Режим чтения
Скачать книгу

Доброй ночи, мистер Холмс! читать онлайн - Кэрол Дуглас

Доброй ночи, мистер Холмс!

Кэрол Нельсон Дуглас

Шерлок Холмс. Свободные продолженияИрен Адлер #1

Благодаря дневникам Пенелопы Хаксли, подруги блистательной Ирен Адлер, перед читателем предстает новая, яркая и убедительная трактовка событий, описанных в рассказе Артура Конан Дойла «Скандал в Богемии».

Кэрол Дуглас

Доброй ночи, мистер Холмс!

Carole Nelson Douglas

Издательство выражает благодарность литературному агентству Nova Litera SIA за содействие в приобретении прав

© 1990 by Carole Nelson Douglas

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2015

* * *

Посвящается Ш. Х. – с благодарностью за многочисленные часы, которые я провела за книгами о его приключениях, и за идею о героине, достойной его самого

Действующие лица

Ирен Адлер Нортон. Примадонна родом из Америки; впервые появляется в рассказе Артура Конан Дойла «Скандал в Богемии». Главное действующее лицо серии книг, начинающейся с романа «Доброй ночи, мистер Холмс!».

Шерлок Холмс. Всемирно известный сыщик-консультант, прославившийся своими способностями в области дедукции.

Пенелопа (Нелл) Хаксли. Осиротевшая дочь английского приходского священника, оказавшаяся одна в неприветливом Лондоне.

Джон Уотсон. Доктор медицинских наук; друг и спутник Шерлока Холмса.

Вильгельм Готтсрейх Сигизмунд фон Ормштейн. Недавно взошедший на престол король Богемии. Хорош собой; проживает в Праге.

Годфри Нортон. Британский адвокат.

Оскар Уайльд. Друг Ирен Адлер; остряк, денди и знаток Лондона.

Брэм Стокер. Импресарио одного из лучших лондонских актеров Генри Ирвинга; начинающий писатель, получивший в дальнейшем известность как автор «Дракулы».

Квентин Эмерсон Стенхоуп. Дядя сестер Тёрнпенни, воспитанниц Нелл в пору ее службы гувернанткой.

Прелюдия

Воспоминания на Бейкер-стрит

Июнь 1894 года

– Насколько я могу судить, Уотсон, по экземпляру журнала «Стрэнд», который я заметил вон там, на столике, дело об Ирен Адлер, благодаря вам, стало достоянием общественности, – промолвил Шерлок Холмс.

За окном стоял теплый летний вечер, и мы как раз заканчивали роскошный ужин, приготовленный нам любезной миссис Хадсон. Я пригубил бургундского, чтобы скрыть довольную улыбку. Мне всегда казалось странным, что мой друг, пожалуй самый наблюдательный человек из всех живущих на этом на свете, не обращал ровным счетом никакого внимания на стопку ежемесячных журналов «Стрэнд», которые я приобретал всякий раз, когда там публиковали мой рассказ о наших приключениях. Эти рассказы выходили на протяжении трех лет с завидной регулярностью, а публиковать я их начал в 1891 году, после того, как все сочли, что Холмса уже нет в живых.

Я искренне надеялся, что теперь, когда мой друг восстал из мертвых, он непременно ознакомится с результатами моих попыток увековечить память о нем и его невероятных дедуктивных способностях. Однако скромность, присущая Холмсу, дала себя знать в его отношении к моим рассказам: великий сыщик крайне редко читал мои скромные произведения о его собственных приключениях.

– Похоже, мои рассказики пользуются известной популярностью, – небрежно заметил я.

– Популярностью? – Холмс потянулся за трубкой, которую он так любил курить после сытных ужинов, и его лицо на мгновение приобрело отсутствующее выражение. – Нисколько не сомневаюсь, что во многом причиной тому броские заголовки.

– А что вам не нравится в названии? «Скандал в Богемии». На мой взгляд, заголовок вполне себе отражает суть дела, – промолвил я, искренне надеясь, что мой ответ не прозвучал излишне резко. Для нас, писателей-дилетантов, похвала значит очень многое.

– Вы так считаете? – сдержанно произнес Холмс.

– Позвольте спросить, а как бы вы на моем месте назвали рассказ? – не вытерпел я.

– «Лучшая из женщин».

Несмотря на густые клубы сизого табачного дыма, я увидел, как сверкнули глаза Холмса.

– Король Богемии не считал ее таковой, – напомнил я. – В противном случае он бы на ней женился.

– Если бы все люди подходили к делу в той же манере, придавая главное значение родословной, поверьте мне, жизнь была бы куда скучнее. Кроме того, осмелюсь заметить, – Холмс довольно улыбнулся, погружаясь в воспоминания, что случалось с ним крайне редко, – его величество сам неоднократно подчеркивал, что из Ирен получилась бы прекрасная королева. Самое здравое из всего того, что мне вообще довелось от него услышать. Однако, Уотсон, вы меня неправильно поняли. Я отдаю себе отчет в том, что у рассказа должно быть броское название, чтобы оно привлекало внимание. Не согласен я с вами в другом. В своем повествовании вы допустили существенную ошибку.

– Ошибку?

– Именно так.

– Не может такого быть. Я писал рассказ, опираясь на записи в своем дневнике. Они очень подробны, а кроме того, в силу своей профессии, я всегда очень внимателен к деталям. Не спорю, события, о которых идет речь, произошли шесть лет назад, но…

– Я говорю не о деталях дела, Уотсон, а о том, что случилось после.

– Боюсь, я вас не понимаю, – сдался я, отодвигая в сторону изумительный лимонный пирог миссис Хадсон.

– Вы пишете об Ирен Адлер так, словно ее нет в живых, называя ее «ныне покойной». Это непростительная ошибка.

– Но помилуйте, о ее смерти писали в «Таймс»! Чудовищная железнодорожная катастрофа в Альпах. Оба имени, и ее, и ее мужа, были в списке погибших.

– Вы напрасно столь безоговорочно доверяете «Таймс». Там далеко не всегда пишут правду, – изрек Холмс тоном, которым разговаривал со мной, когда я спорил с другом из принципа, уже осознав собственную неправоту, но не желая при этом ее признавать. – Нередко мы слишком поспешно записываем людей в покойники. Именно это, в частности, мы наблюдали и в случае со мной.

Намек был более чем прозрачен. Я искренне верил, что Холмс погиб в Рейхенбахском водопаде, и пребывал в этой уверенности вплоть до апреля, когда мой друг неожиданно «восстал из мертвых». Забыв о писательском тщеславии, я попытался ухватиться за нить рассуждений Холмса.

– Вы полагаете, дружище, что Ирен Адлер все еще жива? – в изумлении промолвил я.

Взгляд Холмса скользнул к фотографии в рамке с изображением женщины, о которой шла речь. Этот снимок занимал почетное место в собрании памятных вещей знаменитого сыщика.

– Видите ли, Уотсон, меня за всю жизнь провели только четыре человека. Трое мужчин и одна женщина. Она. Если у нее получилось обвести вокруг пальца меня, ей вполне по силам обмануть саму смерть.

Я почувствовал раздражение, хоть и понимал, что Холмс не осознает, как непомерно тщеславно прозвучали его слова. Его честолюбие было столь же невероятно, сколь и способность выуживать массу доказательств из сущих мелочей.

– Так вы полагаете, она все еще жива? – снова спросил я.

– Думаю, да, – решительно ответил он после долгого молчания. – Я специально не занимался расследованием, чтобы получить ответ на этот вопрос. То, что вы от меня услышали, – лишь догадка, предположение. Впрочем, вы сами знаете, на чем обычно строятся мои предположения.

Ставить под сомнение феноменальные
Страница 2 из 27

умственные способности Холмса мне представлялось нелепостью. Высказывая ту или иную версию, мой друг основывался на невероятном чутье и внутренней логике.

Я снова посмотрел на фотографию женщины, о которой мы вели беседу. Несмотря на то что перед отъездом из Лондона она вышла замуж за Годфри Нортона и подписала послание, адресованное Холмсу, как «Ирен Нортон, урожденная Адлер», для меня она всегда оставалась именно Ирен Адлер, оперной примадонной и выдающейся авантюристкой.

Как и многие актрисы, она была очень привлекательной женщиной. Воочию я ее видел только один раз, да и то издали, но на фотографии она представала передо мной во всей красе – с воистину царственной осанкой и копной густых темных волос, уложенных в замысловатую прическу. На фотографии она была одета официально, но на платье имелось глубокое декольте, подчеркивающее грудь – причем, должен отметить, при всей моей беспристрастности, грудь роскошную. Шляпка и драгоценности дополняли грацию женщины и ее изумительную красоту.

По данным картотеки Холмса, когда судьба свела его шесть лет назад, в 1888 году, с Ирен Адлер, красавице шел тридцать первый год. Самом?у великому детективу на тот момент исполнилось тридцать четыре. Надо признаться, мой друг открыто восхищался Ирен, и я уже начал было тешить себя надеждой, что лед, сковывающий сердце самого выдающегося сыщика в мире, начал подтаивать и что в его душе, быть может, найдется место нежным чувствам.

– А еще вы понаписали всякого вздора о том, что я уделяю недостаточно внимания противоположному полу, – пробормотал Холмс, прервав мои воспоминания.

– Вы считаете это вздором? Мне кажется, я достаточно аргументированно изложил свои взгляды.

– Вы сравниваете меня с механизмом, с тонко настроенным инструментом, утверждая, что любовь послужит для подобного инструмента песчинкой и выведет его из строя, – дружески подтрунивая, произнес Холмс. – Каков слог! Вы пишете о чувстве, являющемся побудительным мотивом поступков девяти десятых всего населения земного шара, но на уме у вас только романтика!

– А что плохого в том, чтобы быть слегка романтичным в этом грубом суровом мире?

– Ничего, если ваши чувства не противоречат фактам и не мешают адекватно воспринимать окружающую действительность.

– Да как вы такое можете говорить? – не сдержал я возмущения. – Факты – это одно дело, а чувства – совсем другое. Между ними нет ничего общего. Вспомните о тех, кто любит вопреки всему, любит, зная, что объект их воздыханий – бессердечный убийца.

– Об этом, Уотсон, я вам и толкую. И в этом смысле вы, безусловно, правы – я не могу воспротивиться доводам разума. Я не могу позволить себе забыть обо всем при виде смазливого личика. Кроме того, с чего вам вдруг понадобилось объяснять читателям причины, в силу которых я предпочитаю одиночество? Я ведь далеко не первый, кто отказывается от женского общества ради умственного совершенствования.

– В самую точку, Холмс, – подхватил я. – Вы сейчас ухватили самую суть. Почему вы считаете, что общение с противоположным полом для вас автоматически означает деградацию?

– Потому что подавляющее большинство женщин – препятствие для умственного развития.

– Препятствие? О чем вы? Неужели вы настолько холодны, что считаете добрую половину человечества всего-навсего помехой?

Холмс едва улыбнулся, как это обычно случалось, когда я не мог понять очевидного:

– Я отдаю себе отчет в том, что в данном вопросе вас никак нельзя назвать человеком беспристрастным. Я помню ваши чувства к Мэри Морстен, ставшей впоследствии вашей супругой. Увы, она оставила нас, и я совершенно искренне сочувствую вашей утрате. Да, она была превосходной женщиной, заслуживавшей наивысших похвал. Но зачем нам останавливаться на пусть и прекрасных, но все же исключениях из правил? Признайте, что в целом картина весьма удручающая. Вы можете представить, как обычная женщина сопровождает меня в одной из моих многочисленных вылазок и бродит со мной по улицам ночного Лондона? Каково бы ей пришлось в глухих предместьях, где нам с вами доводилось бывать? Представьте ее посреди зарослей в платье со шлейфом длиной в тридцать ярдов и шляпке с вуалью. Сможет ли она, получив от меня в полночь записку, взять револьвер и отправиться мне на помощь, как это неоднократно делали вы? К тому же подавляющее большинство женщин то и дело падают в обморок, дай им только повод. Спрашивается, чего мне ждать от леди в тот час, когда ей будет угрожать смертельная опасность?

– Но ведь нам доводилось в ходе расследований встречать смелых женщин! – возразил я.

– Вы правы. Судьба порой сводила нас с дамами, достойными всяческого восхищения. В первую очередь я имею в виду тех, кого рок заставил полагаться исключительно на собственные силы. Вспомните, сколь спокойно, сколь достойно ваша будущая супруга отреагировала на известие о том, что является наследницей огромного состояния, и сколь нежны и искренни были ее чувства к вам, доктору с достаточно скромным доходом. Однако даже она упала в обморок, когда дело подошло к развязке. Кстати, вы об этом написали целую повесть, «Знак четырех».

Я покраснел от того, сколь безжалостно мой друг выдернул на свет божий воспоминания, так много значившие для меня.

– Ирен Адлер в обморок не падала, – в смущении пробормотал я.

– Именно об этом я и толкую, Уотсон! Она не падала в обморок. Нисколько не сомневаюсь, она выжила в крушении поезда. Не из того она теста, чтобы погибнуть в подобной катастрофе. Шансов сгинуть у нее было не больше, чем у меня во время схватки с профессором Мориарти. Люди такого склада, как Ирен Адлер, умирают иначе, в их смерти нет места фатуму и случайности.

– Вы утверждаете, дружище, что и сейчас руководствуетесь логикой, а не чувствами? – поддел я сыщика.

– Исключительно логикой и ничем другим. Взгляните на факты. Ирен Адлер неоднократно демонстрировала незаурядные способности управлять окружающими ее людьми и, таким образом, определять ход развития событий. Она оказалась достаточно проницательной, чтобы просчитать грядущий брак короля Богемии, и достаточно мудрой, чтобы расстаться с государем, поняв, что он не собирается вести ее под венец. При этом Ирен понимала – ей надо подстраховаться, и поэтому прихватила с собой фотографию, на которой она была запечатлена вместе с ним. Когда же его величество обратился за помощью к вашему покорному слуге, она не просто вовремя вычислила, что на нее и фотографию ведется охота. У нее хватило смелости и наглости выследить нас – а мы, напоминаю, были переодеты – и пожелать мне спокойной ночи прямо на пороге моего собственного дома, прикинувшись, чтобы мы ее не узнали, молодым человеком. – Холмс, попыхивая трубкой, откинулся в кресле, окутав себя табачным дымом, словно паровоз паром. – Как говорил король Богемии: «Что за женщина!» И правильно говорил.

– На мой взгляд, она просто беспринципная аферистка. Пусть и очень дерзкая, – заметил я, все еще пытаясь защитить мою славную Мэри.

– В нашем обществе, конечно, осуждается мужчина, у которого несколько любовниц,
Страница 3 из 27

но аналогичный грех отчего-то становится куда более тяжек, если речь заходит о женщине. Она сразу оказывается аферисткой и развратницей. По-моему, это в высшей степени несправедливо, – грустно улыбнулся Холмс. – Как вы там написали в своем рассказе? «Покойная Ирен Адлер, не внушавшая доверия и пользовавшаяся сомнительной репутацией». А еще вы ее именуете авантюристкой. Лет двести назад так называли женщин, живущих сообразно собственным желаниям, – в отличие от ведущих себя схожим образом богатых и влиятельных мужчин. Мне кажется, вы несправедливы к Ирен. Впрочем, пишите о ней так, как вам заблагорассудится, – вы, как писатель, имеете на это право. Что же касается ее смерти, то это лишь слух, и он будет оставаться слухом, пока не появятся доказательства. Нет, Уотсон, я считаю, что наша роль в этой пьесе еще не отыграна до конца, как и роли других, второстепенных актеров. Ах, будь она мужчиной, я сразу раскусил бы ее, стоило ей пожелать мне доброй ночи! Мы, мужчины, склонны недооценивать женский пол, и Ирен этим умело пользуется. Вы не найдете женщин, равных ей.

– Да вы же восхищаетесь ею! – бросился я в атаку, желая напомнить Холмсу, что Ирен Адлер выступала его противницей.

– Восхищаюсь, Уотсон, – признал мой друг. – Но причиной моего восхищения являются отнюдь не только и не столько нежные чувства. Впрочем, я понимаю, что и вам, и вашим читателям куда больше пришлось бы по вкусу, будь мои чувства к ней исключительно амурного свойства. Видите ли в чем дело: я полагаю, что она бежала из Англии не потому, что у нее на хвосте был король Богемии, и не потому, что еще немного – и она оказалась бы у меня в ловушке. Я подозреваю, что существовали и другие причины, к которым имеет отношение загадочный мистер Годфри Нортон. – Холмс сощурился, и в его глазах полыхнул огонь. – Ирен не погибла, Уотсон, и я в этом нисколько не сомневаюсь. Готов поручиться собственной жизнью.

Я сидел молча, потрясенный тем, с каким жаром произнес эти слова мой друг. Из собственного опыта мне было известно: когда Холмс выражает уверенность подобным образом, он никогда не ошибается. Дело в том, что знаменитый сыщик обладал не только проницательным умом, но и, несмотря на собственную бесстрастность и неподверженность эмоциям, невероятными познаниями в области людской природы.

– Знаете, Холмс, – наконец промолвил я, – нам доводилось расследовать немало дел, в которых ключевую роль играли человеческие чувства. Думаю, вы помните, как страсть не раз доводила до ссор, преступлений, позора и смерти. К чему вам лишняя головная боль?

– Вы правы. Достаточно часто события, которые становятся побудительным мотивом и толкают человека к совершению преступления, уходят корнями в глубокое прошлое. Я говорю о всякого рода семейных тайнах, о жажде мести, пестуемой из поколения в поколение. В любом случае, в тех делах, которые мне порой приходится расследовать, именно события минувших лет определяют, кто станет преступником, а кто жертвой. Как раз эта особенность и вносит в происходящее оттенок мелодраматичности. Что же до моей роли в этом спектакле – здесь я драматург. Именно я поднимаю занавес, восстанавливаю логическую последовательность событий, которые, подобно звеньям, образуют единую цепь. И я бы многое отдал, чтобы узнать, каким образом сложился характер Ирен Адлер. Какие факторы и в какую очередь оказали на нее влияние, сделав ее такой, какова она есть? Объясните мне, как появляются на свет такие женщины, как она, и я стану проявлять к противоположному полу больше интереса!

Я снова скользнул взглядом к фотографии, и, надо сказать, на этот раз меня восхитила не стать, не прекрасные черты лица запечатленной на ней женщины, а нечто иное, неосязаемое, неуловимое.

– Что же касается дела, в котором была замешана Ирен Адлер, я сожалею об одном… – с ленцой в голосе заметил Холмс.

Я затаил дыхание. Неужели настал момент, когда произойдет немыслимое и «та самая женщина» наконец одержит окончательную победу над великим сыщиком?

Холмс вздохнул, и на его лице появилось выражение мечтательной сосредоточенности, которое я замечал у друга лишь в концертном зале. Там, когда великий сыщик наслаждался звучанием симфонического оркестра или же сольной партией какого-нибудь отдельного инструмента, мне открывалась чудесная картина того, как гармония музыки находит тропку к его чувствам.

– …Я сожалею, что никогда не слышал, как она поет, – задумчиво закончил Холмс печальным голосом.

Я разочарованно вздохнул. Тем временем великий сыщик повернулся к женщине на фотографии и поднял бокал, обращаясь к ней:

– Доброй вам ночи, мисс Ирен Адлер. – И он загадочно улыбнулся: – Доброй вам ночи, где бы вы сейчас ни находились.

Глава первая

Чай и сочувствие

Когда опускается тьма, сквозь туман начинают мерцать горящие газовые фонари, а булыжники мостовой блестят, словно начищенные сапоги, отчего Лондон становится похож на сказочный город из «Тысячи и одной ночи». С рассветом волшебство рассеивается, и город вновь возвращается к обыденности – по улицам грохочут экипажи, а люди спешат куда-то по делам.

Однако этот обыденный, дневной Лондон мог показаться куда более страшным и пугающим, чем его ночная ипостась. По крайней мере, так представлялось мне – молодой девушке, перебравшейся сюда весной 1881 года. Я бродила по улицам среди толп незнакомых мне людей, держа в руках саквояж со своим нехитрым скарбом, и поражалась, как же меня сюда занесло. Я была одна-одинешенька, без друзей, и впервые за всю свою двадцатичетырехлетнюю жизнь голодна. Идти мне тоже было некуда.

История моей недолгой жизни банальна и прозаична. Родилась я в Шропшире в семье приходского священника. Других детей в семье не было. Когда мама умерла, мы с отцом остались одни. Жила я в достатке, но мне не хватало человеческого тепла. Потом умер и отец, но родственников, готовых взять меня под свою опеку, не обнаружилось.

Понятное дело, о замужестве не шло и речи. Девушка, страдающая легкой близорукостью и не имеющая ни гроша за душой, могла и не мечтать о приличной партии. Я не знала мужского внимания и сама не проявляла ровным счетом никакого интереса к особам противоположного пола – если не брать в расчет нашего викария, отличавшегося выдающимся голосом и не менее выдающейся лопоухостью. Сильная половина человечества меня игнорировала, и я ей отвечала взаимностью. Впрочем, время от времени я вспоминала викария, которого, кстати сказать, звали Джаспер Хиггенботтом. После очередного приступа чахотки он решил заняться миссионерской деятельностью в одной из теплых стран, куда и отчалил от английских берегов. Быть может, он жив и сейчас и до сих пор спасает души язычников, распевая гимны?

Что до меня, то вскоре местные прихожане решили, что в моем лице найдут достойную и начитанную воспитательницу для своих детей. Так я стала гувернанткой.

Именно эта работа неизбежно привела меня в Лондон, который как магнит притягивал всех провинциалов. Семья, что наняла меня гувернанткой, перебралась в столицу, этот гигантский мегаполис, сердце огромной
Страница 4 из 27

Британской империи – державы, в границах которой никогда не заходит солнце.

Потом я поступила на службу в семейство полковника Кодвелла Тёрнпенни, проживавшего на площади Беркли-сквер. Там я занималась воспитанием трех его дочерей, отличавшихся изысканными манерами, а также иногда присматривала за пекинесом, чьи манеры, мягко говоря, изысканными назвать было никак нельзя. Мне жилось вольготно, хорошо и спокойно. О завтрашнем дне я не беспокоилась. Да и с чего бы? Но тут произошел случай, достойный дамского романа и заставивший меня иначе взглянуть на свою жизнь.

