Режим чтения
Скачать книгу

Давайте все убьем Констанцию читать онлайн - Рэй Брэдбери

Давайте все убьем Констанцию

Рэй Дуглас Брэдбери

Венецианская трилогия #3

Кинозвезда Констанция Раттиган получает по почте Книги Мертвых – старый телефонный справочник и записную книжку, фамилии в которой отмечены надгробными крестиками. Чтобы спасти ее и раскрыть загадку последовавшей за этим цепочки смертей, потрясших Голливуд воспоминаний и Голливуд современности, героям нового романа Брэдбери (уже знакомым читателю по «Смерть – дело одинокое») придется Констанцию убить. Причем всем вместе.

Рэй Брэдбери

Давайте все убьем Констанцию

Книга посвящается с любовью моей дочери Александре – без ее помощи третье тысячелетие, быть может, никогда бы не наступило, и – также с благодарностью и любовью – Сиду Стибелу

Глава 01

Ночь была темная, грозовая[1 - Ночь была темная, грозовая. – Знаменитая вступительная фраза из романа Э. Булвера Литтона «Пол Клиффорд» (1830).].

Такое начало – способ завлечь читателя?

Ну ладно, ночь была грозовая, на Венис[2 - Венис – восточный пригород Лос-Анджелеса на берегу Тихого океана. Строился в начале XIX в. по образцу Венеции (Venice – Венеция по-английски). Известен авангардистскими постройками, крупной общиной художников и архитекторов.] (Калифорния) рушилась темная стена дождя, полуночное небо расщепляли молнии. Ливень зарядил с заката и, похоже было, на всю ночь. Все твари замерли под этим потоком. В темных бунгало, накрытые тенями, мерцали тусклые голубые огоньки; полуночные прорицатели накликали там новости, одна хуже другой. В потопе, на десять миль к югу и столько же к северу, не двигалось ничто, кроме Смерти. И кого-то, кто резво бежал впереди Смерти.

Чтобы постучаться в тонкую, как бумага, дверь моего бунгало – ту, что смотрела на океан.

И вспугнуть меня, согнутого над пишущей машинкой, за рытьем могил – мое средство от бессонницы. Стук в дверь, в разгар грозы – и меня накрыло крышкой гроба.

Я распахнул дверь и увидел… Констанцию Раттиган.

Ту самую Раттиган, всем известную.

По небу трещинами побежали ослепительные молнии; фотовспышка, другая, десятая; щелк-щелк, готово: Раттиган.

Сорок лет успехов и несчастий, затиснутых в смуглое тюленье тело. Золотистый загар, пять футов два дюйма роста, знай себе мелькает то тут, то там; заплывет в море на закате, вернется (говаривали), оседлав волну, на рассвете; на пляже – круглые сутки, перекликается за полмили с морским зверьем или нежится в бассейне на берегу, в каждой руке по мартини, голая с головы до пят, подставляет себя солнцу. А то ныряет в подвальный этаж, где у нее кинопроектор, смотреть, как мельтешит на бледном потолке собственная тень с тенями Эриха фон Штрогейма[3 - Эрих фон Штрогейм (1885–1957) – американский режиссер, актер, сценарист, уроженец Австрии, в Голливуде с 1914 г. Эпическая социальная драма «Алчность» (1924), поставленная им по роману Фрэнка Норриса «Мактиг», была сокращена студией с восьми часов до двух и в полном виде не сохранилась. Самые знаменитые его актерские работы – в «Великой иллюзии» (1937) Жана Ренуара и «Бульваре Сансет» (1950) Билли Уайлдера.], Джека Гилберта[4 - Джек Гилберт, Джон Гилберт (Джон Сесил Прингл, 1897–1936) – прославленный герой-любовник немого кинематографа США, партнер Греты Гарбо в фильмах «Плоть и дьявол» (1926), «Любовь» («Анна Каренина», 1927), «Королева Кристина» (1933).] или Рода Ларока[5 - Род Ларок (Родрик Ларок Делару, 1898–1969) – звезда немого кинематографа США, прославился после картины Сесила Б. Демилля «Десять заповедей» (1923).]; потом, оставив на подвальных стенах свой немой смех, опять на пляж – подвижная мишень, ни Времени, ни Смерти не угнаться.

Констанция.

Раттиган, та самая.

– Господи, что ты тут делаешь? – По ее выдубленному солнцем, как у дикарки, лицу катились то ли дождевые капли, то ли слезы.

– Господи, – отозвался я, – а ты что?

– Отвечай на мой вопрос!

– Мэгги поехала на восток, на какую-то преподавательскую конференцию. Я пытаюсь закончить новый роман. Наш дом стоит пустой. Мой прежний квартирохозяин сказал: ваше жилье на берегу не занято – приезжай, пиши, купайся. Вот я и приехал. Господи, Констанция, входи. Ты вот-вот утопнешь!

– Уже утопла. Посторонись!

Но Констанция не двинулась с места. Долгое мгновение она стояла, дрожа, под вспышками гигантских молний, за которыми следовали удары грома. На миг мне почудилось, что передо мной давно знакомая женщина – шире, чем жизнь, прыг в море, прыг на берег, женщина, чью тень я наблюдал на потолке и стенах подвального кинозала, где она скользила по бытию фон Штрогейма и других немых теней.

Но тут все переменилось. Она стояла в дверном проходе, убавленная светом и грохотом. Размерами Констанция сравнялась с ребенком, к груди она прижимала черную сумку, поеживаясь, обхватила бока, глаза были прикрыты от непонятного страха. Трудно было поверить, что сюда явилась под громовые раскаты не кто иная, как Раттиган, вечная кинозвезда.

Наконец я повторил:

– Входи, входи.

Она опять прошептала:

– Посторонись!

Надвинулась на меня, присосалась поцелуем, тягучим, как «морская» ириска, и пробежала мимо. На середине комнаты надумала вернуться и легонько чмокнуть меня в щеку.

– Ого, в этом что-то есть, – кивнула она. – Но погоди, я трясусь от страха!

Ухватившись за локти, Констанция мокрым кулем шмякнулась на софу. Я сбегал в ванную, стащил с Констанции платье и укутал ее гигантским полотенцем.

– Ты так поступаешь со всеми своими дамами? – клацая зубами, поинтересовалась она.

– Только когда на дворе ночь и гроза.

– Я не скажу Мэгги.

– Не дергайся, Раттиган, бога ради.

– Всю жизнь только и слышу это от мужчин. А сами уже заносят кол – вогнать мне в сердце.

– Ты что зубами скрежещешь: чуть не утонула или перепугалась?

– Как сказать. – Она бессильно откинулась назад. – Я мчалась без остановки всю дорогу от дома. Не ожидала тебя застать, ты ведь давно уже съехал, но, господи Иисусе, как здорово, что ты тут! Спаси меня!

– От чего, бога ради!

– От смерти.

– От смерти никто не спасется, Констанция.

– Не говори так! Я не собираюсь умирать. Я здесь, Христос, для жизни вечной!

– Это просто молитва, Констанция, а не реальность.

– Ты вот будешь жить вечно. Твои книги!

– Лет сорок, быть может.

– А ты не швыряйся сорока годами. Мне бы из них хоть парочка пригодилась.

– Что бы тебе пригодилось, так это глоток-другой. Посиди смирно.

Я принес полбутылки «Голд дака».

– Боже! Это еще что?

– Скотч я не терплю, а это грошовое зелье как раз для писателя. Хлебни.

– Отрава. – Констанция скорчила гримасу. – Тащи живей что-нибудь другое!

В нашей маломерной ванной я отыскал небольшую фляжку водки, отложенную для тех случаев, когда ночь никак не кончается. Констанция ухватила ее:

– Иди к мамочке!

Она присосалась к бутылке.

– Полегче, Констанция.

– Тебе хорошо говорить.

Она сделала еще три глотка и с закрытыми глазами вернула мне фляжку.

– Бог милостив.

Констанция снова откинулась на подушки.

– Не хочешь послушать, от какой чертовой напасти я улепетывала по берегу?

– Погоди. – Я поднес к губам бутылку «Голд дака» и отпил. – Выкладывай.

– Так вот. От смерти.

Глава 02

Я уже жалел, что во фляжке с водкой больше ничего не осталось. Дрожа, я включил небольшой газовый обогреватель в холле, обыскал
Страница 2 из 11

кухню и извлек бутылку «Риппла».

– Черт! – вскричала Раттиган. – Никак тоник для волос! – Она пила и тряслась. – На чем я остановилась?

– Как ты мчалась во весь опор.

– Да, но от чего я убегала, тоже было сказано.

В переднюю дверь постучался ветер.

Я держал Констанцию за руку, пока стук не прекратился.

Потом она схватила свою черную сумку и протянула мне какую-то книжечку.

– Вот.

Я прочитал: «Телефонный справочник Лос-Анджелеса. 1900».

– Бог мой, – прошептал я.

– Скажи, зачем я это взяла с собой? – спросила она.

Я пролистал книгу: А, потом Г, Д (кино, ТВ, сериалы) и до самого конца; имена, имена из забытого года, имена, о господи, имена.

– Соображай, – сказала Констанция.

Я начал с начала. А – Александер, Альберт и Уильям. Б – Берроуз. В – …

– О черт, – прошептал я. – Тысяча девятисотый. А на дворе тысяча девятьсот шестидесятый. – (Из-под вечного летнего загара Констанции проступала бледность.) – Эти люди. Почти все уже умерли. – Я уставился на фамилии. – По большей части телефонов бесполезно звонить. Это…

– Что?

– Это Книга мертвых.

– В самую точку.

– Книга мертвых, – повторил я. – Египетская. Из гробницы.

– Прямиком. – Констанция замолчала.

– Кто-то тебе ее послал? Записку приложил?

– К чему еще и записка?

Я перевернул еще несколько страниц.

– Ни к чему. Поскольку никого практически не осталось в живых, подразумевается…

– Скоро меня не будет.

– Твоя фамилия станет последней в перечне?

– Угу.

Я затрясся и подкрутил нагреватель.

– Гнусная выходка.

– Гнусная.

– Телефонные книги, – пробормотал я. – Мэгги говорит, я над ними пускаю слезу, но все зависит от того, что это за книги и какого года.

– Да, все зависит от этого. И вот…

Она вынула из сумки еще одну черную книжечку.

– Открой.

Я прочел: «Констанция Раттиган» и адрес ее дома на берегу – и открыл первую страницу. Фамилии были все на А.

