое земное странствие многие жители Города.

Давным-давно, еще при Королеве, правления Гильдий скинулись и соорудили что-то вроде центрального отопления и даже водопровода. В свое время это спасло от смерти не одного бедняка, не способного заплатить за уголь. А морозы в те дни стояли трескучие, такие, что лопалась кладка. К сожалению, хорошие деньки давно миновали, и зимой горожане теперь разжигали камины, а помои выплескивали прямехонько на улицу. Впрочем, и холода нынче были уже не те.

– Ладно, – сказал Кей, ощупывая склизкую стенку туннеля. – Переформулирую вопрос. Почему ты вечно таскаешься по помойкам?

Голос его в подземелье прозвучал глухо, а конец фразы и вовсе оказался скомканным – юноша влетел ногой в свернувшийся усом рельс узкоколейки и зашипел от боли. Господин, а вернее, Госпожа W чиркнула серной спичкой. Вообще-то у нее имелся электрический фонарик, но серные спички, без сомнения, романтичнее.

– У меня было тяжелое детство, – проговорила девушка, внимательно рассматривая зевы трех расходящихся от основного коридора проходов. – Развалины, помойки, карантины, лагеря беженцев… Как-то привыкаешь.

В катакомбах действительно имелось многое. К примеру, вот эта узкоколейка, ведущая из ниоткуда в никуда, соседствовала с древними граффити на стенах и потолке. Граффити, кроме обычных надписей «Сольвейг – сука», «Смерть Королеве!» и «М + Ж = П» содержали подробные, оснащенные чертежами и ссылками на первоисточники инструкции по принесению чужеземцев в жертву Минотавру. Минотавр в неверном свете казался смирной коровенкой, хотя на самом деле был препоганейшего нрава зверюгой. По слухам, он до сих пор шлялся где-то в дальних закоулках свернувшегося под Городом лабиринта, напрасно ожидая новых жертв. А может, и не напрасно – строители находили в подвалах обглоданные человеческие кости, и кости совсем не человеческие.

Впрочем, из этого участка подземелья Минотавра давно спугнули. В коридоре пахло гарью и селитрой, стены тут и там опалил огонь. Рельс свернулся недаром – похоже, тут что-то взрывали.

– И когда же было твое детство? – спросил Кей, без особой надежды на ответ.

– Давно, – отрезала Госпожа W и повернула направо.

Через некоторое время из-за стены послышались развеселая песня и звон бутылок. В проломе мелькнул огонь. Госпожа приложила палец к губам, погасила спичку и неслышнее тени заскользила вперед. Кей, впрочем, и так догадался, что посещение штаба Сопротивления в план сегодняшних увеселений не входит.

– Возьми меня за руку, – прошипела девушка, – а то опять навернешься. Ой, какой холодный!

Кей сжал в ладони маленькую, горячую ручку Госпожи и закрыл глаза. Не в обычаях Кея было слепо тащиться за кем-то в темноту, но сейчас это оказалось неожиданно приятно. Ничего под веками, ничего в голове, только перестук капель, падающих с потолка, едва слышное дыхание и живая ладонь в его руке.

– А может, здесь и останемся? – прошептал
Страница 26 из 27

он. Кей редко понижал голос, и без того негромкий, но тишина и капель требовали шепота.

– Дурак, – ответила Госпожа W. – Мы что, по-твоему, трахаться сюда пришли? Так это мы могли проделать и у тебя. Погоди, еще немного… Всё, пришли. Открывай глаза.

Лет сто назад некий безумец решил построить под городом железную дорогу для быстроты и удобства сообщения. Безумцу удалось даже выбить деньги из городского бюджета и выкопать котлован для первой станции. Первая станция так и осталась последней, а ревнителя прогресса на всякий случай казнили.

Арматура и бетонные балки, перекрывшие котлован – потолок будущей станции, – отчасти сгнили, а отчасти провалились, и тем не менее свод кое-как держался. В огромном зале нервно подрагивали от сквозняка гривы факелов. Оттуда, где устроились Кей с Госпожой – почти под потолком, на узком железном балкончике, куда вела дверь из озвученного капелью коридора, – открывался прекрасный вид на происходящее внизу. И неспроста. Балкончик пристроили уже позже, в те времена, когда романтическая мечта о железной дороге под Городом прочно забылась, а в заброшенной каверне начали проводить запрещенные наверху поединки без правил и страусиные бои.