Дядя моих подопечных, брат их матери, по имени мистер Эмерсон Стенхоуп был обходительным веселым молодым джентльменом двадцати четырех лет от роду. Наше знакомство с ним состоялось, когда мы с девочками играли в жмурки после скучнейшего урока геометрии. Сестры, хихикая, завязали мне глаза, закрутили, а потом отпустили. Я принялась бродить по классной комнате, пытаясь их поймать, но все мои усилия не увенчались успехом. Неожиданно я во что-то уперлась. Снять повязку по правилам игры я не могла, поэтому принялась ощупывать препятствие, с удивлением обнаружив вместо хлопкового передника какой-нибудь из своих воспитанниц шерстяной сюртук. Я застыла в удивлении, но, услышав хихиканье моих подопечных, решила пока не сдаваться. Мои пальцы скользнули вверх, к отороченным атласом отворотам и пушистым бакенбардам. Я не рискнула продолжать ощупывать незнакомца дальше, особенно учитывая тот факт, что я понятия не имела, кто именно стоял передо мной. Потом я обратила внимание на то, что девочки хохочут в голос, что они редко позволяли себе в присутствии взрослых, за исключением меня и…

– Мистер Стенхоуп, – прошептала я.

– Вы угадали, – произнес он, сняв с меня повязку.

Лицо мистера Стенхоупа было передо мной как в тумане, но я решила, что виной тому моя близорукость. Молодой человек смотрел на меня со странным выражением лица.

– Ну и ну, мисс Хаксли, – промолвил он. – Вы очень похожи на своих воспитанниц.

С этими словами он поправил локон волос, упавший мне на щеку. Тут на нас налетели девочки. Схватив меня за руки, они потащили меня прочь, умоляя сыграть в жмурки еще раз. К тому моменту, когда я привела волосы в подобие порядка, мистер Стенхоуп уже, откланиваясь, стоял в дверях. На прощанье он нам подмигнул.

В 1878 году в Афганистане разразилась война, на которую отправили часть полковника Тёрнпенни. Вскоре мистер Стенхоуп пошел в армию, и его роту тоже перебросили в Афганистан. Племянницы Эмерсона захихикали, когда увидели дядю на параде в военной форме. Через некоторое время жена полковника вместе с дочерьми перебралась в Индию. С собой они меня не взяли. К тому времени мои подопечные достигли того возраста, когда дети становятся независимыми и жаждут свободы, о чем спешат сообщить всем и вся, и потому семья более не нуждалась в моих услугах. С началом войны многие гувернантки остались не удел. Несмотря на превосходные рекомендательные письма, работу я так и не нашла.

Я внимательно изучала объявления о работе в газетах, но, к сожалению, без всякого толка. Время от времени взгляд соскальзывал на другие статьи. Мое внимание особо привлекали вести с войны, а также новости из Африки, куда уехал тот самый сладкоголосый викарий, объект моих детских воздыханий. Всякий раз, заметив, что чрезмерно увлеклась чтением газеты, я мысленно одергивала себя, напоминая себе, в сколь сложном положении нахожусь.

Путь в какую-нибудь контору на должность клерка был мне заказан. В недавнем времени все лондонские конторы подверглись оккупации округлых трескучих пишущих машинок, которые, клацая, будто бы сами собой выплевывали на бумагу буквы. Никого больше не интересовал тот факт, что я пишу каллиграфическим почерком, – в писарях отпала надобность. Теперь всем требовались машинистки, способные с пулеметной скоростью лупить по клавишам, среди которых имелась даже клавиша регистра, позволявшая печатать заглавными буквам. Увы, подобным талантом я не обладала.

Наконец меня взяли на работу в универмаг, располагавшийся в Бейсуотере. Платили мало, однако имелись и плюсы – предоставлялись питание и проживание. Я продавала тонкий ситец и шелка, ласкавшие мои пальцы, а приглушенный гул женских голосов в магазине и щелканье ножниц действовали на меня успокаивающе.

Не исключено, я жила бы так и дальше, оставшись старой девой, если бы меня через три года не уволили, без всяких предупреждений и рекомендаций вышвырнув на улицу и вручив в качестве выходного пособия недельное жалованье. Достаточно быстро деньги подошли к концу, и вскоре настал день, когда я оказалась перед выбором: либо я останусь голодной, либо поем, но тогда ночевать мне придется на улице. Немного погодя я все-таки была вынуждена собрать вещи и освободить комнату, которую занимала.

Я отправилась бродить по запруженным людом лондонским улицам, а цокот подкованных копыт о мостовую напоминал бряцание ключей в лапах огромного черного чудовища, запирающего меня в узилище безнадежности. Мой покойный отец, когда был жив, всегда упрекал меня за излишне богатое воображение, однако, положа руку на сердце, должна признаться, что в тот день я решительно не знала, что делать и куда податься.

Я шла мимо магазинов, по которым некогда без толку ходила, чтобы убить время, и всматривалась в череду равнодушных лиц. Теперь, казалось, между мной и людьми появилась непреодолимая стена, отделившая меня от них. Я – тонкая натура, и мысль о том, что у меня за душой нет ни гроша, внушала мне настоящий ужас.

Я стала обращать внимание на чумазых мальчишек, сновавших по улицам внешне приличных районов огромного мегаполиса. Мне стало интересно, что они едят и где ночуют. Я даже ощутила сочувствие к несчастным изможденным женщинам, торговавшим собой в грязных переулках Уайтчепела, – сочувствие, мешавшееся с ужасом.

Так я и бродила, а прохожие толкали меня плечами. Саквояж при каждом шаге задевал мои шерстяные юбки. Постепенно правая рука, сжимавшая его, начала наливаться усталостью. Чувство голода несколько притупилось и теперь давало о себе знать лишь слабостью во всем теле. Я понятия не имела, где проведу ночь.

Неожиданно мне пришлось отвлечься от мрачных мыслей – кто-то снизу резко дернул мой саквояж. Опустив взгляд, я увидела у своих ног беспризорника, чьи глаза на чумазом лице сверкали как пара новеньких монет в два пенса.

– Что вам угодно? – спросила я.

Признаться, я была настолько ошарашена, что даже с этим представителем лондонского дна говорила вежливо. Но прежде чем я успела что-либо сделать, а негодник – ответить, к нам из толпы прохожих шагнула леди, которая схватила беспризорника за руку. Если бы она не была одета столь богато, возможно, из профессиональной привычки я бы даже кинулась защищать гадкого оборванца.

Однако леди красовалась воистину в царском наряде. У нее была бобровая муфта, а украшенную бархатными лентами и увенчанную павлиньим пером коричневую фетровую шляпу она носила лихо заломленной набекрень.

Незнакомка напоминала сошедшую с небес богиню. В ее темных
Страница 5 из 27

глазах сверкал огонь, а в ушах раскачивались янтарные сережки. Вдруг ее ангельское лицо исказилось, превратившись в гримасу ярости. Если облагородить речь прекрасной леди, отчистив от всех грязных ругательств, что изрыгал ее чудесный ротик, то сказала она следующее:

– Ну-ка, шелудивый щенок, немедленно отпусти саквояж этой леди, а не то я тебе устрою такую головомойку, что родная мать не узнает.

– Нету у меня матери, – огрызнулся оборванец, добавив несколько крепких словечек, однако саквояж все-таки отпустил. С удивлением я поняла, что беспризорник собирался его у меня отобрать.

Леди продолжала крепко держать босяка за руку.

– Не удивительно, – ответила она ему чуть мягче. – Вот тебе фартинг, и держись подальше от приличных людей. Пошел прочь.

Гадкая, подлая ухмылка, которой беспризорник наградил свою благодетельницу, сделала бы честь последнему из мерзавцев. Он взял монету, сунул в карман, после чего – вот наглец! – издевательски отдал нам честь, коснувшись пальцами грязной засаленной кепки, а затем скрылся, смешавшись с толпой.

Я попыталась покрепче взяться за ручку саквояжа, но от потрясения у меня вся кровь отхлынула от пальцев, отчего они отказались меня слушаться. Быстро как молния – я даже ничего заметить не успела – моя спасительница, продемонстрировавшая столь незаурядные познания в площадной брани, подхватила саквояж, который уже был готов выскользнуть у меня из рук.

– С-с-с… спасибо, – удалось мне выдавить из себя. – Как вы узнали… Как заметили, что…

Черты лица незнакомки приобрели спокойствие и безмятежность. Как часто это выражение ошибочно принимают за самодовольство, особенно когда женщина красива!

– У меня есть необычное пристрастие, – с улыбкой призналась она. – Я люблю наблюдать за людьми.

Я едва обратила внимание на странность подобного заявления. Я стояла околдованная ее голосом – сильным, мягким, выразительным, напоминавшим звучанием виолончель. Куда только подевался тот простонародный говор, на котором она только что обратилась к беспризорнику. Впрочем, ее акцент все-таки показался мне слегка необычным.

– Меня зовут Ирен Адлер, – представилась леди, видя, что я по-прежнему не в состоянии вымолвить ни слова от охватившего меня смятения. Ее карие глаза, будто бы светившиеся золотом изнутри, напомнили мне цветом один из самых дорогих сортов темно-янтарного бархата, которыми мне доводилось торговать. – Поскольку я уже отвлеклась, – продолжила она, – не желаете ли со мной выпить чаю вон в той кондитерской?

Я замялась, памятуя о том, что желудок мой пуст, но в кошельке царит еще большее опустение. Кроме того, у меня до сих пор дрожали колени.

– Смею вас заверить, что я дама приличная… практически во всех смыслах, – лукаво добавила она. – Кроме того, настоящая леди может посещать подобные заведения без сопровождения мужчины. Если она, конечно, действительно настоящая.

Услышав иронию в ее голосе, я успокоилась, поняв, что незнакомка не насмехается надо мной, а как раз наоборот – пытается приободрить. Ее глаза продолжали лучиться теплом, хоть она и скривила чуть-чуть губы, когда произнесла слово «приличная».

– Я вас приглашаю, – с настойчивостью промолвила Ирен Адлер, и ее затянутая в перчатку ладонь ласково тронула мой локоть, будто бы не она мгновение назад стискивала мертвой хваткой руку оборванца. – Вы окажете мне любезность, если составите мне компанию, пока я буду приходить в себя. Ну и страху же я натерпелась. Я такая трусиха!

Я прекрасно понимала, что из Ирен такая же трусиха, как из меня китайская императрица, однако противиться ей не стала. Скрепя сердце я позволила завести себя в кондитерскую и усадить за столик возле окна.

– Чаю. Пожалуй, с мятой, – скомандовала Ирен девушке в переднике, будто по мановению волшебной палочки возникшей перед нами. – И набор пирожных – самый большой, что у вас есть.

Я в молчании глядела на нее, словно зритель в зале, взирающий на актеров на сцене. Ее костюм был сшит из коричневого шелка – и как нельзя лучше подходил для прогулки свежим мартовским днем. Жакет переходил в пышную юбку, подпоясанную шелковым шнуром, завязанным в доминиканском стиле. Не надо забывать, что я три года проработала в отделе тканей и знала толк в моде, однако оказалась совершенно не готовой к той роскоши, с которой была одета моя новая знакомая.

Ирен Адлер отложила муфту и с достоинством сняла кожаные перчатки, изящно стягивая их палец за пальцем. Как я уже упоминала, ее лицо было изумительно красиво. Глубоко посаженные карие очи меняли оттенок в зависимости от ее настроения с почти черного до светло-золотого, отчего казалось, что они сделаны из полудрагоценного камня под названием тигровый глаз. Я не могла не восхититься ее изящным сложением, изгибом ее губ, аккуратным прямым носом и роскошными длинными густыми ресницами. Прическа была скрыта под шляпой, но от моего внимания не ускользнул каштановый цвет ее волос. Буквально все в ней источало шик, свежесть и уверенность.

Стоило мне почувствовать легкий аромат чая, я на некоторое время забыла о своей благодетельнице. Каким же он оказался душистым и горячим! Он смыл отвратительный привкус во рту, от которого я не могла избавиться на протяжении последних нескольких дней. А потом я, словно школьница, уставилась, разинув рот, на трехэтажный поднос, заставленный канапе, пирожными, печеньями и булочками. Все они специально были сделаны небольшого размера, чтобы сразу отправить в рот целиком – очень удобно! Меня изнутри словно ножом полоснуло от голода, один раз, а потом еще и еще.

– Вы так и не представились. – Ирен Адлер подхватила с подноса крошечный бутербродик с огурцом столь естественно и изящно, что мне оставалось лишь последовать ее примеру.

– Пенелопа Хаксли. Я гувернантка… была. – Я больше не могла сдержать ни голод, ни любопытство. Проглотив бутерброд в один присест, я спросила: – Как у вас это получилось, мисс Адлер? Даже после того как вы отругали мальчишку, никто не понял, что он собирался меня обокрасть. Да и я, признаться, его поначалу не заметила.

– Зовите меня Ирен, любезная мисс Хаксли. Как-никак нам вместе удалось предотвратить преступление. Я ничуть не удивлена тому, что вы не заметили этого маленького мерзавца. Я и сама поначалу не обратила на него внимания. Я обратила внимание на вас, – призналась моя новая знакомая.

– На меня? Вы за мной наблюдали?

– Не наблюдала, а именно обратила внимание, – рассмеялась Ирен Адлер. – Точно по той же самой причине, что и наш беспризорник. Вы еле-еле переставляли ноги, шли, погрузившись в свои мысли… Идеальная жертва для воришек.

Я поймала себя на том, что потянулась за очередной булочкой, и покраснела.

– Кушайте-кушайте, не стесняйтесь, – промолвила Ирен с энергией, наполнявшей каждую произнесенную ею фразу. – Все равно все остатки сожрут на кухне. У нашей официантки такие габариты, что ей лучше на некоторое время воздержаться от потребления мучного.

Покраснев еще больше, я окинула глазами кондитерскую в поисках женщины, о которой шла речь.

– Она нас не услышит.
Страница 6 из 27

Она на другом конце зала у столика с чаем, – тихо подсказала Ирен.

– А вы и вправду любите наблюдать за людьми.

– Ну разумеется. Это же моя профессия. Я актриса.

– Актриса? – Моя рука замерла у особенно аппетитного птифура. Я почувствовала укол вины. Отец никогда бы не позволил мне преломить хлеб с актрисой. Что уж говорить о пирожных!

– Каким тоном вы это произнесли… – лукаво заметила Ирен. – Вы меня ставите в неловкое положение. Такое впечатление, будто я призналась в том, что мету улицы. Да, я актриса, но в первую очередь я оперная певица.

Я радостно вздохнула, ухватившись за подвернувшуюся возможность реабилитировать себя:

– Ах вы оперная певица? Но ведь это же совсем другое дело!

– Неужели? – загадочно улыбнулась Ирен.

– Опера – весьма уважаемый вид искусства.

– Вы и вправду так считаете? Как мило с вашей стороны.

– Музыка облагораживает, – неуверенно промолвила я. От обилия еды у меня разболелась голова, и поэтому я плохо соображала. – А без нее – это сплошное позерство на сцене. Впрочем, если бы оперы исполнялись на английском языке, куда больше народу осознало бы, что они представляют собой рассказ о трагической судьбе достаточно безнравственных людей.

– В таком случае мне повезло, что я пою на французском, итальянском и немецком. Впрочем, у меня создается впечатление, что никому в Лондоне нет дела до смысла арий, что я исполняю.

– Вы надо мной издеваетесь? – смутилась я.

– Нет, что вы. Скорее я издеваюсь над собой. Мои слова вечно превратно толкуют. Похоже, это мой злой рок. – Выражение лица Ирен неожиданно смягчилось, словно в слишком крепкий чай добавили мед. – Вы весь день провели на улице и наверняка устали. Скушайте еще чего-нибудь.

– Не могу, – совершенно искренне призналась я. В меня действительно больше не вмещалось – сказывалось долгое недоедание. – А как вы узнали, что я весь день провела на улице?

– Ранним утром прошел дождь, – взгляд Ирен скользнул вниз, к оборкам моего платья, – кайма намокла, к ней прилипла уличная грязь, которая потом подсохла. Впрочем, ее остатки можно заметить даже сейчас.

– Я даже не обратила внимания, – ахнула я, принявшись отряхиваться с помощью перчаток.

– Нисколько не сомневаюсь, у вас имелась масса куда более важных причин для беспокойства, – ответила Ирен так сухо, что я посмотрела ей прямо в сверкающие глаза – такие умные, что мне показалось, будто моей благодетельнице известны все тайны моей никчемной жизни.

Не обращая внимания на уговоры Ирен посидеть еще немного и подкрепиться, я принялась собираться. Мне стало интересно, догадалась ли она только в кондитерской, что я была голодна, или знала об этом изначально. Поднос оставался почти наполовину полон. До меня неожиданно дошло, что Ирен, хоть и первой приступила к трапезе, съела очень мало и в основном пыталась накормить меня.

Она оставила на столе несколько монет, после чего осторожно подхватила бобровую муфту и стала неспешно натягивать перчатки. Меня донельзя смутило, что я наелась за чужой счет, и, чтобы скрыть смятение, я снова принялась отряхивать платье. Наконец, взяв себя в руки, я выпрямилась и проглотила комок в горле, появившийся от осознания того, что пройдет еще несколько мгновений, и я вновь останусь одна.

– Вы готовы? – весело спросила Ирен и, взяв меня под руку, повела к дверям, будто я была дряхлой старухой, а не молодой, здоровой девушкой.

Оказавшись на свежем воздухе и почувствовав запахи угля и дыма, я вспомнила, в сколь отчаянном положении нахожусь. Я снова начала погружаться в унылое оцепенение: трапеза с Ирен Адлер в кондитерской уже казалась лишь чудесным сном, тогда как подлинной, истинной реальностью являлся окружающий меня холодный, окутанный дымкой мир.

– Вот, глядите! – Ирен разрумянилась – то ли от мороза, то ли от возбуждения. Она оттащила меня к дверной нише и неожиданно принялась вытаскивать из своей вместительной муфты выпечку. – Это вам на потом. Пенелопа, у вас есть что-нибудь кроме этого саквояжа? Нет? Ждите меня здесь. – Оставив добычу у меня в руках, она метнулась к обочине тротуара и, перекинувшись парой слов с худым, морщинистым торговцем каштанами, вернулась, сияя, с бумажным пакетом: – Давайте, кладите сюда выпечку. Теперь у вас будет кое-что на ужин.

– Но я не могу, Ирен! Так же нельзя! Это ведь воровство! Чем же вы отличаетесь тогда от беспризорника, пытавшегося меня обокрасть? Как вам удалось?.. Когда?.. Я протестую…

– Протестуйте, – согласилась Ирен и, не обращая на меня внимания, принялась складывать пирожные в пакет. – Протестуйте сколько угодно, вы имеете на это полное право. Только подумайте вот о чем. Если бы мы были толстухами, как те официантки в кондитерской, нам бы не составило никакого труда умять все содержимое подноса, так? И при этом мы все равно заплатили бы за угощение столько же. Почему мы должны страдать оттого, что отличаемся более скромным аппетитом? Мы съедим все это, как съели бы в этой кондитерской. Просто в другое время и в другом месте.

– Не мы, а я! Получается, я становлюсь… воровкой.

– Экий вздор! Это я стащила выпечку, а не вы, так что вина на мне. – Ирен тряхнула головой, и перо на ее шляпе качнулось, будто бы в знак согласия. Девушка внимательно посмотрела на меня. Ее глаза горели; казалось, взгляд Ирен прожигает меня насквозь. Мне снова почудилось, будто на меня испытующе смотрит мой отец. – Кроме того, признайтесь, вы ведь скоро снова проголодаетесь. Вы с удовольствием съели бы все, что нам подали, просто вам это оказалось не под силу – уж слишком долго вы постились.

– Я… я… – У меня буквально не было слов. Чтобы совершенно незнакомый человек догадался о моем скорбном положении… Пожалуй, мне следует забыть о гордости.

Ирен свернула пакет и сунула мне его в руки:

– Держите, съедите дома.

Видимо, в моем лице что-то изменилось, поскольку Ирен прищурилась и вздохнула.

– Вот, значит, как, – молвила моя благодетельница. Ей, актрисе, не составило труда сымпровизировать: – Почему бы вам не отправиться ко мне в гости? Преступница все равно я. Если добродетель не позволяет вам насладиться плодами моего преступления, что ж, по крайней мере, вы составите мне компанию – будете сидеть и смотреть, как я наслаждаюсь пирожными, а я ведь все смогу съесть сама, так и знайте.

– В гости? К вам?

– Кстати, давайте поймаем кэб, пока очередной беспризорник не стащил нашу добычу. Если хотите знать, эти мальчишки еще голоднее вас.

Никогда прежде в жизни я еще не чувствовала себя столь измученной – как физически, так и морально. Больше мне сказать в свое оправдание нечего. Я едва не падала в обморок от недоедания, а о гордости уже и не помышляла.

Прости меня, Господи, я и сама не поняла, как оказалась в экипаже, что под перестук колес вез меня по Лондону в то место, которое актриса, оперная певица и мелкая воровка Ирен Адлер называла своим домом.

Глава вторая

Ужас и надежда

Должна признаться, что поездки в кэбах являлись для меня делом непривычным. Это была роскошь, которую я прежде редко могла себе позволить. Что же касается Ирен Адлер,
Страница 7 из 27

она вскочила в экипаж с таким видом, будто проделывала это каждый день.

– Эвершот-стрит, – скомандовала она кучеру, тощему загорелому мужчине с отсутствующим взглядом, который мне почему-то не понравился.

Щелкнули вожжи, и экипаж рванулся с места. В окошке мелькали улицы и дома, совсем недавно казавшиеся мне такими бездушными. Теперь мы, пассажирки настоящего кэба, а значит, лица привилегированные, гордо проносились мимо спешащих по своим делам презренных пешеходов.

Перестук копыт о булыжную мостовую заглушал громкое урчание у меня животе. Желудок был рад обилию полученной им пищи и требовал добавки. Я сидела молча, пытаясь вспомнить карту Лондона и разобраться, где же все-таки живет Ирен.

Кэб свернул за угол, потом еще раз и еще. Улицы стали ?уже и темнее из-за тени нависавших зданий и сумерек сгущающегося вечера. Фонари по бокам экипажа отбрасывали неверный свет. В нос бил запах варева, которое готовили в переполненных квартирах. Я вспомнила лицо извозчика, и меня кольнуло сочувствие к нему. Повернувшись к Ирен, я увидела, как моя спутница извлекла из муфты – похоже, годной на все случаи жизни – кошелек и стала копаться в нем в поисках монет.

Неожиданно экипаж остановился, да так резко, что я едва не упала. Ирен открыла дверь и выскользнула на улицу. Я последовала за ней – оставаться одной в незнакомом месте мне не хотелось.

Мы подошли к извозчику, располагавшемуся позади экипажа, и обнаружили, что он, отпустив поводья, лежит ничком на крыше кэба. Понуро висели ленты, вплетенные в гриву и хвост несчастной, изможденной лошади – этим бедолагам, что трудятся в городе, приходится куда тяжелее, чем их собратьям в деревне.

Впрочем, все внимание Ирен было обращено к нашему вознице:

– Боже, да ведь ему дурно! Эй, вы там! Вы можете к нам спуститься?

Услышав голос моей благодетельницы, кучер поднял голову. Я обеспокоенно огляделась по сторонам в поисках помощи. Стоял тот час, когда уважаемые люди садятся за стол ужинать. Мы остались один на один с нашим кучером, который был болен – или притворялся, что болен, задумав что-нибудь дурное.

