Режим чтения
Скачать книгу

Здравствуй, нежность читать онлайн - Дэни Вестхофф

Здравствуй, нежность

Дэни Вестхофф

Великая Франсуаза. Вечно юная, свободная от предрассудков, яркая и стремительная. Ей поклонялись, ее обожали, она стала кумиром нескольких поколений во Франции и далеко за ее пределами. Эту книгу написал ее единственный сын, который развенчал многие мифы и рассказал правду о своей матери. Он вновь открыл нам другую, неизвестную, Саган – мать, жену, любимую женщину. Мы узнаем, что она любила, а что ненавидела, кто были ее друзья, какую роль играли в ее жизни деньги.

Дени Вестхофф

Здравствуй, нежность

Посвящается Джойс

Посвящается Уильяму

Кроме особо отмеченных случаев, все цитаты из произведений Франсуазы Саган приводятся по книге «Неопределенный взгляд», вышедшей в издательстве Л'Эрне в 2008 г. Любезно предоставлены «Лаки Комикс» и издательством «Дюпюи».

Предисловие

Не стоит заблуждаться: я не в большей степени писатель, чем хранитель абсолютной истины. На страницах этой книги я просто постарался изложить факты, свидетелем которых мне довелось стать. Порой я был внимательным свидетелем, порой отвлеченным, иногда свидетелем изумленным, но, думаю, что я никогда не был разочарован. И с каким бы желанием, с какой бы искренностью, преданностью и симпатией я бы ни писал о матери, все равно это будет отражением лишь моей правды. Исключительное место, которое я занимал в ее жизни, побуждает меня попробовать свои силы в предназначенной для меня – и в то же время абсолютно новой – роли поборника биографической справедливости. Я так и вижу тех, кто надеется обнаружить в тексте опровержения всего, что неоднократно упоминалось о жизни матери на протяжении долгих лет, а также тех, кто раньше, до меня, с гордостью описывал жизнь Саган, а теперь трясется от страха.

Повторюсь, я не являюсь хранителем абсолютной и непреложной истины о жизни моей матери. Мое присутствие рядом с ней не позволило мне избежать ее влияния – ее легенды, – и я поступил бы несправедливо, утверждая, что ни разу не прятался за ее спиной.

И если сыну чрезвычайно сложно противопоставить что-либо такой легендарной матери, то не менее трудными представляются и попытки выпрямить это кривое зеркало и максимально приблизить изображенное в нем к действительности.

Итак, я, если можно так выразиться, храню лишь небольшую часть жизненного пути моей матери. Я тут подсчитал: если исключить то время, когда я еще не появился на свет, плюс – когда я уже появился, но еще не мог с ней говорить, а лишь упорно «агукал», плюс – когда жизнь развела нас в разные стороны (путешествия, заграничные поездки, переезды, трудные моменты), то получится, что мать провела со мной половину своей жизни. Таким образом, каким бы внимательным и объективным свидетелем я ни был, я мог наблюдать лишь половину ее жизни, как если бы был наполовину слепым. К тому же, рискуя вас разочаровать, спешу заметить, что я родился лишь спустя долгие годы после головокружительного успеха ее первого романа[1 - Речь идет о романе «Здравствуй, грусть», изданном в 1954 г. (Прим. ред.)] (сама Саган называла это поистине триумфальное событие «корридой»). Поэтому я никак не мог неистово отплясывать вместе с кучкой молодых людей всю ночь напролет в баре «Эскинад» в Сен-Тропе; не мог мчаться в ночи по совершенно пустой национальной трассе № 7, освещенной лишь светом звезд и фарами «Ягуара XK140». Я не мог видеть Париж, который автомобиль пересек за десять минут, поскольку дороги были абсолютно пустыми; не мог также занять место возле принца Фарука, сидевшего рядом с Ага-Ханом, который играл в «железку» в казино Монте-Карло, и требовавшего идти ва-банк.

Я также не мог быть с ней в момент рождения этой легенды, ибо мое собственное рождение пришлось приблизительно на это же самое время. Но в противовес всем аспектам этой легенды, порой справедливым, а порой – нет, она – всегда с нами, хотя уже несколько устарела. С тех пор как Саган ушла из жизни и ее выходки стерлись из памяти очевидцев, наступили суровые времена. Нелегко пришлось и легенде Саган. В каком-то смысле, отдавая дань природе вещей, теперь я отвечаю за эту легенду. Не могу сказать, что бесконечные повторы одних и тех же историй не выводят меня из себя, но, в принципе, это вполне приемлемо и довольно забавно. Забавно – потому что моя мать действительно считала, что «ночные клубы, виски и «Феррари» куда важнее, чем готовка, вязание и денежные сбережения», а приемлемо – потому что люди часто с этим соглашаются.

Эта легенда напоминает мне говорливую сожительницу, немного грузную, но всегда находящуюся в приятном расположении духа, к коей вы отсылаете всех самых докучливых визитеров, от которых обычно не можете избавиться до самого позднего вечера. Но главным преимуществом этой легенды – а в отношении моей матери это особенно любопытно – является то, что в ней всегда найдется множество, я бы даже сказал – уйма, всевозможных и разнообразных историй. Я полагаю, что существует не так уж много личностей, чья легенда была бы настолько же богата, разнообразна и обладала бы такой же поразительной жизнеспособностью.

На пике популярности моей матери, который последовал после выхода романа «Здравствуй, грусть», эта легенда достигла такого размера, что практически перекрыла собой не только само ее имя, но и профессию писательницы. С тех пор Саган была не просто легендой. Фактически можно было бы с уверенностью заявить, что легенда называлась Саган.

Именно необычная цепочка последовательных событий позволила этой легенде родиться, вырасти и стать тем, чем она является сейчас. А все началось со скандала вокруг книги, в которой рассказывалась история молоденькой девушки, которая занималась любовью с молодым человеком, снедаемая круговоротом сердечных проблем, но при этом никоим образом не страдающая от возможных моральных последствий. Но, по сути, отправной точкой послужила Премия критики, а также статья Франсуа Мориака в журнале «Фигаро», в которой он назвал Франсуазу Саган «очаровательным маленьким монстром», – на что она возразила, что не была ни маленькой, ни очаровательной, ни уж тем более монстром. К тому же всех поражал ее юный возраст[2 - Франсуазе Саган в год выхода романа «Здравствуй, грусть» было девятнадцать лет. (Здесь и далее, за исключением специально оговоренных случаев, прим. пер.)], и очень многие, глядя на нее, пытались воспользоваться молодостью, чтобы продать подороже свои тексты и сделать себе рекламу. Книга Саган буквально разлетелась тиражом в сотни тысяч экземпляров – этого оказалось достаточно, чтобы мою мать стали называть «феноменом», осветив ее лучами славы.

Вот так из скандала родилась слава, а из славы родилась легенда. Однако последняя была до такой степени обременительна для моей матери и так прочно к ней приклеилась, что ей даже казалось, будто она так навсегда и останется «вещью» – предметом, лишенным всякого наполнения, всяких чувств, всяких мыслей. Останется пленницей собственного образа, от которого уже было невозможно избавиться. «Я была словно героиня комикса, которую зовут Саган. Со мной говорили исключительно о деньгах, о машинах, о виски; еженедельно я получала по три или четыре письма с оскорблениями».

Удивительно, но какие бы грехи ей ни приписывали,
Страница 2 из 13

легенда все равно существует, наполняя жизнь живой радостью и светом, который дарит веселье, вернее, я бы сказал, «прогоняет грусть» в начале нового тысячелетия, искаженного гримасой изнурительного однообразия. И все потому, что в легенде Саган присутствуют особые забытые ароматы – эссенции, – которые пробуждают в нас эту поистине сагановскую идею, которая, впрочем, присуща всему живому на Земле, – идею счастья.

Так, когда Жан-Марк Робертс[3 - Жан-Марк Робертс – французский издатель, писатель и сценарист, сын американского издателя Эдвина Робертса.] предложил меня «раскрутить» и попросил написать книгу воспоминаний о матери, эта идея, очевидно, уже некоторое время существовала в умах многих людей; я же чувствовал, что приближается нечто важное и оно постоянно увеличивалось в размерах и надвигалось на меня. А я знал, чувствовал, что мне не удастся его избежать, но я все же постоянно оттягивал решающий момент под самыми разнообразными предлогами, будь то решение налоговых вопросов или же просто нежелание и неумение заниматься писательским делом. Я знал, что должен принять легенду как есть, точнее – что легенда должна принять меня. В общем, нам с ней предстояло свести кое-какие счеты. Сделать это было несложно, поскольку я пользовался ею в качестве подтверждения моих истин. Так что же она могла возразить? Ведь мы оба отныне были в одной упряжке на пути к воспоминаниям прошлого. И в то время как мы оба старались быть как можно словоохотливее, я еще и стремился к достоверности.

И вот, когда нам предстояло совместными усилиями создать книгу, когда легенда, уже слегка на тот момент потерянная, начала понемногу меркнуть, я предложил ей переехать ко мне. Мы решили на время – на время написания книги – пожить вместе. Я выделил ей маленькую комнатку, в дальнем конце коридора, слева. Там она вполне может и скандалить, и нести с пеной у рта всякий вздор – неважно: я все равно ее не услышу.

Нет никаких сомнений, что легенда была в восторге от этой затеи. Наконец-то люди снова будут интересоваться ею. Той, которая не может жить без помощи других людей, той, которая не терпит одиночества, той, которая не любит, когда с ней говорят о книгах, театре, обязательствах и вообще о серьезных вещах. Отлично! Мы снова поговорим о кутежах, о виски, о спортивных машинах, об игорных столах, о деньгах, которые легко заработать, но так же легко потратить, о финансовых скандалах, о путешествиях, о неуплаченных налогах, о запретной любви и о контрабанде нелегальных товаров… Должно быть, легенда полагает, что я позволю ей господствовать на всех страницах этой книги, тем самым порождая все новые выдумки, как делали некоторые биографы до меня. Но нет, на этот раз все будет по-другому. Мы как раз сделаем все наоборот. Я буду использовать легенду, зная ее наизусть, но стану рассказывать и правду, хотя не слишком с ней знаком, и таким образом я попытаюсь восстановить между ними хотя бы какое-то равновесие. То равновесие, которое так часто (и еще совсем недавно) постыдно попиралось.

И если мне нет никакого дела до той части легенды, в которой говорится о веселье, бесшабашности, смелости и свободе, напротив – мне невыносимо видеть, как ее до сих пор используют для того, чтобы выделиться, чтобы поставить себя выше той, о ком нужно просто писать. Я имею в виду тех жизнеописателей-шарлатанов, что мнят себя писателями, но при этом слишком далеких от истины, и которые соотносят жизнь Франсуазы Саган – жизнь моей матери – с совершенно неприемлемыми вольностями.