Собравшаяся внизу публика Кею не понравилась. Для начала, все они были обряжены в черные робы с надвинутыми на глаза капюшонами. Лишь один, невероятно толстый и сидящий на возвышении, нацепил красную мантию и красный же колпак. Кей пригляделся. Он мог бы поклясться, что под колпаком у толстяка пластиковая маска с ухмыляющейся клоунской рожей.

– Э-э, – прошептал юноша, – да это никак…

– Тише! – шикнула Госпожа W, она же Дафна, и для верности зажала спутнику рот ладошкой. – Просто смотри. Сейчас начнется интересное.

Интересное началось с того, что в центре зала врубили софиты. На расчищенной и огороженной площадке обнаружился оркестр – в основном духовые, но также ударные и цитры. Геликоны торжествующе рявкнули, раздулись щеки музыкантов, и над импровизированной сценой взвился бодренький марш. В полу открылся четырехугольный люк, откуда медленно вознеслась платформа. По платформе нервно вышагивал полный господин с исключительно толстыми седыми усами, во фраке и цилиндре. Толстоусый заметно прихрамывал на левую ногу, отчего походка у него была дерганая и раскачивающаяся. В левой руке хромого зажат был рупор, в правой – детская погремушка, а под мышкой торчало что-то ядовито-розовое. Приглядевшись, Кей понял, что ядовито-розовое – это крупная кукольная голова в парике. Под ногами офраченного валялось кукольное тело, изломанное, перетянутое ремнями, ощетинившееся рычагами и шарнирами. Еще на платформе имелась большая, просто очень большая картонная коробка, перевязанная широкой и тоже розовой шелковой лентой.

Заметив, что платформа уже наверху, хромой подпрыгнул, уронил погремушку, рупор, выхватил из-под мышки голову и поспешно привинтил ее к телу. Похоже, он еще нажал на незаметный рычаг, потому что кукла, странно изогнувшись, сделала мостик, а потом вскочила на ноги с криком «Оп-па!». У куклы оказалось бледное, усыпанное пудрой личико и огромные голубые глаза. Если бы Кей хоть раз посетил представление Старого цирка, он несомненно узнал бы в странном изделии акробатку Минни, а в ее партнере – небезызвестного Бена Хромоножку, недавно вышедшего на пенсию за выслугой лет. Цирка, однако, Кей не посещал, и представление ему с каждой секундой нравилось все меньше.

Гордясь успехом партнерши, седоусый раскланялся и тоже зачем-то сказал: «Оп-па». Публика зааплодировала. Кое-где раздались смешки. Минни подобрала и без того коротенькую юбку и на цыпочках, с показной робостью приблизилась к коробке. Приложила пальчик к губам – несмазанный сустав при этом мерзко скрипнул – и тихо стукнула по картону костяшками пальцев. Изнутри послышалась негромкая возня. Куклу это, похоже, приободрило – она трижды обошла коробку, воздевая руки как рыночный зазывала, демонстрирующий непревзойденные качества поступившего вчера товара. Убедившись, что все внимание аудитории приковано к коробке, Минни напряглась – ремешки натянулись, – сделала сальто и, приземлившись на крышку, развязала ленточку. Спрыгнув на платформу, механическая девушка снова деликатно стукнула по стенке коробки и сказала голосом кукушки из часов:

– Выходите, дети.

Картонка закачалась, опрокинулась набок, и из нее на четвереньках выбрались трое мальчиков и крохотная девочка. В блеклых, мышиного цвета волосах девочки, изрядно растрепавшихся за время сидения взаперти, колыхался пышный розовый бант. На двоих из мальчишек были матроски и синие штанишки, а один – похоже, уличный побирушка – кутался в здоровенный бесформенный пиджак.