– Абрамс, Александер, Аллен, Алсоп.

Я стал читать дальше:

– Басс, Бенсон, Бертон, Болдуин, Брэдли…

Кончики пальцев у меня похолодели.

– Это ведь все твои друзья? Фамилии сплошь знакомые.

– И что?

– Не все, но большинство похоронены на Лесной Лужайке. И вот их откопали. Кладбищенская книга, – проговорил я.

– И похуже, чем та, девятисотого года.

– Почему?

– Эту я уже несколько лет назад отдала. «Голливудским помощникам». У меня не хватало духу вычеркивать фамилии. Мертвые накапливались. Осталось всего несколько живых. Но я эту книжку отдала. И вот она вернулась. Я нашла ее вечером, после пляжа.

– Боже, ты купаешься в такую погоду?

– И в дождь, и в солнце. Возвращаюсь вечером, а она лежит во дворе, словно надгробие.

– Записки не было?

– Слов тут не нужно.

– Господи Иисусе. – Я взял в одну руку старый справочник, а в другую книжечку Раттиган, испещренную буковками и цифрами.

– Две почти что Книги мертвых.

– Ага, почти что, – кивнула Констанция. – Посмотри сюда, сюда и вот сюда.

Она показала мне на трех страницах три фамилии, каждая обведена красными чернилами и помечена крестиком.

– Эти фамилии? Они какие-нибудь особенные?

– Да, особенные. АВ мертв. Так, во всяком случае, я думаю. Но, видишь, они помечены? Помечены крестиками, и что бы это значило?

– Кандидаты на тот свет? Следующие?

– Да, то есть нет, не знаю, только мне страшно. Гляди.

Фамилия Констанции, в самом начале, тоже была отмечена красным кружком и крестиком.

– Книга мертвых плюс список вероятных кандидатов в покойники?

– Как она тебе на ощупь, эта книжка?

– Холодная. Ужасно холодная.

Дождь барабанил по крыше.

– Кто бы мог устроить тебе такое, Констанция? Назови нескольких.

– Черт, да сколько угодно. – Она помолчала, прикидывая. – Поверишь, если я скажу девятьсот? Плюс-минус дюжина.

– Бог мой, список подозреваемых длинноватый.

– За тридцать-то лет? Скудненько.

– Скудненько? – воскликнул я.

– Рядами выстроились на берегу.

– Ты не обязана была их впускать!

– А если они все кричали: Раттиган?!

– Ты не обязана была слушать.

– Что это, хор баптистов?

– Прости.

– Ладно. – Большим глотком она прикончила бутылку и поморщилась. – Поможешь найти этого сукина сына или сукиных сынов, если их двое – каждый подбросил по книге.

– Я не детектив, Констанция.

– А не ты ли, помнится, чуть не потоп в канале с этим психом Чужаком?

– Ну…

– А не тебя ли я видела в соборе Нотр-Дам на студии «Феникс» с Горбуном? Помоги мамочке, пожалуйста.

– Подумаю утром. Не на сонную голову.

– Эта ночь не для сна. Приласкай лучше эту старую развалину. А теперь…

Она встала, держа в руках две Книги мертвых, пересекла комнату, распахнула дверь в черную хлябь, где прибой размывал берег, и нацелилась.

– Погоди! – выкрикнул я. – Если я возьмусь помочь, мне они понадобятся!

– Молодчина. – Она закрыла дверь. – Постель и ласки? Но без механического монтажа.

– И в мыслях не было, Констанция.

Глава 03

Без четверти три, среди грозовой ночи, у самого бунгало с жутким сверканием воткнулась в землю молния. Разразился гром. Мыши в стенах подохли с испугу.

Раттиган подскочила в постели.

– Спаси меня! – завопила она.

– Констанция! – Я вгляделся в тьму. – Бога ради, ты к кому обращаешься? К себе или ко мне?

– К любому, кто слушает!

– Мы все слушаем.

Она лежала в моих объятиях.

В три пополуночи, в час, когда умирают все, кому нужно умереть, зазвонил телефон.

Я поднял трубку.

– Кто это с тобой в постели? – Мэгги говорила из местности, где в помине не было ни дождя, ни грома с молнией.

Я поискал глазами загорелое лицо Констанции, белый череп, прикрытый летней плотью.

– Никого, – ответил я.

И почти не соврал.

Глава 04

Утром, в шесть, где-то там занялся рассвет, но его было не видно из-за дождя. Молнии все еще сверкали, фотографируя прибой, захлестывавший берег.

Небо прорезала невероятно мощная молния, и я понял, что, пошарив по другому краю кровати, никого там не найду.

– Констанция!

Передняя дверь стояла распахнутой, как выход со сцены, дождь барабанил по ковру, две телефонные книги, большая и маленькая, были брошены на пол, с расчетом, чтобы я их заметил.

– Констанция, – испуганно повторил я и огляделся.

По крайней мере, платье надела, подумал я.

Набрал ее номер. Тишина.

Я накинул дождевик и, ослепленный дождем, дотащился по берегу до дома Констанции, похожего на арабскую крепость; и снаружи и внутри он был ярко освещен.

Однако теней нигде не мелькало.

– Констанция! – громко позвал я.

Свет продолжал гореть, было тихо.

На берег набежала чудовищная волна.

Я присмотрелся, нет ли на песке ее следов, ведущих к морю.

Следов не было.

Слава богу, подумал я. Хотя следы могло смыть дождем.

– Будь здорова! – выкрикнул я.

И пошел прочь.

Глава 05

Позднее я, прихватив две упаковки по полдюжине пива, отправился по пыльной тропе через заросли деревьев и диких кустов азалии. Постучался в резную, в африканских узорах, дверь Крамли и стал ждать. Постучался еще раз. Тишина. Я поставил к двери одну из упаковок и отошел.

Секунд через восемь-девять дверь чуть приоткрылась, высунулась рука в пятнах никотина, схватила пиво и втянула его внутрь. Дверь захлопнулась.

– Крамли, – крикнул я и подбежал к двери.

– Проваливай, – послышалось из дома.

– Крамли, это
Страница 3 из 11

Чудила. Впусти меня!

– И не подумаю. – Первую бутылку Крамли уже открыл: голос его прочистился. – Звонила твоя жена.

– Черт! – шепотом выругался я.

Крамли сделал глоток.

– Сказала, стоит ей уехать из города, ты непременно свалишься с волнолома в залежи гуано или затеешь встречу по карате с командой лилипутиц-лесбиянок.

– Ничего подобного она не говорила!

– Слушай, Уилли, – (это в честь Шекспира), – я человек немолодой, эти кладбищенские карусели и люди-крокодилы, что плавают в полночь в глубине каналов, не по мне. Кинь другую упаковку. Благодари Бога за твою жену.

– Проклятье, – процедил я сквозь зубы.

– Она сказала, если ты не остановишься, она вернется домой раньше времени.

– Так она и сделает, – пробормотал я.

– Хуже нет – жена заявляется рано и портит потеху. Погоди. – Он глотнул. – Ты, Уильям, хороший парень, но отлезь.

Я опустил на крыльцо вторую упаковку пива, водрузил на нее телефонный справочник 1900 года и личную телефонную книжку Раттиган и отошел.

После долгой паузы рука вновь высунулась, по методу Брайля ощупала книги, скинула их и схватила пиво. Я ждал. Наконец дверь опять приоткрылась. Рука с любопытством обшарила книги и утянула внутрь.

– Отлично! – вырвалось у меня.

Отлично, думал я. Часа не пройдет, и, клянусь богом… он позвонит!

Глава 06

Через час Крамли позвонил.

Но не назвал меня Уильямом.

– Дерьмо на дерьме. Ничего не скажешь, умеешь ты закинуть крючок. Ну, что это за чертовы Книги мертвых?

– Почему ты так говоришь?

– Проклятье, я рожден в покойницкой, воспитан на кладбище, прошел обучение в Долине Царей вблизи Карнака в Верхнем Египте – или это Нижний? По ночам мне снится иногда, что я завернут в креозот. Как не узнать Мертвую книгу, если тебе ее подадут с пивом?

– Все тот же старина Крамли, – проговорил я.

– Как ни досадно. Когда повешу трубку, позвоню твоей жене!

– Не надо!

– Это еще почему?

– Потому что… – Я замолк, судорожно вздохнул и выпалил: – Ты мне нужен!

– Чушь собачья.

– Слышал, что я сказал?

– Слышал, – пробормотал он. – О господи. – И наконец произнес: – Встречаемся у дома Раттиган. На закате. Когда что-то выходит из прибоя и норовит тебя схватить.

– У дома Раттиган.

Опередив меня, он повесил трубку.

Глава 07

Самое время для событий – ночь. И уж никак не полдень: солнце светит слишком ярко, тени выжидают. С неба пышет жаром, ничто под ним не шелохнется. Кого заинтригует залитая солнечным светом реальность? Интригу приносит полночь, когда тени деревьев, приподняв подолы, скользят в плавном танце. Поднимается ветер. Падают листья. Отдаются эхом шаги. Скрипят балки и половицы. С крыльев кладбищенского ангела цедится пыль. Тени парят на вороновых крыльях. Перед рассветом тускнеют фонари, на краткое время город слепнет.

Именно в эту пору зарождаются тайны, зреют приключения. Никак не на рассвете. Все затаивают дыхание, чтобы не упустить темноту, сберечь ужас, удержать на привязи тени.

А значит, наша встреча с Крамли на песке перед белой арабской крепостью, то есть прибрежным домом Раттиган, состоявшаяся, когда темные волны бились о еще более темный берег, пришлась на самый правильный час. Мы приблизились и заглянули внутрь.

Все двери по-прежнему стояли распахнутые, внутри горел яркий свет, и пианола с пробитой на валике в 1928 году мелодией Гершвина[6 - Гершвин, Джордж (1898–1937) – американский композитор, использовавший в своей музыке элементы джаза и негритянского фольклора, автор оперы «Порги и Бесс» и «Рапсодии в блюзовых тонах».] повторяла ее вновь и вновь, в третий уже раз, для единственных слушателей, нас с Крамли; музыки в доме нам хватило с избытком, но вот Констанции не было совсем.

Я открыл рот – извиниться перед Крамли, что зря его позвал.

– Лакай свое пойло и заткнись. – Крамли сунул мне пиво. – Так вот, – продолжил он, – какого черта все это значит? – Он перелистал личную Книжку мертвых, принадлежащую Раттиган. – Тут, тут и вот тут.