А неприемлемы они потому, что содержат в себе вымышленные факты, что само по себе (в случае, если автор – журналист) свидетельствует о вопиющем непрофессионализме, поскольку за правду выдаются недоказанные и ни на чем не основанные домыслы. Я считаю их оскорбительными не только для моей матери, для ее образа, но и для ее друзей, для всех тех, кто ее любил и уважал, и по которым так небрежно, мимоходом «проехались» в этих биографиях. В качестве примера я приведу цитату одной такой графоманки, которая поразила меня больше прочих: она рассказала про кардиган, якобы прожженный во многих местах сигаретой, и про необычное пристрастие матери гасить окурки прямо на столе, рядом с пепельницей. К чему вообще писать подобные вещи на первых же страницах, да еще в биографии такой писательницы, как Франсуаза Саган? Для чего нужна подобная информация? Что она проясняет? У меня сложилось такое впечатление, что вышеуказанная жизнеописательница стремилась с первых же строк очернить образ моей матери. Даже не задумываясь, впрочем, о том, что эта информация несущественна и вообще не верна. Не стану спорить лишь с одним: мать действительно иногда носила джинсы и кардиганы, однако она всегда уделяла огромное внимание своему внешнему виду. На моей памяти она ни разу не появилась на людях, на экране телевизора, у друзей или же просто в компании, не «припудрив носик», не «поправив прическу» и не убедившись, что ее туалет чист, опрятен и «спортивен».

Я также спешу не согласиться с тем, кто напомнил мне, как однажды в телепередаче «Апострофы» или еще где-то моя мать якобы выглядела неухоженной. Довольно строгие принципы буржуазного воспитания, унаследованные ею от родителей, никогда не позволяли ей относиться к окружающим неуважительно. Матери были свойственны глубочайшее почтение к другим людям и прирожденная учтивость; она всегда следила за собой, чтобы не оказаться в глазах окружающих в неловкой или постыдной ситуации. Так что когда я все же попытался представить, будто история с прожженным кардиганом была правдой, то совершенно резонно предположил, что пресловутое бесчисленное количество следов от сигарет должно было бы соответствовать столь же бесчисленному количеству тлеющего пепла, что сыпался на нее, словно маленький метеоритный дождь. А попав на одежду, эти раскаленные метеориты должны были бы жечь ей кожу, тело и руки, но я никогда не слышал, чтобы моя мать упоминала о подобных ожогах.

Что же касается окурков на столе, разбросанных рядом с пепельницей, – это тоже ложь. Так что после строк «когда я уходила от Саган, в голове у меня было совершенно пусто», я подумал, что у бедной графоманки там было пусто и до визита к матери, а возможно, даже и в момент написания подобной биографии.

Так открыто я выражаю свое недовольство потому, что мне не нравится этот образ, приписанный моей матери: образ женщины с непристойной внешностью, пренебрегающей даже элементарными нормами уважения, этикета и блуждающей в мире богемной роскоши, сея вокруг себя хаос и небрежность. Это не та женщина, которую я знал, не та женщина, которую знали мы все на протяжении почти сорока лет – это нечто совершенно противоположное. В заключение я не премину отметить неуважение – на этот раз вполне очевидное, – с каким эта жизнеописательница без всякого на то разрешения приводит в своей книге фотографии, сделанные Пьером Куаре[4 - Настоящее имя Франсуазы Саган – Франсуаза Куаре. Ее родителей звали Пьер и Мари Куаре, и они поженились в 1923 г.], отцом моей матери, при этом даже не сославшись на него и не выразив хоть какую-то благодарность.

Мы с матерью прожили вместе тридцать полных лет. И все эти годы были наполнены радостью,
Страница 3 из 13

непредсказуемостью, мудростью, остроумием, рассуждениями, различными идеями. Наше взаимопонимание, наша невидимая связь – свидетельство того, что мы часто понимали друг друга без слов. Это похоже на те отношения, которые ей удалось установить с Бернаром Франком[5 - Бернар Франк – французский писатель и журналист, близкий друг Франсуазы Саган.] и немногими другими. Связь, установившаяся между нами, во многом нас объединяла и позволяла нам реагировать на одни вещи с одинаковым энтузиазмом, а на другие – с одинаковым же негодованием.

И теперь во имя наших отношений, во имя этого потрясающего, живого взаимопонимания, я почувствовал, что должен развеять мифы о моей матери, должен выпрямить это кривое зеркало, отражающее чужую правду, умалчивающую при этом о ее живости, о ее воображении, смелости и свободолюбии. Спешу заметить, что не имею ничего против мифов. Более того, я хочу, чтобы легенда жила, но лишь при условии, что она будет правдивой – если она будет действительно соответствовать жизненному пути моей матери.

Одной из самых знаменитых и, пожалуй, самых неискоренимых небылиц (поскольку ее пересказывают вот уже около шестидесяти лет – я как раз услышал ее пару недель назад во время одного из приемов) стала история о том, что она ездила в спортивных автомобилях без обуви. Появлением этих слухов мы обязаны журналистке из журнала «Пари Матч», которая как-то раз увидела мать, возвращающуюся с пляжа на своей машине – должно быть, это был «Ягуар» или «Астон Мартин» – с босыми ногами. На самом же деле, моя мать просто свесила ноги из салона, чтобы стряхнуть налипший на них песок. Однако образ чрезвычайно вольнолюбивой, а потому разъезжающей без обуви Саган оказался настолько поэтичным, что сразу же пленил публику. И хотя сама история оказалась в корне неверной, она идеально вписалась в ряд людских представлений и суждений о моей матери. И меня вовсе не ранит тот факт, что окружающие верят в подобного рода выдумки; наоборот, это меня успокаивает, ведь в таком случае едва ли они поверят в этот бред с прожженным кардиганом – сцену, которая должна быть вычеркнута из биографии Саган раз и навсегда. Что же до истории с вождением босиком, то я нахожу ее даже очаровательной. Не вижу смысла в поте лица выравнивать кривые зеркала и бороться за достоверность подобных вымыслов, поскольку они по природе своей забавны и не дают нам заскучать.

Но, несмотря на то что легенда, в самом ее очаровательном проявлении, будет сопровождать меня при написании книги, все же основное внимание будет уделяться непосредственно Франсуазе Саган. Моя задача состоит в том, чтобы возродить ее образ матери и женщины, умной, веселой, иногда капризной, но при этом очень хрупкой. Я постараюсь писать исключительно о ней и не докучать вам своим присутствием на страницах этой книги, если только это присутствие не окажется совершенно необходимым. Вслед за ней я утверждаю, что, когда начинаешь говорить о себе, о своем прошлом, то получается это обычно довольно уныло, поскольку мы относимся к себе чересчур снисходительно. Но тогда каким же образом описать такую исключительную во всех отношениях женщину, как Франсуаза Саган? Каким образом рассказать миру о ее проницательном и ясном уме, о справедливости, веселом нраве, о чувстве юмора, воображении, щедрости, понимании – я имею в виду понимание мирского и человеческого, простое, но в то же время глубокое и необычайно ясное? Каким образом описать ее редчайшее умение дружить? Каким образом поведать о том, из-за чего Саган повсеместно считают самой безнравственной в своем поколении, но что на самом деле делает ее самой нравственной женщиной своей эпохи? Как рассказать о том, насколько безрассудно и безмерно для своего времени она была свободна и независима? И о том, что она до сих пор волнует некоторые умы настолько, что стала для них чуть ли не иконой?

Моя мать была необычайно умна. Мысли в ее голове сменялись настолько быстро, что порой казалось, будто она принимает решения совершенно спонтанно, машинально и необдуманно, словно руководствуясь одними лишь инстинктами (хотя, на мой взгляд, она была абсолютно лишена инстинктов). Я считаю, что именно этот ум подарил моей матери ее почти врожденное понимание мира, понимание людей, затерявшихся где-то на краешке Земли, и их поступков. Она мгновенно постигала самую суть вещей, а ее восприятие счастья было, пожалуй, самым справедливым на свете. Ведь именно счастье было ее путеводной звездой большую часть жизни. Оно было ее сообщником, ее союзником – она настолько отчетливо чувствовала его очертания и его суть, что стремилась на протяжении всего своего жизненного пути поделиться им с окружающими. Ее ум был всегда открыт людям, а щедрость не оставляла места низости и злобе. Этот образ может вам показаться несколько наивным, но моя мать на самом деле не понимала, как можно быть злым, мелочным, жадным, эгоистичным, претенциозным, язвительным, подлым, нетерпимым, недалеким, корыстным. И это непонимание не было результатом неких оценочных суждений – от них моя мать по природе своей старалась воздерживаться. Эти слова, суждения, манеры были всего-навсего оболочкой. Они ей надоедали, вернее, как она сама говорила, «наскучивали», причем настолько, что она сама была к ним совершенно невосприимчива. Увы, ее доброта и щедрость, граничившие порой с простодушием, приносили ей временами глубочайшие страдания, которые она, впрочем, никогда не показывала. А поскольку ее главным принципом было никогда не поступать с людьми так, как она не хотела бы, чтобы они поступили с ней, моя мать никогда не позволяла себе обидеть или оскорбить кого бы то ни было. Сам факт того, что можно унизить человека за то, что он негр, еврей или китаец, либо же потому, что он является представителем какого-то общества или сословия, приводил ее в оцепенение. Она не понимала, как можно было вообще стараться навредить кому-либо, унизить кого-то – в особенности ее друзей. Она терпеть не могла, когда обижали слабых, больных, старых – она испытывала исключительную нежность к пожилым людям, достойным, с ее точки зрения, всяческого уважения, а также к детям, медведям, лошадям, собакам или кошкам. А каким ударом, каким разочарованием стало для нее предательство человека, которого она считала своим другом; человека, игравшего роль посредника в грязном «деле Эльф»[6 - Франсуаза Саган должна была предстать перед судом по обвинению в уклонении от уплаты налогов с большой суммы, полученной ею в 1992–1995 гг. от государственной французской нефтяной компании «Elf» за то, что она должна была уговорить президента Франции Франсуа Миттерана, который был с ней дружен (и уже тяжело болен), «надавить» на власти Узбекистана, чтобы те предоставили компании преимущества при разработке своих нефтяных месторождений. Тогда Франсуазе Саган были выданы 4 миллиона франков, разумеется, не наличными, они пошли на оплату счетов по ремонту ее дома в Нормандии. Деньги эти перевела швейцарская фирма «Noblepac». Сама Франсуаза Саган все это категорически отрицала.] – она даже полностью исписала небольшой дневник, из тех, что всегда носила с собой, и на его страницы она излила все свое недоумение, всю свою боль и ярость. Этот человек надругался
Страница 4 из 13

над всем, что было для нее свято: попрал ее дружбу, ее доверие. Она говорила: «Уж лучше позволить себя обмануть, чем не довериться; это и есть – и в том мое убеждение – единственное нравственное правило: всегда быть, насколько это представляется возможным, предельно добрым и предельно открытым; ничего не опасаясь».

