Режим чтения
Скачать книгу

Что-то со мной не так (сборник) читать онлайн - Лидия Дэвис

Что-то со мной не так (сборник)

Лидия Дэвис

Звезды интеллектуальной прозы

Проза Лидии Дэвис совершенно не укладывается в привычные рамки и кому-то может показаться причудливой или экстравагантной. Порой ее рассказы лишены сюжета, а иногда и вовсе представляют собой литературные миниатюры, состоящие лишь из нескольких фраз. Однако как бы эксцентрична ни была форма, которую Дэвис выбирает для своих произведений, и какими бы странными ни выглядели ее персонажи, проза эта необычайно талантлива и психологически достоверна, а в персонажах, при всей их нетривиальности, мы в глубине души угадываем себя.

Лидия Дэвис

Что-то со мной не так (сборник)

Lydia Davis

BREAK IT DOWN

Original English language edition published by Farrar, Straus and Giroux

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Denise Shannon Literary Agency, Inc. и Prava I Prevodi International Literary Agency.

© Lydia Davis, 1976, 1981, 1983, 1986

© Перевод. И.Я. Доронина, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Рассказ

Я возвращаюсь домой с работы. От него приходит сообщение: он не приедет, занят. Перезвонит. Я жду звонка, потом, в девять часов, еду к нему. Машина на месте, но его дома нет. Я стучу в дверь его квартиры, потом – в двери всех гаражей, не зная, который из них принадлежит ему. Никакого ответа. Пишу записку, перечитываю ее, пишу другую и засовываю в его дверь. Дома не нахожу себе места. Единственное, что я могу делать, хотя дел у меня полно, поскольку утром я отправляюсь в поездку, – это играть на пианино. Без четверти одиннадцать звоню снова, он дома – ходил в кино со своей давней подругой, она еще у него. Он говорит, что перезвонит мне. Жду. Наконец сажусь и записываю в блокноте: когда он позвонит, то либо приедет, либо не приедет, и тогда я рассержусь так, что мне достанется либо он, либо мой собственный гнев, что, может быть, не так уж и плохо, поскольку гнев всегда служит большим утешением: это я обнаружила по своим отношениям с мужем. Продолжаю писать в третьем лице и прошедшем времени: она всегда нуждалась в любви, пусть это была и непростая любовь. Не успеваю все это написать, как он звонит. Когда раздается звонок, на часах чуть больше половины двенадцатого. Мы ссоримся почти до двенадцати. Все, что он говорит, противоречиво: например, он утверждает, что не хочет видеть меня, потому что ему нужно поработать, а еще больше – потому что нужно побыть одному, но ведь он не работал и не был один. Я никак не могу заставить его признать эти противоречия и, когда наш разговор начинает слишком напоминать множество тех, что происходили у нас с мужем, прощаюсь и вешаю трубку. Я заканчиваю писать, хотя к этому времени мне уже не кажется правдой то, что гнев может служить утешением.

Я звоню ему снова через пять минут – сказать, что сожалею о нашей ссоре и что люблю его, но он не берет трубку. Звоню снова через пять минут, предполагая, что он мог выходить в гараж и уже вернулся, но ответа по-прежнему нет. Мне приходит в голову опять поехать к нему и посмотреть, нет ли его в гараже, где он иногда работает, – у него там письменный стол и книги, и именно там он уединяется, чтобы читать и писать. Я в ночной рубашке, время – за полночь, а в пять утра мне уезжать. Тем не менее я одеваюсь и проезжаю милю или около того до его дома. Добравшись до места, я боюсь увидеть возле его дома другие машины, которых не было в прошлый раз, и того, что одна из них может принадлежать его давней подруге. Въехав на подъездную аллею, вижу две машины, которых там раньше не было. Одна из них припаркована прямо возле входа, и я думаю, что она, быть может, у него. Обхожу маленькое здание до того места, куда выходит его квартира, и заглядываю в окно: свет горит, но все видно смутно из-за полуприкрытых венецианских жалюзи и запотевших стекол. Тем не менее я различаю, что вещи в комнате расположены не совсем так, как раньше тем же вечером. И окно тогда тоже не было запотевшим. Открываю наружную дверь и стучу. Жду. Никакого ответа. Иду проверить гаражи, и дверь захлопывается. Но, пока я иду, у меня за спиной открывается внутренняя дверь и на порог выходит он. Я плохо его вижу, потому что на узкой дорожке темно и он сам одет во что-то темное, а свет, падающий изнутри, освещает его сзади. Он подходит ко мне и обнимает. Мне кажется, что он молчит не от чувств, а из-за того, что готовится мне что-то сообщить. Отстранившись, он обходит меня и направляется к припаркованным у гаражей машинам.

Когда мы идем туда, он говорит: «Послушай», – и называет меня по имени. Я жду, что сейчас услышу: она здесь, а еще – что между нами все кончено. Но нет, хотя я не могу отделаться от ощущения, что он собирался сказать нечто в этом роде, по крайней мере, что она у него и что по какой-то причине он считает, что так лучше. Вместо этого он говорит, что все сегодня вечером пошло не так по его вине, и он сожалеет. Он стоит, прижавшись спиной к гаражной двери, его лицо освещено, я стою перед ним спиной к свету. В какой-то момент он обнимает меня так неожиданно, что тлеющий кончик моей сигареты крошится о гаражную дверь за ним. Я знаю, почему мы здесь, на улице, а не в его комнате, но не спрашиваю, пока между нами не наступит мир. Потом он произносит:

– Ее не было здесь, когда я звонил тебе. Она вернулась позже.

Он говорит, что единственная причина, по которой она появилась, – то, что ее что-то тревожит, а он – единственный человек, с которым она может об этом поговорить. Потом добавляет:

– Ты не понимаешь, да?

Я пытаюсь понять.

Значит, они были в кино, а потом приехали к нему, потом позвонила я, и она уехала. Он перезвонил мне, и мы поссорились, потом я звонила дважды, но он выходил купить пива (так он сказал), и тогда я приехала, а он между тем вернулся из магазина, и она тоже приехала снова и находилась у него, поэтому мы разговаривали, стоя у гаражных дверей. Но как было на самом деле? Могли они в действительности вместе вернуться домой в короткий промежуток времени между моим последним телефонным звонком и моим приездом? Или пока он звонил мне, она на самом деле ждала на улице, или у него в гараже, или в своей машине, а потом он снова привел ее к себе и, когда я позвонила во второй и третий раз, просто не брал трубку, потому что был сыт по горло мной и нашей ссорой? Или он привел ее домой, а потом пошел за пивом, оставив ее ждать, и она слышала, как звонит телефон? Последнее наименее вероятно. Мне вообще не верится, что он ходил за пивом.