Он указывал на полдюжины фамилий в красных кружках и с глубоко вдавленными, свежими крестиками.

– Констанция предположила, и я тоже, что люди, чьи фамилии помечены, пока живы, но, возможно, скоро умрут. А ты как думаешь?

– Никак, – отозвался Крамли. – Развлекайся сам. Я намылился в конце недели в Йосемитскую долину, а тут являешься ты, вроде кинопродюсера, сценарии ему слишком пресные, надо бы там-сям уксусу подбавить. Не сбежать ли мне туда прямо сейчас, а то ты глядишь зайцем, который что-то учуял.

– Имей терпение. – Я увидел, что он поворачивается к двери. – Тебе не хочется разведать, кто из этих помеченных до сих пор живет и здравствует, а кто дал дубаря?

Я схватил книжку, а потом кинул обратно, так что Крамли пришлось поймать. Она распахнулась на странице, где громаднейший крест соседствовал с фамилией, годившейся на цирковую афишу. Крамли нахмурился. Я прочел вверх ногами: Калифия. Царица Калифия. Банкер-Хилл. Без адреса. Но с телефонным номером.

Крамли хмурился, но не мог оторвать взгляд от страницы.

– Не знаешь, где это? – спросил я.

– Банкер-Хилл, черт, знаю, знаю. Я родился в нескольких кварталах к северу. Котелок, где что только не варится: мексиканцы, цыгане, ирландцы, у этих окна утыканы дымоходами, белое отребье и черное тоже. Я там бывал, заглядывал к «Каллахану и Ортега, Похоронное бюро». Надеялся увидеть настоящие трупы. Бог мой, Каллахан и Ортега, что за имена, там, среди Хуаресов Вторых, гвадалахарских лоботрясов, увядших розочек с Розарита-Бич, дублинских шлюх. Скопище отбросов!

Внезапно Крамли взревел, разозлившись на себя за дорожные байки и готовность запродать себя в мою очередную вылазку.

– Слышал, что я болтаю? Слушал? О господи!

– Слышал. Почему бы нам не позвонить просто-напросто по всем этим номерам с красными кружками и не узнать, кто упокоился, а кто еще разгуливает?

Не давая ему времени возразить, я ухватил книжку и припустил вверх по дюне к ярко освещенному бассейну при доме Раттиган, где на стеклянном столике ждал телефонный аппарат. Я не решился оглянуться на Крамли, который выжидал, пока я наберу номер.

В трубке послышался далекий голос. Номер больше не обслуживался. Тьфу ты, подумал я, но нет, погоди!

Я проворно позвонил в справочное, узнал номер, набрал цифры и отвел трубку от уха, чтобы слышал Крамли.

– Каллахан и Ортега, добрый вечер. – Глубокий голос с сочным ирландским акцентом был достоин главной сцены Эбби-театра.

Я ухмыльнулся. Глянул вниз: там маялся Крамли.

– Каллахан и Ортега. – Повторная фраза прозвучала громче, с раздражением. Долгое молчание. Я не открывал рта. – Кто там, чтоб тебя?

Не дожидаясь Крамли, я повесил трубку.

– Сукин сын. – Он попался на крючок.

– В двух-трех кварталах от места, где ты родился?

– В четырех, хитрющая морда.

– Ну?

Крамли сгреб книжку Раттиган.

– Книга мертвых, но не совсем? – произнес он.

– А не попробовать ли другой номер? – Я открыл книжку, перелистнул и остановился на Р. – Вот этот, ага-ага, даже лучше Царицы Калифии.

Крамли нахмурился:

– Раттиган, Маунт-Лоу. Что это за Раттиган засел на горе Лоу? Было время, большой красный трамвай возил туда на пикники тысячные толпы – с тех пор как он упал замертво, минула уже половина моей жизни.

По лицу Крамли пробежала тень
Страница 4 из 11

воспоминаний.

Я обратил внимание на другое имя.

– Раттиган. Собор Святой Вибианы.

– Святый Иисусе, прах его возьми, какой такой Раттиган затаился в соборе Святой Вибианы?

– Слова утвердившегося в вере католика. – Я рассматривал физиономию Крамли, с которой не сходила теперь хмурая гримаса. – Знаешь что? Я отправляюсь.

Я сделал для вида три шага, и тут Крамли выругался.

– И как ты, на фиг, туда доберешься без прав и автомобиля?

Я не оборачивался.

– Ты меня отвезешь.

Последовало долгое задумчивое молчание.

– Да? – поторопил я.

– А ты знаешь, как найти, где в старые времена ходил этот треклятый трамвай на Маунт-Лоу?

– Меня возили туда родные, когда мне было полтора года от роду.

– Стало быть, ты можешь показать дорогу?

– Запомнил в точности.

– Закрой пасть. – Крамли закинул в свой драндулет полдюжины пива. – Полезай.

Мы залезли в автомобиль, оставили Гершвина долбить в Париже дырки на валике пианолы и тронулись с места.

– Языком не болтай, – распорядился Крамли. – Просто кивай головой влево, вправо или вперед.

Глава 08

– Чтоб мне провалиться, если я знаю, за каким бесом я это делаю, – бормотал Крамли, ведя машину по границе противоположной полосы. – Я сказал, чтоб мне провалиться, если я знаю, за каким бесом…

– Я слышал. – Я наблюдал приближавшиеся горы и предгорья.

– Угадай, кого ты мне напоминаешь. – Крамли фыркнул. – Мою первую и единственную жену, вот уж умела задурить мне голову: и так повернется, и эдак, и улыбку во весь рот изобразит.

– Разве я дурил тебе голову?

– Вякни, что не дурил, и я тебя вышвырну из машины. Стоит тебе меня завидеть, как ты садишься и делаешь вид, будто решаешь кроссворд. Слова четыре успеешь разгадать, и тут я хватаю карандаш и сажусь на твое место.

– Разве я когда-нибудь так поступал, Крамли?

– Не беси меня. Следишь за названиями улиц? Следи. И вот что. Объясни, с чего ты затеял эту дурацкую экспедицию?

Я бросил взгляд на книжку Раттиган, лежавшую у меня на коленях.

– Она спасалась бегством, так она сказала. От Смерти, от одного из назначенных к смерти имен в этой книжке. Может, книжку послал ей кто-то из них в качестве порченого дара. А может, она, как мы сейчас, бежала им навстречу, желая, скажем, взглянуть в глаза тому, кто осмелился послать могильный словарь впечатлительному ребенку – актрисе.

– Раттиган не ребенок, – пробурчал Крамли.

– Ребенок. Ей никогда бы не добиться такого успеха на экране, если бы за всеми ее сексуальными вывертами не проглядывала там и тут меглиновская крошка[7 - Меглиновская крошка – то есть выпускник престижной актерской студии для детей, открытой Этель Меглин в 1928 году. Из этой студии вышли такие дети-звезды 1930-х, как Ширли Темпл, Джуди Гарленд, Микки Руни.]. Тут не старушку Раттиган вогнали в дрожь; это испуганная школьница бежит сломя голову через темный, полный чудовищ лес – Голливуд.

– Стряпаешь по вдохновенью, как твой рождественский кекс с цукатами и орехами?

– Разве похоже?

– Без комментариев. С чего бы одному из этих красночернильных приятелей посылать ей две книжки, полные поганых воспоминаний?

– А почему бы и нет? Констанция перелюбила в свое время массу народу. И вот, спустя годы, масса народу ее ненавидит. Они были отвергнуты, оставлены в прошлом, забыты. А она сделалась знаменитой. Они смешались с мусором на обочине. А может, они состарились, стоят одной ногой в могиле и жаждут напоследок сделать кому-нибудь пакость.

– Ты начинаешь разговаривать вроде меня.

– Боже упаси, надеюсь, нет. То есть…

– Все нормально. Тебе никогда не быть Крамли, как мне никогда не быть Жюлем Верном-младшим. Куда это нас занесла нелегкая?

Я поспешно поднял глаза.

– Ага! Это она. Маунт-Лоу! Где в давние времена пал замертво старый красный трамвай.

– Профессор Лоу, – начал я, считывая случайно всплывшее на внутренней стороне век воспоминание, – в годы Гражданской войны изобрел фотографирование с воздушного шара.

– А это откуда взялось? – воскликнул Крамли.

– Просто пришло на ум, – откликнулся я нервно.

– Набит бесполезной информацией.

– Ну, не знаю, – обиделся я. – Мы ведь у Маунт-Лоу, верно? И гора названа в честь профессора Лоу, и по ее склону взбирается его Тунервилльский трамвай[8 - Тунервилльский трамвай – чрезвычайно опасное транспортное средство из комиксов Фонтейна Фокса, выходивших в газете «Чикаго трибьюн» в 1908–1955 гг.], так?

– Угу, угу, точно, – согласился Крамли.

– Ну вот, профессор Лоу изобрел фотографирование с воздушного шара, способ получить изображение вражеских войск во время великой войны между штатами. Воздушные шары, а также новое изобретение, поезда, помогли победить Северу.

– Хорошо, хорошо, – проворчал Крамли. – Я вылезаю и готов карабкаться.

Я высунулся из окошка машины и оглядел длинную, задушенную сорняками тропу, которая взбиралась и взбиралась по длинному уклону, где сгущались вечерние тени.

Я закрыл глаза и прочел в памяти:

– До вершины три мили. Ты в самом деле хочешь идти пешком?

Крамли уставился на подножие горы.

– О черт, нет. – Он вернулся в автомобиль и со стуком захлопнул дверцу. – Есть хоть малейший шанс, что мы сумеем взбежать по этой чертовой тропинке? Похоже, откинем копыта.

– Шанс есть всегда. Вперед!

Крамли подогнал наш драндулет к краю совсем заросшей тропы, заглушил двигатель, вышел, сделал несколько шагов по склону, ковырнул носком ботинка землю, вытащил пучок травы.

– Аллилуйя! – воскликнул он. – Сталь, железо! Старые рельсы, их не позаботились вытащить, засыпали землей, и ладно!

– Да ну?!

Крамли побагровел и рванул назад, почти закрыв собой машину.

– Тьфу, проклятье! Не заводится, чтоб ее!

– Жми на стартер!

– Распроклятье! – Крамли топнул по педали. Автомобиль затрясло. – Так его перетак!

Мы поднимались.