– Может, нас хотят ограбить, – прошептала я на ухо Ирен, схватив спутницу за рукав.

– Да у нас и брать толком нечего, – возразила она. – Лучше помогите мне, наш кучер довольно тяжелый.

С нашей помощью извозчик спустился с облучка и обхватил меня за плечи в поисках опоры. Рука у него была тяжелой, словно из свинца. Вместе с Ирен мы посадили его в экипаж на одно из пассажирских кресел. Кучер повалился в него, будто мертвый.

– Пенелопа, у вас есть носовой платок? Живее!

– У меня? Платок? Да, конечно.

– Дайте сюда. Он мне нужен.

Порывшись в саквояже, я извлекла ирландский льняной платок, расшитый моей двоюродной сестрой фиалками и гиацинтами – изумительный выбор цвета, но странное сочетание с точки зрения ботаники.

– Такой подойдет?

Вместо ответа Ирен выхватила у меня из рук столь дорогой для меня кусочек материи и поднесла его к лицу возничего, сейчас напоминавшего обликом висельника.

– Кровотечение из носа, – с авторитетным видом произнесла она.

– Как вы любезны, – ехидно заметила я, увидев, как по моему платку расползается темное кровавое пятно.

– С вами все в порядке? – спросила Ирен, склонившись над бедолагой.

Тот рассмеялся. На мой взгляд, слишком горько и громко для больного человека. Я покрепче ухватилась за ручку саквояжа, прижав его к себе.

– Не совсем, – хриплым, напряженным голосом ответил кучер. – Впрочем, миледи, спасибо за заботу. У меня эта хворь…

Ирен подалась вперед, вглядываясь в лицо извозчика так, словно пыталась его запомнить:

– Вы серьезно больны. У вас нездоровый румянец. Вас беспокоит гипертония? Я угадала?

Кучер отнял мой безнадежно испорченный платок от носа и уставился на Ирен:

– Клянусь богом, вы попали в яблочко, мисс! Кто вы? Доктор?

– За кого меня только не принимали, а вот за доктора – в первый раз, – печально усмехнулась Ирен. – Нет, я не занимаюсь врачебной практикой. Кстати, я американка, точно так же как и вы, сэр. Если не ошибаюсь, судя по вашему акценту, вы с Запада. Ваши мозолистые руки свидетельствуют о том, что за свою жизнь вы успели хлебнуть лиха.

Похоже, слова Ирен потрясли извозчика куда сильнее, чем приступ недомогания. Он уставился на нее, впившись в ее лицо внимательным, изучающим взглядом, будто бы о чем-то размышлял. Наконец с отчаянной решимостью в голосе он заговорил:

– Да, вы правы, судьба меня изрядно потрепала, а конец мой будет еще тяжелее, чем вся предыдущая жизнь. И все же я умру счастливым, с осознанием выполненного долга. Я сделал то, что хотел, – там, на Брикстон-роуд. – Кучер застонал и принялся массировать левую часть груди. – Так или иначе, скоро меня в Лондоне уже не будет. Умру так умру. Дело сделано.

– Мечтать о смерти – грех, – вмешалась я. – Жизнь – священный дар, и, отказываясь от нее, вы отвергаете Божью милость.

Взгляд бешеных, полных ярости глаз кучера впился в меня, отчего я чуть не проглотила язык.

– Сильно сомневаюсь, что Всевышний спешит облагодетельствовать своей милостью такого как я. Кому нужен безнадежный грешник Джефферсон Хоуп! – хрипло промолвил кучер. – Впрочем, мисс, вы такая же нежная и чувствительная, как моя бедная покойная Люси, и вам, как и ей, свойственна вера во всякие глупые сказки. – Лицо его исказилось от боли, и он сжал кулаки с такой силой, что побелели костяшки. – Я бы отдал все, кроме своей бессмертной души, ради того, чтобы увидеть ее снова!

– Вашу жену? – спросила Ирен.

– Люси? – уточнил Джефферсон, смежив веки. – Она мне не жена. Она должна была ею стать и непременно бы стала, вернись я на день раньше, прежде чем эти лицемеры святоши Стэнджерсон и Дреббер расправились с Джоном Ферье и заставили Люси выйти замуж за Дреббера. Дреббер был мормоном – у него имелся целый гарем.

Ирен опустилась на ступеньку кэба, словно на табурет. В отличие от других женщин на ее месте, она не пришла в ужас, однако слова кучера ее все же потрясли. Я, будто оглушенная, прислонилась к стенке кэба.

– Ферье был разведчиком-скаутом. Сопровождал караван через соляную пустыню. На караван напали. В живых остались только он и моя Люси, – хриплым, измученным голосом продолжил кучер. – Их нашли мормоны. Они дали им приют при условии, что Ферье и Люси вступят в их чертову общину. Джон растил Люси как родную дочь. Он жил по обычаям мормонов, но так и не женился, не говоря уже о том, чтобы завести гарем. Кроме того, он никогда бы не согласился, чтобы Люси и дальше жила в обществе, где процветает многоженство.

– Многоженство? – тихим голосом переспросила я.

Не обратив на меня внимания, Джефферсон продолжил:

– Джону Ферье всегда сопутствовала в делах удача, а мормоны это уважают. Люси была невеста всем на зависть, да еще с богатым приданым. Меня занесло в эту беспросветную глушь, и я там остался. Остался потому, что полюбил Люси, а она полюбила меня. Но Стэнджерсон и Дреббер хотели наложить лапу на богатства Ферье, а Дреббер вдобавок мечтал получить еще и Люси. Они добились своего, когда я был в отъезде: убили старого Джона,
Страница 8 из 27

а Люси заставили пройти омерзительный обряд, который я намеренно не желаю называть бракосочетанием. В результате этого действа Люси на законных основаниях стала одной из жен Дреббера. – Налитые кровью глаза Джефферсона Хоупа сузились, и он по-волчьи оскалился. – Я шел по их следу двадцать один год. Я разыскивал их в пустынях и городах Америки и Европы. Они знали об этом и бежали от меня сломя голову. А потом…

Лицо его сделалось таким безжалостным, что я совсем оробела. Теперь Джефферсон был похож на ангела смерти. Ирен склонилась над кучером. Вуаль, скрывавшая лицо моей спутницы, покачивалась от ее дыхания.

– Они и Люси убили?

– Как посмотреть. Так или иначе, ее смерть на их совести. Джон был мертв, а я не мог прийти на помощь любимой – на меня охотилась вся община. Люси угасла, скончавшись через несколько месяцев после того, как Дреббер заполучил ее. Один лишь Всевышний знает, чт?о ей выпало пережить! – По лицу извозчика пробежала судорога, и вдруг оно приобрело умиротворенное выражение. – Душа Люси никогда меня не покидала. Она постоянно сопровождает меня. И, конечно же, она была со мной несколько дней назад, когда Енох Дреббер остановил на улице мой кэб. Я отвез его в заброшенный дом на Брикстон-роуд, где и спросил с него за все грехи. Господь свидетель, я сделал это ради Люси. И ничуть об этом не жалею.

– И что же именно вы сделали, мистер Хоуп? – с невозмутимым видом спросила Ирен.

Извозчик открыл глаза, снова изучающее посмотрел на мою спутницу и усмехнулся. Вы не поверите, этот несчастный нашел в себе силы для усмешки!

– А вы, мисс, не робкого десятка, верно? Как вам понравится, если я скажу, что вы сейчас оказываете помощь умирающему убийце?

Я ахнула, и звук этот прозвучал в тишине туманных сумерек, словно щелчок кнута. Впрочем, на меня никто не обратил внимания. В данный момент эти двое напоминали мне исповедника и кающегося грешника. Что за странная сцена разворачивалась перед моим взором в окутанном дымкой тихом переулке! Я не могла отвести глаз от кучера, оторваться от его рассказа, сколь бы жутким он мне ни казался.

– Я должен вам поведать обо всем. Другой возможности у меня, пожалуй, не будет. А так я буду тешить себя мыслью о том, что хотя бы одна живая душа на всем белом свете знает: Джефферсон Хоуп не сидел сложа руки. Пусть и с опозданием, но он все же отомстил за смерть Джона и Люси Ферье. – Кучер замер, прижав руку к карману справа. – Кольцо! Посмотрите, на месте ли кольцо. Мне бы не хотелось его снова потерять. Один раз я его уже обронил на Брикстон-роуд, когда слезал с облучка.

Пошарив у кучера в кармане, Ирен вытащила простенькое золотое колечко, завернутое в клочок мятой газеты.

– Вы об этом?

– Да, да… Именно это кольцо насильно надели на палец Люси, когда устроили этот нелепый спектакль с бракосочетанием. Все, теперь оно очищено. Так сказать, омыто жертвенной кровью, если вы верующие. – Он посмотрел на меня с сардонической усмешкой, от которой у меня все внутри похолодело, а по спине побежали мурашки. – Теперь и помереть можно спокойно, – продолжил Джефферсон. – Негодяи не дали Люси и Джону ни единого шанса на спасение, но такой шанс дал убийцам я. Все просто; сейчас я вам объясню. Мне и каждому из убийц – по паре пилюль. Одна пилюля с ядом, другая безвредная. Именно это я и предложил подонкам. Выбирай пилюлю сам, и пусть Всевышний решает, кому жить, а кому умирать. У меня больное сердце, и с ним, понятное дело, я долго не протянул бы. Но все же перед смертью я заставил их заплатить по счетам и увидел их лица. Пусть, прежде чем сгинуть самому, я буду знать, что виновные в гибели дорогих мне людей тоже мертвы и я приложил к этому руку. Так мне будет легче.

– Вы тоже приняли пилюлю, но остались живы, – задумчиво произнесла Ирен. – Другие бы на вашем месте не предоставили злодеям такого шанса.

– Да, я остался жив, а они сдохли. Сперва – Дреббер, а потом, несколькими днями позже, Стэнджерсон. Я настиг его в одном из пансионатов. Но вот беда: я потерял кольцо, которое снял с пальца Люси, прежде чем ее похоронили в той богом забытой пустыне. К счастью, его отыскал некий господин и дал объявление в газету. Сам я к нему не пошел, отправил вместо себя приятеля – вдруг это ловушка, которую расставила полиция.

Ирен прищурилась в неверном свете фонаря и медленно прочитала вслух текст со смятого клочка газеты, в который было завернуто кольцо:

– «Сегодня утром на Брикстон-роуд, между таверной „Белый олень“ и Холланд-Гроув, было обнаружено золотое обручальное кольцо. Владельцу просьба обращаться сегодня с восьми до девяти вечера к доктору Уотсону, проживающему по адресу Бейкер-стрит, двести двадцать один би». Ну и как, мистер Хоуп? Ваши опасения подтвердились? Это была ловушка?

– Не знаю, – ответил кучер. Теперь он выглядел гораздо лучше, чем прежде, будто исповедь облегчила его страдания. – Мой приятель переоделся в старушку и без сучка без задоринки ответил на все вопросы доктора. Кстати сказать, у этого доктора он приметил еще одного человека – худого, высокого и, сразу видно, с очень острым глазом. Может, то был сыщик из Скотленд-Ярда. Я в розыске, мисс. Вам, может, даже дадут награду, если вы сдадите меня полиции.

– Ваш рассказ сам по себе уже достаточная награда, – задумчиво произнесла Ирен. – Прежде я полагала, что такие люди существуют лишь в романах. Коль скоро вы отправились за убийцами вашей невесты на край света, осмелюсь предположить, что Люси Ферье была весьма выдающейся девушкой.

– Жалею лишь об одном, – промолвил кучер, – что из-за моей мести я больше никогда ее не увижу. Боюсь, что ваш Всевышний, – я с ужасом заметила, что кучер снова смотрит на меня, – не станет миндальничать с убийцей.

– Но Люси помнит о вас, мистер Хоуп! – Ирен подалась вперед и, пытаясь утешить извозчика, взяла его за костлявое запястье. – Она все видит и обо всем знает и потому покоится с миром. Она будет молить за вас Господа, и Он непременно вас простит. Кроме того, вы же могли погибнуть и сами, выбрав пилюлю с ядом.

– Интересно, что же все это было? Удача или исполнение Божьей воли? Думаю, мне скоро предстоит это узнать. – Кучер перевел взгляд на меня. – Мне уже легче. Если вы не собираетесь вызвать полицию, я, пожалуй, поеду. – Он оттолкнулся от спинки кресла и сел прямо, желая показать, что полностью пришел в себя.

Ирен принялась рыться в кошельке.

– Даже не думайте мне платить, мисс, – возразил Джефферсон. – Там, куда я в ближайшее время отправлюсь, деньги не нужны. Поговорил с вами, и словно гора с плеч свалилась. Впрочем, признаюсь, помирать в тюремной камере мне тоже не хочется. Я желаю умереть как человек, а не как зверь в клетке. Хоть мне и немного осталось, спасибо за ту свободу, что даруете мне.

Опираясь на колесо, кучер, покачиваясь, двинулся к облучку. Ирен его остановила, протянув ему затянутую в перчатку руку. На ее ладони лежал клочок бумаги, а на нем – золотое кольцо.

Джефферсон было потянулся к нему, но вдруг отстранился.

– Вы славная женщина. Быть может, вы не такая ласковая, как моя Люси, но у вас доброе сердце. Оставьте кольцо
Страница 9 из 27

себе. Если меня ждет виселица, я не хочу, чтобы оно было у меня в кармане. Также я не желаю, чтобы оно лежало где-нибудь в полиции среди кучи других вещественных доказательств.

– Мы можем для вас что-нибудь сделать, мистер Хоуп? – крикнула Ирен в спину кучеру, когда он принялся медленно взбираться к своему облучку.

– Вы и так уже сделали все, что могли, – ответил Джефферсон, взяв в руки поводья. – Всю свою жизнь я сталкивался с жестокостью и злобой. Вы одна из немногих, кто проявил ко мне доброту. – Ссутулившись, он запрокинул голову и посмотрел на небо, нависавшее над силуэтами домов. Туман и сгустившиеся тучи скрыли от нас последние лучи заходящего солнца. – Мне бы хотелось умереть под открытым небом, там, где просторно… Доброго вам вечера, мисс, – пожелал он Ирен, – и вам, мисс, – кивнул он мне.

Вежливо распрощавшись подобным образом, он щелкнул поводьями. Громыхая, экипаж тронулся прочь, оставив нас с Ирен на безымянной улице.

– Изумительно, – вздохнула моя спутница, – Какая невероятная, удивительная история. Что за потрясающая трагическая судьба!

– Это убийца, – напомнила я Ирен. – А мы, поскольку дали ему уйти, – его сообщницы. Что вы собираетесь делать с кольцом?

– Я бы все равно не смогла ему заплатить, – невпопад задумчиво откликнулась мисс Адлер. – Мой кошелек после кондитерской почти так же пуст, как и ваш.

Прозаичность, с которой Ирен произнесла эти слова, совершенно меня ошарашила.

– Что же до кольца… – Девушка склонила голову. Сумрак скрывал черты ее лица даже лучше опущенной вуали. – Пожалуй, оставлю его в память о верности, мести и потерянной любви. Сюжет, достойный оперы.

Она повернулась, вглядываясь вдаль, туда, где в конце улочки горели газовые фонари, и стала смотреть, как кэб Джефферсона, покачиваясь, удаляется от нас. Наконец экипаж исчез за поворотом. Уличные огни светили сквозь туман, словно звезды. Я не видела выражения лица Ирен, но отчего-то не сомневалась, что она улыбается.

– А может, если понадобится, я это кольцо заложу, – прозвучали ее слова.

Я снова потрясенно ахнула, но мой вздох вновь остался без внимания.

Глава третья

Ткани и вероломство

– Можно мне на него взглянуть? – не удержавшись, спросила я вечером Ирен.

Она улыбнулась мне. Парафиновая лампа отбрасывала на ее лицо свет, к которому примешивалось мерцание газового фонаря и отблески пламени, уютно плясавшего в очаге. Мы сидели, положив затянутые в чулки ноги на каминную решетку, и наслаждались уютом.

– Держи. – Она протянула мне то, что я просила. – Ничего особенного, кольцо как кольцо, если не считать истории, которая с ним связана. А вот объявление в газете действительно занятное.

Обручальное кольцо, лежавшее на моей ладони, тускло поблескивало золотом в свете горящего камина. Кто знает, если постараться, мне, быть может, удастся почувствовать дух несчастной, давным-давно преставившейся Люси Ферье, которая пусть и недолго, но все же носила это кольцо, после того как ее насильно выдали замуж, устроив богохульную пародию на таинство бракосочетания. Подобная мысль внушала мне одновременно восторг, трепет и ужас.

– Он любил ее, любил отчаянно, упрямо, вопреки всему, – промолвила я. – Впрочем, жажда мести – грех. Месть опустошает.

– Я бы не сказала, что мистер Хоуп выглядел опустошенным. Скорее наоборот, он показался мне весьма довольным собой, – ответила Ирен.

Я внимательно посмотрела на свою собеседницу. Мы сидели в скромной, но при этом уютной квартире и смотрели на кольцо, с которым были связаны четыре смерти. Кроме того, нельзя забывать, что досталось оно нам от человека, который сам стоял на краю могилы. И, несмотря на все это, Ирен утверждала, что клочок газеты с никчемным объявлением ей куда интересней. Да как так можно?

– От этой вырезки уже никакого толку, – решительно произнесла я. – Мистер Хоуп получил кольцо назад, и нам теперь никогда не узнать, хотел ли нашедший заманить его в ловушку или нет.

– Раздел «Разыскивается» в газетах всегда надо читать очень внимательно, – ответила Ирен. – Именно там пишут больше всего правды. – Она нахмурила белоснежный лоб. – Бейкер-стрит, двести двадцать один би. Где-то мне уже доводилось видеть этот адрес… Но где?

Она встала и принялась ходить взад-вперед перед камином с такой скоростью, что парчовая шаль на ее плечах затрепетала, словно вот-вот готовые раскрыться крылья. Решив воспользоваться ее задумчивостью, я окинула взглядом квартиру. После того как нас оставил мистер Хоуп, мы прошли чуть вперед, свернули за угол, вошли в дом, а затем, преодолев четыре лестничных пролета, поднялись на третий этаж. Не без облегчения я обнаружила, что квартира Ирен чисто прибрана и дышит уютом.

И все же Ирен чуть притушила пламя в газовом светильнике и настольной лампе – то ли для того, чтобы скрыть скромную обстановку, то в силу некой иной причины, непостижимой для меня. Насколько я уже поняла, Ирен Адлер обожала производить на людей впечатление. Гостиная была заставлена мебелью и разными предметами из экзотических стран, окружившими нас, словно толпа старых друзей.

После того как мы пришли, Ирен удалилась к себе в спальню, где сменила уличную одежду на красный шелковый восточный халат, который сделал бы честь любому представителю семейства Борджиа и особенно хорошо смотрелся бы на Лукреции.

– Бейкер-стрит… – Ирен уставилась на газовую лампу под потолком, не отдавая себе отчета в том, сколь экстравагантное зрелище она собой представляет. – Я совершенно уверена, что видела этот адрес раньше, в каком-то другом газетном объявлении.

– Это рядом с Риджент-стрит, – услужливо подсказала я.

– Мне известно, где находится Бейкер-стрит; я хочу понять, что за объявление я видела.

– Скорее всего, объявление давал доктор. Он там принимает пациентов.

– А почему так далеко от Харли-стрит?[1 - В XIX веке на Харли-стрит и в прилегающем к этой улице районе располагалось множество приемных квалифицированных врачей. – Здесь и далее примеч. пер.]

– Доктор начинающий, пациентов мало, – пожала плечами я.

– Браво, Нелл. У тебя талант, пусть и небольшой, к логическому анализу.

– Меня еще никто прежде не называл «Нелл».

– Осмелюсь заметить, напрасно. Ты просто идеальная Нелл.

– Не понимаю, что ты этим хочешь сказать, – потупилась я.

– Ну вот видишь! – рассмеялась Ирен. – Именно так и сказала бы идеальная Нелл. Кроме того, ты тоже произносишь мое имя в уменьшительной форме.

– Ничего подобного!

– Ну как же. Ты называешь меня Айрини, а ведь, согласно американским правилам, мое имя произносится как Эрин.

– Какая глупость. С какой стати правильное английское произношение твоего имени должно считаться его уменьшительной формой?

– Да ладно, я не обижаюсь, – махнула рукой моя новая подруга. – Французы меня называют Ирен, а русские Ириной. Я тебе разрешаю звать себя Айрини. Буду привыкать к континентальному выговору. Надеюсь, мне это пригодится в актерской карьере.

– Англия – остров, а не континент, – поправила я, сама не понимая, как так получилось, что мне, возмутившейся столь вольным обращением
Страница 10 из 27

с собственным именем, теперь приходится самой защищаться.

Ирен улыбнулась в знак того, что конфликт исчерпан и больше на эту тему она не желает разговаривать, после чего постучала пальцем по газетной вырезке:

– Вернемся к нашему доктору Уотсону. А что, если он просто живет на Бейкер-стрит?

– А почему бы и нет? Место вполне приличное, не то что…

– Не то что улица, на которой живу я? Тебе не удалось скрыть нотку неудовольствия, прозвучавшую в твоем голосе. Я не только люблю наблюдать за людьми, я еще обожаю их внимательно слушать.

– Не пойми меня правильно, я очень тебе благодарна, – смутилась я. – Тебе хотя бы есть где переночевать…

– Как ты думаешь, почему я предложила тебе пожить со мной?

– Ты знала, что мне некуда податься?

– Об этом я догадалась; впрочем, как часто бывает, от догадки до знания всего один шаг. Ты со своим потертым саквояжем выглядела такой одинокой, такой несчастной… Если бы я отказала тебе в приюте, поверь, Нелл, тебя ждало бы нечто куда более страшное, чем ночлег в такой скромной квартире, как у меня.

– Я никогда не говорила…

Ирен покачала головой и, оставив клочок газеты на столе, скользнула в спальню. Вернулась она со знакомым бумажным пакетом.

– Нас ждет горячий ужин, – объявила она, принявшись раскладывать нашу добычу у каминной решетки.

При виде подогревающихся булочек я чуть не захлебнулась слюной, но постаралась сдержаться:

– Ирен, ешь сама. Я… Я не могу.

– То есть ужинать ты не будешь?

– Ты же сама сказала, что ты такая же бедная, как и я.

– Не совсем. Мне, по крайней мере, есть где жить. И что скушать на ужин. А еще у меня есть вот что, – она выхватила из-за спины бутылку, – столовое вино! Пусть и дешевое, но другого все равно нет. Я берегла его для особого случая.

– Я… я не употребляю алкогольные напитки.

Ирен ловким движениям ввинтила в пробку грозно поблескивающий стальной штопор и отточенным жестом выдернула ее.