Тот факт, что он почти никогда не говорит правды, не позволяет мне верить ему в конкретных случаях, и приходится самой вычислять, правда ли то, что он говорит, или нет, и иногда я могу понять, что это неправда, а иногда нет. Честно говоря, я никогда этого не знаю, и иногда начинаю верить, что это правда, только потому, что он говорит мне одно и то же снова и снова, а я не могу поверить, что он стал бы так часто повторять одну и ту же ложь. Может, правда не так уж важна, но я хочу ее знать хотя бы для того, чтобы решить для себя: сердится он на меня или нет; если сердится, то насколько; любит он ее еще или нет и если да, то насколько сильно; любит он меня и насколько сильно; способен ли он говорить мне неправду во время секса и после?

Страхи миссис Орландо

Мир миссис Орландо темен. Она знает, что представляет опасность в ее доме: газовая плита, крутые ступеньки, скользкая ванна и различные повреждения в
Страница 2 из 8

проводке. Кое о чем, что опасно вне дома, она тоже знает, но ей известно не все. Ее пугает собственная неосведомленность, и она жадно ловит любую информацию о преступлениях и бедствиях.

Какие бы меры предосторожности она ни предприняла, их будет недостаточно. Она старается подготовиться к неожиданному голоду, холоду, к скуке и обильному кровотечению. У нее всегда под рукой перевязочные средства, английская булавка и нож. В машине, помимо прочего, – кусок веревки и свисток, а также «Социальная история Англии» – чтобы было что читать в ожидании дочерей, которые часто задерживаются в магазинах надолго.

Обычно она любит, чтобы ее сопровождали мужчины: они способны лучше защитить благодаря как своим размерам, так и здравому взгляду на мир. Она обожает предусмотрительность и уважает мужчин, которые заранее заказывают столик в ресторане и думают, прежде чем ответить на любой ее вопрос. Она верит в необходимость нанимать адвокатов и чувствует себя спокойнее, когда говорит с ними, потому что каждое их слово подтверждено законом. Но она предпочитает просить дочерей или подругу съездить с ней в город пройтись по магазинам, нежели отправляться туда в одиночестве.

В городе на нее в лифте напал какой-то мужчина. Это было вечером, мужчина был чернокожим, и случилось это в незнакомом для нее месте. Тогда она была моложе. Несколько раз к ней приставали в переполненном автобусе. Однажды в ресторане, после вспыхнувшей ссоры, возбужденный официант плеснул ей на руки горячим кофе.

В городе она боится сесть в метро не на ту ветку, но ни за что не спросит, какой поезд ей нужен, у незнакомого человека, стоящего ниже на социальной лестнице. Проходя мимо чернокожих мужчин, она подозревает, что почти все они замышляют преступления. Любой из них может ограбить ее, даже женщина.

Дома она часами разговаривает по телефону с дочерьми, и все ее разговоры полны предчувствий разных бед. Она не любит говорить, что чем-то довольна, потому что боится этим спугнуть удачу. Если же тем не менее иногда и признает, что нечто идет хорошо, то понижает при этом голос и стучит по тумбочке для телефона. Дочери почти ничего не рассказывают ей, зная, что она найдет зловещее предзнаменование во всем, что бы они ни сообщили. А поскольку они так мало ей рассказывают, она боится, что у них что-то не так – со здоровьем или в семье.

Однажды она рассказала им по телефону такую историю. Она поехала в город за покупками одна. Вышла из машины и направилась в магазин тканей. Разглядывала ткани, но ничего не купила, хотя и унесла в сумке несколько образчиков. По тротуару слонялось много черных, и ее это нервировало. Она пошла к машине. Когда она достала ключи, из-под машины высунулась рука и схватила ее за щиколотку. Под ее машиной, оказывается, лежал человек, и вот теперь он схватил ее своей черной рукой за обтянутую чулком щиколотку и приглушенным голосом велел ей бросить сумку и отойти. Она сделала, как он сказал, хотя едва держалась на ногах, и ждала, прислонившись к стене здания, откуда ей была видна сумка, но сумка продолжала лежать на краю тротуара. Кое-кто из прохожих стал оборачиваться на испуганную женщину. Тогда она вернулась к машине, опустилась на колени и заглянула под днище. Через просвет она увидела освещенную солнцем дорогу и какие-то трубки: никакого мужчины. Она подняла сумку и поехала домой.

Дочери не поверили тому, что она рассказала. Спросили, зачем какому-то мужчине среди бела дня так чудно? вести себя. Говорили, что он не мог просто так исчезнуть, раствориться в воздухе. Их недоверие оскорбило ее, ей не понравилось, что они сказали: среди бела дня, раствориться в воздухе…

Через несколько дней после нападения на ее щиколотку с ней случился другой неприятный инцидент. Вечером она приехала на автомобильную стоянку возле пляжа, как это делает иногда, чтобы посидеть и полюбоваться заходом солнца сквозь лобовое стекло. Однако в этот вечер, обратив взгляд поверх дощатого настила на воду, она увидела не мирный пустой пляж, как обычно, а кучку людей, стоящих вокруг чего-то, похоже, лежащего на песке.

В первый момент ей стало любопытно, но потом она решила, что не уедет, не полюбовавшись закатом и не посмотрев, что лежит на песке. Она гадала, что бы это могло быть. Вероятно, какое-то животное, потому что люди обычно так долго глазеют только на что-то живое или бывшее живым. Она представила себе большую рыбу. Рыба наверняка большая, потому что маленькая не интересна, как и какая-нибудь медуза, – они ведь тоже маленькие. Она представила себе дельфина, акулу. Это мог быть также тюлень. Скорее всего уже мертвый, но, вероятно, еще только умирающий, и эта кучка людей сосредоточенно наблюдает за тем, как он умирает.

Наконец миссис Орландо решила, что должна пойти посмотреть сама. Она взяла сумку, вышла из машины, закрыла ее за собой, переступила через низкое бетонное ограждение и провалилась ступнями в песок. В туфлях на высоких каблуках она двигалась по песку медленно, с трудом, широко расставляя ноги, держа за ручку свою твердую блестящую сумку, и та болталась взад-вперед. Дул морской бриз, и цветастое платье облепило ей бедра, подол весело порхал вокруг колен, но ни один серебряный локон не шевельнется в ее тугой укладке. Она хмурилась, утопая ногами в песке.

Протолкнувшись между людьми, она посмотрела вниз. То, что лежало на песке, не было рыбой или тюленем, это был молодой человек. Он лежал, вытянувшись, – ступни вместе, руки вдоль туловища. Он был мертв. Кто-то накрыл его газетами, но ветер поднимал газетные листы, они заворачивались и один за другим соскальзывали на песок, прилипая к ногам стоящих вокруг. Наконец смуглый мужчина, по догадке миссис Орландо, мексиканец, вытянул ногу, поддел последний газетный лист и отбросил его в сторону. Теперь всем стал хорошо виден мертвый человек. Он был красивым, стройным, но кожа у него серая и местами начала желтеть.

Миссис Ордандо была поглощена разглядыванием. Потом осмотрелась вокруг и увидела, что остальные тоже смотрели, обо всем позабыв. Утопленник. Это был утопленник. Может, даже самоубийца.