И сколь стойким было ее непонимание всего, что могло ранить, огорчить или оскорбить, столь же велики были снисхождение и даже интерес, которые она проявляла ко всему, что шло вразрез с вышеперечисленными низостями. Ее забота, привязанность, остроумие, ласка и пылкая любовь не знали границ. Именно в этих чувствах – а не в играх, деньгах, машинах или скорости – и проявлялась ее чрезмерность. Она чрезмерно любила, чрезмерно шутила, жертвовала всем (и собой в том числе) – тоже чрезмерно. И в этом – больше, чем во всем остальном, что было о ней написано или сказано, – Саган вела себя безрассудно. И была тысячу раз права.

Глава 1

Рассказывая мне о своем детстве и юности, моя мать всегда тщательно отбирала воспоминания. С одной стороны – трагические эпизоды, которые стоило с величайшей деликатностью упрятать подальше от моего внимания, с другой – моменты счастья, о которых мне можно было поведать. Очевидно, должны были иметь место и скучные или даже грустные истории, но она мне их не рассказывала; память носит избирательный характер, говорила она, а потому она сохраняет лишь самые радостные и самые удивительные воспоминания. Таким образом, из ее детства я знаю только забавные эпизоды. И когда ей случалось рассказывать мне вроде бы серьезные истории из своей жизни, все они, так или иначе, имели счастливый или непредвиденный конец.

Заходила ли речь о военном и послевоенном времени или же о том, что она пережила позднее, много позднее, когда мы жили вместе, я думаю, что моя мать всегда стремилась уберечь меня от излишне трагических, жестоких или грустных событий. Она знала, что не может защитить меня от всего, но были вещи, которые она считала достаточно шокирующими, чтобы не делиться ими со своим сыном. В общем, она всегда была проникнута той деликатностью, которая не позволяла ей ранить или навредить – ни словом, ни помыслом. «Несчастье – вещь недостойная. И к тому же она вас ничему не научит».

Когда мне было одиннадцать лет, на авиасалоне в Ле Бурже произошла страшная катастрофа. Российский «Ту-144», копия «Конкорда», рухнул на деревню Гуссенвиль. Я был в тот день дома с матерью, и, как назло, телевизор (обычно всегда выключенный) вдруг начал показывать новости. И когда в краткой сводке сообщили о показе фотографий с места происшествий, мать тотчас же попросила меня выйти из комнаты.

Несмотря на то что семейство Куаре проживало в Веркоре, моему деду было поручено управление заводами в Дофине, в Изере, в Сен-Марселене – регионе, который был превращен движением Сопротивления в одно из самых неспокойных мест во Франции, где разворачивались трагические эпизоды военного времени. Моя мать была избавлена от лицезрения самых жутких проявлений насилия и жестокости. Впрочем, ей все же пришлось наблюдать, как наголо обритых женщин выставляли напоказ прямо на улицах и как моя бабушка гневно кричала освободителям: «Вы не имеете права вести себя так же, как немцы!» В тот день она поняла, что мир нельзя поделить на черное и белое. Но настоящий шок от послевоенного периода приключился с ней в Лионе, в одном из местных кинотеатров, где она с ужасом просмотрела первые кадры о лагерях смерти. С этого дня она никогда не позволяла отрицательно отзываться в своем присутствии о «расовых» меньшинствах или угнетенных.

Однажды я видел, как она вежливо препроводила своего гостя к выходу, лишь потому, что он плохо говорил о евреях. В другой раз, на каком-то ужине, по той же самой причине – не помню точно, шла ли речь о евреях, или, быть может, о неграх, – она встала из-за стола, забрала свое пальто, сумку, взяла меня за руку и удалилась. К тому же с этого дня не могло быть и речи о каком-либо примирении с Богом. И хотя я считаю, что так или иначе моя мать была святой, на самом деле она была истинной атеисткой. Как и Фолкнер, она утверждала, что не религия, а праздность «порождает все наши благодетели и самые наши приемлемые качества: созерцание, спокойствие, лень, ненавязчивость, хорошее пищеварение, как физическое, так и духовное…»

Во время оккупации Пьер и Мари Куаре с тремя детьми бежали в Париж, где около полугода провели в Сен-Марселене, в доме, который все называли «пулеметчик», поскольку там во время войны 1870 года были расстреляны люди. В конце 1942 года, когда движение Сопротивления стало приобретать все больший размах, немцы занервничали и стали чрезвычайно осторожными. Однажды, когда мой дед был в отъезде, во двор дома явился молодой человек и спросил у бабушки, можно ли ему оставить свой грузовик за фермой. Бабушка, всегда готовая услужить, ответила: «Да, разумеется!» и больше об этом не думала. Вечером вернулся мой дед. Они говорили с бабушкой о том о сем, когда она вдруг вспомнила о том, что случилось днем, и воскликнула: «Слушай, а ведь недавно какой-то молодой человек попросил оставить свой грузовик на заднем дворе фермы!» Мой дед пошел посмотреть. Грузовичок оказался до верху набит всевозможным оружием. Тогда дед сел за руль этого грузовичка и, отъехав на несколько километров от дома, бросил его в поле, после чего вернулся домой пешком – злой, как черт. Вскоре после этого пришли немцы. Три их офицера были убиты неподалеку. Они обыскали все: дом, парк, соседние участки, хозяйственные пристройки, окрестности… Моя мать, ее брат Жак, сестра Сюзанна и остальные ждали, охваченные страхом, прислонившись спиной к стене дома. Некоторое время спустя после ухода немцев вернулся молодой человек и ледяным тоном потребовал вернуть ему грузовичок. К нему вышел мой дед и задал ему хорошую трепку.

У семейства Куаре также имелась квартира в Лионе, в ста километрах от Сен-Марселена, где Сюзанна обучалась в художественной школе. А весной 1944 года в Лионе и его предместьях начались бомбардировки союзной авиации. Когда завыли сирены, моя бабушка наотрез отказалась спуститься в подвал, потому что считала его отвратительным и грязным. Впрочем, однажды она все же была вынуждена присоединиться к остальным, когда взрывы стали особенно мощными. Во время налетов, несмотря на жуткий грохот, трясущиеся стены, падающие отовсюду обломки и крики людей, бабушка хранила потрясающее спокойствие. По всей видимости, оно передалось матери и ее сестре, поэтому они тихонько играли в карты и ждали, пока все закончится. Когда налеты прекратились и все вернулись из подвала в квартиру, моя бабушка открыла дверь на кухню и тут же увидела мышь, после чего потеряла сознание. Она, как и мой дед, не боялась ничего, даже бомб, но при этом испытывала панический, неконтролируемый страх перед мышами. Летом 1944 года мамин брат Жак, которому уже должно было исполниться шестнадцать или семнадцать лет, решил послужить родине и записался в ряды гражданской обороны. Он должен был оказывать помощь мирным жителям во время бомбардировок, разводить их по укрытиям, бомбоубежищам или госпиталям. Поэтому он раздобыл себе противогаз, каску и специальную униформу, которые
Страница 5 из 13

тщательно укладывал прямо на кровати на случай, если его помощь потребуется посреди ночи. Но когда однажды ночью лионское небо прорезал вой сирен, Жак не проснулся. А моя бабушка и не подумала его будить. Она вовсе не хотела, чтобы ее сын, неоправданно рискуя собой, выходил из дома под бомбы, какая бы благородная ни была на то причина.

Из-за того, что в то время нельзя было ничего купить, мой дед, как и многие другие, обивал пороги ферм в попытках найти пропитание для своих домочадцев. В один прекрасный день ему повезло: он выманил из гнезда цесарку. Узнав об этой его находке, вся семья собралась на пороге дома, ожидая возвращения героя. Подъехав к дому, дед торжественно открыл багажник машины и объявил: «Смотрите же, что я нашел!», но вдруг цесарка, у которой были связаны одни только лапки, вспорхнула вверх и затерялась в небе над Лионом. Тогда дед закрыл багажник, и все вернулись в дом в полном молчании. Все семейство в течение двадцати лет со смехом вспоминало эту историю.

На протяжении этих шести лет, проведенных в основном в деревне между Веркором, Лионом и Ло, каждое лето она приезжала к своей бабушке по материнской линии в Кажар, в огромное семейное гнездо, построенное в стиле Третьей империи с шиферной крышей. Кстати, именно тогда в ней зародилась эта прочная связь с природой и всем живым. «Я обожаю деревню, я здесь выросла, я жила здесь до пятнадцати лет и до сих пор частенько сюда возвращаюсь. Я люблю воздух, мне он нужен, равно как и трава, я люблю ездить верхом, подолгу гулять в полнейшем одиночестве, люблю реки, запах земли. Я вышла из земли». Ей было шесть, когда отец подарил ей Пулу – невысокого жеребенка, вызволенного из-под ножа мясника. И на этом Пулу, без всякого седла, мать совершала долгие променады по дикому, затерянному Веркору. «Пулу был старый, большой и белогривый. А еще он был тощий и ленивый […] Мы с Пулу могли бесконечно кататься вверх-вниз по холмам и пересекать луга. И леса. Леса, где слышался запах акации и где Пулу давил грибы своими большими подковами[…] Он скакал, а я, подавшись вперед, ловила его ритм ногами, спиной. Никогда в детстве я больше не испытывала такой радости и ликования». Она обожала, когда время шло, «не спеша, время без перерывов, без нарушений и без шума»[7 - Саган Франсуаза. Кажар – не спеша // Дома внаем: Сборник, 2008. (Прим. автора.)], что было ею описано в новелле «Кажар – не спеша». Ощущение мира, одиночества и независимости, без которых она больше не могла обойтись.

После войны моя мать вернулась в Париж, в квартиру на бульваре Мальзерб, которую мои дедушка и бабушка оставили в июне 1940 года. Там она начала усиленно заниматься. Ее исключили из школы «Луиз-де-Беттиньи» за то, что она «вешает на дверь бюст Мольера, закрепив бечевку на его шее», потому что «урок по нему был чрезвычайно скучным». Она могла целыми страницами цитировать расиновские «Федру» и «Беренику», потому что он ее восхищал, а вот Мольер ей всегда казался жутко неинтересным. Именно за сюжет, за интригу, неминуемо ведущую к столкновению страстей, за живых персонажей она и любила театр Расина, но в особенности – за идеальный ритм и мелодику текста. Эта любовь к Расину и стала, на мой взгляд, причиной того, что за всю свою жизнь она не написала и пары строк, тщательно их при этом не выверив, не сбалансировав каждую фразу.

«Я уравновешиваю мои фразы […], я выверяю ритм. В романе количество ритмических основ в предложении постоянно меняется, однако, если произнести его вслух и проверить на предмет ударений, сразу становится ясно, правильно оно составлено или нет».

Она не рассказала родителям о своем отчислении из школы и три последних месяца перед летними каникулами втайне наслаждалась свободой. Каждое утро, в восемь утра, с портфелем под мышкой она отправлялась на прогулку по Парижу и возвращалась домой лишь в шесть часов вечера.