Не успели дети встать и осмотреться, как седоусый толстяк вздернул рупор ко рту и заорал во всю глотку:

– Многоуважаемая публика, господа и… господа! Мы рады приветствовать гостей на игре «Ваша буква»! Как и всегда, в качестве приза правильно назвавший слово становится обладателем понравившегося ему лота – если, конечно, ха-ха, лот не понравится также и Господину Председателю! – Тут ведущий приложил цилиндр к груди и поклонился креслу человека в красном. – Однако, – выпрямившись, продолжил усач, – никто не уйдет обиженным! В качестве утешительного приза вы получите прекрасный кухонный комбайн, набор столовых ножей и копию нашей прелестной Минни в масштабе один к двум. Модель совершенно рабочая, с гарантией на два года от производителя, и все, что надо, у нее, ха-ха, имеется. И заметим, это лишь первая часть нашей обширной развлекательной программы! Итак, господа, позвольте объявить игру «Ваша буква» открытой!

Снова грянул оркестр. В зале раздались редкие хлопки. Подождав, пока утихнет шум, толстяк продолжил:

– А теперь… – Тут он обернулся к малышам. – Теперь познакомимся с сегодняшними участниками. В отборочном туре играют четыре лота: три в соответствии с пожеланиями членов клуба, и четвертый, по традиции, темная лошадка. Итак, под первым номером выступает… – Склонившись над самым младшим из мальчишек, светловолосым крепышом лет пяти, толстоусый опустил рупор и засюсюкал: – А кто это тут у нас? Как нас зовут?

Парнишка открыл было рот, но побирушка отпихнул его и, набычившись, буркнул:

– Захлопни хайло, чистенький. Они нас все равно почикают.

С этими словами бродяжка шагнул вперед и, дернув тощим горлом, метко харкнул прямо на начищенный ботинок усатого. Ведущему такой поворот явно пришелся не по вкусу. Ухватив пацана за ухо красными пальцами, он ласково проговорил:

– Ай-ай-ай, какой нехороший мальчик. Но сейчас мы исправимся. Сейчас мы споем дядям и… дядям песенку…

При этом седоусый гад так крутанул ухо несчастного бродяжки, что тот взвыл во весь голос. Загремели фанфары. В зале захлопали громче.

– Тебе уже мало театральных лавров? – зло прошипел Кей на тесном балкончике. – Решила из оперы податься в цирк?

Госпожа таинственно улыбнулась и покачала головой:

– Смотри, что будет дальше.

Толстяк между тем отпустил ухо пацана, вытер пальцы белым носовым платком и снова заорал в рупор:

– Какой музыкальный ребенок! Он-то и станет нашим первым участником! Минни, бесценная моя,
Страница 27 из 27

откройте первую букву.

Механическая девушка присела на корточки перед сердито трущим ухо бродяжкой – суставы ее при этом завизжали, как сотня мартовских котов – и нежно спросила:

– Как тебя зовут, дружок?

Видно, что-то в огромных голубых глазах куклы пригасило бунтарский задор мальчишки, потому что в ответ он неохотно буркнул:

– Ну, Уильфом кличут. А что?

За плечом Кея негромко, но злорадно захихикали.

«Что», похоже, оказалось довольно увесистым «что». Не успел парнишка закрыть рот, как зал внизу взорвался.

– W? – провизжал некий длинный и тощий господин, подскакивая и грозя Хромоножке тростью. – W?! Это что, розыгрыш? Вы специально притащили сюда этого маленького вонючку, чтобы над нами посмеяться?

– Фигляр!

– Мошенник!

– Гнать его!

Аудитория поддержала вопящих разноголосым гулом. Кто-то начал протискиваться к выходу. Кто-то, наоборот, рвался к сцене.

Хромоножка явно не ожидал такого оборота событий. Снова уронив рупор, он замахал руками и жалобно проблеял:

– Господа, господа, ну что вы, в самом деле? Уверяю, это простое совпадение. Лоты подбирались совершенно случайно! Прошу вас, не уходите, все будет к совершеннейшему вашему удовлетворению… Минни, объявите музыкальную паузу…

Оркестр грянул вразнобой что-то развеселое. Минни, задрав юбку, лихо прошлась по сцене в канкане, однако публика продолжала недовольно гудеть. Обернувшись к необъятному человеку в красном одеянии, ведущий уже, кажется, собрался упасть на колени – по крайней мере, он предусмотрительно одернул фрак. Красный, то ли сжалившись над хромым стариком, то ли из иных соображений, чуть приподнялся в кресле и сказал пронзительным, отлично знакомым Кею фальцетом:

– И вправду, господа, что вы так всполошились? С этой буквы начинается много прекрасных слов. К примеру, WINE[11 - Вино (англ.).] и WINNER[12 - Победитель (англ.).]…

– WATER[13 - Вода (англ.).], – хлопотливо продолжил приободренный Хромоножка. – WALLNUT[14 - Каштан (англ.).]…

– WANKER[15 - Идиот; букв.: онанист (англ., жарг.).]! – грохнуло в аудитории.