Глава 09

Горный путь находился в двойном запустении. Сухой сезон пришел рано. Солнце выжгло полевые травы, оставив сухие ломкие стебли. В быстро тускнеющем свете склон холма до самой вершины напоминал цветом пшеничное поле под палящим солнцем. Под колесами хрустело. Две недели назад кто-то швырнул спичку и весь склон вспыхнул огнем. Происшествие расцветило заголовки газет и телеэкраны, пламя выглядело очень эффектно. Но огонь давно погас, углей и сухости не осталось тоже. Пока мы с Крамли одолевали по затерянной тропе, петля за петлей, гору Лоу, о происшедшем нам напоминал только запах пожарища.

В пути Крамли заметил:

– Хорошо, ты сидишь с другой стороны и не видишь обрыв. Добрых тысяча футов.

Я стиснул колени.

От Крамли это не укрылось.

– Ну ладно, может, и не тысяча, а каких-нибудь пятьсот.

Я закрыл глаза и стал читать всплывающий на внутренней стороне век текст:

– «Рельсовый транспорт на Маунт-Лоу работал частично на электричестве, частично на канатной тяге».

– И? – заинтересовался Крамли.

Я развел колени.

– «Рельсовый путь был открыт четвертого июля тысяча восемьсот девяносто третьего года, тысячам пассажиров бесплатно подавали печенье и мороженое. В первом фуникулере Пасаденский медный духовой оркестр играл «Привет, Колумбия». Однако в соседстве с облаками они перешли на «Ближе, Господь мой, к Тебе», чем заставили прослезиться не меньше десяти тысяч зрителей вдоль
Страница 5 из 11

рельсовой дороги. Далее им подумалось, что их путь ведет «Все выше и выше», с тем они и достигли вершины. За ними последовал в трех фуникулерах Лос-Анджелесский симфонический; в одном скрипки, в другом медные духовые инструменты, в третьем литавры и деревянные духовые. В суматохе забыли дирижера с его палочкой. Позднее в тот же день, также в трех фуникулерах, совершил восхождение Мормонский церковный хор из Солт-Лейк-сити; в одном сопрано, в другом баритоны, в третьем басы. Они пели «Вперед, воители Христовы», что показалось очень уместным, когда они скрылись в тумане. Сообщается, что на флаги, украсившие троллейбусы, поезда и фуникулеры, пошло десять тысяч миль красной, белой и синей материи. Когда знаменательный день подошел к концу, одна слегка истеричная дама, боготворившая профессора Лоу за то, какие усилия он вложил в создание рельсового пути, баров и гостиниц, заявила, согласно рассказам: «Хвала Господу, от коего проистекает всяческое благословение, и профессору Лоу тоже хвала», после чего все заново прослезились», – бормотал я.

– Охренеть, – проговорил Крамли.

Я добавил:

– «Тихоокеанская железная дорога вела к Маунт-Лоу, Пасадена-Острич-Фарм, Силег-Лайон-Зу, Сан-Гэбриел-Мишен, Монровии, Болдуинз-Ранчо и Виттиеру».

Крамли буркнул что-то себе под нос и замолк, ведя машину.

Приняв это за намек, я спросил:

– Уже приехали?

– Заячья душонка. Открой глаза.

Я открыл глаза.

– Думаю, приехали.

Мы в самом деле приехали. Перед нами стояли развалины железнодорожной станции, за ними – несколько обугленных подпорок сгоревшего павильона.

Я медленно выбрался из машины и остановился рядом с Крамли, обозревая мили земли, ушедшей в плаванье навек.

– Такого и Кортес[9 - Кортес, Эрнан (1485–1547) – конкистадор, в 1519–1521 гг. завоевал Мексику для испанской короны.] не наблюдал, – заметил Крамли. – Вид что надо. Удивительно, почему дорогу не восстановили.

– Политика.

– Как всегда. И где мы в таком месте отроем субъекта по имени Раттиган?

– Вот там!

Футах в восьмидесяти от нас, за обширным пространством перечных деревьев виднелся маленький, наполовину вросший в землю домик. Огонь до него не добрался, но краска была размыта и крыша потрепана дождем.

– Там должно быть тело, – сказал Крамли, направляясь туда вместе со мной.

– Тело всегда имеется, иначе зачем идти смотреть?

– Ступай проверь. Я здесь постою, позлюсь на себя за то, что мало взял выпивки.

– Детектив какой-то.

Я не спеша приблизился к домику и изо всех сил стал тянуть дверь. Наконец она взвизгнула и подалась, я испуганно отпрянул и заглянул внутрь.

– Крамли, – позвал я наконец.

– А? – Нас разделяло шестьдесят футов.

– Пойди посмотри.

– Тело? – спросил он.

– Лучше того. – У меня перехватило дыхание.

Глава 10

Мы вступили в лабиринт из газетной бумаги. Да что там лабиринт – катакомбы с узкими проходами меж штабелей старых газет: «Нью-Йорк таймс», «Чикаго трибьюн», «Сиэтл ньюс», «Детройт фри пресс». Пять футов слева, шесть справа и промежуток, где маневрируешь, со страхом ожидая обвала, который раздавит тебя насмерть.

– Ни фига себе! – вырвалось у меня.

– Да уж, – проворчал Крамли. – Господи Иисусе, да тут газет, воскресных и ежедневных, наверное, тысяч десять, уложенных слоями – нижние, гляди-ка, желтые, верхние белые. А штабелей не один, не десять и не двадцать – бог мой, целая сотня!

И правда: газетные катакомбы, проглядывавшие сквозь сумерки, плавно поворачивали и исчезали из виду.

Позднее я сравнивал себя с лордом Карнарвоном, открывшим в 1922 году гробницу Тутанхамона. Все эти старинные заголовки, груды некрологов – к чему они вели? Штабеля, еще штабеля, а за ними еще. Мы с Крамли пробирались боком, едва протискивая живот и зад.

– Боже, – прошептал я, – случись настоящее землетрясение…

– Было! – Голос доносился издалека, из глубины газетного туннеля. Мумия. – Газеты тряхнуло! Еще немного, и из меня бы вышла лепешка!

– Кто там? – крикнул я. – Где вы запрятались?

– Знатный лабиринт, а? – веселилась мумия. – Моя работа. Экстренные утренние выпуски, последние вечерние, отчеты о скачках, воскресные комиксы, всего не перечислить! За сорок лет! Музейная библиотека новостей, негодных для печати. Идите дальше! Сверните налево. Я где-то здесь!

– Идите! – тяжело дыша, бросил Крамли. – Да тут негде воздуху глотнуть!

– Правильно, давайте сюда! – звал гнусавый голос. – Почти дошли. Держитесь левой руки. Не вздумайте курить! Отсюда поди выберись при пожаре – настоящая ловушка из заголовков: «Гитлер приходит к власти», «Муссолини бомбит Эфиопию», «Умер Рузвельт», «Черчилль выстраивает железный занавес» – здорово, а?

Завернув за последний угол среди высоких столбов печатной продукции, мы обнаружили в этом лесу поляну.

В дальнем ее конце виднелась походная кровать. То, что на ней лежало, можно было сравнить с длинной вяленой тушей или с встающей из земли мумией. Резкий запах бил в ноздри. Не мертвый, подумал я, и не живой.

Я медленно приблизился к койке, Крамли шел сзади. Стало понятно, что это за запах. Не мертвечины, а грязи, немытого тела.

Груда тряпья зашевелилась. Края древних одеял на ней напоминали следы прибоя на отмели. Меж сморщенных век проглядывал крохотный проблеск.

– Простите, что не встаю. – Сморщенный рот дрогнул. – У хрыча с Хай-Лоу-стрит сорок лет как не стоит. – Едва не захлебнувшись смехом, рот закашлялся. – Нет, нет, я здоров, – прошептал он. Голова упала назад. – Какого дьявола вас так долго не было?

– То есть?..

– Я вас ждал! – воскликнула мумия. – Какой сейчас год? Тридцать второй? Сорок шестой? Пятидесятый?

– Уже теплее.

– Шестидесятый. Ну что?

– В яблочко, – кивнул Крамли.

– Я не совсем спятил. – Иссохший рот старика дрогнул. – Вы принесли мне еду?

– Еду?

– Нет, нет, не может быть. Еду таскал парнишка, собачьи консервы, жестянку за жестянкой, а то бы вся эта Граб-стрит[10 - Граб-стрит – улица в Лондоне, название которой стало нарицательным для обозначения литературных поденщиков, дешевых компиляторов, «желтых» журналистов самого низкого пошиба.] обвалилась. Вы ведь не он… или он?

Мы обернулись и помотали головами.

– Как вам мой пентхаус? Первоначальное значение: место, где держали пентюхов, пока они окончательно рехнутся. Мы приписали ему другое значение и подняли квартплату. О чем бишь я? А, да. Как вам эти хоромы?

– Читальня Общества христианской науки[11 - Христианская наука – протестантская секта, основанная в 1866 году Мэри Бейкер-Эдди; в ее учении акцентируется исцеление силой духа.], – отозвался Крамли.

– Треклятое пристрастие, – проговорил Рамзес II. – С тысяча девятьсот двадцать пятого года. Остановиться не смог. Руки загребущие, то есть загребущие не особенно, а вот выпускать не любят. Все началось в тот день, когда я забыл выбросить утренние газеты. Дальше скопилась подборка за неделю, и пошла в рост гора макулатуры: «Трибьюн», «Таймс», «Дейли ньюс». Справа от вас тридцать девятый год. Слева – сороковой. Второй штабель сзади – весь из сорок первого!

– Что бывает, если вам понадобится какой-нибудь номер, а на него навалено фута четыре?

– Стараюсь об этом не думать. Назовите дату.

– Девятое апреля тридцать седьмого года, – слетело у меня с
Страница 6 из 11

языка.

– Какого черта? – одернул меня Крамли.

– Не трогайте парнишку, – шепнул старик под пыльным одеялом. – Джин Харлоу[12 - Джин Харлоу (Харлин Карпентьер, 1911–1937) – эталонная платиновая блондинка Голливуда, прославилась ролью в фильме Говарда Хьюза «Ангелы ада» (1930).], умерла в двадцать шесть лет. Уремическое отравление. Панихида завтра. Лесная Лужайка. Похороны сопровождает дуэт – Нельсон Эдди, Джанетт Макдональд[13 - …дуэт – Нельсон Эдди, Джанетт Макдональд. – Нельсон Эдди (1901–1967) и Джанетт Макдональд (1903–1965) – популярный вокальный дуэт, в 1935–1942 гг. снялись вместе в восьми музыкальных фильмах, в т. ч. «Капризная Мариэтта», «Розмари», «Новая Луна», «Я вышла замуж за ангела».].