Она с трудом пошла назад по песку. Добравшись до дома, немедленно позвонила дочерям и рассказала о том, что увидела. Начала с того, что видела на пляже мертвого мужчину – утопленника, она повторяла это снова и снова, прибавляя детали. Дочерям стало не по себе, потому что, пересказывая историю, мать приходит все в большее возбуждение.

После этого она несколько дней не выходила из дома. Потом неожиданно отправилась к подруге. Она рассказала ей, что получила непристойное предложение по телефону, поэтому останется у нее на ночь. Когда на следующий день она вернулась домой, ей показалось, что кто-то проник туда в ее отсутствие, поскольку некоторые вещи пропали. Позднее она нашла все эти вещи в странных местах, но ее не покидало ощущение, что кто-то вторгался в ее дом.

Она сидит в доме, опасаясь новых вторжений, и прислушивается, нет ли чего необычного. Пока она так сидит, особенно по ночам, она часто слышит звуки – такие странные, что почти уверена: под окнами кто-то рыскает. Тогда она чувствует, что должна выйти и посмотреть, что там, снаружи. Она обходит дом в темноте, но не видит никаких воров и возвращается. Однако, посидев
Страница 3 из 8

внутри с полчаса, чувствует, что должна выйти и снова проверить дом снаружи.

Она без конца входит и выходит, и на следующий день тоже. Потом остается в доме и занимается только тем, что разговаривает по телефону, наблюдая за дверями и окнами, пугаясь незнакомых теней, и в течение некоторого времени после этого вообще не выходит из дома, разве что рано утром – проверить, нет ли следов на земле.

На пределе: маленький человек

Лежа в постели и пытаясь уснуть, в то время как слабый свет проникал с улицы сквозь занавески, она строила планы, вспоминала и лишь иногда прислушивалась к звукам и обращала внимание на свет и тьму. Открывая и закрывая глаза, она думала: вот веки поднимаются, открывается некий вид во всей его глубине, со светом и тенью, который до того оставался невидимым и ничего не значил для нее, поскольку она его не видела, потом веки опускаются снова, и вся эта сцена опять становится невидимой. Веки могут в любой момент подняться и открыть сцену и в любой момент опуститься и спрятать ее, хотя часто, лежа без сна с закрытыми глазами, она испытывала такую тревогу, а ее мысли мчались вперед так бешено, что казалось, будто глаза у нее широко открыты за опущенными веками, испуганные, остекленевшие, во что-то вперившиеся – пусть всего лишь в темноту под опущенными веками.

Пришел ее сын и положил ей на бедро три большие серые ракушки, и посетитель, сидевший рядом с ней на жестком стуле, протянул руку, взял среднюю ракушку – овальную каури с белыми губами – и стал рассматривать.

В момент, когда достигается предел, когда впереди не остается ничего, кроме тьмы, появляется и приходит на помощь нечто нереальное. Иначе все это похоже на сумасшествие: безумный человек, которого ничто не может вывести из его тревожного состояния, начинает полагаться на нечто, чего не существует в действительности, поскольку оно помогает ему и он нуждается в нем, ведь ничто реальное по-прежнему не помогает.

Ее сын на террасе бросает и бросает кирпич на пластмассовое ружье, разбивая его на острые осколки. За закрытой дверью работает телевизор. Какая-то женщина, обернутая полотенцем, с мокрыми волосами выходит на террасу и говорит мальчику неожиданно громко: «Перестань, это нехорошо». Сын замирает с кирпичом в руке, на его лице – страх. Женщина говорит: я начинала медитировать и подумала, что дом рушится. Кусочки красной пластмассы сверкают на крашеной глине вокруг его ног.

Как это происходит. Иногда мысль перетекает в сон (она строит длинную фразу, и вот она уже на Четырнадцатой улице – выкладывает черным бордюрным камнем длинный отрезок тротуара), а в голове звучит: но постой, это же неправда, это начинается сон, и она просыпается, чтобы подумать о мыслях и снах. Иногда она долго лежит, бодрствуя, и в конце концов сон нисходит на нее ласковым поглаживанием и сразу же успокаивает, расслабляя все ее тело; потом мозг замечает это и просыпается, потому что ему интересно, как это сон пришел так вдруг. Иногда мозг не перестает работать часами напролет, и она встает, чтобы приготовить себе теплое питье, а потом оказывается, что помогает вовсе не теплое питье, а тот факт, что она совершила некое действие. Иногда сон приходит легко, но почти сразу (она спала минут десять или около того) громкий или тихий, но неприятный звук будит ее, и сердце бешено колотится. Сначала возникает безотчетный гнев, потом мозг снова начинает работать.

Кашель, ее голова покоится на трех подушках, рядом на тумбочке теплый чай, в другую ночь – размокший ком салфеток «клинекс» на лбу.

Она спала рядом с сыном на пляже. Они лежали параллельно линии воды. Вода широкой пеленой накатывала на песок и отходила обратно. Люди вокруг двигались, располагались рядом, проходили мимо, шум океана был тихим, не мешал им мирно спать. Заходящее солнце освещало лицо мальчика, песчинки на его шее, муравья, бегущего по его щеке (мальчик вздрогнул, его рука разжалась, потом снова сжалась). Ее щека – в мягком сероватом песке, ее очки и шляпа – на песке.

Потом они медленно шли домой вверх по склону, а позднее отправились в тускло освещенный бар обедать (ее сын почти засыпал, склонившись над полированным деревом), и оттого, что в баре было темно, тесно и стоял шум, оглушительный шум, такой, что казалось, будто они глотают часть этого шума и этой темноты вместе с едой, она чувствовала головокружение и замешательство, когда они вышли на свет и в тишину улицы.

Она лежит в темноте, мысленно совершая какие-то трудные виражи, чтобы добраться до места, где сможет заснуть. Заснуть всегда трудно. Даже в те ночи, когда это оказывается нетрудным, она ждет, что будет трудно, и готова к этому, так что и впрямь порой становится трудно.

В ту ночь, давным-давно, ничего больше нельзя было сделать. Она лежала в комнате и плакала. Лежала на левом боку, уставившись в темное окно. Ей было лет восемь-девять или около того. Левая щека на мягкой старой наволочке, в которую вдета маленькая старая подушка, все еще хранящая запахи бывших владельцев. Рядом с ней, а может, на ней, под правой рукой, – потрепанный набивной слон с гнущимся во все стороны хоботом, усталый и задремавший. Или скорее подушка была отброшена в сторону, и слон отброшен в сторону, а она лежала на правой щеке, уставившись на свет, льющийся из-под двери и освещающий половицы в ее комнате. Она подставила руку под сквозняк, дующий по полу; в ту ночь она надеялась, что откуда-то снизойдет милость, дверь снова откроется, из коридора хлынет свет, ярко-белый, и на фоне его белизны появится черная фигура. Когда вечером мама уходит, она уходит очень далеко, пусть всего лишь по ту сторону двери, а когда она открывает дверь и входит, то направляется прямиком к ней и останавливается, высоко возвышаясь, и освещена только половина ее лица. Но сегодня девочка не смотрела на дверь, ее лицо было обращено к темному окну, и она начала безутешно плакать. На нее сердятся; она сделала что-то непоправимое, за что сегодня ей нет прощения. Никто к ней не придет, и ей не разрешается выходить. Непоправимость пугала ее. У нее было чувство, что она от этого умрет. Потом вошел он, почти по собственной воле, хотя и не настоящий – она его придумала, он пришел впервые и стоял, возвышаясь над ее правым плечом, маленький, мягкий, держащийся в тени, – нечто, явившееся, чтобы сказать ей, что все у нее будет хорошо, нечто, воплотившееся на пределе, в момент, когда впереди не оставалось уже ничего, кроме темноты.