После того как она провела все парижское лето за чтением Сартра, Камю и Кокто, ее приняли в монастырь дез Уазо, но затем выгнали оттуда по причине «недостаточной духовности». Стоит отметить, что в монастыре она цитировала Превера: «Отче наш, сущий на небесах, оставайся на небе, а мы останемся на земле, которая иногда бывает такой прекрасной». Разумеется, в монастыре такой подход не оценили. Наконец моя мать сдала два экзамена на степень бакалавра, один из которых – в октябрьскую сессию для отстающих учеников, – и записалась в Сорбонну на подготовительный курс. Однако университетские амфитеатры зачастую оказывались переполненными, так что большая часть занятий довольно скоро превращалась в прогулки с друзьями по кварталу Сен-Мишель. Они много беседовали о Боге, о метафизике, о политике. А поскольку в 1953 году всем было по семнадцать лет, в беседах в основном ссылались на Сартра и Камю – двух писателей, занимавших собой практически все литературное пространство того времени.

Впрочем, семнадцатилетний возраст, бо?льшая склонность к Сартру, нежели чем к Камю, и желание пофантазировать не могут в полной мере объяснить тот факт, что она с головой окунулась в написание романа. Писательское дело – это страсть, которая захватила ее, это призвание, которое она решила сделать своей профессией – я скажу даже больше – своей жизнью: «Я всегда хотела стать писательницей». Роман «Здравствуй, грусть» не стал результатом случайного увлечения писательским трудом. «Здравствуй, грусть» – это воплощение той самой истинной любви к писательскому ремеслу, к словам, к литературе. Моя мать принадлежит к числу писателей начитанных, писателей просвещенных. Полагая, что ее разгулявшееся воображение присуще всем особам столь юного возраста, она громко заявила друзьям и близким, что пишет роман. Постепенно, по мере того как она все чаще называла себя писательницей, – а еще, возможно, потому, что у нее постоянно спрашивали, как обстоят дела с текстом, – она сама в этом убедилась и начала работать над книгой по-настоящему. Таким образом, роман «Здравствуй, грусть» появился в результате удачного слияния неуемной любви к литературе и вышеозначенного «обязательства» стать писательницей. Выход книги в свет стал сюрпризом для всех, и для нее самой в первую очередь.

Когда она только начала писать «Здравствуй, грусть», первые страницы отправлялись прямиком в ящик стола. «Мне самой не нравилось, как я пишу», – призналась она в одном интервью. Летом 1953 года она поехала на каникулы в Оссегор. Ранее она провалила экзамен подготовительного курса, что вызвало насмешки со стороны матери и сестры. Расстроившись, она решила приехать к отцу в Париж, в квартиру на бульваре Мальзерб, где заперлась у себя в комнате и снова взялась за свой роман. Чтобы рукопись «выглядела чище», она решила ее перепечатать и обратилась с этой просьбой к своей подруге Флоранс Мальро[8 - Флоранс Мальро – дочь знаменитого писателя Андре Мальро.]. Флоранс буквально проглотила книгу, и, окрыленная ее похвалой и поддержкой, мать запечатала два экземпляра рукописи в конверт с надписью «Франсуаза Куаре, бульвар Карно, 59 81». Один из них она отнесла (или отправила) в издательство «Жюльяр», а другой – в издательство «Плон». А поскольку редакторы первого издательства оказались проворнее, Рене Жюльяр, сразу же почувствовавший, что рукопись является
Страница 6 из 13

чем-то совершенно исключительным, решил позвонить первым. Однако телефон в тот момент не работал, поэтому он направил телеграмму с просьбой «Срочно позвонить в издательский дом Жюльяр».

Рене Жюльяр, обаятельный, воспитанный, элегантный, принадлежал к поколению моего деда. Он тотчас же сообщил, что берет рукопись. Первый тираж вышел в марте, за ним последовал второй, и наконец роман удостоился Премии критики. Именно пресловутая премия, церемония вручения которой состоялась в мае 1954 года, положила начало головокружительному успеху моей матери, который она сама называла не иначе, как «корридой». Удивительно, но мы практически никогда не заговаривали с ней об этом периоде, полностью изменившем само ее существование. С того дня возрастающий с каждым днем триумфальный успех превратил ее в объект, в «вещь, о которой говорят в третьем лице». Ее преследовали журналисты, изводили фотографы, все смотрели на нее, как на диковинного зверя, и донимали ее вопросами – по большей части абсолютно бредовыми: «Вы еще ездите на автобусе?», «Едите ли вы лапшу?», «Героиня вашего романа – это вы сама?» Моя мать была страшно напугана. Вместе с успехом пришел скандал, вернее – двойной скандал. Первый был связан с эпохой, описанной в изданной книге, а второй – с ошибочным утверждением, будто бы моя мать и есть героиня книги Сесиль, с тем, что разнузданный фицджеральдовский образ жизни ее персонажей она писала с себя. Роман вызвал такую шумиху, что некоторые книготорговцы отказывались даже выставлять его на своих витринах; другие отговаривали девушек от покупки этой книги. Но даже будучи запрещенным, роман «Здравствуй, грусть» вызывал огромный ажиотаж. После конференций, совещаний и других мероприятий по случаю смерти матери, на которых я не так давно присутствовал, ко мне частенько подходили люди. В основном это были женщины ее возраста. Разговоры и воспоминания о духе свободы, которым был пронизан роман «Здравствуй, грусть», приводили их в неописуемое волнение и даже трепет: ведь они когда-то читали эту книжку тайком, где-нибудь в сарае, дома под простыней или в темноте – при тусклом свете ночника. Чрезвычайно эмоционально они признавались мне, что эта книга была под запретом: «Лучше было не попадаться с этим романом в руках!» Но как же он взбудоражил, как пропитал всю их молодость, каким он стал откровением! И как же после него все изменилось…

К скандалу и шумихе, сыгравшим важную роль в успехе романа, который тут же стал именоваться «феноменом», добавилась еще и личность моей матери, которую награждали всеми мыслимыми и немыслимыми эпитетами. Разумеется, ее пытались причислить ко всевозможным литературным течениям, сравнивали ее с Сартром и с Камю, причем делали это не без особого коварства. Однажды Жан-Пьер Фэй[9 - Жан-Пьер Фэй (род. в 1925 г.) – французский писатель и философ. (Прим. ред.)] сказал: «Роман абсурда был вульгаризирован сагановской версией». На что моя мать ответила: «Абсурдность существования не ждала ни Сартра, ни Камю, ни меня, чтобы войти в роман. Кретины тоже не ждали нашего века, чтобы комментировать этот стиль».

И хотя моя мать была напугана масштабами своего успеха и его последствиями, хотя она и пыталась от него всячески оградиться и «съежиться, ожидая, пока он исчезнет», она никогда не отмалчивалась при обсуждении ее творчества, не пряталась от жестких комментариев журналистов и критиков. Вскоре после публикации романа одна дама (в то время – подруга моей матери) пустила слух, что настоящим автором книги «Здравствуй, грусть» является не Саган, а… она сама. Потребовалось не так много времени, чтобы эта информация достигла ушей некоего самодовольного журналиста, который в ходе одного из интервью не преминул задать матери соответствующий вопрос. К счастью, она знала, кто стоял за этой интригой. Та женщина, подруга моей матери, сама была писательницей. «Меня не волнует, что она всем рассказывает, будто бы пишет мои книги; главное, чтобы она не начала утверждать, что ее книги пишу я», – ответила она. Это был первый, но далеко не последний случай, когда мою мать обвиняли в плагиате. Не так давно один французский писатель объявил по «Радьо Франс», что далеко не все романы мать писала сама. Я, со своей стороны, хотел бы отметить следующее: даже если признать, что некоторые произведения выглядят менее гладко и живо, то есть «не в духе Саган», все равно вышеуказанные подозрения мне видятся совершенно смехотворными. Ибо, перечитав все собрание ее сочинений, в каждой книге можно увидеть «ее руку», ее слова и обороты, ее лаконичный стиль, идеальный баланс в каждой фразе. Присутствие духа моей матери чувствуется на каждой странице, в каждом абзаце, в каждом произведении.

Ее поразительная находчивость, равно как и живой ум, позволяли ей умело обходить вопросы, которые она считала неинтересными или неуместными. Мне довелось присутствовать на некоторых ее интервью, в ходе которых достаточно было одного нелепого, глупого вопроса, чтобы мать вдруг становилась рассеянной и переставала отвечать. Обычно в такие моменты в помещении воцарялись странная неловкая тишина и ожидание: мать ждала, что журналист задаст ей следующий вопрос, а журналист зачастую не понимал, почему она так и не ответила на предыдущий. Теперь же, когда я рассказываю кому-нибудь о матери и упоминаю слово «интервью», практически всегда этот кто-то припоминает знаменитое поддельное интервью Пьера Депрожа[10 - Пьер Депрож (1939–1988) – французский юморист, комический актер.] в «Пти Раппортёр», записанное в 1975 году.

Большинство людей поражались доброте и терпению моей матери, отвечавшей на вопросы «журналиста» про ткань ее одежды, про ее сводного брата, про отпуск – словом, про что угодно, но только не про то, чего все так ждали. Позднее в одном из выпусков «Апострофов», куда ее пригласили, Бернар Пиво напомнил ей об этом нашумевшем интервью. Мать ответила, что с Депрожем явно было «что-то не так», однако прежде всего он был журналистом, и притом милым и весьма симпатичным. Порядочность, доброта и забота об окружающих представлялись ей своего рода основами этикета; мать ненавидела гордецов, терпеть не могла самоуверенных и злых людей. Большинство из тех, кто пытался поставить ее в затруднительное положение, уходили ни с чем. В этой незамысловатой игре она побеждала всегда, легко и с юмором, ни разу не унизившись до негатива или оскорблений. В те чрезвычайно редкие случаи, когда действительно впадала в ярость, она предпочитала просто встать и уйти. Ей претили выяснения отношений, обидные слова, словесные оскорбления, а также все формы насилия в целом. Она предпочитала уходить, а если скандал назревал у нее дома, – поспешно подталкивать людей к выходу. «Я просовываю руку через оконное стекло. Рука истекает кровью, а я дышу». Я никогда не видел, чтобы она просовывала руку через оконное стекло, но думаю, что она была на это способна. Сигаретных ожогов на ней не было вовсе, однако на правой руке я заметил пару крохотных шрамов. Она мне рассказала об этом давным-давно: то был «кровный договор», который она заключила с кем-то из друзей. Каждый должен был сделать небольшой надрез на правой руке, а затем приложить это место к руке другого. Этот ритуал должен был
Страница 7 из 13

означать вечную дружбу и преданность.

Повторюсь, хоть я никогда и не видел, как она просовывает руку через оконное стекло, иногда я замечал, что она подставляет запястья под струю ледяной воды – наверняка, чтобы успокоить нервы и охладить пыл, когда очень хотелось на кого-то накинуться.