– Бог мой! – вырвалось у меня.

– Варит котелок, а? Еще!

– Третье мая сорок второго года, – ляпнул я наобум.

– Погибла Кэрол Ломбард. Авиакатастрофа. Гейбл рыдает[14 - Погибла Кэрол Ломбард. Авиакатастрофа. Гейбл рыдает. – Кларк Гейбл (1901–1960) и Кэрол Ломбард (Джейн Элис Питерс, 1908–1942) – голливудские звезды, муж и жена с 1939 г. Самая известная роль Ломбард – в ее последнем фильме «Быть или не быть» (1942), самая известная роль Гейбла – Ретт Батлер в «Унесенных ветром» (1939).].

Крамли обернулся ко мне.

– Это все, что тебе известно? Звезды забытого кино?

– Не цепляйтесь к парнишке, – проговорил старческий голос шестью футами ниже. – Что вы здесь делаете?

– Мы пришли… – начал Крамли.

– Нам нужно… – начал я.

– Стоп. – Старика закружила пыльная буря мыслей. – Вы – продолжение!

– Продолжение?

– В последний раз, когда на гору Лоу взбирался самоубийца, чтобы кинуться вниз, ему это не удалось, он спустился на своих ногах, внизу его сшиб автомобиль, и благодаря этому у него есть теперь на что жить. Последний случай, когда здесь действительно кто-то побывал, пришелся… на сегодняшний полдень!

– Сегодняшний?!

– Почему бы и нет? Почему бы не навестить старого, утонувшего в пыли калеку, с тридцать второго года забывшего о женских ласках. Да, незадолго до вас здесь побывал кое-кто, кричал в туннеле из плохих новостей. Помните сказку про мельницу, варившую овсянку? Скажешь «вари», и из нее польется горячая каша. Парнишка ее запустил. А как остановить, не знал. Проклятая овсянка затопила весь город. Идешь куда-нибудь – проедай себе дорогу. А у меня вот полно газет, а овсянки кот наплакал. О чем бишь я?

– Кто-то у вас кричал…

– Из коридора между лондонской «Таймс» и «Фигаро»? Ага. Женщина, ревела как мул. Я даже описался. Грозилась обрушить мои штабеля. Лягнуть один – и конец, визжала она, обвалится твоя треклятая постройка и раздавит тебя в лепешку!

– На мой взгляд, землетрясение…

– Было, было! «Наводнение на реке Янцзы» и «Дуче побеждает» тряслись почем зря, но я, как видите, цел. Штабеля выстояли даже в большое землетрясение тридцать второго года. Так или иначе, эта ненормальная обвинила меня во всех грехах и потребовала газеты за определенные годы. Я сказал, пусть посмотрит первый ряд слева, а потом справа. Весь необработанный материал я храню наверху. Было слышно, как она штурмует штабеля. От ее проклятий мог бы повториться «Пожар в Лондоне!». Хлопнула дверью и была такова – не иначе, побежала искать, откуда бы спрыгнуть. Не думаю, что ее сшибла машина. Знаете, кто она была? Я ведь темнил, не назвал. Догадались?

– Нет, – растерялся я.

– Видите письменный стол с наполнителем для кошачьего туалета? Смахните наполнитель, найдите листки с затейливым шрифтом.

Я шагнул к столу. Среди древесных опилок и, как мне показалось, птичьего помета обнаружились две дюжины одинаковых приглашений.

– «Кларенс Раттиган и…» – Я помедлил.

– Читайте! – потребовал старик.

– «Констанция Раттиган, – выдавил я из себя и продолжил: – Счастливы объявить о своей свадьбе, которая состоится десятого июня тысяча девятьсот тридцать второго года в три пополудни на Маунт-Лоу. Эскорт автомобильный и железнодорожный. Шампанское».

– Туда, где вы живете, приглашение дошло? – спросил Кларенс Раттиган.

Я поднял взгляд.

– Кларенс Раттиган и Констанция Раттиган. Погодите. А девичью фамилию Констанции разве не полагалось упомянуть?

– Выглядит как инцест, вы об этом?

– Как-то необычно.

– До вас не дошло, – прохрипели губы. – Констанция заставила меня взять ее фамилию! Меня звали Оверхолт. Сказала, чтоб ей провалиться, если она променяет свое первоклассное имя на мою потасканную кличку, и вот…

– Вас окрестили перед церемонией? – догадался я.

– Раньше не был окрещен, но наконец окрестился. Епископальный священник из Голливуда решил, что я спятил. Вы когда-нибудь пытались спорить с Констанцией?

– Я…

– Не говорите «да», все равно не поверю! «Люби меня или покинь меня», пела она. Мне нравилась мелодия. Умасливала душу церковным елеем. Я первый в Америке такой дурак, кто сжег свое свидетельство о рождении.

– Черт меня дери, – посочувствовал я.

– Не вас. Меня. На что вы смотрите?

– На вас.

– А, понятно. Вид у меня не очень. Тогда тоже был не ахти. Видите эту яркую штуковину поверх приглашений? Латунная рукоятка вагоновожатого на Маунт-Лоу. Моя: я был водителем трамвая на Маунт-Лоу! Господи Иисусе! Нет ли где поблизости пива? – внезапно спросил старик.

Я сглотнул слюну.

– Вы заявляете, что были первым мужем Раттиган, а потом просите пива?

– Я не говорил, что был ее первым мужем, просто одним из мужей. Ну, где же пиво? – Старик поджал губы.

Крамли вздохнул и пошарил в карманах.

– Вот пиво и «Малломары».

– «Малломары»! – Старик высунул кончик языка, и я положил на него печенье. Он подождал, пока печенье растает, словно это была церковная облатка. – «Малломары»! Женщины! Жить без них не могу!

Он привстал за пивом.

– Раттиган, – напомнил я.

– А, да. Свадьба. Она поднялась в гору на моем трамвае и взбесилась из-за погоды, думала, я ее состряпал, и сделала мне предложение, но как-то ночью, после медового месяца, видит, климат от меня не зависит, обросла сосульками, и только я ее и видел. Я никогда теперь не стану таким, как прежде. – Старик вздрогнул.

– Это все?

– То есть как это все?! Вам удавалось когда-нибудь обставить ее два раза из трех?

– Почти, – шепнул я.

Я достал из кармана телефонную книжку Раттиган.

– Мы узнали о вас вот отсюда.

Старик посмотрел на свою фамилию, обведенную красными чернилами.

– Кто мог вас ко мне послать? – Задумавшись, он сделал еще глоток. – Постойте! Вы вроде как писатель?

– Вроде как.

– Вот оно, ужучил! Как давно вы с ней знакомы?

– Несколько лет.

– Один год с Раттиган – это тысяча и одна ночь. В комнате смеха. Проклятье, сынок. Держу пари, она хочет, чтобы вы написали ее автобиографию, потому и обвела мою фамилию. Начать с меня, Старого Верного.

– Нет.

– Просила вас делать заметки?

– Никогда.

– Черт, а ведь было бы здорово? Кто еще напишет такую дикую книгу, как Констанция? А такую злобную? Бестселлер! Да на вас золотой дождь прольется. Живее вниз, сговорить издателя! Мне за информацию отчисления от прибыли! Идет?

– Отчисления.

– А теперь дайте мне еще «Малломаров» и пива. Мало наболтал, нужно еще?

Я кивнул.

– Там на другом столе… – (На ящике из-под апельсинов.) – Список гостей на бракосочетании.

Перебирая счета на ящике, я нашел листок хорошей бумаги и стал его
Страница 7 из 11

разглядывать, старик тем временем заговорил:

– Задумывались когда-нибудь, откуда произошло название Калифорния?

– Что это…

– Помолчите. В тысяча пятьсот девятом году испанцы, выступая из Мексики на север, несли с собой книги. В одной, изданной в Испании, шла речь о царице амазонок, которая правила страной изобилия, текущей млеком и медом. Царица Калифия. Страна, где она царила, называлась Калифорнией. Испанцы заглянули в эту долину, увидели молоко, вкусили меда и назвали все это…

– Калифорнией?

– Ну вот, смотрите список гостей.

Я взглянул и прочел:

– Калифия! Бог мой! А мы сегодня пытались ей позвонить. Где она сейчас?

– То же самое хотела знать и Раттиган. Как раз Калифия предсказала, что нам предопределено вступить в брак, но о крушении умолчала. Вот Раттиган и взяла меня за жабры, устроила пир на весь мир с дрянным шампанским, и все из-за Калифии. Явилась сегодня и кричит в конец газетного туннеля: «Где, черт побери, она живет, ты должен знать!» «Я не виноват! – ору я в ее конец. – Давай, Констанция! Калифия погубила нас обоих. Иди убей ее раз, потом другой. Калифию!»

Выдохшись, мумия упала обратно, на подушку.

– Таковы были ваши слова, – напомнил я. – Сегодня в полдень?

– Около того, – вздохнул старик. – Я послал Раттиган по следу. Надеюсь, найдет проклятую астрологиню и… – Речь его стала невнятной. – А еще «Малломаров»?

Я положил печенье ему на язык. Оно растаяло. Старик зачастил:

– Глядя на меня, кому придет в голову, что у этого чуда-юда без костей лежит в банке полмиллиона. Можете убедиться. Вдыхал жизнь в уолл-стритовские ценные бумаги, которые не померли, а просто впали в спячку. С сорок первого года, через все Хиросимы, Эниветоки[15 - Эниветок – атолл в Тихом океане, из группы Маршалловых островов. В 1946–1958 гг. армия США провела на атоллах Эниветок и Бикини 67 испытаний ядерного оружия.] и Никсонов. Прикуплю-ка, думаю, «Ай-би-эм», прикуплю-ка «Белл». И вот заработал себе на хоромы с видом на Лос-Анджелес, удобства, правда, на улице, и «Глендейл маркет» за немалые деньги гоняет ко мне наверх парнишку со «Спамом»[16 - «Спам» – консервированная ветчина с пряностями (spiced ham); после агрессивной маркетинговой кампании 1937 г. по ее продвижению слово стало использоваться как нарицательное.], чили в жестянках и водой в бутылках! Жизнь Райли[17 - Жизнь Райли! – Комедий под названием «Жизнь Райли» выпускалось несколько: два полнометражных фильма в 1927 и 1949 гг. и три телесериала в 1949–1950, 1953–1958 и 1975 гг.]! Ну что, ребята, достаточно порылись в моем прошлом?