В зале заржали, и обстановка несколько разрядилась. Толстоусый отер со лба пот и обернулся к первому мальчику. Того, похоже, ничуть не смущали ни яркий свет софитов, ни внимание к нему многих персон. Малыш стоял, лениво переминаясь с ноги на ногу, и ковырял в носу.

– Минни, душечка моя, – проворковал Хромоножка. – Мне кажется, пришло время открыть вторую букву.

С ревматическим треском суставов кукла приблизилась к ребенку и, погладив его по головке, спросила:

– Как тебя зовут, хороший мой?

Мальчик деловито отер извлеченный из носа палец о штаны и, радостно улыбнувшись, ответил:

– Меня, тетенька, Роджером звать.

Если шум, поднявшийся в зале после открытия первой буквы, можно было сравнить с небольшим волнением на море, то сейчас грянула буря. Черноробые завопили. Чуть ли не половина присутствовавших кинулись к выходу, но те, кто стоял дальше от сцены и плохо расслышал сказанное, не давали им пройти. На освещенную софитами площадку полетели камни. Один из брошенных снарядов врезался в пластмассовый лоб куклы Минни, и та опрокинулась на спину, судорожно дергая ногами и вереща во весь голос. Хромоножка грохнулся-таки на колени и, заламывая руки и причитая, пополз к креслу толстяка в красном. Толстяк брезгливо отпихнул циркача ногой и, не повышая голоса, произнес:

– А ну всем заткнуться.

Как ни странно, в суматохе его услышали и, более того, подчинились. Над подземной каверной нависла нехорошая тишина, и в наступившей тишине человек в красном обратился к ведущему:

– Это уже становится интересным. Продолжайте.

Мелко кивая, бывший циркач поднялся с колен и посеменил обратно на сцену. По пути он отвесил хорошего подзатыльника белобрысому мальчишке и прошипел:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/uliya-zonis/ekaterina-chernyavskaya/hozyain-zerkal/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Polyclinic – поликлиника (англ.). Здесь требуется пояснение. Конечно, письменным языком Третьего Круга был не английский, так же как разговорным – не русский. И все же авторы взяли на себя смелость передать некоторые особенности письменности с помощью английского. Итак, читателям следует знать, что, во-первых, письменная речь горожан сильно отличалась от устной; во-вторых, при написании слов использовались только согласные буквы (т. н. консонантное письмо, принятое в современном иврите и арабском) и лишь в начальных школах под ними ставили огласовки. Таким образом, в письменных источниках очень большое значение отводилось контексту: ведь сочетание букв RS с равным успехом может означать и невинную розу (rose), и призыв к бунту – «Восстаньте!» («Rise!»). Авторы также заменили местные денежные единицы долларами, а единицы измерения длины – футами и ярдами. По аналогии с американскими долларами, название которых произошло от серебряных голландских талеров, основной валютой Третьего Круга до прихода Господ оставались монеты, отчеканенные мастерами-троллями. После смены власти деньги резко обесценились и в обиход вошли бумажные банкноты.

2

Pharmacy – аптека (англ.).

3

Private parking – частная парковка (англ.).

4

Key – ключ (англ.).

5

Придурки (исп.).

6

«Y como la tarantula» – строка из стихотворения Федерико Гарсиа Лорки «Шесть струн».

7

E bine – типа того (рум.).

8

Междометие, выражающее досаду; аналогично русскому «Блин!» (исп.).

9

Дурак, простофиля (исп.).

10

Чумная палочка (лат.).

11

Вино (англ.).

12

Победитель (англ.).

13

Вода (англ.).

14

Каштан (англ.).

15

Идиот; букв.: онанист (англ., жарг.).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.