Пожалуй, всем известен приступ гнева, случившийся с ней в туннеле Сен-Клу, в 1963 или 1964 году. Мать на ее «Ягуаре» остановил полицейский и злобно заявил: «А вы, я погляжу, неплохо смотритесь в своем кабриолете!», на что моя мать, не раздумывая, парировала: «А вы, я погляжу, неплохо смотритесь в своем кепи». – «Что? Что вы сказали? Повторите то же самое перед моим коллегой». Мать послушно повторила. В итоге дело дошло до суда. Полицейский обвинил мать в оскорблении, но проиграл: судья решил, что в том, что кто-то «неплохо смотрится», нет ничего оскорбительного. Мне кажется, матери по-настоящему запомнилось это судебное разбирательство. Не то чтобы оно было очень важным, просто мать на этом процессе стала настоящим обличителем человеческой глупости, в истоках которой лежало полное отсутствие чувства юмора. «Отсутствие чувства юмора – это дефект разума. Мне это не нравится». Я полагаю, что именно это дело могло послужить причиной ее явной антипатии к служителям правопорядка, к правилам вообще и ко всему, что представляется обществу как некий общепринятый образец, будь то полиция или органы власти.

Она терпеть не могла ничего обидного, оскорбительного или претенциозного. Но куда больше она не любила находиться в неволе, подчиняться кому бы то ни было или быть кому-то обязанной.

Например, она никогда не пристегивалась за рулем, причем делала это совершенно открыто, даже на глазах у блюстителей порядка. По ее мнению, ремень представлял собой большую опасность, поскольку сковывал движения и мешал высвободиться в случае аварии; так что когда ее останавливали на дороге, она всегда объясняла свое поведение нежеланием застрять в автомобиле. При этом она постоянно подкрепляла свои доводы трагической историей, произошедшей с Франсуазой Дорлеак[11 - Франсуаза Дорлеак (1942–1967) – французская актриса, дочь Рене Денёв и старшая сестра Катрин Денёв.], которая сгорела в своей машине заживо, не сумев вовремя отстегнуть ремень безопасности. Причем для матери это не было поводом нарушить закон или спровоцировать окружающих, напротив, это была ее абсолютная убежденность.

Как-то вечером, в Довиле, я стал свидетелем подобного разговора со служителями закона, в ходе которого мать упорно отказывалась пройти алкотест. Мы были совершенно трезвы, хотя оба выпили по бокалу белого вина. Она с таким жаром доказывала троим полицейским, что у нее временные трудности с дыханием, что те в конце концов отпустили нас восвояси, даже не предложив нам подуть в шарик. В 1990 году, в ходе небезызвестного судебного разбирательства, связанного с наркотиками, суд приговорил мать воздерживаться от каких-либо веществ, несмотря на то, что она считала себя вправе поступать со своим организмом так, как ей хочется – даже вредить ему. В итоге над матерью был установлен строгий медицинский контроль и ее обязали еженедельно сдавать анализы в Институте судебной медицины, иными словами, в морге, премилом местечке, что находится напротив Аустерлицкого вокзала. Во время одного из таких визитов ее попросили дать медикам образец волос. Подобно тому, как пробы льда из буровой скважины позволяют определить различные периоды оледенения Земли, волосы также содержат в себе информацию о химических веществах, потребляемых организмом на протяжении недель или даже месяцев, в зависимости от длины волоса. Но мать категорически отказалась сдавать образец волос в лабораторию, утверждая, кстати, вполне серьезно, что ее парикмахер придет от этого в ярость.

Глава 2

С доходов от романа «Здравствуй, грусть» она купила свою первую машину – подержанный «Ягуар XK120», которую она давно заприметила на витрине местного автоторговца. Вкус к машинам, равно как и к животным, перешел к ней от отца. В свое время он приобрел у одного коллекционера «Грэм-пейдж» с откидным верхом и периодически позволял своей еще маленькой дочери сидеть у него на коленях и держаться за руль. Позднее она узнала, что автомобиль являет собой удивительный инструмент свободы и удовольствия, с которым можно найти общий язык, почти как с животным. К своим любимцам – быстрым спорткарам – она испытывала нечто похожее на уважение, схожее с тем чувством, что питаешь к лошади. Она уверяла, что это «животное, которое бросается на приступ города и его улиц, деревни и ее дорог». Автомобиль – это предмет удовольствия. Он с ревом уносит вас вдаль, заставляет вашу голову приятно кружиться от упоительной скорости и смазывает, ускоряет ход времени, бросая вызов судьбе. «Как приятно быть безумно влюбленным, но это же чувство можно испытать и при скорости двести километров в час!» Стремительные, быстрые автомобили – это ваши верные сообщники; они урчат или рычат по вашему желанию, дают вам возможность уйти, даже сбежать от неодолимой скуки, стресса и невзгод. Бывали моменты, когда ее обуревало дикое желание побыть одной, в тишине, и тогда она садилась в машину и мчалась прочь на поиски свободы. Случалось и так, что она уезжала из своего дома в Экмовиле, когда тот был полон гостей, – совсем как в тот раз, когда она просто оставила отцу записку: «Милый, я совершенно устала, измучилась и больше не хочу видеть всех этих людей, поэтому я уезжаю. Мне нужно побыть одной два-три дня. Сама не знаю, где я буду, – скорее всего в Париже. Не волнуйся, просто только так я смогу привести себя в хорошее расположение духа».

Автомобили того времени, такие как «Ягуар XK 140», «Астон» или «Гордини», выглядели очень низкими и очень быстрыми. При этом они были неудобными, тяжелыми, с ужасными тормозами и жесткой коробкой передач и к тому же не имели гидроусилителя руля. Ко всему прочему далеко не всегда они заводились с первого раза. Но было в них что-то такое необузданное, своенравное и в то же время хрупкое, чего уже не встретишь в современных машинах. Стоило им завестись, они не спешили набирать ход – для этого их следовало взнуздать. Требовалось проявить недюжинную сноровку и силу, чтобы твердо править большим рулем, переключать коробку передач и грамотно жать на педали – в противном случае машина могла взбрыкнуть и сбросить вас с ближайшего склона или за первым же поворотом.

«Скорость близка к игре, воле случая, она дает ощущение радости бытия и, стало быть, она проникнута смутным предчувствием смерти». Моя мать проявляла поистине материнскую заботу в отношении своих машин. Она проверяла уровень масла, воды, прислушивалась к малейшему шуму в двигателе. Она приручала машины, к каждой относилась с особым вниманием и лаской, всегда ждала, пока мотор достаточно прогреется, чтобы автомобиль мог разогнаться до нужной скорости. Ее машины были сконструированы в 1960-е годы, и у каждой был свой собственный характер. Так, маленькая «Феррари Калифорния», которой я посвятил отдельный абзац в главе, повествующей о моем отце, упорно отказывалась заводиться, если на улице было слишком сыро, тем самым награждая себя в наших глазах «дурным нравом». Аналогичным образом
Страница 8 из 13

«мини остин» с завидным постоянством глох на дороге к Экмовилю, словно и впрямь ненавидел эту деревню… У моей матери за всю жизнь было много невообразимых, экстравагантных машин, таких как «Гордини 24S», это был настоящий спортивный автомобиль, который она купила в 1956 году у самого Амадея Гордини по цене, равной сумме долга, висевшего на нем из-за его гоночной команды. Впрочем, в конце того же года место «Гордини» занял «Астон Мартин DB2/4», на котором мать попала в страшную аварию близ Милли-ля-Форе. Были у нее и достаточно смирные, современные машинки, как, например, ее последняя «Хонда Цивик». Как сейчас помню, первым автомобилем был «Ягуар и-тайп» с откидным верхом. Мне тогда исполнилось три года, и я был буквально поражен его запахом – умопомрачительной смесью бензина, масла и кожи «Коннолли», нагретой на солнце. И лишь позднее, в возрасте десяти-одиннадцати лет, я начал в полной мере осознавать всю опасность, связанную со скоростью. Я вспоминаю мамин «Мазерати Мистраль», и в памяти тотчас всплывает рев мотора, настолько мощный, что он полностью перекрывал голос Монсеррат Кабалье в «Травиате». В машине был установлен восьмидорожечный проигрыватель «воксон», в который нужно было вставлять большие кассеты и который имел любопытную особенность воспроизводить запись бесконечно, автоматически переходя в начало пленки снова и снова. При этом качество звука было отменное. В то время все говорили о воксоновской «стереомагии». С «Мазерати» было связано еще одно воспоминание: как-то раз на площади Одеон, в мае 1968 года, к матери вдруг довольно резко обратился один из демонстрантов: «Ну, товарищ Саган, вижу, вы перешли на «Феррари»?» На что мать ответила: «Это не «Феррари», товарищ, это «Мазерати».

Как-то раз, когда мы были в Нормандии, мать подвезла свою немецкую подругу Эльке до вокзала в Довиле. Увы, как только мы прибыли на место, выяснилось, что поезд уже отбыл с перрона. А Эльке необходимо было попасть в Париж тем же вечером. И тогда моя мать ринулась в погоню за поездом. На переезды она каждый раз попадала именно в тот момент, когда шлагбаум уже опускался, и она теряла все преимущество, которое ей удавалось набрать. В конце концов Эльке села на свой поезд в Лизье; думаю, у нее даже осталось немного времени, чтобы купить себе на вокзале газету.

В машине с матерью мне никогда не было страшно. И нет в моей памяти ничего похожего на необдуманное лихачество, неосторожные обгоны и прочее. Мать считала, что хороший водитель должен ездить быстро и плавно, причем так, чтобы его пассажиры даже не задумывались о скорости; в качестве примера она приводила мне машину «Скорой помощи» – ее водитель должен ехать стремительно, чтобы спасти жизнь больному, но аккуратно, чтобы его не потревожить.

В 1957 году, вместе со своим братом Жаком, она решила принять участие в гонке Милле Милья[12 - Милле Милья – гонка на выносливость по дорогам общественного пользования, проводившаяся в Италии с 1927 по 1957 г. (Прим. ред.)], запланированной на следующий год. Эти соревнования, считавшиеся в то время наиболее опасными, представляли собой гонки по длинной трассе, протяженностью более тысячи шестисот километров, от Брешиа до Рима и обратно, причем главной их особенностью были чрезвычайно мощные автомобили, приблизительно такие же, что участвуют в гонках в Ле-Мане. Моя мать страстно любила риск – ее сразу же привлек необычный характер гонки. Там она познакомилась с Энцо Феррари, о котором потом всегда вспоминала, как о мягком и вдумчивом человеке. Он предоставил матери возможность протестировать машину на частной трассе своего автомобильного завода. Но по фатальному стечению обстоятельств участвовать в гонке ей так и не довелось: в середине мая того же года мать на своем «Астон Мартине» попала в аварию неподалеку от Милли-ля-Форе. А потом маркиз Альфонсо де Портаго, или как его еще называли «Фон де Портаго» – выходец из аристократической испанской семьи, официальный пилот «Феррари» и известный плейбой, – а также второй пилот Эдмунд Нельсон разбились насмерть за рулем «Феррари 315 S». Это трагическое происшествие унесло жизни девяти человек, не говоря уж о многочисленных раненых, в числе которых были и дети. В результате соревнования было решено отменить – раз и навсегда.