– Думаю, голубушка, сегодня тебе имеет смысл сделать исключение, хотя бы из медицинских соображений. Что за денек выдался! Особенно у тебя. Сначала тебя чуть не обокрали, потом ты стала соучастницей кражи, а под конец повстречалась с убийцей.

– Смеешься?

– А почему бы и нет? – беспечно ответила Ирен. – Кто-то же должен смеяться. Да будет тебе, Нелл. Мы не властны над событиями. Не размышляй о том, что ты могла бы сделать, распорядись судьба иначе, и делай то, что тебе представляется здравым в данных обстоятельствах.

– То есть?

– Ешь, пей, а если не получается веселиться, забудь хотя бы до завтра о своих трудностях.

– То есть ты советуешь не думать о будущем? Интересная философия.

– Большинство философов о будущем как раз не думают. Они предпочитают жить прошлым, пережевывая былые грехи и печалясь об упущенных возможностях, пока им не остается одна-единственная надежда – на рай после смерти. Лично я предпочитаю ад – там, по крайней мере, меня ждет занятная компания. Вот, попробуй пшеничную булочку, она, кажется, уже основательно прогрелась.

– Не буду! Ирен, всего несколько часов назад я своими ушами слышала, как ты уверяла несчастного человека, что за ним с небес наблюдает его возлюбленная Люси…

– Чушь, – с набитым ртом отозвалась моя знакомая, отправив в рот булочку, от которой отказалась я.

– Прошу прощения?

– И правильно делаешь, коли повторяешь подобный вздор, – снисходительно заметила она. – Пойми, Нелл, я сказала несчастному дураку ровно то, что он хотел услышать. Какой смысл спорить с умирающим? Он и так скоро обо всем сам узнает. Хлебни вина. Настоятельно тебе это рекомендую.

То ли от потрясения, то ли оттого, что мне захотелось смочить пересохшее горло, я взяла в руки бокал и пригубила вина.

– Ирен, но как же так… Неужели ты клонишь к тому, что не веришь в рай… в Бога?

– Скажем иначе: я верю в человечество. По крайней мере, в его часть. – Неожиданно моя собеседница улыбнулась: – Ты, лапочка, дочка священника и считаешь себя обязанной нести слово Божье, но не забывай, что находишься в обществе певички. Не жди от меня, что я стану серьезно, безо всякого шутовства рассуждать о столь серьезных вещах. Какая разница, о чем думаешь; главное – верить в то, что думаешь. Согласна?

– Да, – кивнула я, чувствуя, как мои щеки в свете горящего в камине огня наливаются румянцем. Я сделала еще один глоток прохладного сухого вина и, почувствовав, как моему горлу становится легче, отправила в рот бутерброд с огурцом.

– Так вот, я думаю, что тебе некоторое время следует пожить у меня, – продолжила Ирен, подхватив с каминной решетки еще одну булочку.

– У меня нет денег.

– Так и у меня нет, – весело отозвалась она. – Ничего, найдешь работу. Лично я считаю, что наша встреча с мистером Хоупом – добрый знак, ведь его фамилия переводится как «надежда». Ты, наверное, знаешь, что мы, театральный люд, – народ суеверный. Послезавтра прослушивание в Хопвельском театре. Может, мне дадут роль. Ты тоже подыщешь себе место.

– Боюсь, что нет. – Я громко икнула, отчего у меня вылетело из головы, что я собиралась сказать дальше.

– Подыщешь, куда ты денешься.

– У меня нет рекомендации с последнего места работы. Все те рекомендательные письма, что у меня имеются, я получила, когда служила гувернанткой.

– Нашла о чем переживать. Нет рекомендации? Да я ее тебе сама напишу! – Ирен подвернула рукав халата и потянулась за пером.

Я снова икнула, и на этот раз звук оказался пугающе похож на всхлип.

– Ну что ты, Нелл… – огорчилась Ирен. – Слушай, Пенелопа, я не хотела тебя расстраивать. Не хочешь, чтобы я тебе написала поддельное рекомендательное письмо, – не буду. Хотя могла бы, да такое, что комар носа не подточит… Ладно, шучу.

– У меня нет рекомендации, потому что меня… меня уволили.

– Ну и что? Многих увольняют, на этом жизнь не заканчивается.

– Меня уволили за… кражу! – Ужасное слово наконец сорвалось с моих губ, оставив гадкое ощущение во рту. Я поспешила от него избавиться, сделав еще один глоток вина.

Ирен откинулась в кресле с выцветшей обивкой, став настолько поразительно похожей на одну из печальных дам, чьи портреты писал Бёрн-Джонс[2 - Бёрн-Джонс Эдвард Коли (1833–1898) – близкий по духу к прерафаэлитам английский художник и иллюстратор.], что я даже удивилась, когда она заговорила:

– Рассказывай.

Я и рассказала. История была хоть и грязной, но достаточно простой. Универмаг Уитли, располагавшийся на Вестбурн-Гроув в Бэйсуотере, предлагал своим покупателям, основная масса которых приезжала не в частных экипажах, а в общественных омнибусах, невероятный выбор самых разных товаров. Владелец Уильям Уитли сперва занимался исключительно продажей тканей, но потом он скупил близлежащие лавки и магазины, открыв огромный торговый центр с товарами на любой вкус. «У меня вы найдете все, что вы хотите», – говорил он, фактически равняя себя с Господом Богом. Так, по крайней мере, казалось лично мне.

– Какой ужас, – достаточно неискренне пробормотала Ирен.

– Мы, продавщицы, – продолжала я, – проживали в общежитии рядом с торговым центром на Хатерли-Гроув, по два-три человека
Страница 11 из 27

в комнате. Кормили нас каждый день кроме воскресенья в столовой, располагавшейся в подвале универмага. По воскресеньям, согласно правилам, нам разрешалось возвращаться в общежитие только к вечеру, оставаться дома было нельзя. Лично я проводила время в парке. Когда мы устраивались на работу, то подписывали соглашение, согласно которому и мы сами могли уйти, и нас могли уволить безо всякого предупреждения и без рекомендательных писем.

– Получается, жили вы как на иголках, – заметила Ирен, хлебнув вина, которое было под цвет ее кроваво-красного халата.

– Конечно. Я, разумеется, никогда не нарушала правил, установленных мистером Уитли.

– Ну разумеется.

– Вот только…

– Ага, насколько я понимаю, мы добрались до самой сути, – подалась вперед Ирен, – твоей кражи.

– Не моей, а Лиззи!

– Лиззи?

– Ее звали Лиз Чик. Жуткая девушка, простолюдинка. Ума не приложу, как ее вообще взяли на работу в универмаг. Она меня с самого начала невзлюбила. Покупатели всегда оставались довольны мной, а еще я ни разу не нарушила распорядка. Лиззи же за время своей работы нарушила все сто семьдесят шесть правил, только ее ни разу не поймали. Бывало так, что ее нарушений не замечали, а бывало, что она и попадалась, только у той продавщицы, что проявляла внимательность, рыльце тоже было в пуху. Так что Лиззи ей и говорила: мол, я буду молчать о твоем проступке, и ты о моем держи язык за зубами.

– Да ваша мисс Лиз – настоящий политик.

– Лгунья она – вот кто, – с жаром возразила я. Ирен приподняла бровь, но меня уже было не остановить. – Я видела достаточно, чтобы хорошенько усвоить: если покупательница принимается с излишним интересом рассматривать товар и оставляет свою сумочку хотя бы на короткое время без внимания…

– У нее что-нибудь пропадает, – закончила за меня Ирен. – Банкнота тут, пара монет там…

– Да, именно так. Уитли нанял охранников приглядывать за посетителями, чтобы они нас не обворовывали, но никто и не думал следить за продавщицами. Некоторое время мне казалось – я вообще единственная замечаю проделки Лиззи. Я не знала, что делать, и, пока ломала голову, размышляя над тем, что мне велит в данной ситуации долг…

– Она свалила свою вину на тебя. У тебя в кровати под матрасом нашли краденое, потом тебе стали грозить полицией. И не успела ты, оскорбленная невинность, раскрыть рот, чтобы возразить, как оказалась на улице.

– Ты что, тоже работала у Уитли? – изумилась я.

Ирен искренне рассмеялась:

– Я работала у сотен Уитли в самых разных обличиях. В моем случае главным образом речь идет о театрах. Моя бедная провинциальная овечка… Размышления о долге в этом жестоком, безобразном мире никогда ни к чему хорошему не приводят. Равно как и детство, проведенное на коленях у добродетельного пастора Хаксли. Похоже, твой отец воистину был святой душой. Деточка, здесь Лондон, а не Шропшир.

– Знаю. – Я с печальным видом икнула. Чтобы подбодрить себя, я хлебнула вина и убитым голосом спросила: – Вот скажи, тебе хоть раз в жизни доводилось сталкиваться с такой подлостью?

– Я играла в спектаклях и пела в операх, герои которых совершали куда более мерзкие поступки.

– Но я же повела себя правильно! Как я могла поступить иначе?

– Никак. В этом-то и заключается вся трагедия.

Ирен встала. Неожиданно она показалась мне очень усталой. Я подняла на нее взгляд и замерла, потрясенная ее величественной осанкой.

– Ты столько всего знаешь о мире, – смиренно промолвила я. – Можно спросить, сколько тебе лет?

– Двадцать два, – улыбнулась она, – но только не забывай, что я родилась в Нью-Джерси.

Смысл последней фразы от меня ускользнул.

– А мне двадцать четыре. Получается, я должна быть мудрее.

– К утру непременно будешь, – пообещала Ирен и, нагнувшись, забрала у меня опустевший бокал. – Пошли. У меня здесь есть альков с занавесками, в котором стоит диван. Можешь расположиться там. Советую тебе отдохнуть. Завтра у нас много дел.

– Но мы же обе безработные, – возразила я. Меня вдруг почему-то охватила дремота.

– Это вовсе не означает, что нам позволено сидеть сложа руки, дорогая Нелл. Надо платить по счетам.

– Я со счетами хорошо управлялась, – сонным голосом сообщила я. – Со счетами, весами… Видела бы ты, как я отмеряю кружева и ленты. Я была очень хорошей работницей…

– Ну конечно, кто бы сомневался. Я бы даже сказала, ты была слишком хорошей для этого универмага, только боюсь, ты этого не понимаешь. Ну да ладно. Вот и диван. Дай-ка я помогу тебе раздеться.

* * *

Утром подобно кимвалу бряцающему меня разбудили солнечные лучи, проникавшие сквозь закрытые ставни над моим альковом. Надо мной, словно маятник из рассказа По, нависали листья папоротника. От гостиной меня отделяли задернутые занавески.

– Проснулась наконец? – раздался голос Ирен.

Она резко отдернула шторки и предстала передо мной одетой в роскошный, украшенный рюшами уличный костюм из медного цвета тафты, напоминавший гофрированную обертку, в которую заворачивают французские шоколадные конфеты.

– Давай, Нелл. Я уже попила чаю с молоком. Одевайся живее.

– Зачем?

– Не время для вопросов. Нам надо успеть на омнибус, – с напором произнесла Ирен. Она вся так и дышала жаждой деятельности – жаждой, в которой чувствовалось нечто порочное.

Я выпила горячий чай, опаливший мне горло, после чего оделась. Ирен осмотрела меня придирчивым взглядом:

– Ты нарядилась слишком просто, Пенелопа. Так не пойдет, особенно если принять во внимание, куда именно мы направляемся.

Не успела я и рта раскрыть, как Ирен водрузила мне на голову шляпку. Из-за вуали и обилия лент я практически полностью перестала видеть. Затем моя подруга подхватила черный блестящий ридикюль, который по виду больше подходил для званых вечеров, и, взяв в руки свою шляпку, аккуратно, чтобы не испортить изумительную прическу, надела ее, закрепив длинной, словно кинжал, шляпной булавкой.

Ирен и накануне произвела на меня неизгладимое впечатление, но теперь, как ни трудно в это поверить, она выглядела еще колоритней, напоминая яркий, красочный закат. Я всегда считала, что подобным образом люди наряжаются только на вечерние приемы.

– Но… – начала было я.

– Молчи. – Ирен повелительным жестом прижала к губам палец в перчатке. – Делай как я. Смотри. Слушай. Учись.

Больше моя наставница не произнесла ни слова. Она взяла меня под руку, и мы, спустившись по лестнице, вышли наружу. В нос сразу ударил застарелый запах чеснока. Иностранцы громко и возбужденно что-то обсуждали на своем языке; по улицам с заносчивым видом выхаживала шпана. Несмотря на все это, Ирен шагала сквозь толпу, излучая такую уверенность, что прохожие спешили уступить ей дорогу.

«Бонджорно!» – время от времени кричали ей знакомые, и моя подруга в ответ приветливо махала им рукой. «Бонджорно», – отвечала приятелям Ирен, произнося это слово так сочно, с таким удовольствием, будто сама была итальянкой.

Она буквально затолкала меня в омнибус. Я не смела возражать, оставаясь столь же покорной, что и грустные лошадки, впряженные в наш экипаж. Все мои попытки расспросить ее, куда
Страница 12 из 27

мы едем, закончились неудачей – Ирен наотрез отказывалась мне отвечать. Тем временем наш омнибус ехал через переполненные улицы утреннего Лондона.

Поведение Ирен действовало на меня совершенно обезоруживающе. Ее словно непроницаемым покрывалом окутывала аура сосредоточенности, а прекрасные карие глаза горели едва сдерживаемой яростью. Она сидела, поджав губы, положив затянутые в перчатки руки на колени. Несмотря на внешнее спокойствие, я чувствовала, что ее снедает буря эмоций. Мне почему-то подумалось, что, наверное, именно такой Ирен должна быть перед выходом на сцену, сдерживая внутри себя сжатый, подобно пружине, ураган энергии. Пожалуй, именно так выглядит на скачках холеный чистокровный жеребец за секунду до того, как звучит сигнал старта, дарующий ему свободу и возможность продемонстрировать всю ту силу и мощь, которыми его одарила природа.

Я никогда прежде не встречала человека столь взрывного темперамента, как у Ирен, и потому, должна признаться, робела в ее присутствии. Я молча сидела позади нее и делала то, что она мне велела, – смотрела, слушала и училась.

Стоило мне выйти из омнибуса, как у меня тут же душа ушла в пятки. Я сразу поняла, куда мы приехали.

– Ирен, только не заставляй меня заходить в универмаг Уитли! Я не смогу…

Она подтащила меня за руку к стеклянной витрине и ткнула в мое отражение:

– Да тебя никто не узнает. Видишь, какие чудеса может сотворить обычная шляпка? Я не прошу у тебя ничего другого, Нелл, – просто не будь собой. Пойдем в универмаг. Увидишь Лиззи – кивни мне, а об остальном я уже сама позабочусь.

– Я не желаю ее больше видеть.

– Ну пожалуйста. Я тебя очень прошу.

– Не могу я, Ирен. Я разревусь от обиды.

– Ты веришь в справедливость? – Ирен крепко взяла меня за запястье.

– Конечно.

– Ты веришь в то, что зло должно быть наказано?

– Разумеется.

– Тогда молчи. За мной.

Ни один из исследователей-путешественников в непроходимых джунглях, ни один из солдат на поле боя не переживал такого ужаса и трепета, как я, когда мне пришлось снова переступить порог торгового центра.

Под стук каблуков о деревянные полы мы шли по четырехэтажному магазину. Сверху на нас взирали стоявшие вдоль прилавков нарядно разодетые манекены. Посетители оборачивались на нас, но я волновалась напрасно: всеобщее внимание привлекала Ирен, а вовсе не я.

Отдел тканей располагался на первом этаже. Я едва смогла сдержаться, когда увидела знакомые рулоны материи и стойки замерщиков. Наконец на глаза мне попался знакомый и ненавистный тощий силуэт.

Я вцепилась пальцами в отливающий медью рукав Ирен.

– Вон она, – прошептала я своей спутнице.

Она быстро кинула взгляд в ту сторону, куда смотрела я, и едва заметно кивнула.

– Спрячься вон за той стойкой, Нелл, – приказала Ирен, – я приступаю к делу.

Послушно укрывшись за катушками с лентами, кружевами и шнурками, я принялась наблюдать за подругой, опустив на глаза роскошную вуаль.

Громко шелестя юбкой, Ирен решительным шагом направилась к самым дорогим тканям. Лиззи, позабыв о лени, как это обычно случалось, когда она чувствовала запах наживы, тут же услужливо подскочила к ней. Моя подруга обратилась к негоднице, даже не оборачиваясь к ней:

– Я желаю прикупить себе чего-нибудь миленького. Мне нужен шелк, да такой, чтобы блестел. Смекаешь, о чем я говорю? Пусть это будет ткань, которая бросается в глаза с расстояния в пятьдесят футов.

– Наш самый дорогой товар как раз перед вами.

– Милочка, мне плевать, сколько он стоит, – перебила Ирен с гнусавым выговором на американский манер. – Моему муженьку Гомеру принадлежит шахта в Дэдай, что в Неваде, – он состоятельный человек с большими связями, так что деньги для меня ничего не значат. Мне нужен переливчатый шелк-тафта, да такой, чтобы менял цвет с кобальтового на сиреневый. У вас найдется то, что мне нужно?

– Мадам, прошу вас взглянуть на наши лучшие китайские шелка, – жеманно улыбнулась Лиззи. – Такого качества вы не найдете даже в «Либерти»![3 - «Либерти» – один из самых дорогих и престижных магазинов одежды и тканей в Лондоне.]

«Вот врунья!» – мысленно возмутилась я. В «Либерти» продавались воистину бесценные шелка – нашим не ровня.

Ирен хмыкнула, бесцеремонно сбросила на пол рулон ткани, а на второй, лежавший на прилавке, небрежно кинула ридикюль.

– А ну-ка покажи мне вон тот шелк. Да не забудь развернуть. Не все то золото, что блестит. А то знаю я – снаружи все выглядит прекрасно, а изнутри давно выцвело. Мне уже втюхивали всякую дрянь под видом китайского шелка, так что я теперь ворона пуганая.

Пока Ирен говорила, Лиззи то и дело поглядывала на оставленный моей подругой ридикюль. Именно так она поступала и прежде со своими жертвами, причем, что самое обидное, на подобное подозрительное поведение Лиззи никто никогда не обращал внимания.

Ирен прижала к плечу лоскут клетчатого шелка и принялась разглядывать себя в большое зеркало. Лиззи, смотревшая на сумочку, разве что слюну не пустила.

С ужасом я обнаружила, что шепчу себе под нос: «Ну же, бери! Бери же!»

Лиззи не притронулась к ридикюлю. Ирен повернулась к ней, чтобы задать вопрос, после чего двинулась дальше, к тканям подешевле.

– Пожалуй, возьму вот это, – решила моя подруга, ткнув пальцем в светло-красный сатин в изумрудную полоску. Подобная расцветка, на мой взгляд, была способна вызвать приступ тошноты даже у жокея. Лиззи потащила тяжелый рулон к замерщикам, а Ирен взяла сумочку и начала в ней копаться. Как только показалась еще одна продавщица, чтобы помочь отрезать ткань, лицо Ирен растерянно вытянулось.

– Что такое… А где моя любимая пудреница? Мне ее подарил муженек, после того как купил шахту. Пудреница была из чистого серебра и украшена перидотами. В кэбе она еще была на месте.

Отчаяние и гнев в голосе Ирен звучали столь искренне, что присутствующие застыли на месте. Моя подруга буквально вся тряслась от негодования. Вдруг она впилась взглядом в Лиззи:

– Ты! Это ты крутилась рядом с моей сумочкой, пока я возилась с тканями. А ну-ка выворачивай карманы! Я требую!

– Еще чего, – с королевским высокомерием отозвалась Лиззи. – Быть может, мадам, у вас, в американских универмагах, воришки на каждом шагу, но у нас, в Англии, такого отродясь не бывало.

– Да мне плевать, где мы, в Америке или в Англии. Ты крутилась возле мой сумочки, и оттуда пропала пудреница…

Тут подошел дежурный администратор по этажу – мужчина с ледяным взглядом, которого мы между собой называли «Страж Махараджи»:

– Не беспокойтесь, мадам, я передам продавщицу в руки начальницы смены. Она обо всем позаботится.

– Благодарю вас, – вздохнула Ирен. – Я как раз вас и ждала. Я знаю, в таких делах всегда требуется суровое мужское слово. Да, и скажите, чтобы обыскивали ее хорошенько.

Лиззи исчезла за дверью кабинета дежурного администратора. Вскоре туда проследовала полногрудая начальница смены. Буквально через несколько мгновений Страж Махараджи подошел к Ирен, держа в руках небольшой блестящий предмет:

– Мадам, от имени владельца универмага мне бы хотелось принести вам самые
Страница 13 из 27

искренние извинения. Мы нашли вашу пудреницу у продавщицы за обшлагом рукава. Воровка будет уволена. Чтобы сгладить неприятное впечатление, позвольте предложить вам в дар отрез любой ткани на ваш выбор.

– Ну и ну! Как мило с вашей стороны! Решили загладить свою вину? Что ж, похвально. Но знаете ли, поскольку у меня едва не украли дорогой мне подарок, пока я разглядывала этот дурацкий сатин, я больше на него смотреть не могу. – К Ирен подошла начальница смены, и моя подруга просияла: – Пожалуй, я возьму вон тот янтарный бархат у стены.

Продавщицы с невозмутимыми лицами отмерили, отрезали, свернули и упаковали ткань. Ирен, рассыпаясь в благодарностях и обещаниях непременно заглянуть сюда еще, быстрым шагом направилась к выходу. У меня хватило ума тихонько как мышка проследовать вслед за ней. Я осмелилась приблизиться к подруге только после того, как мы оказались на улице. Меня все еще трясло от страха – я ужасно боялась, что меня узнают.

– Янтарный бархат – наша лучшая ткань, – сказала я Ирен.

– Естественно, – пожала плечами та. – Неужели ты думаешь, что я стала бы брать эту жуткую шелковую тафту. Да ни за что в жизни! Кстати сказать, Нелл, американцы не говорят с таким жутким акцентом, хотя вы, жители Лондона, считаете иначе.

– Да какая разница, как на самом деле говорят американцы. Ирен, ты была просто великолепна! Тебе удалось поймать мерзавку прямо на месте преступления.

Мы как раз подошли к остановке омнибуса. Ирен, словно младенца, вручила мне сверток ткани, а сама принялась копаться в сумочке.

– Благодари не меня, а дядюшку Горация, подарившего мне эту пудреницу. – Подруга покрутила вещицей у меня под носом. – Она из никеля, Нелл, серебра здесь кот наплакал. Я все выдумала. И про шахту тоже наврала.

– Но тебе удалось разоблачить Лиззи. Я уже почти не жалею о том, что меня уволили. Оно того стоило! – Я прижала упакованную ткань к груди. Ирен в этом бархате будет выглядеть просто великолепно, хотя в моих глазах она и сейчас была абсолютным идеалом.