Она думала о том, каким все это оказалось нескончаемым. Вот почему она не могла спать. Она никак не могла убедить себя, что день закончился. У нее никогда не было ощущения, что какой-то день когда-то заканчивался. Все длилось и длилось. С тем делом не только не было покончено, возможно, в свое время оно было сделано не так хорошо, как надо бы.

За окном пел пересмешник, часто, приблизительно каждую четверть минуты, меняя мелодию, словно пробовал разные части песни. Она слышала его каждую ночь, а вот соловей, который тоже пел в темноте, напоминал о себе не каждую ночь, а только время от времени.

Пересмешник пел, и фоном к его пению был шум океана, иногда ровный гул, иногда резкие всплески, когда большая волна обрушивалась на песок, – не каждую ночь, а когда бывал высокий прилив и она
Страница 4 из 8

лежала в темноте без сна. Она думала, что если ей удастся заставить себя хоть как-то успокоиться, то она заснет, и она старалась втянуть в себя покой, словно он был каким-то потоком, и это срабатывало, хотя ненадолго. Покой, когда он начинал наполнять ее, казалось, шел из позвоночника, из его нижней части. Но он не оставался в ней, если она не удерживала его в себе, а она не могла долго его удерживать.

Тогда она спрашивала себя: откуда же взять хоть какую-нибудь помощь? И нечто, тот же неясный силуэт, к ее удивлению, возвращался и останавливался над ее правым плечом. Теперь он был не таким маленьким, не таким пухлым, не таким скромным (прошло много лет), а полным хмурой уверенности. Он не говорил этого, но весь его вид говорил за него, что все хорошо, и она хорошая, и она сделала все возможное, пусть другие так и не думают, – и что эти другие тоже где-то здесь, в доме, в комнате, что они стоят в конце коридора, выстроившись плотной шеренгой или двумя шеренгами, с горделивыми белыми и сердитыми лицами.

Подытожим

Он сидит, уставившись на лежащий перед ним лист бумаги. Он пытается все подытожить. Он говорит:

– Подытоживаю. Билет – 600$, потом еще – за отель, еду и так далее, всего за десять дней. Скажем, по 80$ в день, нет, больше, около 100$ в день. И любовью мы занимались, скажем, в среднем раз в день. Это по счету 100$. И каждый раз это продолжалось часа, может, два или три, таким образом, это составляет где-то от 33$ до 50$ в час. Дорого.

Хотя, конечно, это не все, что происходило, потому что мы проводили вместе почти целый день. Она постоянно смотрела на меня, а каждый раз, когда она смотрела на меня, это тоже чего-то стоило, и она улыбалась мне, и говорила без остановки, и пела; что бы я ни сказал, она тут же подхватывала, включалась, бросала мне какую-нибудь реплику, потом уходила немного в сторону, но все так же улыбалась и шутила со мной, и мне это страшно нравилось, но я не слишком четко понимал, что делать мне, и просто улыбался ей в ответ и чувствовал себя рядом с ней тупым, недостаточно сообразительным. А она говорила и касалась то моего плеча, то руки, все время касалась и прижималась ко мне. Вы проводите вместе весь день, и это происходит все время – прикосновения, улыбки, все больше и больше, и вы знаете, где будете ночью. Ты разговариваешь и одновременно то и дело думаешь об этом, нет, не думаешь, просто чувствуешь это как своего рода конечную цель – то, что произойдет, когда вы уйдете оттуда, где провели вечер, где бы это ни было. И ты счастлив от предвкушения и представляешь себе все заранее – не в голове, нет, а где-то внутри себя, или, вернее, оно поднимается в тебе и наполняет все твое тело, так что, когда вы оказываетесь в постели, уже нет мо?чи терпеть. Это настоящее действо: то, что тебя переполняет, изливается наружу неторопливо, ты медлишь до тех пор, пока не становится невмоготу, или все время сдерживаешь себя, сдерживаешь и касаешься лишь краев, ходишь по краю, но вот уже не осталось сил, и ты ныряешь, и доходишь до дна, и, когда все окончено, чувствуешь себя слишком слабым, чтобы встать, но через некоторое время все же приходится идти в ванную, и ты встаешь на дрожащих ногах и идешь, хватаясь за все дверные косяки, а из окна сочится тусклый свет, при котором ты видишь дорогу туда и обратно, но не можешь как следует разглядеть кровать.

Так что на самом деле это не 100$, как значится в счете, потому что это длится весь день, с того момента, когда ты просыпаешься и чувствуешь ее тело рядом. Ты не упускаешь ни на мгновение ничего: вот ее рука, ее нога, ее плечо, ее лицо… чудесная кожа… Повидал ты хорошую кожу на своем веку, но эта кожа – уже на грани чего-то иного, и вы готовы начать, и сколько бы вы ни ласкали друг друга, вам всегда мало, а когда голод немного утолен, ты думаешь о том, как любишь ее, и все начинается сначала. А ее лицо? Ты смотришь на ее лицо и не можешь поверить, что ты действительно здесь и тебе так повезло, и ты по-прежнему изумлен. И изумление не исчезает, даже когда все уже позади.

Скорее всего это продолжается добрых шестнадцать или восемнадцать часов в сутки, это продолжается даже тогда, когда ты не с ней: ненадолго отлучиться даже хорошо, потому что знаешь, как прекрасно будет встретиться снова, почувствовать, что все по-прежнему, и, когда ты отправляешься побродить по старинным улицам или посмотреть старинную живопись, тело твое ни на минуту не оставляет ощущение присутствия в нем всего этого, и ты не можешь забыть какие-то вещи, которые случились накануне и которые сами по себе мало что значат или мало что значили бы, если бы вы не делали их вместе, они постоянно внутри тебя, так что сто разделить, скажем, на шестнадцать составит всего 6$ в час, что не слишком много.