– Почти.

– Раттиган, Раттиган, – продолжал старик. – Клики, шквал аплодисментов – бывало, бывало. В этих газетах ее время от времени поминали. Возьмите по газете в верхушке каждой стопки – четыре справа, шесть слева, все они разные. Наследила на дороге в Марракеш. Сегодня вернулась подчистить за собой.

– Вы в самом деле ее видели?

– Не было надобности. От этого крика Румпельштильцхен разорвался бы пополам[18 - …Румпельштильцхен разорвался бы пополам… – В финале одноименной сказки братьев Гримм злой карлик Румпельштильцхен разрывает себя пополам.], а потом склеился заново.

– Ей нужен был только адрес Калифии и больше ничего?

– И те газеты! Забирай себе и подавись. Это был долгий развод, без конца.

– Можно взять? – Я поднял приглашение.

– Хоть дюжину! Не пришел никто, кроме ее одноразовых приятелей. Она все комкала приглашения и разбрасывала. Говорила: «Всегда можно заказать еще». Забирайте карточки. Утаскивайте газеты. Как, вы сказали, вас зовут?

– Я не говорил.

– Слава богу! На выход! – заключил Кларенс Раттиган.

Мы с Крамли осторожно двинулись меж башен лабиринта, позаимствовали из восьми штабелей экземпляры восьми разных газет и уже собрались выйти в дверь, но тут дорогу нам преградил малыш, нагруженный коробкой.

– Что принес? – спросил я.

– Бакалею.

– В основном выпивку?

– Бакалею, – повторил мальчик. – Он там еще?

– Не возвращайтесь! – донесся из глубин газетного лабиринта голос фараона Тута. – Меня не будет дома!

– Ага, он там, – сделал вывод мальчик, заметно побледнев.

– Три пожара и одно землетрясение! Будет еще одно! Я его чую! – Голос мумии постепенно затих.

Малец поднял глаза на нас.

– Тебе разбираться. – Я отступил.

– Не двигаться, не дышать. – Мальчик перенес через порог одну ногу.

Мы с Крамли не двигались и не дышали.

И он скрылся.

Глава 11

Крамли умудрился развернуть свой драндулет и направить его вниз по склону, не свалившись при этом с обрыва. По дороге глаза у меня наполнились слезами.

– Молчи. – Крамли избегал на меня глядеть. – Не хочу это слышать.

Я сглотнул.

– Три пожара и одно землетрясение. И еще одно приближается!

– Ну хватит! – Крамли въехал по тормозам. – Оставь свои мысли при себе. Новое землетрясение точно на носу: Раттиган! От нас только клочья останутся! Выходи давай, и ножками!

– Я боюсь высоты.

– Ладно! Придержи язык!

Черт-те сколько лиг мы ехали молча. На улице, в окружении машин, я начал одну за другой просматривать газеты.

– Проклятье, – выругался я. – Не понимаю, почему он указал нам именно эти?

– Что ты видишь?

– Ничего. Голый нуль.

– Дай мне. – Крамли схватил газету и стал изучать ее одним глазом, другим следя за дорогой. Начал накрапывать дождь.

– «Эмили Старр, смерть в двадцать пять лет[19 - Эмили Старр, смерть в двадцать пять лет… – Единственная сколько-либо известная Эмили Старр – это героиня романтической трилогии Люси Мод Монтгомери (1874–1942) «Эмили из «Молодого месяца», «Эмили: путь наверх» и «Эмили: ее поиск».]», – прочитал он.

Машину стало сносить, и я крикнул:

– Осторожней!

Крамли просмотрел следующую газету:

– «Коринн Келли разводится с фон Штернбергом[20 - Корин Келли разводится с фон Штернбергом. – Фон Штернберг, Джозеф (1894–1969) – американский режиссер австрийского происхождения, вывел в звезды Марлен Дитрих и снял ее в семи фильмах: «Голубой ангел» (1930), «Марокко» (1930), «Обесчещенная» (1931), «Шанхайский экспресс» (1932), «Белокурая Венера» (1932), «Багровая императрица» (1934), «Дьявол – это женщина» (1935). В 1926–1930 гг. был женат на актрисе Ризе Ройс, в 1945–1947 гг. – на Джин Эветт Макбрайд, с 1948 г. и до смерти – на Мери Отис Уилнер.]».

Он забросил газету за спину.

– «Ребекка Стэндиш помещена в больницу. Быстро угасает».

Газета последовала за предыдущей.

– «Женевьев Карлос выходит замуж за сына Голдвина[21 - Женевьев Карлос выходит замуж за сына Голдвина. – Голдвин, Сэмюель (Шмуэль Гельбфиш, 1882–1974) – знаменитый голливудский продюсер. Его сын Сэмюель Голдвин-мл. (р. 1926) был в 1950–1966 гг. женат на актрисе Дженнифер Говард, а в конце 1940-х гг. помолвлен с актрисой Лореттой Люэс.]». Да?

Под стук дождя я протянул ему еще три газеты. Все они полетели на заднее сиденье.

– А ведь он уверял, что не спятил. Как же?

Я перетасовал газеты.

– Мы что-то пропускаем. Не стал бы он за здорово живешь их держать.

– Разве? Яблочко к яблочку, свояк свояка, психи тоже кучкуются.

– С чего бы это Констанция… – Я замолчал. – Погоди.

– Гожу. – Крамли стиснул руль.

– Внутри, страница светской хроники. Большая фотография. Констанция, боже мой, моложе на двадцать лет, и мумия, наш давешний знакомец, но молодой, не иссохший и собой приятный, их венчание, с
Страница 8 из 11

одной стороны Марти Кребс, помощник Луиса Б. Майера[22 - …Марти Кребс, помощник Луиса Б. Майера… – Луис Берт Майер (1885–1957) – кинопродюсер, основатель компании «Метро пикчерс», которая затем была включена в «Метро-Голдвин-Майер» (МГМ). Под его помощником Марти Кребсом, вероятно, имеется в виду Ирвинг Тальберг.], а с другой – Карлотта Ц. Калифия, известный астролог!

– Которая сказала Констанции устроить свадьбу на Маунт-Лоу. Астролог предсказывает, Констанция берет под козырек. Найди страницу про похороны.

– Похо?..

– Найди! Что ты видишь?

– Святы-браты! Ежедневный гороскоп и имя – Царица Калифия!

– Что там за прогноз? Хороший? Безобидный? Подходящий день, чтобы разбить сад или оженить лоботряса? Читай!

– «Счастливая неделя, счастливый день. Принимайте все предложения, от крупных до мелких». Так, что дальше?

– Нам необходимо найти Калифию.

– Зачем?

– Не забывай, ее фамилия тоже обведена красным кружком. Нужно повидаться с Калифией, пока не произошло какое-нибудь несчастье. Красный крестик означает смерть и похороны. Да?

– Нет, – возразил Крамли. – Старый Тутанхамон на горе все еще трепыхается, а он помечен и кружком, и крестиком!

– Но он чует, что кто-то до него добирается.

– Кто – Констанция? Это чудо с пальчик?

– Ладно, старик цел. Но это не значит, что Калифия тоже жива. Старый Раттиган мало что нам поведал. Может, от Калифии будет больше толку. Все, что нам требуется, это адрес.

– И это все? Слушай. – Крамли внезапно свернул на обочину и вышел из автомобиля. – Большинству не приходит в голову, вот и Констанции не пришло и нам тоже. Кое-куда мы не заглянули. «Желтые страницы»! Ну не кретины? «Желтые страницы»!

Он пересек тротуар, вошел в телефонную будку и стал листать потрепанный телефонный справочник, вырвал страницу, сунул книгу обратно.

– Телефонный номер старый, недействительный. Но, может, узнаем адрес астрологини.

Он сунул страницу мне под нос. Я прочел: ЦАРИЦА КАЛИФИЯ. Хиромантия. Френология. Астрология. Египетская Некрология. Твоя жизнь – моя. Добро пожаловать.

И уличное заведение под знаком зодиака.

– Ага! – Грудь Крамли лихорадочно вздымалась. – Констанция навела нас на египетскую древность, а древность ссылается на Калифию, которая сказала Констанции: выходи за него!

– Это нам неизвестно!

– Черта с два неизвестно. Выясним.

Он включил передачу, и мы поспешно отправились выяснять.

Глава 12

Мы миновали «Центр аномальных исследований царицы Калифии», мертвую точку Банкер-Хилла. Крамли бросил на нее кислый взгляд. Я кивнул, обращая его внимание на более приятный для него объект: ПОХОРОННОЕ БЮРО КАЛЛАХАНА И ОРТЕГИ.

Крамли ободрился.

– Как домой вернулся, – признал он.

Наш драндулет остановился. Я вышел.

– Идешь? – спросил я.

Крамли, не снимая рук с руля, глядел в ветровое стекло, словно продолжал вести машину.

– Как так, – проговорил он, – весь мир, похоже, старится вместе с нами?

– Идешь? Ты мне нужен.

– Посторонись.

Поднявшись по крутым бетонным ступенькам, он двинулся было по дорожке из растрескавшегося цемента, но остановился, обозрел большой белый дом, похожий на ветхую птичью клетку, и произнес:

– На вид настоящая недопекарня, где стряпают печенье с дурными предсказаниями внутри.

Мы пошли дальше. На пути нам встретились кошка, белая коза и павлин. Когда мы поравнялись с птицей, она распустила хвост, подмигивая тысячью глазков. Мы остановились у парадной двери. Я постучал, и мне запорошил ботинки неожиданный снегопад из чешуек краски.

– Если дом держался на этом, его дни сочтены, – заметил Крамли.

Я постучался костяшками пальцев. Судя по шуму, внутри катили по паркету массивный передвижной шкаф. В дверь толкнулось с той стороны что-то тяжелое.

Я снова поднял руку, но изнутри донесся визгливый, словно воробьиный, крик:

– Убирайтесь!

– Я просто хотел…

– Убирайтесь!

– Пять минут, – взмолился я. – Четыре, две, одну, бога ради. Мне нужна ваша помощь.

– Нет, – выкрикнул пронзительный голос, – это я нуждаюсь в вашей!