– Я бы сказала, что загнала Лиззи в ловушку, – деловито заметила она. – Эта гадкая девчонка никак не хотела заглатывать мою наживку и лезть в сумочку. Пришлось незаметно подкинуть ей пудреницу.

– Что?! Ты… Не понимаю…

– Слушай, Лиззи непременно украла бы пудреницу, если бы у нее имелось побольше времени, а у нее его не было. Кроме того, под носом маячила ты в этой нелепой шляпке, которой не обманешь и ребенка. Мне пришлось ускорить события. Если гора не идет к Магомету, тогда Магомет идет к горе.

– Причем тут мусульманство?

– Да не мусульманство, а пудреница. Я подкинула пудреницу Лиззи, пока она была слишком занята разглядыванием моего ридикюля.

– И кто тебя обучил подобному… позорному искусству?

– Один фокусник из мюзик-холла в Филадельфии – вот он, кстати, был настоящим мастером. Лично я никогда ничего не воровала, но это мастерство оказывается время от времени очень полезным. Не надо так трогательно хмуриться, Нелл. Настоящие воры, в отличие от меня, не привлекают к себе столько внимания. Видела ты женщину, которая сидела в омнибусе напротив нас?

Из-за противоречивых эмоций, бушевавших в моей душе, мне не сразу удалось вспомнить одну из пассажирок, которая ехала утром вместе с нами.

– Ах да! Ты о почтенного вида леди в каракулевом пальто и муфте? – наконец произнесла я. – Ну да. Кстати, муфта у нее почти такая же большая, как у тебя! Я еще удивилась, что такая прилично одетая леди делает в общественном транспорте.

– Я так погляжу, моя милая Нелл, благодаря работе в отделе тканей и моей опеке ты постепенно начинаешься неплохо разбираться в моде. Так вот, хочу тебе сказать, что почтенного вида леди катается в омнибусе, потому что у нее такая профессия.

– Профессия? О чем ты?

– Не забывай, внешность обманчива. Ты помнишь, где она держала руки? Не в рукавах, не в муфте…

– У нее не было рук?

– Еще как были. И поверь мне, она ими великолепно управляется. Омнибус раскачивается и трясется. Отличные условия для воровки. Можно спокойно обчистить соседей, и никто ничего не заметит.

– Какой ужас! Она выглядела такой почтенной и достойной.

– Видела бы ты пачку банкнот, которую она выудила из кармана коммивояжера – мужчины в клетчатом костюме, который сидел рядом с ней. Вот это действительно ужас.

– Я старалась на него не смотреть, – призналась я.

– И совершенно правильно делала. Костюм у него ужасный – ну как можно сочетать желтый с коричневым? Когда омнибус особенно сильно потряхивало, эти клетки на костюме сливались у меня в глазах в одно сплошное пятно. Одним словом, перед тем как мы вышли, я залезла в муфту леди, изъяла ее добычу и вернула джентльмену, причем так, что ни она, ни он ничего не заметили. Я же сказала, мастерство, которому обучил меня фокусник, порой оказывается очень полезным. – Ирен помахала затянутыми в перчатки руками у меня перед глазами, шевеля пальчиками, и я наконец улыбнулась. Ее беззаботность не знала предела.

– А почему нельзя было просто вызвать полицию? – спросила я.

– Да зачем поднимать этот шум? Кроме того, скорее всего, в суматохе воровка скрылась бы. А теперь она будет без толку шарить в своей муфте, не понимая, куда подевалась добыча. Быть может, она решит, что годы берут свое, и займется честным трудом. Например, устроится продавщицей в твой универмаг.

– Кто знает, – невольно улыбнулась я. – Пожалуй, ты действовала не совсем обычно, но в итоге восторжествовала справедливость.

– Именно так, моя дорогая Нелл. Как, собственно, и в твоем случае.

– Но в моем случае…

Послышался глухой перестук копыт – приближался омнибус. Мысли у меня путались, но я чувствовала, что в рассуждениях Ирен есть слабое место.

– Лиззи у тебя ничего не крала, – наконец выпалила я.

– Но ведь она бы непременно это сделала, подвернись ей такая возможность?

– Да… Нет… Может быть…

– А что, если на моем месте оказался бы кто-нибудь другой, менее изобретательный и находчивый?

– Я все это понимаю, но…

– Лиззи разоблачили, ты отомщена, а судя по тому, что мы услышали от мистера Хоупа, свершившаяся месть доставляет огромное удовольствие. Кроме того, теперь у меня имеется пятнадцать ярдов великолепного янтарного бархата, который я вполне заслужила, избавив универмаг Уитли от нечистоплотной продавщицы.

Омнибус, качнувшись, остановился. Ирен поднялась по ступенькам, и я, оглушенная, ошарашенная, сжимая в руках бесчестно добытый бархат, молча проследовала за ней. Выкинуть этот бархат представлялось мне столь же невозможным, как и стряхнуть с себя наваждение – Ирен меня словно околдовала, поразив воображение, перевернув мои представления о добре и зле. Она отомстила за мой позор и бесчестье, причем как изящно!

* * *

– Ну вот, видишь, – сказала мне несколько дней спустя подруга, протянув вчерашнюю газету, которую дал ей хозяин квартиры мистер Минуччи в знак признательности за уроки вокала. Ирен без особых успехов обучала пению его дочь Софию; девочке медведь на ухо наступил. – Я ж тебе говорила!

Слова Ирен меня сперва озадачили, однако я достаточно быстро
Страница 14 из 27

отыскала знакомую фамилию в заметке, на которую указывала Адлер:

– Ага. Значит, он все-таки умер.

– Ну да, умер. Но меня заинтересовало совсем другое.

– Бедолага, – вздохнула я. Мертвым сочувствовать всегда проще. – Только подумать, как о нем пишут эти бумагомараки! «Широкая публика лишилась захватывающего переживания из-за внезапной смерти главного подозреваемого Хоупа, которого обвиняют в убийстве мистера Еноха Дреббера и мистера Джозефа Стэнджерсона». Какое же это удовольствие – смаковать детали убийств?

– Согласна. За редким исключением: если жертва преступления – Калигула, тогда все совсем иначе. Но меня заинтриговало не это. Читай дальше.

– «Подробности этой истории… Многолетнее соперничество в любви… Мормоны…»

– Нам все это известно, – перебила Ирен.

– «…является великолепной демонстрацией профессионализма нашей сыскной полиции и может послужить уроком всем иностранцам: счеты между собой лучше сводить дома…»

– Не совсем то, что надо. Давай дальше. Всегда ищи главную деталь. Намек на недосказанность.

Остаток статьи я уже читала про себя, узнав из газеты, что в поимке преступника отличились два детектива Скотленд-Ярда – Лестрейд и Грегсон. Задержание произошло на «квартире некоего мистера Шерлока Холмса, который, не будучи профессионалом, тем не менее проявил некоторые способности в сыскном деле; можно надеяться, что, имея таких наставников, он со временем достигнет определенного мастерства».

– Полагаю, если он чему-нибудь и научится у подобных наставников, так это избегать в дальнейшем подобных нездоровых сенсаций, – пробормотала я.

– Кто?

– Да этот мистер Шерлок Холмс. – Для большего эффекта я пожала плечами. – По-моему, это сущий ужас, когда у тебя в квартире полиция арестовывает убийцу. Я бы там после этого глаз не смогла сомкнуть.

– Быть может, он проживает в этой квартире не один.

– И что с того?

– А то, что его соседом может оказаться врач, который знает, как привести в порядок истрепанные нервы, – с загадочным видом произнесла моя подруга.

– Ирен, – я с деланым возмущением хлопнула газетой, – на что ты намекаешь?

– Мне уже неоднократно доводилось видеть имя Шерлока Холмса в разделе частных объявлений. – Улыбнувшись, Ирен взяла в руки газету. – Оно появлялось там настолько часто, что этому Холмсу, в силу некой необходимости, потребовалось дать объявление под именем своего товарища. Я говорю о докторе Уотсоне. Сыщик-любитель? Интересно, где живет эта честолюбивая ищейка?

Я выхватила газету у нее из рук:

– Об этом здесь не написано. Да и какая разница? Приличным леди не подобает интересоваться, где живут мужчины, зарабатывающие себе на жизнь столь странным образом.

Ирен принялась так хохотать, что под конец ухватилась за бока – они, по всей видимости, у нее заболели:

– Да я и не пытаюсь быть леди – ни приличной, ни неприличной!

Честно говоря, в тот раз я подумала, что Ирен намекает на свою профессию актрисы. Сколь сильно я заблуждалась! Откуда мне было знать, что впоследствии мне еще не раз придется ошибиться, как в отношении Ирен Адлер, так и в отношении Шерлока Холмса и, что самое странное, в отношении самой себя.

Потрепав меня по руке, Ирен забрала у меня газету:

– Не беспокойся, Нелл. Ты куда счастливее меня. Ты оптимистка и живешь в этом жестоком, порочном мире, надеясь на лучшее.

На самом деле я была в этом уже далеко не так уверена, как прежде.

Глава четвертая

Интересное поручение

Раздвинув занавески, Шерлок Холмс глянул на Бейкер-стрит:

– Насколько я понимаю, Уотсон, нас собирается навестить именитый американец, – заметил он.

– Я даже не подозревал, что такие существуют, – буркнул я.

Время от времени привычка Холмса угадывать род занятий и происхождение наших посетителей, прежде чем они позвонят в дверь, начинала казаться мне утомительной, особенно когда я был погружен в чтение свежего выпуска «Дейли телеграф» за 1881 год.

– Ну хорошо, тогда успешный американец! – веселым голосом поправил себя Холмс. – Вы, Уотсон, еще раз продемонстрировали вашу способность куда лучше меня подбирать правильные слова, описывающие ту или иную бытовую сторону жизни. Да оторвитесь, наконец, от газеты! Ступайте сюда и посмотрите сами. Будет занятно выслушать ваше мнение.

– Однако особой необходимости вы в нем не испытываете, – проворчал я, не желая заглатывать наживку. Мне никогда еще не удавалось сравниться с Холмсом в наблюдательности, не говоря уже о том, чтобы превзойти его.

– Этот пышущий здоровьем пожилой джентльмен в черном явно сбит с толку наличием в нашем адресе буквы «би». Сразу видно, что он к нам, – сообщил мой друг.

– Насколько я понимаю, вы догадались, что этот человек направляется к нам, потому что он сверялся с адресом.

– Ага, Уотсон, вы, как я погляжу, усваиваете мои методы.

– Но как вы догадались, что он американец?

– У меня по сравнению с вами, старина, было одно преимущество. Я на протяжении нескольких минут наблюдал за нашим гостем. Так вот, он пришел к нам пешком!

– Пришел пешком? Невероятно!

– При этом он слишком хорошо одет. Он не бедняк, который не может позволить себе поездку на кэбе. Значит, на его родине пешие прогулки приветствуются. Должен вам сказать, что подобное времяпровождение особой популярностью пользуется как раз у богатых американцев. Они считают, что прогулки держат их в форме, и потому предпочитают их поездкам в экипаже.

– Он похож на судью, – заметил я, обратив внимание на шелковый цилиндр и расстегнутый жесткий воротничок, видневшийся за бархатными отворотами длинного пальто.

– Думаю, Уотсон, перед нами коммерсант, причем из тех, кто обязан достатком самому себе. Посмотрите, с каким достоинством он держится, обратите внимание на его прямую спину. Эта осанка приобретенная, наш гость словно пытается выглядеть выше, чем он есть на самом деле. Цилиндр и воротничок свидетельствуют о его почетном статусе. Кроме того, только нью-йоркские шляпники делают цилиндры, столь сильно напоминающие короны. Да, наш гость – настоящий аристократ коммерческого мира, в котором я сам лишь нищий. При этом порой он склонен к риску, а порой – осторожен, как вы. Посмотрите, какие короткие у него бачки. Не сомневаюсь, он точно так же стриг их во времена своей молодости, до тридцати лет. Тогда наша королева Виктория была еще девочкой.

Через несколько мгновений один раз требовательно звякнул дверной колокольчик. Минуту спустя миссис Хадсон проводила в гостиную нашего гостя.

– Мистер Шерлок Холмс? – промолвил он с сильным американским акцентом, переводя взгляд с меня на моего друга.

– К вашим услугам, мистер Тиффани, – с улыбкой поклонился Холмс.

– Вас предупредило агентство Пинкертона? – промолвил пожилой господин, потрясенный тем, что Холмс, по всей видимости, его ждал.

– Нет, агентство Пинкертона со мной не связывалось. Я вообще никогда не имел с ним дела.

– Однако именно там мне порекомендовали обратиться к вам.

– Вы слышите, Уотсон? – Холмс с явным удовольствием повернулся ко мне. – Насколько я могу судить, слухи о моих дедуктивных способностях
Страница 15 из 27

преодолели Атлантический океан и дошли до Америки. Позвольте представить вам своего помощника, доктора Уотсона, – сказал он гостю, после чего пояснил мне: – Уотсон, перед вами Чарльз Льюис Тиффани, джентльмен, приводящий женщин по всему миру в такой восторг, что ему позавидовал бы сам Казанова.

– Очень приятно, – с уважением пробормотал я. Фамилия Тиффани была на слуху как в Лондоне, так и в Нью-Йорке.

Живые голубые глаза мистера Тиффани имели оттенок ляпис-лазури. Римский нос свидетельствовал об упрямом характере, а цветущий вид никак не вязался с седыми бакенбардами. Для человека, разменявшего восьмой десяток, коммерсант выглядел на удивление бодрым и пышущим здоровьем.

– Если агентство Пинкертона не поставило вас в известность о моем визите, как, скажите на милость, мистер Холмс, вы узнали, кто я такой? – спросил он.

Сыщик показал на газету «Дейли телеграф», которую я отложил в сторону:

– Когда самый выдающийся и успешный американский ювелир приезжает в Лондон, он обычно занимается поисками старинных украшений для новых клиентов. О таком событии обычно пишут в газетах, а я, принимая во внимание особенности моей профессии, обязан их изучать.

– Лондонские газеты не публиковали моей фотографии.

– Дорогой сэр, цилиндры, подобные тому, что вы носите, делает лишь один-единственный шляпник во всем Нью-Йорке. Так что в фотографиях надобности нет. Кроме того, у вас на кармашке для часов имеется значок в форме буквы «Т». Присаживайтесь, мистер Тиффани, – чарующим голосом предложил Холмс. Именно таким обольстительным тоном мой друг заговаривал с посетителями, когда хотел узнать, с чем они к нам пожаловали. – Мне крайне интересно узнать, что привело вас в мою скромную обитель.

Пожилой джентльмен снял шляпу и, немного подумав, протянул ее сыщику. Мой друг взял ее, кинул взгляд на внутреннюю поверхность отделанных шелком полей и с удовлетворением улыбнулся.

– Как я и предполагал, – кивнул он. – Вам не приходило в голову, мистер Тиффани, сколь многое может сказать о человеке его головной убор? Я посвятил этой занятной теме небольшое исследование, что объясняет мое знакомство с работами лучших шляпников Европы и, разумеется, Соединенных Штатов и Канады.

– Насколько я могу судить, мистер Холмс, вы, как и я, с педантичностью относитесь к своей работе, – промолвил Тиффани. – Я тоже держу руку на пульсе мировых рынков.

– Правда, мистер Тиффани, подобна бриллианту. Камень ценен, только когда обладает определенной чистотой, цветом и весом. Правду, как и бриллианты, можно отыскать где угодно. А я как раз торгую правдой.

– Странно, что вы упомянули именно бриллианты. Это опять ваша дедукция, которой вы приводите всех в замешательство?

Холмс с застенчивым видом развел руками:

– На этот раз лишь случайное совпадение, сэр.

– Так вот, мистер Холмс, дело как раз в бриллиантах. Они мне нужны, причем в большом количестве. – Тиффани опустился в мягкое кресло, которое Холмс всегда предлагал клиентам. – За сумму, что я готов потратить, можно выкупить саму королеву, если ее, не приведи господь, кто-нибудь похитит.

Холмс изогнул бровь и сложил пальцы домиком в знак того, что он – само внимание. Прославленный ювелир продолжил:

– Европа является одним из крупных поставщиков драгоценных камней для моей компании. Время от времени ряд правящих домов выставляет на торги драгоценности из королевской казны. При этом не буду отрицать, что мы покупаем и превосходные новые самоцветы, буквально только что из шахты. Признаться, лично мне нравятся разноцветные полудрагоценные камни, которыми часто пренебрегают. Что же касается бриллиантов, то у каждого из них непременно должна быть романтическая история. Она делает товар более притягательным – в каждом из нас живет тяга к приключениям.

– Ну разумеется, – промолвил Холмс, сверкая глазами. Его впалые щеки горели румянцем от волнения.

– Вам доводилось слышать о Бриллиантовом поясе?

– Уотсон, дайте мой справочник.

Я протянул Холмсу его личную энциклопедию, содержавшую море самых разных сведений о преступном мире и всем, что с ним связано.

Некоторое время мой друг молча перелистывал страницы:

– Я не могу найти у себя упоминаний об этом поясе, однако, если мне не изменяет память, он принадлежал несчастной Марии-Антуанетте.

– Изумительно, мистер Холмс. Даже пребывая в неведении, вам удается демонстрировать недюжинные познания. Совершенно верно, этот предмет принадлежал именно ей. Как вы уже поняли из названия, он выглядел как кушак или, если изволите, пояс, состоящий из бриллиантов. Каждый камень в отдельности не представлял собой ничего особенного, но будучи вместе вставленными в оправу, они выглядели совсем иначе. Что это была за цепь! Королева крепила ее к талии в дни приемов и торжеств, когда надевала парадные платья. Поговаривали, что край цепочки доставал до пола.

Я тихо присвистнул, представив, что за зрелище являл собой этот пояс.

– Когда я узнал о его ценности, доктор Уотсон, то отреагировал так же, как и вы, – кивнул мне мистер Тиффани.

– И этот пояс пропал? – резко спросил Холмс. – Полагаю, во время Французской революции?

– Не совсем. В этом и заключается самое интересное, мистер Холмс. Бриллиантовый пояс пережил революцию и хранился с остальными королевскими драгоценностями в Тюильри. Пропал он только в тысяча восемьсот сорок восьмом году, когда толпа разграбила дворец во время свержения короля Людовика-Филиппа Первого.

– Тридцать три года назад, – задумчиво промолвил Холмс.

– Полагаю, немногим больше, чем вам сейчас лет, – заметил Тиффани.

– Чтобы бриллиант сформировался, требуется уйма времени. Смею вас заверить, человек набирается ума и развивает дедуктивные способности куда быстрее. Я говорю сейчас лично о себе, – сухо ответил Холмс.

– Я нисколько не сомневаюсь в ваших талантах, мистер Холмс, – с серьезным видом кивнул Тиффани. – Надо сказать, что я обыскал буквально все возможные места, но мне так и не удалось найти пояс. Он попал в Англию – и это единственное, что я могу наверняка утверждать. Я готов бросить на его поиски все силы. Прежде я пользовался услугами агентства Пинкертона, однако оно не располагает достаточными связями за рубежом и потому не может выполнить поставленную задачу.

– Мистер Тиффани, – промолвил сыщик, – обычно я не занимаюсь поисками пропавших предметов. Положа руку на сердце, должен вам честно признаться: я берусь за дело только в том случае, если оно мне интересно. Озвученная вами задача достаточно банальна. С ней вполне могут справиться и другие сыщики.

– Мистер Холмс, я буду вам чрезвычайно признателен, если вы все же согласитесь заняться поисками Бриллиантового пояса. В агентстве Пинкертона о вас отзывались крайне лестно, особенно отмечая ваше внимание к мелким деталям. Кроме того, вы единственный в мире детектив-консультант. Разве не так?

– Ну что ж, след давно остыл, кто причастен к пропаже пояса – тоже неизвестно, однако… – Холмс громко хлопнул в ладоши, приняв решение: – Все равно мне сейчас заняться нечем. Доктор Уотсон, вне всякого сомнения,
Страница 16 из 27

подтвердит вам, мистер Тиффани, что бездеятельность мне противопоказана. Лишившись пищи для ума, я становлюсь беспокойным, а порой даже невыносимым. Кроме того, кое-кто из моих предков был родом из Франции, так что, можно сказать, я лично заинтересован в том, чтобы вернуть бриллианты французской королевы.

– Как некогда уже сделали три мушкетера, – рассмеявшись, добавил Тиффани.

Холмс посмотрел на коммерсанта так, словно пожилой джентльмен сошел с ума.

– Как три мушкетера, именно так, – поспешно сказал я, – знаменитые подвески королевы.

Мало кто, кроме меня, знал о крайнем невежестве Холмса в любых областях, не затрагивающих сферу его непосредственных интересов. Художественная литература, как и многое другое, в эту сферу не входила.

– Как говорится, один за всех и все за одного! – вскричал я.

– Какой благородный девиз, Уотсон, – промолвил мой друг, поднимаясь. – Можете быть уверены, мистер Тиффани, я приложу все усилия к тому, чтобы отыскать интересующий вас пояс.

– Я же, в свою очередь, спешу вас заверить, мистер Холмс, что ваши усилия будут щедро вознаграждены. Позвольте прямо сейчас выписать чек на первые расходы.

Холмс с поклоном принял чек, вернул Тиффани цилиндр и проводил гостя до дверей.

– Только подумайте, Холмс, – обратился я другу, когда он вернулся в гостиную, – цепь бриллиантов длиной в семь, а то и в восемь футов!

– Это смотря как Мария-Антуанетта ее носила. Не исключено, что пояс не оборачивался вокруг тела, а просто крепился к талии на манер цепочки, тянущейся до пола.

– Все равно, Холмс, роскошь просто немыслимая.

– Понятно, – протянул сыщик, взяв в руку черную глиняную трубку и персидскую туфлю, источавшую густой аромат табака, который в ней хранился. – Вам уже не терпится заполучить очередной драматический сюжет для рассказа. Задачи и проблемы, стоящие передо мной, для вас, писателя, слишком скучны и неинтересны…

– Все совсем не так, старина, – возразил я. – Я уже достаточно давно знаю вас, чтобы хорошенько усвоить: незначительных деталей не бывает, равно как не бывает и простых задач. Я о другом. Неужели вас не переполняет страстное желание поскорее отправиться на поиски этого сказочного пояса?

– Страстное желание, Уотсон? Перевернуть всю Англию в поисках блестящей побрякушки? Как бы ни был красив Бриллиантовый пояс, ничего хорошего он никому не принес. Его блеск меркнет, если принять во внимание, через сколько рук отупевших от жадности людей он прошел. С ним связаны трагедии, предательство и смерть. Не забывайте об этом.

– «Прекрасное пленяет навсегда», – поспешил я привести слова поэта[4 - Строки из поэмы «Эндимион» английского поэта Джона Китса (1795–1821), перевод Б. Пастернака.].

На этот раз Холмс не опростоволосился, как с «Тремя мушкетерами» Дюма, и узнал цитату.