Глава 3

По правде сказать, мы не в полной мере затронули тему той аварии, хотя бы потому, что она оказалась в равной степени ужасной, как и шокирующей, чтобы решительно и бесповоротно изменить жизнь моей матери. В 1980 году в одном интервью ее попросили перечислить события, о которых она, так или иначе, сожалеет – аварию она назвала первой. Эта катастрофа резко оборвала ее беззаботное, счастливое существование, отняв множество даров и благ, которые до той поры буквально сыпались на нее отовсюду. В том возрасте мать считала себя неуязвимой, и это было вполне естественно. У нее было все: молодость, ум, талант, слава и неслыханная удача, которая, подобно сиамскому близнецу, никогда раньше ее не покидала. Никогда – до 15 апреля 1957 года. И вот она, вроде бы неуязвимая, оказалась, по ее меткому выражению, «разбитой на тысячи кусков»: открытая черепно-мозговая травма, сломанные лопатки, ребра, таз, смещенные позвонки и многочисленные раны разной степени тяжести, включая порванные связки на правой ноге (после аварии она больше не сможет бегать, ездить верхом или играть в теннис больше часа подряд).

Выйдя из комы, она обнаружила, что находится в больничной палате, и поняла, что решительно ничего не помнит. Она думала, что хирургическое вмешательство было проведено из-за неудачно удаленного аппендикса. Об аварии она помнила лишь одно: как ее машина внезапно пошла юзом (обочина шоссе была покрыта гравием). Зная, что в такой ситуации ни в коем случае нельзя тормозить, она попыталась сбавить скорость, но случайно перепутала передачи, в результате чего переключатель скоростей дернулся с такой силой, что мгновенно сломал ей запястье. Ее руку пронзила жгучая боль, и мать потеряла сознание. Она даже не успела почувствовать, как машина, лишившись водителя, вылетела в кювет и скатилась с тридцатиметровой высоты.

Пассажиры – Вероника Кампьон, Бернар Франк и Вольдемар Лестьен[13 - Вероника Кампьон – подруга детства Франсуазы Саган. Вольдемар Лестьен (1931–1990) – французский писатель, лауреат премии «Энтералье» 1975 г.] – были выброшены из машины и оказались посреди какого-то поля. Они были полностью дезориентированы и не могли ничего предпринять. К тому же у Бернара оказалась сломана ключица, а у Вольдемара – локоть, не говоря уж о всевозможных ушибах и ссадинах. Но, несмотря на то что ремень безопасности не был пристегнут, мать совершенно непостижимым образом осталась внутри салона, погребенная под почти двумя тоннами «DB2/4», застывшего вверх колесами.

Несмотря на то что кузов придавил нижнюю часть ее тела, мать все же удалось извлечь из-под машины. Ее состояние было настолько серьезно, что врачи поначалу даже не осмеливались везти ее в госпиталь города Корбея, расположенный в двадцати пяти километрах от места происшествия. О случившемся сообщили ее брату Жаку, сестре и родителям. В госпиталь вызвали священника, который провел матери первое (но не последнее) соборование. По прибытии
Страница 9 из 13

Жак Куаре понял, что госпиталь был недостаточно хорошо оснащен медицинским оборудованием, а жизнь его сестры висела на волоске. Он наотрез отказался признать сбивчивый диагноз врача – мысль о том, что Франсуаза может умереть, казалась ему невероятной. Тогда он взял телефон и поднял на ноги всех своих знакомых, использовал все свои связи для того, чтобы немедленно перевезти сестру в Париж и там госпитализировать. В итоге ему удалось получить машину «Скорой помощи» в сопровождении двух мотоциклистов из Национальной полиции. Именно благодаря им мать доставили в столицу быстрее, чем предполагалось. Впрочем, когда ею непосредственно занялись врачи из клиники Майо, что в Нейи, она уже была при смерти. Но действия брата оказались оправданными: расчистив трассу Корбей – Париж (шаг в то время недопустимый и дерзкий), полицейские мотоциклисты спасли моей матери жизнь.

Мать держала меня в неведении относительно той истории с полицейскими, так что о ней я узнал намного позднее, из третьих уст: волею случая и усилиями мотоциклистов мать была спасена буквально в самый последний момент. Поэтому ее далеко нелестные суждения о полиции могут показаться несколько несправедливыми. Но я могу предположить, что стычка с блюстителем порядка в туннеле Сен-Клу (случившаяся пять или шесть лет спустя) вполне может послужить объяснением этой враждебности. Теперь я лучше понимаю тот страх, который она испытывала, когда в возрасте пяти-семи лет я отвечал, кем хочу стать в будущем. Дело в том, что тогда в моей короткой жизни не было ничего более удивительного, чем рев моторов полицейских «БМВ» в сочетании с пронзительным завыванием сирены. Да-да, я действительно хотел стать мотоциклистом Национальной полиции. Впрочем, тогда я довольно быстро осознал, что мои планы на будущее обречены на провал. Каждый раз, когда я отвечал на вопрос: «Кем ты хочешь стать?», мать ждала, пока нас оставят одних, и с самым серьезным видом говорила мне: «Дени, ты можешь быть кем угодно, но ты никогда не станешь полицейским. Это исключено!» Эти неоднократные предупреждения она произносила с особой торжественностью, я бы даже сказал, напускной важностью, совершенно ей не свойственной. Но поскольку я чувствовал, что мать относится к этой теме чрезвычайно серьезно, а также потому, что я прежде всего хотел ей угодить, мне пришлось отказаться от моей детской затеи.

Лечение и многочисленные травмы приносили ей в госпитале невообразимые страдания. Иногда боль была настолько сильной, что врачи прописали ей новый тип морфина «R 875», или пальфий, который был в пять раз сильнее, чем предшествующий ему аналог. Это вещество было синтезировано в 1950 году бельгийским ученым Полем Янсеном и быстро зарекомендовало себя как эффективный анальгетик. О жутких последствиях его употребления тогда еще никто не знал. После почти двух месяцев лечения этим наркотиком мать уже не смогла от него отказаться. Зависимость оказалась настолько сильна, что ей пришлось употреблять его всю оставшуюся жизнь.

Не успела она выписаться из клиники в Нейи, как ей пришлось лечь в госпиталь Гарша для прохождения курса лечения от последствий употребления пальфия. Ей предстояло каждый день постепенно уменьшать дозу – только так она могла избавиться от пагубного влияния наркотика. «Эта изнурительная тошнотворная борьба научила меня уважать себя, чего раньше со мной никогда не случалось». Во время этого лечения она начала вести дневник, который будет опубликован семь лет спустя в издательстве «Жюльяр» под названием «Токсик». Принимая во внимание скромность и сдержанность моей матери, я полагаю, этот дневник был для нее отдушиной, маяком в борьбе с демонами безумия, которые, как ей мнилось, подстерегали ее за каждой дверью больницы. Но это был и своеобразный писательский проект, который она хотела передать издателю после завершения своего лечения. Сама она так говорила об этом: «Уж лучше я буду писать повесть, чем издеваться над самой собой»[14 - Саган Франсуаза. Токсик: Жюльяр, 1964; Сток, 2009. (Прим. автора.)]. По чистой случайности, но по совету Рене Жюльяра текст прочитал близкий друг издателя Бернар Бюффе. Именно он высказал идею сделать из повести целую книгу, то есть, по сути, стал ее соавтором. Книга «Токсик» вышла в свет в 1964 году тиражом четыре тысячи экземпляров, однако событие это прошло тихо и малозаметно.

Мы с матерью никогда всерьез не заговаривали о наркотиках, поскольку считали подобные темы бессмысленными. Она знала наверняка, что я знал о ее зависимости – что она должна была мне сказать? К тому же мне казалось, что зависимость – это страшное, но вместе с тем совершенно простое явление: она должна была с ней жить, таскать ее за собой, как на веревке. Пытаясь от нее отдалиться, мать чувствовала себя прескверно – возвращение же к наркотикам прочило ей ад и смерть. Это и было главным. Так что по данному вопросу для меня не существовало ровным счетом ничего нового, во всяком случае, ничего, что показалось бы мне неприятным или отталкивающим.

В те дни, когда мать болела и была так несчастна, что порой даже отправляла всех на улицу и требовала, чтобы врач поскорее сделал ей успокаивающий укол – в те дни я все хотел понять причину ее боли и страданий, из-за которых потрясающая сила и выдающийся ум стали вдруг бесполезными и неуклюжими.

Мне хотелось постичь ту тесную, поистине дьявольскую связь между ней и наркотиками. Хотелось понять, почему она пожертвовала самым дорогим в своей жизни – свободой – ради каких-то пузырьков. Что было в ней такого особенного, что отличало ее от прочих больных, которых лечили морфином, и почему они выздоравливали, а она вдруг оказалась жертвой, заложницей наркотиков? Быть может, в силу ее известности и славы ей прописали слишком большую дозу «R 875» – чтобы она не страдала, как другие? А может, это врач перемудрил с новым лекарством? Этот вопрос долгое время занимал меня, пока однажды я не получил частичный ответ от одного ученого, специалиста в области медицины и токсикологии. Оказывается, чтобы блокировать боль, наш организм активизирует собственную охранную систему. Она представляет собой две железы, гипофиз и гипоталамус, расположенные в особых частях нашего мозга, которые отвечают за выработку эндорфинов. Это химическое вещество и есть, по сути, физиологическое обезболивающее, причем действует оно точно так же, как морфин. Во время физической нагрузки эндорфины концентрируются в суставах и связках, именно поэтому мы не кричим, когда поднимаем ногу или сгибаем пальцы. Но в случае, если боли длительные и сильные, эндорфины бессильны. Тогда приходится прибегать к помощи мощных химических заменителей, таких как морфин. Но человеческий организм устроен так, что заменители приходится вводить внутривенно, так что в итоге морфин занимает место эндорфинов. С этого момента эндорфины утрачивают свою роль и погружаются как будто в летаргию. Если же лишить организм морфина, то в отсутствие всякого обезболивающего человек мучается еще сильнее.

Помимо медицинских и физиологических последствий аварии мать в полной мере вдруг ощутила, какой переменчивой и капризной может быть удача. Она по собственному горькому опыту узнала, что создана из плоти и крови.
Страница 10 из 13

Так же внезапно она познала страх. Страх того, что она никогда больше не сможет ходить и останется инвалидом, но, кроме того, над ней довлел еще и страх полнейшего одиночества. Этот сговор между физической болью и одиночеством (первое порождало второе) был для нее худшим из кошмаров. Она никогда не говорила мне ничего подобного, но в одном из своих интервью она призналась журналисту, что если бы ей вдруг пришлось провести остаток жизни в инвалидной коляске, она, вероятно, покончила бы с собой. Пожалуй, здесь стоит привести знаменитое высказывание Шамфора: «Боже, избавь меня от физических мук, с душевными я и сам как-нибудь справлюсь».