На самом деле это продолжается, даже когда ты спишь, хотя, возможно, снится тебе что-то другое, может, какой-то дом, этот дом снится тебе почти каждый день, потому что по утрам ты проводил бо?льшую часть времени в этом старом каменном доме и, когда закрываешь глаза, видишь его прохладные помещения и ощущаешь внутренний покой. Видишь каменный пол и каменную аркаду, и просветы, пустоту внутри арок, словно они – темные рамы, в которые оправлено то, что находится за ними. Сад и арочные просветы тоже кажутся каменными из-за своей прохлады, и серые шторы, насквозь просвечиваемые сияющим за арками солнцем, и высоченный потолок, все это постоянно жило в твоей памяти, хотя ты не знал этого, пока не закрыл глаза. Ты спишь, и она тебе не снится, но лежит рядом, и ночью ты не раз просыпаешься, чтобы убедиться, что она здесь, и отметить, скажем, что в прошлый раз она лежала на спине, а теперь обвилась вокруг тебя. Ты смотришь на ее закрытые глаза, хочешь поцеловать ее ресницы, ощутить губами мягкость ее кожи, но не хочешь потревожить ее, не хочешь увидеть, как она нахмурится, словно во сне забыла, кто ты такой, и просто почувствовала, как что-то нарушило ее покой. Поэтому ты просто смотришь на нее и вбираешь в себя все это, стараясь запомнить, как смотришь на нее, спящую, а она лежит рядом, не отстраняясь, как будет потом, и ты хочешь не спать всю ночь, чтобы бесконечно испытывать это ощущение, но не можешь, засыпаешь снова, хотя сон твой неглубок, и даже во сне стараешься сохранить это ощущение.

Но это не заканчивается, и, когда наступает конец, это продолжается и после конца, она остается внутри тебя словно сладкий ликер, ты наполнен ею, все, что с ней связано, напоминает внутреннее кровотечение – ее запах, ее голос, то, как двигается ее тело, это все в тебе, по крайней мере еще некоторое время после. Потом ты начинаешь это терять, тебя пугает то, насколько ты слаб, то, что не можешь все вернуть обратно, что все это уходит из тебя и остается больше в голове, чем в теле, картинки приходят к тебе одна за другой, ты просматриваешь их, некоторые задерживаются дольше, чем другие: вы сидели вместе в очень чистом белом месте, в кофейне, завтракали, все вокруг было таким белым, что она вырисовывалась очень четко на фоне этой белизны, ее голубые глаза, ее улыбка, расцветка ее одежды, даже буквы в газете, которую она читала, не глядя на тебя, коричневый, рыжеватый, золотистый цвет ее волос на голове, склоненной к газете, коричневый кофе, светло-коричневые булочки, все на фоне белого стола, белых тарелок, серебряных
Страница 5 из 8

кофейников, серебряных ножей и ложек и на фоне сонных людей, в одиночестве тихо сидящих за своими столами. Лишь изредка раздаются звяканье ложек, стук чашек о блюдца и приглушенные голоса, время от времени ее голос то громче, то тише. Картинки возникают перед тобой, и тебе остается лишь надеяться, что они не слишком быстро утратят жизненность и иссохнут, хотя ты знаешь, что так будет и что ты забудешь что-то из того, что было, потому что уже и теперь тебе приходится с трудом вызывать в памяти почти забывшиеся детали.

Мы лежали в постели, и она спросила меня: я не кажусь тебе толстой? Я удивился, потому что ей в этом смысле вовсе не о чем было беспокоиться, а оказалось, что она беспокоится, поэтому я сказал то, что думал, глупо сказал, что у нее очень красивое тело, что ее тело совершенно, и я действительно так думал, но она ответила довольно резко: я не об этом спрашивала, и я постарался ответить снова.

А однажды она лежала напротив меня поздно ночью и начала говорить, дыша мне прямо в ухо, она говорила и говорила, все быстрее и быстрее, и не могла остановиться, и мне это нравилось, я чувствовал, как та жизнь, которой она была полна, перетекает и в меня, во мне было так мало жизни, и ее жизнь, ее огонь втекали в меня, в мое ухо вместе с ее жарким шепотом, и хотелось, чтобы она продолжала говорить вечно, лежа вот так, радом со мной, и я бы продолжал жить, как сейчас, тогда я мог бы продолжать жить, а без нее – не знаю.

Потом кое-что из этого ты забыл, может, забыл бо?льшую часть, может, забыл почти все в конце концов, и теперь приходилось прилагать усилия, чтобы вспоминать, чтобы не забыть навсегда, но даже тем, что ты слишком много думаешь об этом, можно все убить, хотя ты не можешь не думать об этом почти все время.

А потом, когда картинки начинают исчезать, ты принимаешься задавать вопросы, мелкие такие вопросы, которые сидят в голове без ответов, например, почему однажды ночью она не погасила свет, когда вы ложились в постель, а в следующую ночь погасила, а потом снова не погасила, а в последнюю ночь погасила, почему, и другие вопросы, незначительные вопросики, которые изводят тебя.

В конце концов картинки пропадают, а эти сухонькие чепуховые вопросы сидят в голове без ответов, и ты остаешься с этой невероятной тяжелой болью внутри, которую пытаешься утишить чтением или облегчить выходом в какие-нибудь публичные места, где тебя будут окружать люди, но как бы успешно тебе ни удавалось отодвигать эту боль, как раз в тот момент, когда тебе кажется, что на время все стало хорошо, что тебе ничто не грозит, что ты надежно держишь все это на расстоянии от себя и стоишь на голом и немом клочке земли, все внезапно возвращается, ты слышишь звуки, возможно, это пищит котенок или плачет младенец или кто-то еще, ты слышишь это, и в какой-то части твоего сознания, над которой ты не властен, боль возвращается с такой силой, что ты пугаешься, пугаешься того, что снова погрузишься во все это, и задаешься вопросом, нет, ты боишься спросить себя, как ты собираешься выкарабкиваться.

И это не только случается в любой час суток, но тянется многие последующие часы, недели, хотя со временем все меньше и меньше, так что при желании можно было бы даже составить график: месяца полтора спустя ты думаешь об этом в общей сложности около часа в день, несколько минут, разбросанных во времени, или несколько минут там-сям и с полчаса перед сном, или иногда все возвращается, и ты полночи лежишь без сна.

Таким образом, если все сложить, ты тратишь на это, вероятно, по 3$ в час.