– «Великая красота и великая добродетель соседствуют редко», – возразил мне Холмс, приведя слова Петрарки. – Мне очень жаль, что этот Бриллиантовый пояс, некогда принадлежавший французской королеве, навсегда останется пустым символом мирского успеха для каждого, кому выпадет им владеть. В наш промышленный век короли коммерческого мира приобретают подобные безделушки из чистого тщеславия либо тщеславия тех женщин, которым они с показной щедростью преподносят эту мишуру. По мне, лучше будет, чтобы пояс так и остался ненайденным. Так он искусит меньше народу и принесет меньше зла.

– А может, его выставят в каком-нибудь музее?

Холмс искренне рассмеялся:

– Вы, видимо, забыли, кто такой мистер Тиффани. Он коммерсант, делец. Скорее всего, он прикажет разобрать цепь, после чего продаст камешек за камешком. Так он заработает больше денег, чем получил бы за пояс целиком.

– Не может этого быть, Холмс.

– Вы все еще мечтаете отправиться на поиски сокровищ, Уотсон? Я вас понимаю. Сам факт обнаружения находки приводит в восторг, даже если потом с ней приходится расстаться. Кроме того, в каждом англичанине живет мечтающий о приключениях мальчишка. Смею заметить, не самое плохое качество. Ладно, попробую отыскать этот Бриллиантовый пояс, однако прошу сразу меня простить за отсутствие должного энтузиазма. В ходе поисков драгоценностей, скорее всего, нам еще не раз придется столкнуться с тем, сколь презрен и низок порой бывает человек. Более того, я абсолютно уверен, что мы обязательно встретимся с людской подлостью, когда я отыщу пояс.

– Если отыщете, Холмс.

– Когда, – спокойно поправил меня он.

Глава пятая

Завтрак у Тиффани

Я никогда не сталкивалась с человеком, который относился бы к своему имуществу более небрежно, чем Ирен Адлер. И дело не в том, что у нее не было личных вещей, как раз наоборот. Еще когда мы жили в скромной квартирке в итальянском квартале на улице Сефрен-Хилл, комнаты были битком забиты самым разным барахлом.

Словно котенок, чье любопытство перевешивает страх и робость, я обследовала свое новое жилье постепенно, шаг за шагом. Сперва я обнаружила, что Ирен невероятно щедра и относится к богатству воистину по-рыцарски. Все ее вещи автоматически принадлежали и мне. Стоило моему взгляду чуть дольше мгновения задержаться на какой-нибудь шали, покрытой причудливым узором, как Ирен тут же бросалась в бой:

– Что, Нелл, вещица приглянулась? Забирай!

– Нет, – тут же поспешно начинала протестовать я.

Бросающие в жар краски, бахрома и шелка были не в моем вкусе и, что более важно, не из моей жизни.

Тут Ирен подходила к распахнувшему крышку-пасть сундуку, будто изрыгавшему из своих недр вещь за вещью, которые потом громоздились кучей на кровати моей подруги, и доставала из него еще одну шаль, скажем цвета слоновой кости с бахромой покороче.

– Вот эта тебе придется больше по вкусу, – говорила подруга со столь непоколебимой уверенностью в голосе, что я чувствовала себя просто обязанной заявить, что и эта шаль для меня слишком безвкусная.

Однако у меня не поворачивался язык возразить Ирен.

Однажды мне так надоел всякий скарб, загромождавший комнаты, что я решила выяснить, чем же все-таки мы владеем. Мебели в квартире стояло немного, и практически вся она утопала под грудами барахла. Исключение Ирен сделала только для приземистого пианино, да и то лишь в той степени, чтобы можно было поднять крышку. Возле камина стояли два мягких кресла с яркой, но, увы, попорченной молью обивкой. Напротив у стены примостился раскладной диван, над которым висела афиша «Гамлета» с Генри Ирвингом[5 - Генри Ирвинг (1838–1905) – прославленный английский трагик, исполнитель крупных драматических ролей в произведениях Шекспира.] и Эллен Терри[6 - Эллен Терри (1847–1928) – английская театральная актриса, известная исполнительница ролей в пьесах Шекспира.] в главных ролях.

На каминной полке была свалена всякая кухонная утварь, надо сказать совершенно бесполезная, поскольку хозяин запретил нам готовить в квартире. Единственным украшением служила здесь пустая бутылка из-под вина, которое мы с Ирен выпили в день нашего знакомства. Теперь, поскольку цветов нам все равно никто не дарил, в бутылке стояла метелка для пыли, сделанная из красно-зеленых петушиных перьев. Надо
Страница 17 из 27

добавить, что метелку до моего появления в квартире крайне редко использовали по прямому назначению.

Спальня Ирен, в которую она меня часто приглашала, словно в знаменитый салон, была еще более необычной. Первый визит в этот по-византийски роскошный покой едва не обернулся для меня обмороком, когда я заметила в неосвещенном углу темный силуэт.

– Да ладно тебе, Нелл, не бойся, – рассмеялась Ирен. – Безголовые женщины не просто безвредны, но и бесполезны. Как же мало мужчин отдают себе в этом отчет!

Я внимательно всмотрелась в силуэт. Им оказался напоминающий формой песочные часы манекен, обитый черной трикотажной тканью, из тех, что используют портные. Как и у всех манекенов подобного рода, головы у него не было, имелся лишь металлический штырь, торчащий из шеи, над которым цвела роскошная бледная лилия. Неудивительно, что я приняла силуэт за призрак с обезображенным лицом.

Ирен встала у манекена, по-свойски положила руку ему на черное плечо и ухмыльнулась, как уличный мальчишка:

– Я зову ее Джерсийской Лилией[7 - Джерсийская Лилия – прозвище знаменитой английской певицы и актрисы Лилли Лэнгтри (1853–1929).], – озорно и вместе с этим нежно промолвила она, воткнув в ткань манекена шляпную булавку.

– Как Лилли Лэнгтри, – вдруг дошло до меня. Я не уставала поражаться своеобразному чувству юмора Ирен. Подойдя поближе к манекену, я спросила: – Как ты думаешь, у них с принцем Уэльским… ну… в общем, правду про них говорят?

– Если Лилли не стала его любовницей, значит, она дура, а он дурак даже больший, чем она, – резко ответила моя подруга.

Подобного ответа я не ожидала:

– Но она же замужняя женщина!

– Принц тоже женат.

– Кроме того, она дочь священнослужителя.

– Дочки священников как раз в первую очередь поддаются искушению. Какой толк быть праведницей? Воздаяние за безгрешную жизнь обычно разочаровывает.

– Ирен! Не знай я, что ты шутишь, я бы стала волноваться за твою душу или как минимум репутацию.

– Забыла, что у меня нет ни того, ни другого? Я актриса, – парировала она.

– Неужели ты одобряешь безнравственное поведение миссис Лэнгтри?

– Конечно, нет. При этом я не могу отказать ей в уме. Ты с ней знакома? Нет. А вот я – да.

– И какая она из себя? – Мне хотелось, чтоб вопрос прозвучал равнодушно, но у меня ничего не получилось.

– Я как раз собиралась тебе об этом рассказать, – с улыбкой ответила Ирен. – На самом деле – ничего особенного. Слухи о ее красоте сильно преувеличены. Профиль у нее рельефный, мужеподобный, одним словом, напоминает ножовку. Впрочем, подобный профиль художники-эстеты предпочитают называть греческим.

– А как же ее портрет на рекламе мыла? Она там настоящая красавица.

– Это всего лишь картинка. Рисунок. На самом деле мужчина, разбирающийся в женщинах, счел бы ее не привлекательней грузчика. Впрочем, не буду отрицать, у нее есть определенный шарм. В тот вечер, когда Лилли познакомилась с принцем Уэльским, она носила траур – стояла себе в черном, собрав волосы в скромный пучок, среди расфуфыренных дам. Понятное дело, что на общем фоне она выделялась, как скворец, затесавшийся в стайку малиновок.

– И она привлекла внимание принца?

– Ну конечно. Если хочешь выделиться в осеннюю пору, когда опадают листья, лучше одеваться в зеленое, чем во что-нибудь пестрое, желтое и огненно-красное. Кроме того, у Лилли в привычке смеяться над условностями, по крайней мере самыми тривиальными, и потому она редко носит корсет.

– Ходит без корсета… – Подобное поведение было за гранью моего понимания. – Но почему?

– Хватит, довольно о Лилли Лэнгтри. Мы и так уже уделили ей излишне много внимания. Все равно ее роман с принцем окончен, и она снова полезла на сцену. Нахалка лишает работы нас, завоевывавших место под солнцем упорным трудом и талантом, в то время как она развлекалась, избегая света рампы. – В голосе Ирен звучало неподдельное раздражение. – В нашей безнравственной профессии, Нелл, сложно добиться успеха и безо всяких распутных дилетанток, мечтающих о театральной карьере.

– Если ты хотела потрясти меня своим цинизмом, Ирен, то у тебя ничего не получилось, – без всякой искренности заявила я. – Ты никогда не будешь вести столь аморальную жизнь, как она. Даже ради карьеры.

– Это верно, – посерьезнев, согласилась Ирен, воткнув в манекен еще одну булавку. – Я не подушечка для иголок и не готова добиваться намеченных целей, приняв горизонтальное положение. Наверное, поэтому мне вряд ли стоит рассчитывать на большой успех.

– Может, ты выйдешь замуж и уйдешь со сцены?

– Никогда. Замужество представляет собой кричаще безвкусный обмен свободы на безопасность. Кроме того, эта безопасность мнимая, ведь кто как не муж решает, что жене можно, а чего нельзя. Брак – это лишь сделка, скрепленная вместо контракта гражданскими церемониями и религиозными ритуалами.

– Я всегда считала брак священным союзом, главным, наивысшим долгом, который обязана исполнить каждая женщина. Порой в силу обстоятельств некоторым женщинам оказывается не под силу его выполнить, – я вспомнила о болезни нашего сладкоголосого викария Джаспера Хиггенботтома и запнулась, сглатывая образовавшийся в горле предательский комок, – однако мы все-таки о нем мечтаем. И вот теперь ты говоришь, что брачный союз – западня и бред. Тебя послушаешь и приходишь в отчаяние – столь незавидной получается женская доля.

– Прошу тебя, Нелл, не отчаивайся! Не надо думать, что раз большинство безропотно смиряется со своим уделом, уподобляясь овцам, которых гонят на заклание, мы обязаны следовать их примеру. Мы из тех овечек, у которых хватает мозгов сбежать с бойни, чтобы вновь весело резвиться на лужку. – Она отвернулась от манекена и улыбнулась: – Кстати сказать, я хотела попросить тебя о помощи. Мне надо решить, что надеть. У меня во вторник утром важная встреча.

– Снова прослушивание? Новая опера? Гильберт и Салливан[8 - Драматург Уильям Швенк Гильберт (1836–1911) и композитор Артур Сеймур Салливан (1842–1900) – английские авторы, создавшие во второй половине XIX века четырнадцать комических опер.] опять что-то сочинили?

Ирен покачала головой:

– Все далеко не так банально. Мне предстоит познакомиться с мистером Тиффани.

– Мистером Тиффани?

– Это же знаменитый ювелир из Нью-Йорка. Ты что, с необитаемого острова?

– Нет, из Шропшира, – отрезала я, обеспокоенная тем, что Ирен уважительно назвала Тиффани мистером. – Надеюсь, ты собираешься встречаться с ним не в Нью-Йорке?

– В Нью-Йорке? Вряд ли. Я легка на подъем, но летать пока не научилась. Нет, наша встреча состоится на Трафальгарской площади, в отеле, где он сейчас проживает.

– Но так нельзя!

– Это еще почему?

– Ты оправишься к нему в отель? Одна? Утром? Тебя могут принять за…

– За актрису? Да, я знаю. Ну и что? Нелл, неужели ты не понимаешь, какая мне подвернулась роскошная возможность себя проявить! Ко мне обратился по конфиденциальному делу первостепенной важности сам Чарльз Льюис Тиффани. Его ко мне направило агентство Пинкертона. Неужели ты хочешь, чтобы я с ним встречалась здесь?

– Боже, нет,
Страница 18 из 27

конечно! Это было бы еще более неуместным.

– Кроме того, «Морли» – очень хороший отель. Если бы на моем месте оказалась миссис Лэнгтри, поверь, слухов было бы не больше.

– Тогда решено. Я пойду с тобой.

– Никогда прежде не слышала столь непоколебимой уверенности в твоем голосе. А ты не боишься, что тоже станешь объектом нелицеприятных сплетен?

– Это не важно, – расправила я плечи, – пусть чешут своими погаными языками о нас обоих.

– Славно сказано, – улыбнулась Ирен. – Кроме того, твое присутствие добавит мне определенный вес. Я могу сказать, что ты моя секретарша.

– Но это же ложь, – с сомнением промолвила я.

– Отнюдь. Возьмешь блокнот и будешь все записывать, – с торжествующим видом парировала подруга.

– Ты права, – подумав, согласилась я.

– Значит, договорились. Во вторник утром мы встретимся с мистером Тиффани в гостинце «Морли». Ты будешь вести записи. А теперь помоги мне выбрать подобающий наряд для столь важного свидания.

Я с удовольствием приступила к делу. Мне все больше и больше нравилось одевать Ирен. Несмотря на ее броскую внешность, гардероб моей подруги был на удивление небогат и состоял в основном из недорогих платьев, купленных на уличных рынках. Лишь правильный выбор деталей туалета да ленты, кружева и прочие с безупречным вкусом подобранные аксессуары помогали Ирен преображаться, наряжаясь в соответствии с требованиями обстоятельств и ее настроением.

Впрочем, моя подруга совершенно не придавала значения тому, с какой легкостью ей удавалось это преображение. Я, наученная некогда вышивать крестиком, нередко вечерами завороженно наблюдала, как Ирен широкими стежками на скорую руку приметывает яркие, блестящие ленты к обычному неброскому платью, полностью меняя его облик. К тому же эти ленты в случае необходимости с легкостью можно было спороть.

Для встречи с прославленным ювелиром мы с Ирен подобрали себе наряды, которые моя подруга обозначила выражением «дорого, но при этом достойно». Ранним утром во вторник я старалась не задавать лишних вопросов, однако, должна признаться, за время поездки в омнибусе мои затянутые в перчатки ладони взмокли от пота.

Величественный фасад гостиницы выходил окнами на конный памятник Карлу I. Впрочем, куда больше меня заинтересовал «шар времени» над Центральным телеграфом справа от нас – устройство, сообщавшее точное время по Гринвичу жителям центрального Лондона. Именно этот шар отвлек меня от уличной сутолоки. Подобные гениальные изобретения всегда действовали на меня завораживающе. Под действием пневматического давления цинковый шар шести футов в диаметре поднимали на высоту десяти футов. Каждый день ровно в час дня на механизм подавался ток из Гринвичской обсерватории, в результате чего шар опускался вниз, благодаря чему жители Лондона могли сверить свои часы и выставить точное время.

По левую руку от нас над приземистым зданием гостиницы высился шпиль располагавшейся за отелем церкви Святого Мартина. Увидев шпиль, я почувствовала себя куда спокойнее.

Таким образом, находясь аккурат посередине между Богом и современной наукой, мы с Ирен неторопливо прошествовали в отель «Морли». Толстые турецкие ковры деликатно приглушали звук наших шагов. Один из служащих провел нас в обеденную залу. Двухстворчатые двери распахнулись, и мы увидели бодрого пожилого джентльмена. Несмотря на суровый вид, он смотрел на нас ласково.

– Мисс Ирен Адлер? – спросил он, переводя взгляд с меня на подругу.

– К вашим услугам, мистер Тиффани, – промолвила Ирен и, выпростав из муфты руку, протянула ее джентльмену для рукопожатия. – Это моя секретарша, мисс Хаксли.

Подобное поведение явно покоробило мистера Тиффани, да и меня, признаться, тоже. Однако Ирен в ее наряде из голубой парчи и шляпке с синим павлиньим пером, слегка касавшимся ямочки на щеке, выглядела настолько очаровательно, что мы с мистером Тиффани тут же ее простили.

– Не думал, что вы американка, – признался ювелир. – Присаживайтесь, дамы. Я занятой человек, времени у меня мало, поэтому предлагаю побеседовать за завтраком. Располагайтесь.

– Превосходно, – промолвила Ирен, присаживаясь за столик с массой всяческих угощений и пузатым фарфоровым чайником. – Нелл, ты за нами не поухаживаешь, пока мы с мистером Тиффани поговорим о деле?

Я тут же принялась хлопотать. Уж чему я мастерски научилась в доме отца, так это заваривать и разливать по чашкам чай.

Пожилой джентльмен откинул фалды черного фрака и несколько неловко опустился в кресло.

– Я вынужден признаться, мисс Адлер, – нахмурившись, начал он, – что, несмотря на блестящие рекомендации агентства Пинкертона, я все еще колеблюсь, не будучи уверенным, стоит ли поручать это дело вам. Вы очень молоды…

– Как и вы, когда основали вашу фирму. Вам было двадцать пять лет. Я ничего не путаю?

Морщины на переносице мистера Тиффани моментально разгладились. Пожилой джентльмен потер внушительный римский нос.

– Кроме того, дело, о котором пойдет речь, весьма конфиденциального характера.

– Смею вас заверить, я, мягко говоря, не болтунья. Мисс Хаксли – дочь пастора. Она как никто другой умеет хранить секреты.

– Допустим. И все же… Дело в том, что выполнение задания, которое я хочу вам поручить, возможно, связано с определенным риском.

– Превосходно! – просияла Ирен, придвинув к себе чашку чая, который я ей налила. Пригубив его, она внимательно посмотрела на мистера Тиффани: – Если задание опасное, значит, оно интересное и стоящее. О каком украшении идет речь?

– Я не говорил, что дело касается украшения.

– Принимая во внимание ваш род занятий, уточнять эту деталь было необязательно, – улыбнулась Ирен.

– Но я мог обратиться к вам с просьбой о помощи личного характера.

– К непроверенному агенту вроде меня? Вне зависимости от сопутствующих обстоятельств, мне это представляется крайне маловероятным.

– Должен признать, у вас острый ум, мисс Адлер, – склонил голову ювелир.

– Быть может, мистер Тиффани, наличие у меня острого ума заставит вас переменить взгляды, и вы наконец начнете брать к себе в Нью-Йорке на работу женщин.

На мгновение мне показалось, что пожилого джентльмена хватит апоплексический удар.

– Мои магазины сродни банкам, – сердито заявил он. – Их репутация, мисс Адлер, должна быть безупречна. Кроме того, вы забываете, что именно в моих магазинах по обеим сторонам Атлантики впервые появились комнаты отдыха для покупательниц и их детей. Ни о чем подобном в других универмагах даже речи не шло. Одно дело, когда женщины, вне зависимости от их красоты или очарования, находятся в гостиной или салоне…

– Или магазине, – перебила Ирен.

– Присутствие женщин-продавщиц будет нарушать привычную картину мира… – запнувшись, все-таки закончил мистер Тиффани.

– Ну да, мужчины-продавцы, напоминающие гробовщиков, естественно, куда лучше, – буркнула Ирен в чашку с чаем.

– Вам доводилось бывать в моем нью-йоркском магазине на площади Юнион-сквер?

– Когда я жила в Америке, – с улыбкой кивнула Ирен. – Впрочем, как и большинство людей, я зашла туда не за покупками,
Страница 19 из 27

а просто поглазеть.

– Какая вы откровенная молодая особа! Отчасти мне кажется, что вы надо мной смеетесь. Пожалуй, для выполнения задания мне нужен человек именно с такими качествами, как у вас, хотя, не буду отрицать, я все же колеблюсь – стоит ли мне доверять столь деликатное поручение женщине.

– В чем оно заключается? – поинтересовалась Ирен.

Пожилой джентльмен взглянул на меня, будто мое скромное поведение действовало на него успокаивающе.

– Вещица, которую я ищу, представляет собой своего рода драгоценную цепь, – понизив голос, поведал он.

– Жемчужное ожерелье?! – не в силах сдержаться, воскликнула я.

Ирен с мистером Тиффани посмотрели на меня с жалостью, как на слабоумную.

– Это было бы слишком ожидаемо, – шепнула мне подруга.

– Означенная цепь представляет собой пояс из отборных бриллиантов, достаточно длинный для того, чтобы им могла подпоясаться женщина с тонкой талией. При этом конец цепи все равно будет доставать до пола. Я вижу, вы хмуритесь, мисс Адлер. Быть может, вы случайно знаете, о каком предмете я сейчас веду речь?

– Нет, – покачала головой Ирен, – однако, судя по описанию, эта вещица должна быть старинной.

– Вы правы – если считать конец минувшего века далеким прошлым, а в вашем юном возрасте то время видится именно так.

– И этот предмет утрачен?

– Именно так.

– Значит, если его обнаружат, заявить на него права будет некому?

– Совершенно верно.

– Верно, – улыбнувшись, повторила Ирен. – Да и не удивительно. Все ее родные уже сгинули, став героями романов о дворцовых интригах.

– «Ее», мисс Адлер?

– Я говорю об изначальной владелице пояса, мистер Тиффани, покойной Марии-Антуанетте, являвшейся одним из символов французской монархии, ныне тоже почившей.

– Как вы узнали? – Кровь отхлынула от лица пожилого джентльмена.

– Я не знала. Я догадалась. Вы поддались искушению и подсказали мне правильный ответ. Во-первых, предмет, который вы описали, мог принадлежать только особе королевской крови. При этом заявить на него права некому. Во-вторых, судя по слухам, достаточно скоро настанет день, когда драгоценности, принадлежавшие французскому королевскому дому, будут выставлены на аукцион. Вполне естественно ожидать нового всплеска интереса к этой пропавшей вещице.

– Черт возьми, вы на удивление хорошо информированы для непрофессионального агента, – восхитился мистер Тиффани. – Боюсь, сударыня, я вас недооценил. В агентстве Пинкертона мне сказали, что вы обладаете живым острым умом, но я никак не ожидал, что вы обыграете меня на моем поле.

– Я опираюсь на здравый смысл, а не на какие-то секретные сведения. Я не разбираюсь в мире коммерции, мистер Тиффани, но толк в моде знаю. Итак, пояс, который вы описали, носила королева. Исходя из этой посылки, я и строила дальнейшие рассуждения. Я отдаю себе отчет в том, что мне вряд ли суждено надеть что-нибудь из драгоценностей французской короны, но я не могу игнорировать сплетни о них. Подавляющее большинство женщин испытывает к драгоценным камням неподдельный интерес. Впрочем, об этом, учитывая род ваших занятий, вы знаете сами.

– И вы считаете, что вам под силу взяться за мое задание?

– Нисколько в этом не сомневаюсь. Во-первых, вам меня рекомендовало агентство Пинкертона. Во-вторых, если я найду сокровище, ничто на этой земле не заставит меня припрятать его для себя. Если, конечно, вы все-таки решите воспользоваться моими услугами.