Мой мозг завертелся, как Ролодекс. Я услышал голос мумии. И повторил его слова:

– Задумывались когда-нибудь, откуда произошло название Калифорния?

Тишина. Высокий голос перешел на шепот:

– Черт.

Загремел один замок, второй, третий.

– Никто не знает про Калифорнию. Никто.

Дверь немного приоткрылась.

– Ладно, давайте, – послышалось оттуда.

Наружу просунулась большая пухлая рука, похожая на морскую звезду.

– Кладите сюда!

Я положил свою ладонь в ее.

– Наоборот.

Я перевернул ладонь внутренней стороной наверх.

Ее рука схватила мою.

– Спокойно.

Ее рука помассировала мою; большой палец проследил линии на моей ладони.

– Не может быть, – шепнула она.

Более спокойными движениями она ощупала бугорки под пальцами.

– Да, – вздохнула она.

И потом:

– Вы помните свое рождение!

– Откуда вам это известно?

– Наверное, вы седьмой сын седьмого сына!

– Нет, я единственный, без братьев.

– Боже. – Ее рука подпрыгнула в моей. – Вы будете жить вечно!

– Так не бывает.

– С вами будет. Не с телом. А с тем, что вы делаете. Чем вы занимаетесь?

– Я думал, моя жизнь у вас как на ладони.

Она фыркнула.

– Господи. Актер? Нет. Внебрачный сын Шекспира.

– У него не было сыновей.

– Тогда Мелвилла[23 - Герман Мелвилл (1819–1891) – классик американской литературы, автор «Моби Дика» (1851).]. Незаконный отпрыск Германа Мелвилла.

– Если бы.

– Это так.

Я услышал скрип колес: от входа откатили большой груз. Двери медленно растворились.

В дальний конец комнаты укатился по паркету трон на колесиках с необъятных размеров женщиной в необъятной царской мантии из темно-красного бархата. Она подъехала к столу, где в свете зелено-янтарной лампы от «Тиффани»[24 - …лампы от «Тиффани»… – «Тиффани» – знаменитый американский ювелирный дом, существует с 1837 г. С конца XIX в. также выпускает изделия из стекла.] сверкали сразу четыре хрустальных шара. Внутри гороподобной, в три сотни фунтов, туши сидела, просвечивая нас рентгеновским взглядом, Царица Калифия, астролог, хиромант, френолог, знаток прошлого и будущего. В тени вырисовывался громоздкий несгораемый шкаф.

– Я не кусаюсь.

Я перешагнул порог. Крамли последовал за мной.

– Но дверь оставьте открытой, – добавила она.

Во дворе закричал павлин, и я осмелился протянуть другую руку.

Царица Калифия, словно обжегшись, дернулась назад.

– Знаете Грина, романиста? – с придыханием спросила она. – Грэма Грина[25 - Знаете… Грэма Грина? <…> У него описан священник, потерявший веру. Потом случается чудо… – Грэм Грин (1904–1991) – видный английский писатель, автор романов «Ведомство страха» (1940), «Тихий американец» (1955), «Наш человек в Гаване» (1958), «Комедианты» (1966) и др. Насчет священника – имеется в виду роман «Власть и слава» (1940).]?

Я кивнул.

– У него описан священник, потерявший веру. Потом случается чудо, и совершает его этот самый священник. Вновь уверовав, священник едва не умер от потрясения.

– Да?

– Да. – Она не сводила взгляда с моей ладони, словно та существовала отдельно от руки. – Боже.

– Это происходит сейчас с вами? – спросил я. – То же, что с тем священником?

– О господи!

– Вы потеряли веру, дар исцеления?

– Да, – пробормотала
Страница 9 из 11

гадалка.

– А сейчас, в эту минуту, ваши способности к вам вернулись?

– Черт возьми, да!

Я отнял у нее свою ладонь и притиснул к груди.

– Как вы об этом догадались?

– Это не догадка. Меня как током шарахает.

Она скосила глаза на свадебное приглашение и газету у меня в протянутой руке.

– Вы поднимались к нему, – сказала Калифия.

– Вы заметили. Это нечестно.

Она улыбнулась краем губ и фыркнула.

– Народ отскакивает рикошетом от него и попадает ко мне.

– Думается, не так уж часто это происходит. Можно сесть? А то я свалюсь с ног.

Она кивком указала на стул, стоявший на безопасном расстоянии в несколько футов. Я опустился на сиденье.

Крамли, на которого никто не обращал внимания, недовольно хмурился.

– Вы говорили о Раттигане? – напомнил я. – Его редко кто навещает. Никому не известно, что он жив и обитает на Маунт-Лоу. Но сегодня туда кто-то поднимался, старик слышал крики.

– Она кричала? – Охваченная воспоминаниями, гора мяса, казалось, начала расплываться. – Я ее не впустила.

– Ее?

– Нет ничего глупее, – Царица Калифия бросила взгляд на магические кристаллы, – чем провидеть чье-то будущее и сдуру выдавать это людям. Я даю намеки, а не факты. Не учу, какие покупать ценные бумаги и какую выбрать подружку. Диета – это да, я торгую витаминами, китайскими травами, но не долголетием.

– Только что торганули.

– Вы – это другое дело. – Она подалась вперед. Колеса под массивным креслом взвизгнули. – Перед вами лежит будущее. Никогда я не видела будущее так ясно. Но вам грозит ужасная опасность. Я все время вижу, что вам назначено жить, однако кто-то может вас уничтожить. Остерегайтесь!

Прикрыв глаза, она долго молчала, потом спросила:

– Вы ее друг? Вы знаете, о ком я.

Я ответил:

– И да, и нет.

– Так все говорят. Характер у нее противоречивый, нрав буйный.

– О ком вы ведете речь?

– Не будем уточнять. Я ее не впустила. Час назад.

Я взглянул на Крамли:

– Взяли след, догоняем.

– Уточнять не будем, – повторила Калифия. – Орала она так, что я подумала, может, у нее при себе нож. «Нипочем тебя не прощу, – визжала. – Пустила нас не по тому маршруту: где надо наверх, у тебя вниз, где надо найти, у тебя – теряй. Чтобы тебе в аду гореть!» Потом, слышу, отъезжает. Этой ночью я вообще не засну.

– А не говорила ли она, – дикий вопрос, – куда собирается дальше?

– Никакой не дикий. Сперва она побывала у этого старого дурня с Маунт-Лоу, она его бросила после единственной неудачной ночи, потом у меня, ведь я ее подтолкнула, на очереди, похоже, несчастный обалдуй, что совершил обряд? Хочет собрать нас всех вместе да и скинуть с утеса!

– На это она не способна.

– Откуда вы знаете? Сколько у вас за жизнь было женщин?

– Одна, – сконфуженно пролепетал я наконец.

Царица Калифия промокнула лицо огромным, с полгруди, платком, успокоилась и начала медленно приближаться, продвигая кресло на колесиках грациозными толчками невероятно крохотных туфелек. Я не сводил с нее глаз, поражаясь контрасту между миниатюрными ступнями и обширным пространством верха, над которым маячило большое лунообразное лицо. Мне чудился дух Констанции, утонувший под этой массой плоти. Царица Калифия закрыла глаза.

– Она вас использует. Вы ее любите?

– Забочусь.

– Держите ухо востро. Она вас просила сделать ей ребенка?

– Так буквально – нет.

– Просить не просит, а мертворожденные выблядки получаются. По всему Лос-Анджелесу с окрестностями, на вшивом Голливудском бульваре, в Мейнском тупике. Сожгите ее постель, пепел развейте и пригласите священника.

– Какого, откуда?

– Я вас с ним сведу. Теперь… – Произносить имя ей не хотелось. – Наша приятельница. Она вечно пропадает. Одна из ее уловок, пусть все из-за нее стоят на ушах. С ней достаточно час провести, чтобы встать на уши. До уличных беспорядков дело доходит. Знаете игру в дядю Уиггили? Там дядя Уиггили говорит: прыг да скок, прыг да скок, назад к Курятнику бегом!

– Но я ей нужен!

– Ничего подобного. Ее хлебом не корми, дай кому-нибудь напакостить. Блаженны паскудники, которым паскудство в радость. Она вас с потрохами сожрет. Будь она здесь, ей-богу, переехала бы ее каталкой. Наверное, из-за нее и Рим пал. А, черт, – добавила она, – дайте-ка я снова гляну на вашу ладонь. – Массивное кресло заскрипело. Стена плоти угрожающе надвинулась.

– Вы собираетесь взять назад то, что увидели у меня на ладони?

– Нет. Я умею только видеть, что там написано. После этой жизни вас ждет другая. Газету порвите. Свадебное приглашение – в огонь. Уезжайте из города. Скажите ей, пусть сдохнет. Но не при встрече, а по телефону. Ну все, на выход!

– Куда мне теперь?

– Господи, прости. – Закрыв глаза, она прошептала: – Проверьте свадебное приглашение.

Я поднял карточку и всмотрелся.

– Шеймас Брайан Джозеф Раттиган, священник, собор Святой Вибианы.

– Скажите ему, его сестра в аду, причем дважды, пусть пришлет святой воды. Ну, проваливайте! У меня своих дел полно.

– Каких примерно?

– Сблевать.

Я зажал отца Шеймаса Брайана Раттигана в потной ладони, попятился и натолкнулся на Крамли.

– А вы кто? – Калифия наконец заметила моего спутника.

– Я думал, вы знаете, – отозвался он.

Мы вышли и закрыли за собой дверь.

Дом дрогнул под весом Калифии.

– Предупредите ее, – крикнула она, – чтобы не вздумала вернуться!

Я взглянул на Крамли.

– О твоем будущем она ничего не сказала!

– Слава Тебе, Господи, за малые милости Твои.

Глава 13

Мы сошли по крутым бетонным ступеням, и у машины, при бледном лунном свете, Крамли посмотрел мне в лицо.

– Что это у тебя с физиономией?

– Только что я присоединился к церкви!

– Влезай, бога ради!

Дрожа всем телом, я сел в автомобиль.

– Куда?

– В собор Святой Вибианы.

– Ну и ну!

Он включил зажигание.

– Нет, – выдохнул я. – Еще одной очной ставки мне не выдержать. Домой, Джеймс, душ, три пива и на боковую. Констанцию словим утром.

На неспешном ходу мы миновали Каллахана и Ортегу. Крамли выглядел почти счастливым.