Если придется включить сюда и плохие времена, тогда не знаю. С ней плохих времен не было, хотя один раз, наверное, все же было, когда я сказал ей, что люблю ее. Я не смог удержаться, это случилось тогда впервые, я чувствовал, что почти влюблен в нее, а может, и люблю по-настоящему. Если бы она позволила! Но она не могла позволить, или это я не мог влюбиться по-настоящему, потому что знал, что все это очень ненадолго, и всякое такое, поэтому я сказал ей это, но не знал, как сказать, что, во-первых, она не должна ощущать тот факт, что я люблю ее как обузу, или что она не обязана чувствовать то же самое ко мне, что мне просто нужно было сказать ей это, вот и все, потому что оно рвалось из меня, и ей не надо даже обращать внимание на то, что я сказал. На самом деле я не сказал ничего, потому что чувства мои были так сильны, что никакими словами их выразить было невозможно, а близость еще все усугубляла, потому что в эти мгновения мне нестерпимо хотелось говорить, но все слова были бледны, никуда не годились, и тем не менее я сказал, я лежал на ней, ее руки были подняты над головой, мои их накрывали, и наши пальцы были сплетены, на ее лицо падал тусклый свет из окна, но я, в сущности, не видел ее и боялся говорить, но должен был сказать, потому что хотел, чтобы она знала. Это была наша последняя ночь, я должен был сказать ей это тогда, так как другой возможности у меня уже никогда бы не случилось, и я просто сказал: прежде чем ты уснешь, я должен сказать тебе, пока ты не заснула, что я люблю тебя, и она мгновенно, сразу же ответила: я тоже тебя люблю, и ее слова прозвучали так, что было ясно – ничего подобного она в виду не имела. Они прозвучали немного равнодушно, хотя, с другой стороны, это всегда звучит немного равнодушно, когда кто-то произносит «я тоже тебя люблю», потому что это просто вежливый ответ, даже если человек не имеет в виду того, что говорит, и проблема в том, что я никогда так и не узнаю, имела она это в виду или нет. А может, когда-нибудь она скажет мне, имела она это в виду или не имела, но сейчас узнать это невозможно, и я сожалею, что сделал это. Получилась ловушка, которую я вовсе не хотел ей расставлять, вижу, что получилась ловушка, потому что, если бы она ничего не ответила, мне было бы больно, как если бы она что-то у меня взяла и ничего не дала взамен. Поэтому у нее не было иного выхода, чтобы как минимум не показаться жестокой. Ей пришлось это сказать, а я вот теперь мучаюсь, не зная, было ли это правдой.

Был еще один неприятный момент, то есть не то чтобы действительно плохой, но тоже неловкий, – это когда я должен был уезжать. Время пришло, и я начал дрожать и ощущать пустоту, словно внутри меня ничего не осталось, как не осталось и ничего, что поддерживало бы меня на ногах. И вот этот момент настал, все было готово, и мне пора было уходить, тогда это был всего лишь поцелуй, короткий, словно мы боялись того, что может последовать за поцелуем, и она была почти рассеянна, протянула руку к крючку, прибитому возле двери, сняла с него старую сине-зеленую рубашку и вложила ее мне в руки, чтобы я взял ее с собой. Мягкая ткань пахла ею, и потом мы стояли, прижавшись друг к другу, глядя на листок бумаги, который она держала в руке, и – это я помню хорошо – я крепко сжимал рубашку. Таковы были последние минуты две, потому что мы подошли к концу: все всегда проходит, вот прошло и это, конец.

Может, все складывается правильно, может, ты ничего не потерял, сделав это, не знаю. Нет, в самом деле порой, когда ты думаешь об этом, ты чувствуешь себя настоящим принцем, чувствуешь себя королем, а в другой раз ты боишься – не все время, а иногда – боишься того, какое воздействие это окажет на тебя в дальнейшем, и непонятно, что с этим теперь делать.

Уходя, я один
Страница 6 из 8

раз оглянулся, дверь все еще была открыта, я увидел, что она стоит в глубине комнаты, в темноте, я мог различить только ее белое лицо, все еще повернутое мне вслед, и ее белые руки.

Думаю, ты дошел до того состояния, когда смотришь на эту боль так, будто она в трех футах от тебя лежит в коробке, в открытой коробке, где-нибудь на подоконнике. Она твердая и холодная, как металлический брусок. Ты просто смотришь на нее и говоришь: ладно, возьму ее, так и быть. Вот что она собой представляет. Ты знал о ней все даже прежде, чем все это затеял. Ты знаешь, что боль – неотъемлемая часть всего этого. И ты не сможешь потом сказать, что удовольствие было бо?льшим, чем боль, и поэтому готов все повторить. Это не имеет никакого отношения ни к чему. Ты не можешь ее измерить, потому что боль приходит потом и остается дольше всего другого. Так что вопрос на самом деле состоит в том, почему боль не заставляет тебя сказать: я никогда больше этого не сделаю. Даже когда боль так сильна, что ты должен был бы это сказать, ты не говоришь.

Вот почему я просто трезво думаю об этом – о том, как можно было заплатить 600$, а скорее 1000$ и остаться с одной старой рубашкой в руках.

Визит мистера Бердоффа в Германию

Мероприятие

Мистер Бердофф приехал в Кельн на год и остановился в семье симпатичного служащего, чтобы изучать немецкий язык. Мероприятие было плохо продумано и обречено на неудачу, потому что, как станет ясно впоследствии, бо?льшую часть времени он потратит впустую и мало преуспеет в немецком.

Ситуация

Он с большим энтузиазмом пишет старому школьному другу в Америку о Германии, Кельне, доме, в котором живет, и своей помпезной комнате с великолепным видом на горы, возвышающиеся за строительной площадкой. Но, хоть нынешняя ситуация и кажется ему совершенно новой, на самом деле он уже много раз оказывался в такой и прежде – без впечатляющих результатов. Для его школьного друга все это звучит слишком знакомо: дом, набитый безделушками, шумная хозяйка, ее неуклюжие дочери и одиночество собственной спальни, исполненный лучших намерений преподаватель языка, усталые студенты и чужие городские улицы.

Апатия

Не успевает мистер Бердофф установить распорядок, который считает продуктивным, как впадает в апатию. Он не может сосредоточиться. Он слишком нервничает, чтобы отказаться от сигарет, а от сигарет болит голова. Он не в состоянии прочесть ни слова в учебнике грамматики и почти не испытывает удовлетворения, когда ценой невероятных усилий ему удается постичь какую-нибудь лингвистическую конструкцию.

Печеночные клецки

Мистер Бердофф ловит себя на том, что начинает думать о ленче задолго до того, как настает время спуститься в столовую. Он сидит у окна и курит. Он уже улавливает запах супа. Стол в столовой уже застелен кружевной скатертью, но еще не накрыт к ленчу.

Мистер Бердофф вглядывается в строительную площадку позади пансиона. В котловане три крана кланяются, распрямляются и поворачиваются из стороны в сторону. Крохотные фигурки рабочих далеко внизу неподвижно стоят группами, сдвинув руки в карманы.

Суп будет жидким и прозрачным, с плавающими в нем под кольцами поднимающегося пара печеночными клецками, кружочками растительного масла на поверхности и крапинками петрушки. Скорее всего после супа подадут тощую говяжью котлету, а после котлеты – ломтик сладкой выпечки. Она уже в духовке, и мистер Бердофф чувствует ее запах. Доносящиеся со стройплощадки звуки – скрежет мощных кранов и бульдозеров – заглушает звук пылесоса, работающего в коридоре за дверью. Потом пылесос перемещается в другую часть дома. В полдень механизмы внизу замирают, а минуту спустя в наступившей вмиг тишине мистер Бердофф слышит голос хозяйки, скрип половиц в нижнем зале, а потом веселое позвякивание столовых приборов. Именно этих звуков он и ждал, поэтому выходит из комнаты и отправляется вниз на ленч.