Глава 4

В год выхода своего первого романа мать устроилась репортером на работу в знаменитый женский журнал «Эль», основанный ее хорошей знакомой, Элен Лазарефф. Они с матерью придумали публиковать репортажи из самых красивых городов Европы и Северной Америки, каждый из которых следовало называть созвучно с книгами Саган: «Здравствуй, Неаполь», «Здравствуй, Венеция» и т. д. Осенью 1954 года мать отправилась в Италию. В каждом городе, где она останавливалась (Неаполь, Капри, Венеция), она вела дневник путешествий. Она вновь открыла для себя удивительный город каналов: «Венеция очень красива, возможно, даже слишком: я в ней задыхаюсь; сложно говорить о тайном очаровании Венеции, поскольку весь свой шарм она выставляет напоказ». Неаполь: «Улицы здесь желты и многолюдны. Царствуют тут дети, ослы и трамваи». Позднее, в 1956 году, она поехала в Нью-Йорк (по-прежнему в качестве корреспондента «Эль»), где путешествовала вместе со своим приятелем, который делал репортаж о плотине Гувера в Неваде. Не берусь с уверенностью утверждать, что они заезжали в Лас-Вегас, вот только мать рассказывала мне, что им было настолько весело, а плотина оказалась настолько скучной, что пресловутый репортаж так никогда и не был завершен. По-моему, именно тогда мать вновь захотела увидеть Билли Холидей[15 - Билли Холидей (настоящее имя – Элеонора Фэгэн, 1915–1959) – знаменитая американская джазовая певица. Имела хронические проблемы со здоровьем. Ее несколько раз арестовывали за хранение наркотиков. Она много пила, и последние ее годы прошли под надзором полиции. Умерла 17 июля 1959 г. в Нью-Йорке от цирроза печени, в возрасте 44 лет.] на сцене Гарлема. Однако она с удивлением узнала, что в штате Нью-Йорк певица временно стала персоной нон-грата за хранение наркотиков. Билли Холидей выступала в каком-то кабаре в Уоллингфорде (штат Коннектикут), в двух часах езды от Нью-Йорка. В результате мать увиделась с ней только в Париже, в 1958 году, где Билли была проездом со своим турне. Алкоголь и наркотики сделали свое дело, однако голос певицы, несмотря на усталость, звучал так же выразительно, как и в первый день ее выступления в Гарлеме. В тот день она объявила ей о своей скорой смерти «в Нью-Йорке, в окружении полицейских». И в самом деле, она скончалась год спустя в больничной палате нью-йоркского госпиталя, охраняемая двумя полицейскими. Но голос Билли Холидей, впервые так поразивший мою мать тогда, в Гарлеме, навсегда останется вместе с ней.

В числе прочих поездок для журнала мать посетила Вифлеем, Ливан и даже Ирак (как-то раз она зачитывала мне страшное описание Багдада из своего репортажа). Впрочем, мне до сих пор ничего не известно о судьбе статей под названием «Здравствуй, Бейрут» или «Здравствуй, Багдад». А были ли они вообще опубликованы?

Как по заказу Элен Лазарефф, так и самостоятельно мать путешествовала по самым отдаленным северным городам Европы, однако врожденная любовь к солнцу неизменно влекла ее на побережье Средиземного моря, в Сен-Тропе. Городок, бывший некогда простым рыболовецким портом, буквально поразил ее своей дикой, но изящной красотой. Именно поэтому мать старалась приезжать туда так часто, как только могла. В 1956 году Сен-Тропе не мог похвастаться ровным счетом ничем, кроме пары-тройки ресторанчиков, одного магазина одежды, бара «Эскинад» (там танцевали), клуба «Эпи-Пляж» (там ели и загорали) да еще одной гостиницы под названием «Отель де ля Понш». Город был относительно тих и спокоен, хотя его уже тогда заполоняли толпы журналистов, привлеченных съемками фильма Роже Вадима. Многочисленные репортеры стремились превратить милую деревушку в новый Вавилон-на-море. Поговаривают, что своей туристической популярностью Сен-Тропе обязан фильму «И Бог создал женщину», Франсуазе Саган, Брижит Бардо и Роже Вадиму. И тем не менее я с трудом могу себе представить, что мать, любившая тишину и покой, могла хоть как-то этому поспособствовать. Ведь ей нравился Сен-Тропе именно потому, что в нем она находила спокойствие. «После бурного, штормящего Парижа какое облегчение – вновь очутиться в этом тихом городке, где неожиданностей просто не существует! Это Ангулем на воде». Она обожала извилистые улочки Сен-Тропе, солнце, этот легкий, проникнутый умиротворением воздух, как будто бы город был отдален от мирской суеты. Не случайно именно в Сен-Тропе она приехала летом 1957 года восстанавливаться после аварии. Только там ей удалось забыть долгие недели, проведенные в уже порядком опостылевших клиниках.

На следующий год, в марте 1958 года, она вышла замуж за Гая Шуэллера, с которым я так практически ни разу и не пересекся. Прошло уже двадцать пять лет, а он по-прежнему остается, со слов матери, «обаятельным, привлекательным и благовоспитанным Гаем». Большего я от нее не слышал. Она всегда тщательно скрывала от меня его второе лицо, не столь приятное, оставаясь верной своему главному принципу «никогда не говорить дурно о своих ближних». Вынужден признать, что ее брак с Гаем Шуэллером до сих пор остается для меня химерой. Гай был на двадцать лет старше матери и, несмотря на свой серьезный и степенный вид, слыл бабником и дамским угодником. Мать же обычно встречалась с мужчинами своего возраста. Все они были так или иначе беззаботные, оригинальные, веселые смельчаки. Они всегда были обходительны и готовы были в любой момент встать на ее защиту. Но даже то немногое, что я знаю о Гае Шуэллере, говорит далеко не в его пользу: он совершенно не был похож на тех молодых людей, с которыми обычно встречалась моя мать. Кстати говоря, Шуэллер не был ее единственной любовью, ведь она любила и моего отца – даже встречалась с ним на протяжении двенадцати лет после развода. Однако Шуэллер, очевидно, был единственным, кто относился к ней с некоторым пренебрежением, как бы издалека. Одному ему удалось заставить мою мать страдать. Всем было известно, как жесток он мог быть с женщинами. Например, бывало и так, что он назначал свидание двум пассиям одновременно. Непонятно только, почему он так поступал. Ради забавы?

Но самым безжалостным по отношению к матери стало его неискреннее отношение к ней. В общем, как это порой случалось, мать в очередной раз доверилась обманщику и в очередной раз обожглась.

Некоторые утверждают, что авария 1957 года и неудачный брак с Гаем Шуэллером стали двумя первыми неудачами в ее жизни. И хотя по поводу первого она действительно высказывала мне свое сожаление, я никогда не слышал от нее ни единого дурного слова о своем первом муже.

Глава 5

В конце 1950-х годов моя мать тесно сдружилась с Паолой
Страница 11 из 13

Сен-Жюст ди Теулада, моей будущей крестной. Именно она познакомила моих родителей друг с другом. Паола была сама добродетель, сама человечность, всегда готовая помочь. Говорят, что мать и Паола были очень похожи. Их действительно многое связывало: схожие вкусы и взгляды на жизнь, одинаковая расточительность и любовь к развлечениям. Как-то раз, будучи с матерью в Сен-Тропе, Паола предложила ей изменить свою жизнь и купить дом где-нибудь на севере, например в Нормандии. Она в красках описала ей все неоспоримые преимущества тихого местечка, куда еще не успели добраться толпы воинствующих журналистов. К тому же, сказала она, в Нормандии природа куда богаче, чем на юге, и вообще красоты этого района обычно незаслуженно обходят стороной.

В конце концов ей удается склонить мать на свою сторону. В июле 1959 года моя мать арендовала поместье Брей (коммуна Экемовиль), жилое помещение было вытянутое, прямое, как стрела, и уже порядком обветшалое. Оно было расположено на холме, посреди восьми гектаров девственных полей, где одиноко паслись несколько коров. На востоке естественную границу имения образовывал лес. Углубившись в него на какую-то сотню метров, можно было увидеть, что деревья расступаются, открывая потрясающий вид на Сену, порт Гавра, а если нам везло и стояла ясная погода, были видны даже очертания побережья Кот-д’Альбатр. Согласно старой поговорке, «если с нашего берега видно Гавр, значит, будет дождь; если же не видно, значит, он уже идет». Несмотря на то что особняк был сокрыт лесом, он находится всего в нескольких километрах от Довиля, знаменитые курортные пляжи которого мать не посещала никогда, отдавая предпочтение местному казино. Действительно, море часто хмурилось, и на поиски относительно спокойного местечка порой уходили целые часы. Мать любила цитировать Тристана Бернара: «Я обожаю Трувиль, потому что он очень далеко от моря и совсем близко от Парижа».

Как бы то ни было, перебравшись в особняк, мать сразу же поняла, насколько права оказалась Паола и насколько ошибочны были слухи о Нормандии. Жизнь на лоне природы проходила в тишине и спокойствии. Небо было пронзительно синим с утра и до самого вечера: летом 1959 года практически не шли дожди. Об этом свидетельствуют архивные метеосводки: «Июль выдался исключительно сухим, теплым и солнечным, особенно в северной части Франции – в Нормандии и парижском регионе, где месяцы с апреля по октябрь были особенно засушливыми». Мать влюбилась в этот климат (несомненно, напомнивший ей о юге), в тишину, в аллеи, обсаженные высокими, раскидистыми буками, в сравнении с которыми сосны Лазурного Берега попросту меркли. Ровные ряды деревьев походили на строй почетного караула, выстроившегося по случаю приезда моей матери. Их ветви, повинуясь дуновению ветра, небрежно покачивались.

Но, несмотря на поистине потрясающий июль, мать взяла особняк в аренду лишь на месяц, с 8 июля по 8 августа. Сдается мне, ее не особо интересовали бескрайние поля, равно как и вишневые деревья, сгибающиеся под весом ягод, а также пение птиц. Ночи напролет она проводила в казино в компании своих верных друзей – Бернара Франка и Жака Шазо[16 - Бернар Франк (1929–2006) – французский журналист и писатель. Жак Шазо (1928–1993) – известный танцор, работавший в Парижской опере с 1947 г.] – и играла в «железку» либо в рулетку. Почему-то именно эти две игры приводили ее в особенный восторг.

Седьмого августа, накануне отъезда, мать в последний (как ей казалось) раз села за игорный стол. В ту ночь фортуна была к ней благосклонна. В рулетке мать снова и снова ставила на свои любимые числа – 3, 8 и 11 – и играла до самого закрытия, покинув казино лишь под утро с выигрышем в восемьдесят тысяч франков (что, по теперешним меркам, чуть больше суммы в двести тысяч евро). Домой она возвратилась в восемь, уставшая, но, безусловно, довольная.