Перед душем, пивом и постелью я наклеил на стену у изголовья семь или восемь первых газетных полос – вдруг проснусь ночью и захочется напрячь мозги.

Все фамилии, фотографии, крупные и мелкие заголовки, сохраненные по загадочным и не столь загадочным причинам.

– Чтоб мне провалиться! – фыркнул у меня за спиной Крамли. – Собрался ломать голову над новостями, которые превратились в пшик, едва успев выйти из печати?

– Где-нибудь к утру они не иначе как отвалятся от стены, скользнут мне под веки и засядут в вязком, творческом отделе мозга.

– Творческий отдел! Японское бусидо! Американская мура! Думаешь, когда это старье съедет, как твоя крыша, оно куда-то двинется?

– Почему бы и нет? Если хочешь выдать, сначала нужно в себя вобрать.

– Подожди, пока я это прикончу. – Крамли выпил пиво. – Ляжешь с дикобразами, встанешь с пандами? – Он кивнул в сторону многочисленных фотоснимков, фамилий, жизней. – Констанция там где-нибудь есть?

– Не на виду.

– Отправляйся в душ. Я посторожу некрологи. Если они шевельнутся, я заору. А не хлебнуть ли нам напоследок «маргариты»[26 - «Маргарита» – мексиканский коктейль из текилы, сока лимона или лайма и ликера. (Прим. пер.)]?

– Я уж не ждал, что ты предложишь.

Глава 14

Нас ждал
Страница 10 из 11

собор Святой Вибианы. В центре Лос-Анджелеса. Скид-роу[27 - Скид-роу (Skid Row) – район притонов и ночлежек, «дно».]. В полдень мы двинулись на восток, избегая главных проспектов.

– Видел когда-нибудь У. К. Филдза[28 - У. К. Филдз (Уильям Клод Дюкенфилд, 1880–1946) – актер кино, автор сценариев. Один из ведущих американских комиков. (Прим. пер.)] в «Если бы у меня был миллион»? Купил несколько покореженных «фордиков», чтобы бодать лихачей. Супер, – проговорил Крамли. – Вот почему я терпеть не могу магистрали. Хочется кого-нибудь расколошматить. Ты слушаешь?

– Раттиган, – сказал я. – Думал, я ее знаю.

– Черт. – Крамли улыбнулся краешком губ. – Да никого ты не знаешь. Ты поросенка от ваксы не отличишь, куда тебе написать великий американский роман. Навоображаешь личность, где ее и близко не лежало, вот и прут из-под пера волшебные принцы и добродетельные молочницы. Правда, большинство писателей и этого не умеет, так что твоя тягомотина сходит на безрыбье. А собачье дерьмо пусть реалисты подбирают.

Я молчал.

– Знаешь, в чем твоя беда? – рявкнул Крамли, но тут же смягчил тон. – Ты любишь людей, которые этого не заслуживают.

– Вроде тебя, Крам?

Он задумался.

– Нет, я ничего, – признал он. – Дырок во мне, что в твоем решете, но содержимое осталось. Поберегись! – Крамли стукнул по тормозам. – Поповский домашний очаг!

Я бросил взгляд в окошко: собор Святой Вибианы стоял на давно заброшенной Скид-роу, где жизнь протекала замедленным темпом.

– Боже, вот где нужно было в свое время поселиться. Пойдешь внутрь?

– Гром и молния, нет! – отказался Крамли. – Меня в двенадцать лет выставили с исповеди: не с теми женщинами знался.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/rey-bredberi/davayte-vse-ubem-konstanciu/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Ночь была темная, грозовая. – Знаменитая вступительная фраза из романа Э. Булвера Литтона «Пол Клиффорд» (1830).

2

Венис – восточный пригород Лос-Анджелеса на берегу Тихого океана. Строился в начале XIX в. по образцу Венеции (Venice – Венеция по-английски). Известен авангардистскими постройками, крупной общиной художников и архитекторов.

3

Эрих фон Штрогейм (1885–1957) – американский режиссер, актер, сценарист, уроженец Австрии, в Голливуде с 1914 г. Эпическая социальная драма «Алчность» (1924), поставленная им по роману Фрэнка Норриса «Мактиг», была сокращена студией с восьми часов до двух и в полном виде не сохранилась. Самые знаменитые его актерские работы – в «Великой иллюзии» (1937) Жана Ренуара и «Бульваре Сансет» (1950) Билли Уайлдера.

4

Джек Гилберт, Джон Гилберт (Джон Сесил Прингл, 1897–1936) – прославленный герой-любовник немого кинематографа США, партнер Греты Гарбо в фильмах «Плоть и дьявол» (1926), «Любовь» («Анна Каренина», 1927), «Королева Кристина» (1933).

5

Род Ларок (Родрик Ларок Делару, 1898–1969) – звезда немого кинематографа США, прославился после картины Сесила Б. Демилля «Десять заповедей» (1923).

6

Гершвин, Джордж (1898–1937) – американский композитор, использовавший в своей музыке элементы джаза и негритянского фольклора, автор оперы «Порги и Бесс» и «Рапсодии в блюзовых тонах».

7

Меглиновская крошка – то есть выпускник престижной актерской студии для детей, открытой Этель Меглин в 1928 году. Из этой студии вышли такие дети-звезды 1930-х, как Ширли Темпл, Джуди Гарленд, Микки Руни.

8

Тунервилльский трамвай – чрезвычайно опасное транспортное средство из комиксов Фонтейна Фокса, выходивших в газете «Чикаго трибьюн» в 1908–1955 гг.

9

Кортес, Эрнан (1485–1547) – конкистадор, в 1519–1521 гг. завоевал Мексику для испанской короны.

10

Граб-стрит – улица в Лондоне, название которой стало нарицательным для обозначения литературных поденщиков, дешевых компиляторов, «желтых» журналистов самого низкого пошиба.

11

Христианская наука – протестантская секта, основанная в 1866 году Мэри Бейкер-Эдди; в ее учении акцентируется исцеление силой духа.

12

Джин Харлоу (Харлин Карпентьер, 1911–1937) – эталонная платиновая блондинка Голливуда, прославилась ролью в фильме Говарда Хьюза «Ангелы ада» (1930).

13

…дуэт – Нельсон Эдди, Джанетт Макдональд. – Нельсон Эдди (1901–1967) и Джанетт Макдональд (1903–1965) – популярный вокальный дуэт, в 1935–1942 гг. снялись вместе в восьми музыкальных фильмах, в т. ч. «Капризная Мариэтта», «Розмари», «Новая Луна», «Я вышла замуж за ангела».

14

Погибла Кэрол Ломбард. Авиакатастрофа. Гейбл рыдает. – Кларк Гейбл (1901–1960) и Кэрол Ломбард (Джейн Элис Питерс, 1908–1942) – голливудские звезды, муж и жена с 1939 г. Самая известная роль Ломбард – в ее последнем фильме «Быть или не быть» (1942), самая известная роль Гейбла – Ретт Батлер в «Унесенных ветром» (1939).

15

Эниветок – атолл в Тихом океане, из группы Маршалловых островов. В 1946–1958 гг. армия США провела на атоллах Эниветок и Бикини 67 испытаний ядерного оружия.

16

«Спам» – консервированная ветчина с пряностями (spiced ham); после агрессивной маркетинговой кампании 1937 г. по ее продвижению слово стало использоваться как нарицательное.

17

Жизнь Райли! – Комедий под названием «Жизнь Райли» выпускалось несколько: два полнометражных фильма в 1927 и 1949 гг. и три телесериала в 1949–1950, 1953–1958 и 1975 гг.

18

…Румпельштильцхен разорвался бы пополам… – В финале одноименной сказки братьев Гримм злой карлик Румпельштильцхен разрывает себя пополам.

19

Эмили Старр, смерть в двадцать пять лет… – Единственная сколько-либо известная Эмили Старр – это героиня романтической трилогии Люси Мод Монтгомери (1874–1942) «Эмили из «Молодого месяца», «Эмили: путь наверх» и «Эмили: ее поиск».

20

Корин Келли разводится с фон Штернбергом. – Фон Штернберг, Джозеф (1894–1969) – американский режиссер австрийского происхождения, вывел в звезды Марлен Дитрих и снял ее в семи фильмах: «Голубой ангел» (1930), «Марокко» (1930), «Обесчещенная» (1931), «Шанхайский экспресс» (1932), «Белокурая Венера» (1932), «Багровая императрица» (1934), «Дьявол – это женщина» (1935). В 1926–1930 гг. был женат на актрисе Ризе Ройс, в 1945–1947 гг. – на Джин Эветт Макбрайд, с 1948 г. и до смерти – на Мери Отис Уилнер.

21

Женевьев Карлос выходит замуж за сына Голдвина. – Голдвин, Сэмюель (Шмуэль Гельбфиш, 1882–1974) – знаменитый голливудский продюсер. Его сын Сэмюель Голдвин-мл. (р. 1926) был в 1950–1966 гг. женат на актрисе Дженнифер Говард, а в конце 1940-х гг. помолвлен с актрисой Лореттой Люэс.

22

…Марти Кребс, помощник Луиса Б. Майера… – Луис Берт Майер (1885–1957) – кинопродюсер, основатель компании «Метро пикчерс», которая затем была включена в «Метро-Голдвин-Майер» (МГМ). Под его помощником Марти Кребсом, вероятно, имеется в виду Ирвинг Тальберг.

23

Герман Мелвилл (1819–1891) – классик американской литературы, автор «Моби Дика» (1851).

24

…лампы от «Тиффани»… – «Тиффани» – знаменитый американский ювелирный дом, существует с 1837 г. С конца XIX в. также выпускает изделия из
Страница 11 из 11

стекла.

25

Знаете… Грэма Грина? <…> У него описан священник, потерявший веру. Потом случается чудо… – Грэм Грин (1904–1991) – видный английский писатель, автор романов «Ведомство страха» (1940), «Тихий американец» (1955), «Наш человек в Гаване» (1958), «Комедианты» (1966) и др. Насчет священника – имеется в виду роман «Власть и слава» (1940).

26

«Маргарита» – мексиканский коктейль из текилы, сока лимона или лайма и ликера. (Прим. пер.)

27

Скид-роу (Skid Row) – район притонов и ночлежек, «дно».

28

У. К. Филдз (Уильям Клод Дюкенфилд, 1880–1946) – актер кино, автор сценариев. Один из ведущих американских комиков. (Прим. пер.)

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.