В классе

Его преподаватель немецкого – приятный и жизнерадостный человек, и на уроке все хорошо проводят время. Мистер Бердофф с облегчением замечает, что, хоть его знания весьма слабы, он – не самый плохой ученик в классе. Во время занятий многие устные упражнения произносятся хором, и он с удовольствием к нему присоединяется. Ему нравятся маленькие рассказики, понимание которых дается классу с таким трудом: например, о том, как Карл и Хельга отправляются осматривать достопримечательности и как в конце их ждет небольшой сюрприз. Осилив рассказ, ученики выражают радость раскатами смеха.

Запинание

Мистер Бердофф сидит рядом с маленькой гавайской женщиной и не отрывает взгляда от ее ярко-красных губ, пока она мучительно старается описать свою поездку во Францию. То, как запинаются ученики, пытаясь говорить по-немецки, выглядит очень мило; такая неприкрытая беспомощность придает им вид неподдельного простодушия.

Мистер Бердофф влюбляется

Мистер Бердофф испытывает растущее влечение к гавайке, которая пересела на стул, стоящий прямо перед ним. На каждом уроке он неотрывно смотрит на ее блестящие черные волосы, стянутые в хвост на затылке, на ее узкие плечи и нижнюю часть ягодиц, слегка выпирающую между спинкой и сиденьем стула в нескольких дюймах от его колен. Он с жадностью ловит взглядом ее аккуратно скрещенные ноги, ее балетку, нервно подергивающуюся вверх-вниз, когда она с трудом отвечает на вопрос преподавателя, а когда она пишет – на ее изящную руку, которая ровно движется поперек страницы, а потом исчезает, возвращаясь в исходную точку.

Он очарован расцветками ее одежды и ее аксессуарами. Каждую ночь он лежит без сна и представляет себе, как вызволяет ее из серьезной неприятности. Все его мечты похожи одна на другую и заканчиваются в полушаге от первого поцелуя.

Любовь его, однако, оказывается гораздо более хрупкой, чем он думает, и вмиг умирает в тот день, когда в классе появляется высокая роскошная норвежка.

Пришествие Хелен

Она входит в класс и, покачивая бедрами, идет между онемевшими учениками, представляясь мистеру Бердоффу великолепной и немного неловкой. В тот момент, когда она бедром сдвигает полочку для письма на подлокотнике кресла с одной стороны, ее низко опустившаяся грудь с другой задевает шиньон женщины из Экса, и та сердится. Учащиеся стараются отодвинуться от нее подальше, но их стулья скреплены по три, поэтому они не могут скоординировать свои усилия. Краска медленно ползет по шее Хелен к щекам.

К восторгу мистера Бердоффа, она протискивается мимо его колен и занимает свободное сиденье рядом с ним. Она виновато улыбается ему и всему классу. От ее подмышек, шеи и волос исходит смесь теплых запахов, и мистер Бердофф моментально забывает все согласования, флексии и наклонения и, глядя на преподавателя, видит только белые ресницы Хелен.

Мистер Бердофф овладевает Хелен за памятником

Хелен уступает мистеру Бердоффу уже на первом свидании, после долгой возни на мокрой траве позади памятника Леопольду Моцарту. Мистеру Бердоффу не составляет труда увлечь Хелен в парк, труднее оказывается, после того как со стонами и бормотаниями покончено, обхватить ее за намокшую талию и убедить, что никто из начальства или близких друзей ее не увидит. Когда ее тревоги на этот
Страница 7 из 8

счет стихают, она задает мистеру Бердоффу последний вопрос: не перестанет ли он ее уважать после этого.

Мистер Бердофф слушает «Тангейзера»

В общем-то против своей воли, лишь из любви к Хелен мистер Бердофф соглашается пойти в кельнский оперный театр на оперу Вагнера. Во время первого акта он, привыкший к ясности восемнадцатого века, задыхается и боится потерять сознание в своем жестком кресле в верхнем ярусе. Воспитанный на строгих прогрессиях Скарлатти, мистер Бердофф не в состоянии уловить никакого развития в этой музыке. То, что он принимает за проходной эпизод, оказывается финалом акта.

Когда зажигается свет, мистер Бердофф всматривается в лицо Хелен. Улыбка витает на ее лице, лоб и щеки повлажнели, в глазах – насыщение, словно она только что плотно поела. Мистер Бердофф, напротив, преисполнен меланхолии.

На протяжении остальной части представления мысли мистера Бердоффа блуждают. Он пытается прикинуть вместимость зала, потом изучает тусклые фрески на куполе потолка. Время от времени бросает взгляд на сильную руку Хелен, покоящуюся на подлокотнике кресла, но не решается коснуться ее, чтобы не потревожить свою спутницу.

Мистер Бердофф и девятнадцатый век

На более поздней стадии их романа, когда мистер Бердофф уже высидел весь цикл опер «Кольца Нибелунгов» и «Летучего голландца», а также симфоническую поэму Штрауса и бесконечное, как ему казалось, количество скрипичных концертов Бруха, он чувствует, что Хелен глубоко погрузила его в девятнадцатый век, век, которого он всегда тщательно избегал. Мистер Бердофф удивлен его пышностью, блеском и женственной чувственностью, а еще позднее, когда уезжает из Германии на поезде, он думает о той ночи – важной для развития их отношений, – когда они с Хелен предавались любви во время ее менструации. По радио транслировали «Манфреда» Шумана. Когда мистер Бердофф достиг кульминации, липкий от крови Хелен, он был обескуражен осознанием того, что существовало глубокое тождество между кровью Хелен, самой Хелен и девятнадцатым веком.

Резюме

Мистер Бердофф приезжает в Германию. Живет в пансионе, где из окна ему видна строительная площадка. Ждет ленча. Каждый день хорошо ест и набирает вес. Посещает занятия, музеи, пивные на открытом воздухе. Любит послушать струнный квартет под открытым небом: руки на металлической столешнице, под ногами – гравий. Грезит о женщинах. Влюбляется в Хелен. Трудная и неудобная любовь. Растущая близость. Хелен обнаруживает любовь к вагнеровским операм. Мистер Бердофф, к сожалению, предпочитает Скарлатти. Загадка души Хелен.

У Хелен заболевает ребенок, и она возвращается домой, в Норвегию, ухаживать за ним. Она не уверена, что хочет продолжать жить с мужем. Мистер Бердофф пишет ей минимум один раз в день. Сможет ли она приехать обратно до его отъезда в Америку? Ее ответные письма очень коротки. Мистер Бердофф упрекает ее за это. Она пишет все реже, и в ее письмах нет ничего, что мистер Бердофф хотел бы от нее услышать. Мистер Бердофф завершает курс обучения и готовится уезжать в Америку. В поезде, увозящем его в Париж, он смотрит в окно, чувствует себя слабым и ни на что не годным. Хелен сидит у постели своего спящего ребенка, уставившись в окно спальни, и думает о мистере Бердоффе. Потом переключается на воспоминания о предыдущих любовниках и их машинах.