Хозяин особняка ждал ее на вокзале, чтобы вместе провести инвентаризацию. До отъезда матери еще нужно было тщательно пересчитать все ложки, ножи и бокалы, составить акт о состоянии имущества и собрать чемоданы. Но моей матери показалась дикой перспектива вести скучные подсчеты, вместо того чтобы спокойно пойти и поспать. К тому же стоит отметить, что она успела порядком привязаться к этому месту, где она провела столько приятных дней. И тогда она спросила у хозяина, не продается ли случайно особняк? Хозяин ответил утвердительно. Она поинтересовалась, сколько он за него хочет. Восемьдесят тысяч франков. И тут мать достала из сумки весь свой выигрыш и протянула его порядком изумленному хозяину. С тех пор этот особняк был ее единственным имуществом. Позднее эта красивая история стала легендой, я имею в виду, настоящей легендой, пожалуй, самой невероятной из всех. Восьмого августа, в восемь часов утра, моя мать выиграла в казино, делая ставки только на «восемь», и купила дом в Нормандии за восемьдесят тысяч франков.

После этого, избавившись от утомительной инвентаризации, она, наконец, смогла отправиться спать.

Следующим летом мать вернулась в поместье вместе с братом и друзьями и вновь пошла в казино. Однако на этот раз солнечным обещаниям Паолы не суждено было сбыться: шло лето 1960 года, и дождь лил как из ведра.

Глава 6

До сих пор особняк в Экемовиле мне видится неким безмятежным, вольным святилищем, преисполненным духом каждого из его посетителей. Каждый оставил в нем частичку себя: мать, отец, мой крестный Жак Шазо, Бернар Франк, дядя, многочисленные друзья-знакомые – и всякий раз дом тонко намекал нам на это. Он как бы наблюдал за нами. Как часто он проявлял по отношению к нам свою обходительность, открытость и доброту, каждый раз заботясь о том, чтобы его гости были надежно защищены от дождя, ветра, холода, жары – что уж говорить – и от нас самих тоже, когда мы хватали лишку. В этом уютном прибежище никогда не возникало ни единой ссоры, не было брошено ни одного грубого замечания. В особняк я приезжал каждое лето, начиная с трех лет и до того возраста, когда нам с матерью пришлось расстаться (случилось это в конце 1990-х). Именно там я познал настоящее спокойствие и истинную полноту чувств, какая только может быть свойственна ребенку в возрасте пяти, шести или десяти лет. Этот дом хранит в себе самые лучшие воспоминания детства. Наряду с городком Сезак, что в департаменте Ло, этот дом наполняет меня образами прошлого, определившими мое будущее. Именно там, в Экемовиле, я научился отличать тот характерный шелест ветра в буках по вечерам – признак того, что погода переменится.

Мать всецело разделяла мою глубочайшую привязанность к этому месту. Каждый год, летом, она с упоением вдыхала аромат свежескошенной травы и запах жимолости, которую посадила за домом, под окнами своей комнаты. Иногда после обеда она приезжала на буковую аллею и там, под сенью деревьев, откидывала верх машины и подолгу любовалась игрой света в шелестящих ветвях. Она часто ставила какую-нибудь из своих кассет (таких «восьмидорожечников», увы, уже не существует) в проигрыватель «Мерседеса» и слушала «Богему», «Травиату» или один из концертов Моцарта, испытывая полнейшее умиротворение.

В этом доме нам с матерью был знаком каждый уголок, каждый запах, каждый скрип половицы, каждый шорох. Когда солнце
Страница 12 из 13

начинало клониться к закату, я уже заранее знал, какой узор «нарисуют» тени за шторами, под стулом и возле комода, у входа в комнату Бернара Франка, которую мы все называли «зеленой комнатой». Так часто бывает за городом: каждой комнате присваивают свой цвет. На втором этаже, помимо комнаты Бернара, находилась детская, в которой жил я, а также «розовая комната». Эта комната была самой светлой и самой прохладной из всех, потому что только в ней было три окна, выходящие на север и на запад. «Розовую комнату» часто занимала мамина ассистентка Изабелла Хельд в те дни, когда она приезжала по работе.

Прямо напротив «розовой комнаты», на другом конце скрипучего коридора, располагалась единственная на этаже ванная комната. Только она была на момент покупки здания достаточно удобна для совершения туалета: там стояла огромная чугунная ванна со скругленными краями, старая, как и сам особняк, построенный в 1880-х годах.

Был еще и третий этаж с двумя просторными спальнями, чьи окна выходили на все четыре стороны света. Окна первой юго-западной спальни располагались непосредственно над входом в особняк. Из них открывался потрясающий вид на пресловутую аллею двухсотлетних буков. Моя мать окрестила ее «аллеей Мари», в честь Мари Белл[17 - Мари Белл, урожденная Мари-Жанна Беллон (1900–1985) – известная французская киноактриса.], которая была без ума от этого места. Мать заказала большие деревянные таблички с надписью «Аллея Мари», на манер тех, что обозначают парижские улицы, и мы развесили их вдоль всей аллеи перед приездом Мари, чтобы сделать ей сюрприз. Эти таблички мы прикрепили на совесть, так что они надолго пережили последний визит Мари Белл.

Вторая комната, северо-восточная, выходила окнами на большой полукруглый луг, окаймленный темными зарослями рододендронов. Сразу же за ней начинался Брейский лес. Спальню, расположенную справа от лестницы, мы называли «комнатой с двумя кроватями», хотя на самом деле кровать там была только одна. В этой светлой, просторной, теплой комнате жили мои родители, когда я был еще ребенком. Позднее, когда отец решил обосноваться в спальне напротив, а мать перебралась на первый этаж, эта комната еще долгое время хранила их запах, растворенный в аромате вощеного дерева. Это, без сомнения, была особенная комната: в смежном с ней помещении располагалась большая ванна; просторный гардероб вмещал огромное количество одежды, а маленькая терраса, на которой можно было загорать, была открыта солнечным лучам; оттуда можно было обозревать луга, поля и опушку леса. По другую сторону лестницы находилась спальня, куда позже и перебрался мой отец, гордо именуемая «комнатой Наполеона». Возможно, ее так назвали из-за покрывала землисто-красного цвета, вызывавшего ассоциации с наполеоновской империей. И хотя эта спальня была намного меньше предыдущей, в ней находилась огромная резная кровать, по обеим сторонам которой возвышались деревянные фигурки кролика и белки. В этой комнате тоже имелась своя ванная, но она, по обыкновению, была занята Жаком Куаре, братом матери, когда тот приезжал в особняк в сопровождении своих любовниц.

На первом этаже, где проживала моя мать, по соседству располагались спальня и рабочий кабинет. Мать любила, чтобы у нее было место, где она могла бы работать ночью. Но особенно ей нравилось распахнуть днем наружные застекленные двери, впустить в комнату свежий воздух, свет и ароматы сада и вытянуться на кровати с какой-нибудь книгой. Мать любила свою комнату еще и потому, что там она могла побыть в одиночестве и в то же самое время в непосредственной близости от общей гостиной, где проводили время остальные обитатели особняка. Когда она слышала чей-то заразительный смех или просто хотела поболтать, ей достаточно было лишь пересечь библиотеку – и вот она уже была с нами. Кстати, именно в этой библиотеке я впервые обнаружил экземпляр маминой книги «Токсик», погребенный под кипой журналов.

Небольшая гостиная была сердцем дома, то есть единственной комнатой в особняке, где мы собирались все вместе, играли в карты, слушали музыку на старом проигрывателе, смотрели матчи по регби, ужинали, а зимой грелись у камина. В углу возле него стоял внушительных размеров комод из лакированного дерева. Однако то был не просто элемент мебели: внутри, за массивными створками, прятались радио, специальный отсек для пластинок и электропроигрыватель, который позволял слушать несколько долгоиграющих пластинок подряд, так что их не нужно было менять вручную. Пластинки были аккуратно сложены стопкой над проигрывателем и съезжали одна за другой вниз, по вертикальной оси, как только звукоснимающая головка достигала последней дорожки. И в особняке, и в парижской квартире пластинкам приходилось несладко: смешанные в кучу и лишенные своих обложек, они коротали ночи в совершенном беспорядке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/deni-vesthoff/zdravstvuy-nezhnost/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Речь идет о романе «Здравствуй, грусть», изданном в 1954 г. (Прим. ред.)

2

Франсуазе Саган в год выхода романа «Здравствуй, грусть» было девятнадцать лет. (Здесь и далее, за исключением специально оговоренных случаев, прим. пер.)

3

Жан-Марк Робертс – французский издатель, писатель и сценарист, сын американского издателя Эдвина Робертса.

4

Настоящее имя Франсуазы Саган – Франсуаза Куаре. Ее родителей звали Пьер и Мари Куаре, и они поженились в 1923 г.

5

Бернар Франк – французский писатель и журналист, близкий друг Франсуазы Саган.

6

Франсуаза Саган должна была предстать перед судом по обвинению в уклонении от уплаты налогов с большой суммы, полученной ею в 1992–1995 гг. от государственной французской нефтяной компании «Elf» за то, что она должна была уговорить президента Франции Франсуа Миттерана, который был с ней дружен (и уже тяжело болен), «надавить» на власти Узбекистана, чтобы те предоставили компании преимущества при разработке своих нефтяных месторождений. Тогда Франсуазе Саган были выданы 4 миллиона франков, разумеется, не наличными, они пошли на оплату счетов по ремонту ее дома в Нормандии. Деньги эти перевела швейцарская фирма «Noblepac». Сама Франсуаза Саган все это категорически отрицала.

7

Саган Франсуаза. Кажар – не спеша // Дома внаем: Сборник, 2008. (Прим. автора.)

8

Флоранс Мальро – дочь знаменитого писателя Андре Мальро.

9

Жан-Пьер Фэй (род. в 1925 г.) – французский писатель и философ. (Прим. ред.)

10

Пьер Депрож (1939–1988) – французский юморист, комический актер.

11

Франсуаза Дорлеак (1942–1967) – французская актриса, дочь Рене Денёв и старшая сестра Катрин Денёв.

12

Милле Милья – гонка на выносливость по дорогам общественного пользования, проводившаяся в Италии с 1927 по 1957 г. (Прим. ред.)

13

Вероника Кампьон – подруга детства Франсуазы Саган. Вольдемар Лестьен (1931–1990) –
Страница 13 из 13

французский писатель, лауреат премии «Энтералье» 1975 г.

14

Саган Франсуаза. Токсик: Жюльяр, 1964; Сток, 2009. (Прим. автора.)

15

Билли Холидей (настоящее имя – Элеонора Фэгэн, 1915–1959) – знаменитая американская джазовая певица. Имела хронические проблемы со здоровьем. Ее несколько раз арестовывали за хранение наркотиков. Она много пила, и последние ее годы прошли под надзором полиции. Умерла 17 июля 1959 г. в Нью-Йорке от цирроза печени, в возрасте 44 лет.

16

Бернар Франк (1929–2006) – французский журналист и писатель. Жак Шазо (1928–1993) – известный танцор, работавший в Парижской опере с 1947 г.

17

Мари Белл, урожденная Мари-Жанна Беллон (1900–1985) – известная французская киноактриса.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.