Чарльз Льюис Тиффани, точно также как некогда Джефферсон Хоуп, подался вперед и впился взглядом в колдовские янтарные глаза Ирен Адлер. Она спокойно выдержала взгляд, оставаясь царственно равнодушной. Наверное, именно так в свое время держалась сама Мария-Антуанетта.

– Решено. – Голос мистера Тиффани звучал устало, будто старый джентльмен только что преодолел подъем по крутой лестнице. – Предмет, о котором идет речь, называется Бриллиантовый пояс. Его никто не видел после того, как он пропал из дворца Тюильри во время революции сорок восьмого года, свергнувшей Людовика-Филиппа. Ходят слухи, что пояс попал в Англию. Во время Сентябрьской революции в семидесятом году императрица Евгения со своей наперсницей графиней Монглас бежала из Франции, прихватив немало драгоценностей, которые она сдала на хранение в Банк Англии.

– Надеюсь, вы не хотите поручить нам добыть Бриллиантовый пояс из этого несравненного заведения? – нахмурилась Ирен.

– Существует список драгоценностей императрицы, и пояс там не значится. Я вам привел в пример случай с императрицей Евгенией в качестве иллюстрации. Дело вот в чем. Так исторически сложилось, что представители королевского дома Франции в случае затруднений бежали в Англию, и наоборот. Я клоню к тому, что интересующий меня предмет, вероятнее всего, в Лондоне. Не буду скрывать – я привлек к поискам и других агентов, однако им не под силу пойти тем путем, которым сможете пройти вы. Я не исключаю, что Бриллиантовый пояс находится в частной коллекции какого-нибудь богача, предпочитающего любоваться им в одиночестве. Велика вероятность того, что он не сможет отказать себе в искушении показать этот пояс чуткой, понимающей женщине…

– Которая не является его женой, – уточнила моя подруга.

Мистер Тиффани с облегчением кивнул, довольный тем, что Ирен избавила его от необходимости пускаться в объяснения, а тем самым – от неизбежного чувства неловкости.

– Вы все схватываете на лету, мисс Адлер. Поскольку вы знакомы с театральным миром…

– Где, собственно, и обретается основная масса чутких, понимающих женщин…

– Совершенно верно. Мне показалось, что вы идеально подходите для того, чтобы, так сказать, прощупать почву, не поднимая при этом лишнего шума. Если я прав и Бриллиантовый пояс действительно принадлежит частному коллекционеру, я готов предложить за этот предмет внушительную сумму. Быть может, восторг, который испытывал коллекционер от осознания факта, что вещь принадлежит ему одному, к настоящему моменту несколько угас.

Ирен с задумчивым видом глотнула чаю:

– Должна вам честно признаться, мистер Тиффани, я сильно сомневаюсь в том, что путь, который вы мне предлагаете, приведет вас к Бриллиантовому поясу. Таким образом, нанимая меня, вы, возможно, всего лишь бросаете деньги на ветер.

– Я это знаю. И все же не хочу упускать ни малейшего шанса, сколь бы ничтожным он ни был. Не стану отрицать, что в данном случае нужные сведения будет проще добыть именно женщине, однако я испытываю неловкость оттого, что мне предстоит впутать представительницу слабого пола в столь неприглядное дело.

– Будучи актрисой, мне приходилось играть роли женщин, как раз участвовавших в столь же неприглядных делах. Увы, мистер Тиффани, в моей актерской карьере количество падений превышает число взлетов, и потому мне приходится выполнять задания вроде вашего.

– Однако отправлять вас на поиски драгоценностей… Возможно, вам предстоит столкнуться с недостойными представителями нашего общества…

Я энергично кивнула в знак согласия и продолжила лихорадочно скрипеть пером.

– Вздор, мистер Тиффани. Не забывайте, я оперная певица
Страница 20 из 27

и достаточно хорошо знакома с тем, как недостойно порой ведут себя люди в театральном мире. Тут меня вряд ли чем-нибудь можно удивить. Будьте уверены, я приложу все усилия к тому, чтобы отыскать ваши бриллианты. От меня требуется лишь настойчивость – только и всего, а уж чем мы, женщины, не обделены, так это именно настойчивостью. Разве не этому нашему качеству ваша компания обязана своим процветанием? Как по-вашему, Лилиан Рассел[9 - Лилиан Рассел (1860–1922) – одна из самых знаменитых американских актрис и певиц конца XIX – начала XX в.], будучи сущим ничтожеством, убедила в прошлом году Джима Брейди[10 - Джеймс Брейди (1856–1917) – американский бизнесмен, филантроп и финансист. Получил прозвище Бриллиант за любовь к драгоценным камням. За свою жизнь собрал коллекцию украшений стоимостью (по ценам 2005 г.) свыше 50 миллионов долларов.] по кличке Бриллиант подарить ей пару подвязок в форме пауков, чьи туловища были сделаны из изумрудов и бриллиантов, а лапки из рубинов?

– Вы опять демонстрируете редкую осведомленность, – склонил голову пожилой джентльмен. – Простите за прямоту, мисс Адлер, но вы действительно весьма настойчивы для представительницы своего пола. Скажите, а зачем вам браться за мое задание, когда вам, вне всякого сомнения, не составит никакого труда убедить какого-нибудь богатого воздыхателя просто подарить вам Бриллиантовый пояс?

– Какая радость от покупки, пусть даже вещицы столь редкой красоты, когда она приобретена на чужие деньги? – быстро возразила Ирен. – Богатые воздыхатели не стоят и ломаного гроша, если у них нет чести. – Моя подруга встала, протянув коммерсанту руку: – Спасибо за задание, мистер Тиффани. Вы остановились в «Морли» до….

– До двадцать восьмого. Времени не так уж и много.

– Для дела подобного рода требуется не время, а удача. Будем надеяться, что мне повезет чуть больше, чем несчастной Марии-Антуанетте, которой пришлось расстаться не только с роскошным поясом, но еще и с головой, – подобной трагедии мир моды еще не знал.

Мистер Тиффани рассмеялся прощальной шутке моей подруги, выписал чек и с поклоном проводил нас до дверей. Когда створки за нами закрылась, я сверилась со своими часами. Еще не было и одиннадцати утра, а я устала так, словно день, причем достаточно долгий, уже подходил к концу.

– Ну и как ты это сделаешь? – спросила я подругу.

– Что именно? – Ирен шла по фойе гостиницы с уверенностью постояльца-завсегдатая, и это при том, что я едва могла вспомнить, где выход.

– Отыщешь пропавшую вещь, – понизила голос я.

– Я расспрошу о ней в высших театральных кругах.

– Ты в них не вращаешься.

– Пока нет, но скоро буду.

– Но как?

– Как-как. Придумаем что-нибудь.

– Мы вместе?!

Ирен подняла чек, выписанный мистером Тиффани, и изучила его на свет, струившийся сквозь оконные стекла в свинцовых переплетах.

– Вот так щедрость, – проговорила она. – Что ж, эта сумма с лихвой покроет все расходы.

– Как ты справишься с заданием? – с настойчивостью повторила я.

Ирен, не ответив, выскользнула из гостиницы. Бронзовый Карл I все с тем же гордым видом восседал на лошади. Я почувствовала дуновение прохладного весеннего ветерка, отвлекшего меня от размышлений о казненных монархах, революциях, войнах, драгоценностях, чести, опасностях и смерти.

Ирен, остановившись, вытащила что-то из темных глубин своей необъятной муфты.

– Что там у тебя? – спросила я, зная, что не удивлюсь, если увижу жуткие паучьи подвязки мисс Лилиан Рассел. Все оказалось еще хуже. – Ирен! Ну как так можно! Ты стащила у мистера Тиффани булочки!

– А кроме них еще хлебцы и пирожки, – с довольной ухмылкой заявила она.

– Но когда ты успела? – взвыла я.

– Пока ты писала, а он говорил. Когда люди что-то рассказывают, они становятся невнимательны, а мистер Тиффани практически не замолкал.

– Но как же так, Ирен! Ты ведь так похвалялась своей честью.

– Честь – понятие слишком возвышенное. На булочки оно не распространяется. Кроме того, нам надо чем-то питаться, пока мы заняты выполнением поручения мистера Тиффани, а выпечки вкуснее я в жизни не едала. Мысль о том, что придется оставить булочки на столе, казалась мне невыносимой. Мы ведь так и не успели толком ими насладиться…

– Ну да. Я была слишком занята – записывала ваш разговор.

– Вот я и решила прихватить несколько штучек с собой.

Я посмотрела на нее, она на меня. Булочки выглядели так аппетитно… Я расхохоталась первой, но Ирен смеялась дольше.

Глава шестая

Чаепитие у Стокера

Часть денег из аванса мистера Тиффани пошла на оплату курсов машинисток, куда я записалась по настоянию Ирен. Я согласилась учиться печатать, понимая, что у меня куда больше шансов устроиться на работу машинисткой, чем гувернанткой.

Понятное дело, ежедневные битвы с тугими клавишами черного монстра не доставляли мне никакого удовольствия и требовали гибкости пальцев, достойной пианистки. Однако с течением времени, когда опечатки случались все реже, победы над упрямой машинкой, которую мне все чаще удавалось покорить своей воле, стали приносить мне чувство удовлетворения.

Пока я не покладая рук терзала пальцы, силясь освоить профессию машинистки, Ирен где-то пропадала. Всякий раз она облачалась в разные наряды. В один день она одевалась как поденщица, в другой – как богатая родовитая иностранка. Я никогда не могла предугадать, в каком виде моя подруга предстанет передо мной.

– Ты в образе Кармен? – спросила я однажды, когда Ирен благодаря накладным локонам полностью скрыла свои настоящие волосы и теперь щеголяла шевелюрой цвета эбенового дерева. Я не ехидничала, а проявляла искренний интерес.

Ирен покрутилась перед треснувшим зеркалом, висевшим над каминной полкой:

– В точку, Нелл. Умница. Именно Кармен, только в современном облачении. Нет ничего лучше, чем новое прочтение классики. Ну как, я похожа на миновавшую период своего расцвета актрису сомнительной репутации?

– Не просто миновавшую период расцвета, а я бы даже сказала, вступившую в пору увядания. – От моего внимания не ускользнули нарумяненные щеки и густо подведенные тушью ресницы. – Ты не боишься выходить на улицу в таком виде?

– Не волнуйся, мне ничто не угрожает. Мне надо прочесать театры, да так, чтобы меня там никто не узнал. Я смогу выяснить, где находится Бриллиантовый пояс, не раньше, чем мне удастся просочиться в сливки общества.

– И ты собираешься просачиваться в сливки общества в подобном наряде? Мой отец строго-настрого велел мне держаться подальше от представителей театральной братии.

– Я нарядилась подобным образом, чтобы разузнать, где именно соберутся высшие круги. Об этом, как правило, лучше всего осведомлены те, кого на подобные собрания никогда в жизни не позовут. В последнее время я общаюсь с певцами из хоров и статистами.

– Статистами?

– Ну да. Это несчастные бедолаги, которых нанимают для массовок. Они играют всяких копьеносцев и весталок. Имя им легион, но платят этому легиону сущие гроши – по шесть пенсов за постановку, и это несмотря на то, что без них не обходится ни одна современная опера.
Страница 21 из 27

Ну как я тебе?

– Ирен, ты выглядишь просто ужасно. Ты ведь именно это хочешь от меня услышать?

Она просияла так, словно я отвесила ей изысканный комплимент:

– Именно! Еще одна вылазка, и можно в бой. Мне понадобится твоя помощь.

– Я сделаю все, что в моих силах… Если ты, конечно, не потребуешь от меня сотворить что-нибудь бесчестное…

– Обещаю, тебе нечего опасаться. Дело не более бесчестное, чем лакомиться булочками, и, кстати сказать, куда более приятное, – веселым голосом успокоила меня Ирен.

С этими словами она выскользнула за дверь.

Со временем я научилась узнавать подобный настрой своей подруги. Каждый раз, когда ей предстояло нечто важное, когда близился момент истины, когда должно было выясниться, сработает задуманный план или нет, у Ирен всегда поднималось настроение. В этом плане ее можно было сравнить с солдатом, который жаждет боя, сколь бы опасным он ни был, предпочитая битву долгим часам бездействия и скучной подготовки к схватке. Впрочем, быть может, Ирен просто нравилось наряжаться в разные костюмы и ей не терпелось поскорей отыграть последний акт драмы, автором которой являлась она сама.

Когда Адлер вернулась вечером, я увидела, как горят под румянами ее щеки. Подруга с порога сообщила мне, что ей требуется моя помощь. Приступила она к делу издалека, что было для нее довольно несвойственно.

– Ты прекрасно готовишь чай, и вообще ты божественная, – начала Ирен с похвалы.

– Никакая я не божественная, мой отец был обычным сельским пастором. Но чай я действительно готовлю неплохо.

– Ничего другого от тебя и не требуется. Я нашла тебе работу.

– Работу? Машинистки?

– Да нет, заваривать и разливать чай.

– Чай? – глупо повторила я.

– В воскресном салоне миссис Стокер. Он проживает на улице Чейни-Уок. От дебюта в столь уважаемом месте не отказался бы ни один профессионал.

– Да какая разница, где она живет! – возмутилась я. – Хоть в бывшем особняке Оливера Кромвеля. Я никуда не пойду под чужой личиной. Я не служанка.

– Но ты прекрасно подаешь чай.

– Это правда, но…

– Если ты не пойдешь, мне придется все делать самой.

– Ты и прежде всегда прекрасно справлялась сама.

Ирен вздохнула, встала с кресла и, опустившись передо мной на колени, устремила на меня жалобный взгляд:

– Признаю, я поступила очень глупо. Я так на тебя рассчитывала, будучи уверенной, что ты мне поможешь… Я составила о тебе неправильное мнение…

– Да, неправильное! Я не собираюсь разливать чай незнакомцам и выдавать себя за другого человека, – отрезала я.

– Но тебе не придется ни за кого себя выдавать. Знай себе заваривай и разливай чай. Там будут все – Эллен Терри, Генри Ирвинг, Джимми Уистлер[11 - Уистлер Джеймс Макнейл (1834–1903) – англо-американский художник, мастер живописного портрета, один из ключевых предшественников импрессионизма и символизма.], Оскар Уайльд…

– Как? Сам Оскар Уайльд? – Признаться, я была поражена. – Он… омерзителен.

– Да, он тоже будет, как есть, со своими длинными волосами. А кроме того, – Ирен выдержала паузу, и в ее ангельских чертах лица проступило нечто демоническое, – я полагаю, что нас своим присутствием почтит сама Лилли Лэнгтри.

– Думаешь, мне хочется видеть эту безнравственную особу?

– Думаю, да, а вот почему – понятия не имею. – Ирен вновь уселась в кресло и самодовольно, словно Чеширский кот, улыбнулась.

– Ну ладно. У меня все равно от этой печатной машинки уже голова раскалывается. – Я отложила учебник в сторону. – А в каком образе предстанешь ты?

– Нелл, миленькая, я знала, что ты непременно согласишься! – Ирен была не из тех, кто бурно демонстрирует свои эмоции, но тут она даже заключила меня в объятия. Я уже начала жалеть, что согласилась, однако понятия не имела, как дать задний ход. – Поверь мне, этот вечер ты забудешь нескоро!

В этом-то я как раз нисколько не сомневалась.

Получив мое согласие, Ирен заперлась у себя в комнате и принялась шить, готовясь к вечеру. Мне было до смерти интересно, какой наряд она выберет.

– Лилли Лэнгтри уже один раз одевалась в черное, – напомнила я ей, – а черный тебе идет больше всего. Что ты будешь делать?

– Что-нибудь придумаю, – доносился до меня из-за дверей ее певучий голос.

Конечно же, в один из дней я могла зайти к ней в спальню и удовлетворить любопытство, но я была слишком горда, чтобы расписаться в собственном нетерпении. В пятницу Адлер принесла из спальни свое самое простенькое черное платье из бумазеи, к которому она пришила белый воротничок и манжеты, и, не говоря ни слова, прикинула его на меня.

– Ты выглядишь в нем очень привлекательно, но при этом сдержанно, по-пуритански, – заявила мне она и снова скрылась в спальне, затворив за собой дверь.

Наконец наступило воскресенье. Я надела приготовленное для меня черное платье и с мученическим видом принялась расхаживать по гостиной в ожидании Ирен. Услышав шум, донесшийся из спальни, я обернулась. Подруга появилась на пороге с ног до головы наряженная в белое. Однако, насколько я понимаю, она выбрала этот цвет не просто в пику и полною противоположность черному. Ее наряд было сложно назвать абсолютно белым, поскольку Ирен расшила платье тюлем, кружевами и стразами, отчего оно сверкало как опал, а пышностью напоминало свадебный торт.

Увидев, что я, лишившись дара речи, стою, разинув от восхищения рот, Адлер скромно потупила взгляд.

– Пожалуй, нам надо вызвать кэб, – промолвила она. – Ты выйдешь из экипажа раньше. Не забудь адрес – Чейни-Уок, дом двадцать семь. Прошу тебя об одном: что бы я ни делала – главное, не удивляйся. Да, и запомни: ты меня не знаешь.

– Еще бы, – с желчью в голосе ответила я.

Так началась моя короткая карьера служанки.

* * *

Чейни-Уок оказалась весьма престижной улицей, выходившей прямо на набережную Темзы, и благодаря роскошным видам, открывавшимся из окон на реку, пользовалась большой популярностью среди квартиросъемщиков.

Отыскав дом номер двадцать семь, я, как и полагается служанке, подошла к черному ходу. Там, к моему величайшему изумлению, меня встретили с таким радушием, словно я была почетной гостьей.

– Я тут пришла чай подавать, – пояснила я поварихе, которая спешно раскладывала по тарелкам разные лакомства.

– Ты, видать, Хаксли, пасторская дочка! – заорала она так, словно возвещала о втором пришествии. – Слава всем святым! Вот увидит тебя миссис Стокер и сразу успокоится.

– Не понимаю, как мое появление может столь сильно повлиять на душевное состояние хозяйки, – скромно промолвила я.

Дородная повариха с легким неодобрением на меня цыкнула.

– Эми! – крикнула служанке она. – Передай госпоже, что мисс Хаксли уже здесь! Пришла вовремя, без опозданий! Ух ты, моя сладенькая! – Повариха ущипнула меня за щеки с такой силой, что они полыхнули огнем.

Вскоре на кухню вошла миловидная невозмутимая дама, волочившая за собой шлейф из тафты.

– Так это вы будете заваривать и наливать чай? Вас, если не ошибаюсь, зовут мисс Хаксли?

Я утвердительно кивнула.

– Слава богу! – Она всплеснула бледными руками. На пальцах сверкнули кольца. – Что вам для этого
Страница 22 из 27

нужно?

– Только то, что обычно требуется для чаепития.

– Наверное, вы думаете, что мы все здесь сошли с ума, – рассмеялась дама. – Понимаете, в прошлое воскресенье служанка, которая подавала чай, пролила целую чашку прямо на руки мистера Уистлера. Ну и шум поднялся! Только подумайте, сколько шедевров так и остались ненаписанными из-за этого происшествия. Идемте со мной, я покажу вам стол. – Она резко повернулась, подхватив шлейф, и двинулась вперед.

Я последовала за ней. Поднявшись на второй этаж, мы оказались в очаровательной гостиной. Там на столе, укрытом белоснежной скатертью, лежали изумительной красоты серебряные приборы и стояла целая батарея пустых чашек и блюдец.

– Ирен, то есть, я хотела сказать, мисс Адлер, рассказала нам, что у вас самые ловкие руки во всем Лондоне и что вам доводилось прислуживать в доме пастора в Шропшире. Она нас успокоила – кому как не нам знать, сколь неуклюже порой бывает провинциальное нетитулованное дворянство, – радостно сияя, щебетала миссис Стокер.

Я встала у стола, стараясь выглядеть как можно более уверенно.

– Вам что-нибудь еще нужно, милочка?

– Нет, благодарю, – чуть поклонилась я. – Хочу попросить лишь об одном: чтобы чайник держали полным и в нем всегда была горячая вода.

– Не волнуйтесь, об этом позаботится служанка. Ваше дело подавать чай.

Она снова резко повернулась и вышла из гостиной. В арочном проходе ее уже поджидал высокий рыжебородый джентльмен. Я осталась совершенно одна.

Скучала я в одиночестве недолго. Вскоре после того, как пробило три, начали прибывать гости. Никогда прежде в жизни мне не доводилось видеть столь колоритных личностей. Каждый из гостей, казалось, сошел с красочной театральной афиши. Я находилась среди незнакомых мне людей, наливала всем чай и помалкивала, раскрывая рот только для того, чтобы спросить сладким голоском: «Вам молока?», «С лимоном?» – или, жеманно улыбнувшись, предложить сахара.

Томные дамы в роскошных платьях, расшитых цветами подсолнечника и лилиями – любимыми цветами поклонников эстетизма[12 - Эстетизм – движение в искусстве XIX в., которое ставило эстетические ценности выше этических и социальных проблем, ответвление декаданса.]; наряды, украшенные узорами в греческом стиле; волосы, перехваченные золотыми лентами, – все это вызывало у меня ощущение нереальности происходящего. У одного джентльмена я даже заметила воткнутую в петлицу зеленую гвоздику. Постепенно мне стало казаться, что последним оплотом традиционности и нормальности является виденный мною ранее рыжебородый господин, единственный, кто был одет как нормальный человек.

Для меня стало своего рода игрой узнавать знаменитостей, чьи карикатурные портреты я не раз видела в журнале «Панч». Щеголеватый человечек во фраке и с моноклем, чьи густые, черные как смоль волосы подобно молнии рассекала седая прядь, был не кто иной, как мистер Джеймс Макнейл Уистлер, руки которого пострадали от неуклюжести моей предшественницы.

Когда он подошел ко мне, я внутренне содрогнулась:

– Не желаете ли чаю, сэр? – спросила я.

Руки художника, столь маленькие и изящные, будто и не принадлежащие мужчине, непроизвольно дернулись.

– Да, если, конечно, вам под силу налить его в чашку, а не мне в пригоршню, – прокаркал он резким голосом с американским акцентом.

Это мне удалось, хотя, наливая чай, я одновременно искала взглядом в толпе знакомую фигуру Ирен. Где же она? Неужели все еще разъезжает в кэбе по набережной?

– Мои самые искренние поздравления, – промолвил мистер Уистлер, изучающим взглядом вперившись в чашку. – Синий фарфор. Флоренс сделала выводы и исправилась. И посуда, и девушка, наливающая чай, куда лучше, чем на прошлой неделе.

Выдавив из себя эту похвалу, он отошел. Тут все обратили внимание на суматоху, поднявшуюся у входа. Приехала какая-то женщина, но не Ирен. Мне удалось разглядеть лишь густые вьющиеся волосы и руки, двигавшиеся томно и вяло. Мужчины крутились вокруг новоприбывшей гостьи, как пчелы у кадки с медом. Я смотрела на них, лихорадочно пытаясь сообразить, что за чудовищное происшествие стало причиной задержки Ирен.