Что она знала

Люди не знали того, что знала она: что на самом деле она была не женщиной, а мужчиной, нередко толстым мужчиной, но, быть может, чаще всего старым мужчиной. Из-за того факта, что она была старым мужчиной, ей было трудно быть молодой женщиной. Например, ей было трудно разговаривать с молодым мужчиной, хотя этот молодой мужчина недвусмысленно проявлял к ней интерес. Ей приходилось спрашивать себя: почему этот молодой мужчина флиртует с этим старым мужчиной?

Рыба

Она стоит над рыбой, размышляя о непоправимых ошибках, которые совершила сегодня. Вот рыба приготовлена, и она – наедине с ней. Эта рыба – для нее, больше в доме никого нет. Но у нее выдался беспокойный день. Как она может есть эту рыбу, остывающую на мраморной доске? И рыба тоже, неподвижная, отделенная от костей, лишенная серебристой кожи, никогда не была так безнадежно одинока, как сейчас: подвергшаяся насилию в крайней форме, она лежит под усталым взглядом этой женщины, последней ошибкой которой в этот день было то, что она с ней сделала.

Милдред и гобой

Прошлой ночью Милдред, моя соседка, живущая этажом ниже, мастурбировала с гобоем. Гобой сопел и взвизгивал в ее влагалище. Позднее, когда я думала, что она уже закончила, она начала пронзительно кричать. Я читала книгу об Индии, лежа в постели. Я чувствовала, как ее экстаз проникает ко мне в комнату сквозь половицы. Конечно, тому, что я слышала, могло быть и другое объяснение. Вероятно, это был не гобой, а гобоист, который входил в Милдред. Или, возможно, Милдред била свою маленькую нервную собачку чем-то длинным и музыкальным вроде гобоя.

Милдред, которая пронзительно кричит, живет подо мной. Три молодые женщины из Коннектикута живут надо мной. Еще есть дама-пианистка с двумя дочерьми на первом этаже и какие-то лесбиянки в цокольном. Я человек здравомыслящий, мать, и я люблю ложиться спать рано, но как я могу вести размеренный образ жизни в таком доме? Это какой-то разгул скачущих и резвящихся вагин: тринадцать вагин и только один пенис – моего малолетнего сына.

Мышь

Сначала поэт пишет историю о мыши в лунном свете на снегу, как мышь пытается спрятаться в его тени, как взбирается по его рукаву и он стряхивает ее в снег, даже еще не разобрав, что прицепилось к его рукаву. Его кошка рядом, ее тень тоже падает на снег, и она бросается за мышью. Потом эту историю, лежа в ванне, читает женщина. Верхняя половина ее волос суха, а нижняя плавает на поверхности воды. История ей нравится.

В тот вечер она не может уснуть и идет на кухню, чтобы почитать другую книгу того же поэта. Она сидит на табурете возле стойки. Поздно, ночь тихая, хотя время от времени вдали проходит поезд и дает гудок, приближаясь к переезду. Хотя она и знает, что здесь живет мышь, ее удивляет, когда та выныривает из-под конфорки, на которой стоит кастрюля, и нюхает воздух. Ее ножки похожи на маленькие колючки, уши неожиданно большие, один глаз закрыт, другой открыт. Она подъедает что-то с поверхности плиты. Женщина шевелится, и мышь юркает обратно, женщина замирает, и спустя несколько мгновений мышь появляется опять, а когда женщина делает движение, мышь снова ныряет внутрь плиты, как натянутая и отпущенная резинка.

В четыре часа утра женщина, продолжавшая читать и время от времени наблюдать за мышью, закрывает книгу и идет спать, хотя сна у нее по-прежнему ни в одном глазу.

Утром в кухне мужчина сидит на табурете, на том самом табурете возле стойки, и держит на коленях их молодую кошку, обхватив ее шею крупными красными руками. Он поглаживает ее макушку большими пальцами, за ним стоит женщина, склонившись и прильнув к его спине так, что ее грудь расплющилась о его лопатки, ее руки сомкнуты вокруг его груди. Они разложили на стойке хлебные корки, чтобы их запахом привлечь мышь, и ждут ее неосторожного появления, чтобы молодая кошка ее поймала.

В таком положении они
Страница 8 из 8

остаются долго, окруженные почти полной тишиной и почти не шевелясь, только большие пальцы мужчины ласково гладят кошку по голове, а женщина изредка касается щекой душистых мягких волос мужчины, потом снова поднимает голову, а у кошки глаза стреляют справа налево и обратно. Внезапно на кухне включается мотор, и в водонагревателе вспыхивает газ, по шоссе за окном проносятся машины, потом на дороге раздается одинокий голос. Но мышь знает, кто ее ждет, и не выходит. Кошка слишком голодна, чтобы сидеть смирно, она вытягивает одну лапу, потом другую, высвобождается из некрепко держащих ее рук, запрыгивает на стойку и сама начинает есть хлеб.

Каждый раз, когда ей удается проникнуть в дом или когда ее впускают в дом, кошка сонно сворачивается на стойке у плиты, не сводя глаз с конфорки, где может появиться мышь, но, полусонная, следит не слишком бдительно, словно ей нравится такая ситуация: охотиться – оставаясь неподвижной. На самом деле она просто составляет мыши компанию: мышь начеку или спит внутри плиты, кошка рядом снаружи. У мыши в плите мышата, кошка тоже носит в утробе котят, и ее соски начинают выпячиваться сквозь пушистую шерсть на животе.

Часто, глядя на кошку, женщина вспоминает другую историю.

Женщина и мужчина жили в деревне в большом пустом доме. Комнаты там были такими просторными, что мебель терялась в их пустом пространстве. Никаких ковров, занавески тонкие. Зимой оконные стекла становились холодными, и дневной свет, так же как электрический по вечерам, был холодным и белым и освещал голый пол и голые стены, но не рассеивал сумрака комнат.

По обе стороны от дома, за пределами двора, росли деревья. С одной стороны лес был густым и тенистым и взбирался по склону холма. У подножия холма среди деревьев лежал заболоченный пруд, воду замыкала железнодорожная дамба. Рельсы и шпалы бежали от дамбы, гребень которой густо зарос молодыми деревцами. Лесок с другой стороны от дома был жидким и окружал луг, по ночам через луг ходили олени. Зимой женщина видела их следы на снегу и прослеживала их до того места, где они сворачивали с дороги. Когда наступали холода, мыши из леса и с луга перебирались в дом, бегали где-то за стенами, дрались и пищали за плинтусами. Ни женщина, ни ее муж ничего не имели против мышей, если не считать черных крупинок помета, которые те оставляли повсюду, но они слышали, что мыши иногда перегрызают скрытую в стенах проводку, что было чревато пожаром, поэтому решили избавиться от них.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/lidiya-devis/chto-to-so-mnoy-ne-tak/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.