– Вы наливаете чай в изумительном, текучем ритме вилланеллы[13 - Вилланелла – форма старинной итальянской лирической поэзии, зародившейся во второй половине XV века.], – раздался глубокий мелодичный голос у меня под локтем. Под локтем! Посмотрев вниз, я увидела полулежавшего на полу крепко сложенного молодого человека. Он взирал на меня сквозь длинные локоны каштановых волос, отчего сильно напоминал спаниеля.

– Прошу прощения? – пролепетала я.

– И совершенно правильно делаете. Вы так прекрасно, так изящно, так поэтично наливаете чай… Кому?! Этой толпе? Этому болоту? Вам следует наливать чай лишь избранным – тем, кто может по достоинству оценить всю красоту вашей грации.

– Ну-ну… – Будучи дочкой пастора, я давно уже усвоила, что это слово идеально подходит для любой ситуации.

– Вы абсолютно правы в своей сдержанности, о суровая нимфа полуденных возлияний. Вы холодны, словно мрамор, и немы, как невыказанная боль.

– Хотите сказать, вам хочется чашечку чая?

Незнакомец растопырил длинные тонкие пальцы, отчего его руки стали похожи на цветы, с которых ветер вот-вот сорвет лепестки. Казалось, всем своим видом мой воздыхатель воплощал увядание – и длинными локонами, ниспадавшими на плечи, и безжизненно свисавшим мягким бархатным галстуком, и зеленой гвоздикой в петлице, а главное – печальным выражением лица.

– Я жажду амброзии, – прошептал он.

– Мне очень жаль, но амброзию я не подаю. Быть может, вам имеет смысл глянуть на столике с пуншем…

– Жестокая насмешка над древними обрядами. Я ухожу, но оставляю с вами свое восхищение. – С этими словами странный молодой человек с трудом поднялся и удалился, присоединившись к одной из стаек беседовавших гостей. Я проводила его взглядом, удивившись его высокому росту. Мой чудной воздыхатель оказался под стать рыжебородому господину и был явно не ниже шести футов.

И снова суматоха – еще одна гостья. На этот раз прибывшая была именно той, кого я так ждала. На пороге стояла Ирен, красуясь в своем белом платье. Ее сопровождал мужчина, которого я прежде никогда не видела. Я моргнула и едва не пролила чай.

– Прошу прощения, мистер… – Я подняла взгляд и неожиданно поняла, кто такой рыжебородый. Это был Авраам Стокер, известный просто под именем Брэм, импресарио одного из величайших актеров Генри Ирвинга. – Простите, мистер Стокер.

Хозяин дома взирал на Ирен с не меньшим удивлением, чем я сама. Не обратив на меня внимания, он двинулся к моей подруге, чтобы рассмотреть ее поближе. Вскоре вокруг нее собралась маленькая толпа мужчин. До меня доносился резкий голос мистера Уистлера, громкость которого, видимо, компенсировала его скромный рост. Кроме того, рядом с Ирен оказались мистер Стокер, меланхоличный молодой поэт и еще где-то с полдюжины представителей сильного пола.

Ко мне приблизился спутник моей подруги, невзрачный мужчина, который, казалось, не имел ничего против столь пристального внимания присутствующих к своей
Страница 23 из 27

даме.

– Всё в порядке? – шепнул он, пока я по его просьбе наливала ему слабенького чаю с двумя кусочками лимона.

– Ну конечно.

– Она попросила меня приглядеть за вами.

– Вы кто?

Кто такая «она» – я поняла и так.

– Пинкертон, – пояснил он, после чего, подмигнув, взял чашку и отошел прочь.

Понятия не имею, зачем понадобилось приглядывать за мной, тогда как взгляды всех присутствующих были устремлены на Ирен. Ориентируясь на ее звонкий голосок, мне было легко следить за ее перемещениями по гостиной.

– Безусловно, в моде на эстетизм есть свои преимущества, особенно для сторонников этого стиля, – кивала она стайке причудливо наряженных джентльменов. – Вот мистер Тиффани на днях мне говорил, что кричащей роскоши изумрудов, сапфиров, рубинов и бриллиантов он предпочитает обаяние полудрагоценных камней. Главное их правильно подобрать.

– Это совершенно правильно, – кивал ей мой воздыхатель, недавно восхищавшийся тем, как я искусно наливаю чай, – драгоценные камни имеют лишь четыре цвета, тогда как полудрагоценные воплощают в себе целую палитру красок. В подлинном искусстве главное не цена, но эффект, какой оно производит, и чувства, которые будоражит в душе.

– Знаем мы твои сентиментальные взгляды, Оскар! А вот что думает на этот счет леди? – насмешливо произнес кто-то.

Я была потрясена до глубины души. Присутствующие с умным видом кивали, а Ирен продолжала рассуждать так, словно каждый день носит драгоценности, а слова мистера Тиффани приводила с таким апломбом, будто знаменитый ювелир приходился ей лучшим другом.

– Лично я весьма неоднозначно отношусь к таким броским драгоценным камням, как бриллианты, – призналась Адлер таким тоном, что ни у кого не возникло ни тени сомнений в ее честности.

– Но почему? – спросил один из джентльменов. – Бриллианты подчеркивают огонь в ваших глазах.

– Ее глаза и так подобны пламенеющим топазам, чей костер полыхает в сердцах ее пылких обожателей, – провозгласил какой-то острослов.

Ирен склонила голову в знак признательности за столь неискренний в своей пышности комплимент и двинулась к другой кучке гостей. Так она порхала от одной группы к другой, всякий раз заводя разговор о бриллиантах. Ее оружием были те полчаса, которые мы провели в обществе американского короля драгоценных камней.

– Мистер Тиффани поведал мне о роскошной перевязи, над которой сейчас трудятся его реставраторы, чтобы должным образом подготовить ее к Парижской выставке, – вполголоса поведала она дамам.

Одна из них склонила голову к моей подруге, чтобы лучше слышать, и в точеном профиле я наконец узнала бесчестную Лилли Лэнгтри.

– Ой, – ахнула молодая девушка рядом со мной.

Засмотревшись, я уронила несколько капель заварки на ее белоснежные перчатки. Вот до чего доводит пустое любопытство – на Лилли засмотрелась!

Я извинилась, промакнула салфеткой перчатки и снова стала слушать про мифическую бриллиантовую перевязь, о которой мистер Тиффани не сказал нам ни слова.

– Чтобы перевязь стала гвоздем выставки? – чистым голоском удивилась Лилли. – Как такое может быть?

– Милочка, так ведь я говорю не про обычную перевязь, а про цепь в две тысячи бриллиантов, которая тянется от плеча до пояса и потом крепится на противоположной стороне бедра вот так. – Ирен показала на себе, как именно крепится цепь, и тем самым вновь привлекла внимание мужской аудитории.

Дамы охали и ахали.

– Кроме того, на цепи имелись три розы, сложенные из бриллиантов: на плече, на груди и на бедре, – добавила Ирен. – Понятное дело, на реставрацию этого шедевра ювелирного искусства уйдет немало времени. Как жаль, что мода на бриллианты прошла. Мистер Тиффани напрасно тратит время.

– Может быть, и нет, – вступил в разговор джентльмен, потягивавший светло-вишневый пунш, великолепно сочетавшийся с цветом его лица. – Несколько лет назад я слышал разговоры о Бриллиантовом поясе. Камни в нем как на подбор, а длины он такой, что конец достает до самого пола.

– Приверженцы эстетизма непременно нашли бы применение этой буржуазной поделке, – объявил молодой поэт. – Подобный пояс идеально подошел бы, чтобы подвязать греческую тогу красавицы или же украсить ее роскошную прическу.

– Все россказни про этот пояс – сказки, любезный Оскар, – насмешливо произнес мистер Уистлер, – и в них правдоподобия не больше, чем в сплетнях про бриллиантовую перевязь Тиффани. Я поверю в подлинность существования этих вещиц, только когда увижу их своими глазами, а если это произойдет, я изотру их в порошок и пущу себе на краски. Например, холодная красота этой голубой фарфоровой чашки из Японии значительно превосходит очарование лучшего из бриллиантов французской огранки.

– Значит, вы считаете, мистер Уистлер, что пояс был сделан французскими ювелирами? – быстро спросила Ирен.

– Понятия не имею, что за черт его сделал, мисс Адлер, да мне и не особенно интересно.

– А вот Нортона это заинтересовало бы, – промолвил краснолицый джентльмен с пуншем. – Он обожал камешки. Поговаривают, что драгоценностей у него было на целое состояние. Нынче на самоцветы наложили лапу голландцы. Подмяли под себя добрую половину Южной Африки. Теперь нам приходится платить им за бриллианты.

– Нортон? – Ирен задумчиво изогнула бровь.

– Старый Нортон… – пророкотал джентльмен. – Он, наверное, уже помер. Деньги, знаете ли, принадлежали жене. Она была одной из трех внучек Шеридана[14 - Шеридан Ричард Бринсли (1751–1816) – англо-ирландский писатель, драматург и политик-либерал.], красавиц со сверкающими черными глазами, обладавших вдобавок ко всему еще и острым умом. Жена его писала стихи и прозу… Ушла от мужа, а он у нее был из адвокатов-сутяг, пройдоха и подлец до мозга костей; впрочем, это другая история… К бриллиантам она относилась спокойно, но деньги у нее были, причем немалые – ее сочинения публиковали… А потом старый Нортон у нее все отсудил.

– Расскажите, пожалуйста, еще о перевязи мистера Тиффани, – попросила одна из женщин.

– Не могу, – отрезала Ирен. – Это секрет. Я и так уже наговорила лишнего.

– Ну почему рассказы о редких драгоценных украшениях всегда окружены такой тайной? – капризно протянул мертвенно-бледный молодой человек с длинными прямыми волосами льняного цвета.

– Именно потому, что никогда не следует разрушать легенды, – ответил поэт.

Все рассмеялись и заговорили на другую тему. Ирен выглядела растерянной, видимо ломая голову над тем, как вернуть беседу в нужное ей русло. Теперь ровный гул голосов сплетников прерывался лишь едкими шутками мистера Уистлера или томного поэта.

Постепенно, по одному, по двое, гости начали расходиться. Когда Ирен взяла под руку своего молчаливого спутника и они откланялись, невзирая на мольбы остаться, я поняла – моя подруга капитулировала. Почти сразу удалилась и Лилли Лэнгтри, за которой, подобно свите, последовали оставшиеся одинокие джентльмены.

Наконец к моему столику снова подошла миссис Стокер:

– Вы прекрасно справились со своей задачей, мисс Хаксли. Мы можем рассчитывать на вас в следующее воскресенье?

– Нет!
Страница 24 из 27

Мне очень жаль, однако, боюсь, я больше не смогу сюда приходить.

– Что так?

– Это невозможно. Прошу меня простить.

– Вас взяли на работу куда-то еще? Но от вас требуется прийти всего на несколько часов. Может, у вас все-таки получится помочь нам?

– Я не могу, – твердо произнесла я, после чего решила сказать правду: – Мне здесь не очень уютно.

– Ах вот как. Вы не одобряете наш выбор гостей. Что ж, понимаю, вы выросли среди церковников… Я не могу ничего поделать с различиями в философских взглядах. С вами рассчитается кухарка на выходе. Доброго вам дня.

За свою работу я получила половину соверена, и такое вознаграждение едва не заставило меня передумать. Выйдя на набережную, я подошла к тому месту, где меня высадила Ирен, и стала ждать. Вскоре ко мне, громыхая, подъехал кэб, из которого выскочил спутник моей подруги, чтобы помочь мне залезть внутрь. Справившись с этой задачей, он на прощанье коснулся пальцами шляпы и двинулся прочь.

– Значит, ты с самого начала не собиралась отправляться в салон одна, – набросилась я на Ирен, – но при этом ни словом не обмолвилась о мистере Пинкертоне!

– Даме не следует появляться в подобных собраниях без спутника, пусть даже он ничуть не лучше пустого места. Однако мне требовался человек куда более наблюдательный, чем рядовой сыщик, и на эту роль идеально подходила ты. Не переживай, сегодня вечером у нас с тобой будет свое, отдельное чаепитие. Устроимся, как обычно, в гостиной у камина. Кстати, тебе удалось прихватить с собой что-нибудь на ужин? И повод, и возможность у тебя были. Ладно, не хмурься, ты и так мне очень помогла. Ничего страшного, снова поужинаем лазаньей миссис Минуччи. Между прочим, мой спутник вовсе не мистер Пинкертон. Он работает в лондонском представительстве агентства Пинкертона, где трудится достаточно много сыщиков.

– Ну и чего ты добилась, устроив этот спектакль?

– Не так уж и мало. Кое-кто из присутствующих упомянул о поясе. Надо подробнее узнать об этом Нортоне.

– Но ведь он уже умер!

– Мертвые, Нелл, подчас оказываются самыми надежными источниками информации. Некрологи в газетах вообще самое познавательное чтение после личных объявлений. В этих маленьких заметках о кончине всяких зеленщиков и чахоточных девиц порой кроются трагедии под стать сюжетам великих опер. Наследники и споры между ними, древние фамильные тайны, старые и новые обиды, браки и разводы, жадность и печаль – все это там. Порой, когда я читаю некрологи, я даже начинаю подозревать, что некоторых из почивших убили, если не физически, то словом. В последнем случае убийца может не бояться тюрьмы – ведь он чист перед законом. Это отнюдь не отменяет того факта, что слово может оказаться столь же смертельным, как и удар ножа.

Я, словно завороженная, с восторгом внимала страстному, волнующему монологу Ирен. Однако меня все же продолжали снедать сомнения:

– И ты обо всем этом узнала из газетных некрологов?

Подруга лишь улыбнулась:

– Мертвые могут поведать о многом. Да и с чего им молчать? Кто им сможет возразить?

Глава седьмая

Неожиданные гости

Несмотря на то что в результате нашей авантюры в салоне на Чейни-Уок нам не удалось выяснить местонахождение Бриллиантового пояса, я увидела Ирен Адлер в новом, доселе неизвестном мне амплуа – в образе роковой женщины.

Я никогда не сомневалась, что Ирен – куда более приземленная, чем я, но я не пыталась выяснить, до какого именно предела. Понятное дело, она почти не рассказывала мне о своем прошлом. Что же касается настоящего, хоть моя подруга и общалась с мужчинами, ее отношения с ними не выходили за рамки дозволенного приличиями. Я бы никогда не позволила себе жить под одной крышей с куртизанкой, сколь бы осмотрительной и благоразумной она ни была. Однако лично я не замечала в поведении Ирен ничего подозрительного.

При всем при этом я продолжала удивляться, каким образом ей удается игнорировать столь искусительные для незамужней женщины ее положения соблазны. Ирен гордилась своими многочисленными способностями, и как раз эта гордость ее останавливала – вот единственное объяснение, которое приходило мне в голову. Моя подруга не желала разбрасываться талантами: ведь многие женщины, вступая в брак или становясь чьими-нибудь содержанками, отказываются от поставленных целей, приспосабливаясь к той роли, что подразумевает их положение.

Не исключала я и другой возможности. Вполне вероятно, когда-то в юности Ирен пережила несчастную любовь, и теперь моя подруга вполне естественно не обращала внимания на льстивые речи и цветы, понимая, какая опасность может скрываться за пышным, красочным фасадом. Даже я, исходя из своего скудного опыта, знала, что романтические отношения приносят скорее боль, нежели радость.

Так или иначе, несмотря на то, что за время нашего знакомства Ирен нарушила буквально все правила, определяющие подобающее поведение добропорядочной женщины, ее нарушения были незначительными и простительными. Моя подруга ни разу не дала мне хотя бы малейшего основания подозревать, что она имеет отношение к одному из грязных, позорных делишек, которые так любят обсасывать в газетах.

Весна 1882 года была ознаменована фурором, произведенным Ирен в салоне, где собрались сливки лондонского общества. Хотя Ирен заявила о себе скорее просто как о выдающейся личности, а не как об оперной певице, фурор неизбежно привнес разительные изменения в нашу жизнь.

Во-первых, если вспомнить и о моих достижениях, я наконец получила диплом машинистки, свидетельствовавший о том, что я теперь могу достаточно ловко управляться с упрямым черным чудовищем. Больше всего меня удивило, что диплом, удостоверявший, что я владею столь ценным навыком, был не напечатан, а написан от руки витиеватым почерком.

Вскоре на мои услуги возник умеренный спрос. Я начала ездить по конторам, расположенным как в центре города, так и в предместьях, где перепечатывала рукописные документы. В целом, если не считать того, что мне приходилось разбирать каракули и носить пенсне, которое, несмотря на все его изящество, мешало мне дышать, работа мне была по душе. Сам процесс изучения чужого почерка и превращения малопонятных закорючек в ясный, четкий текст доставлял мне странное удовольствие. Порой я воображала себе, что занимаюсь расшифровкой иероглифов, высеченных на Розеттском камне, а весь мир, затаив дыхание, следит за мной.

Вам может показаться удивительным, но моя работа, подразумевавшая постоянное кочевание из конторы в контору, вполне меня устраивала. Быть может, вслед за Ирен я почувствовала вкус к непостоянным заработкам. Кроме того, думаю, свою роль сыграла память о том унижении, что я некогда пережила в должности продавщицы в универмаге Уитли – в каждую из контор я приходила ненадолго и потому не успевала ни нажить себе врагов, ни погрузиться в мир местных интриг.

Поскольку мне приходилось часто пользоваться омнибусом, я перестала бояться поездок. Вскоре я знала все основные улицы Лондона как свои пять пальцев. У меня в сумочке водились деньги, а на моей новенькой шляпке, которую я купила
Страница 25 из 27

для повседневных разъездов, гордо покачивались перья. Одним словом, я чувствовала себя независимой женщиной.

Впрочем, мои успехи были достаточно скромными. Ирен же, в отличие от меня, резко пошла в гору. Благодаря чаепитию у Брэма Стокера, ее пригласили на прослушивание. Моя подруга претендовала на роль в свежей комической опере Гильберта и Салливана, которую собирались ставить в новом театре «Савой» на набережной. К сожалению, роль оказалась не для ее голоса, однако Ирен нисколько об этом не сожалела. Она была рада, пусть и ненадолго, снова погрузиться с головой в театральную жизнь. Параллельно с прослушиваниями моя подруга продолжала наводить справки о Бриллиантовом поясе.

Я ужасно волновалась за Ирен, поскольку порой ей приходилось передвигаться по Лондону в очень поздний час, однако подруга, как всегда, от меня отмахнулась.

– Ты беспокоишься обо мне, Нелл? Ты, которая в момент нашего знакомства едва не подарила все свое добро беспризорнику из Уайтчепела? Моя профессия требует свободы перемещения по городу. Должна же я ездить на репетиции и выступления?

– Мне было бы спокойнее, если бы кто-нибудь провожал тебя до дому.

– Это достаточно легко устроить, – сверкнула глазами Ирен. – Немало джентльменов с радостью согласились бы проводить после выступления даже такую малоизвестную актрису, как я, – с посещением ресторана и прогулкой в экипаже по Гайд-парку. Нисколько не сомневаюсь, тебе тогда было бы гораздо спокойнее.

– Господи, да нет, конечно. Пойми, я боюсь, что с тобой может что-нибудь случиться.

– Не беспокойся. Мне есть на что положиться.

– Остроумие спасает далеко не во всех ситуациях, – предупредила я подругу.

– Я говорю не об остроумии. – Ирен извлекла из своей многофункциональной муфты зловеще блеснувший маленький револьвер.

– Ну и ну! Я никогда прежде не видела оружия. Этот револьвер выглядит жутко и пугает куда больше, чем поначалу пугала меня печатная машинка.

– Так и должно быть, милая Нелл.

– Неужели ты готова из него выстрелить?

– Если речь пойдет о моей жизни.

– Немедленно его убери! Факт приобретения револьвера уже говорит о том, что ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. Женщинам опасно поздним вечером ходить по лондонским улицам.

– Женщинам вообще опасно жить. В любое время и в любом месте, – парировала Ирен. – Такова природа общества и времени, в котором нам было суждено появиться на свет. Именно от женщин зависит, изменится ли подобное положение вещей или нет.

– Ты считаешь себя опасной? – спросила я, всегда полагавшая естественным, что женщине в обществе отведена пассивная роль.

– Еще бы, Нелл. Я очень опасна. Ты даже не подозреваешь насколько. И поверь, если бы все было устроено в соответствии с моими взглядами, мы жили бы в совсем другом мире. – Она с улыбкой спрятала маленький револьвер обратно в муфту. – И я сильно сомневаюсь, что этот мир пришелся бы тебе по душе.

Я, шмыгнув носом, смолчала, поняв, что лучше на этом закончить разговор. Ирен пребывала в мятежном настроении, и я знала, что своими здравыми доводами лишь подолью масла в огонь.

Так мы жили и дальше. Ирен пропадала по вечерам, возвращаясь поздно ночью; я отсутствовала днем. Порой наши пути не пересекались на протяжении многих дней. И лишь по чистой случайности я оказалась дома, когда однажды, ветреным дождливым апрельским днем, Ирен принесли записку. Моя подруга встала поздно и, закутавшись в шелковый халат, потягивала горячий шоколад. Шелест шелка оторвал меня от чтения последнего романа миссис Олифант[15 - Олифант Маргарет (1828–1897) – популярная английская писательница XIX века. Известна в первую очередь как автор исторических романов.], который я взяла в библиотеке.

– Нелл, нужно как можно быстрее привести себя в порядок. К нам скоро наведается именитый гость.

– Гость? – Я с виноватым видом вскочила, поправив салфеточки, прикрывавшие потертые подлокотники моего кресла. Вплоть до настоящего момента у нас в гостях бывали только мистер и миссис Минуччи да еще их бесталанная дочка София.

Я принялась собирать раскиданные по гостиной газеты и швырять их в огонь, убивая тем самым двух зайцев сразу: с одной стороны, я прогревала помещение, а с другой – наводила в нем порядок.

– Только не раздел с частными объявлениями! – взвизгнула Ирен, кинувшись спасать газету из огня. – Кстати, нам и себя надо привести в презентабельный вид. Мистер Оскар Уайльд придет в три.

– Ах, этот, – вздохнула я и бросила пригоршню лент, которую подхватила со стула, где Ирен обычно шила, обратно на сиденье. – Самый нелепый человек из всех, с кем мне доводилось встречаться. Нисколько не сомневаюсь, что беспорядок его только «вдохновляет».

Ирен широкими шагами мерила гостиную, обмахиваясь запиской.

– Что бы ты о нем ни думала, в данный момент он крайне популярен среди людей, связанных с искусством. Да, он весьма своеобразен, но при этом известен: именно такое сочетание способно дать толчок моей карьере. Кроме того, в записке он упоминает о неком деле личного характера, в котором, возможно, я могу оказать помощь. – Ирен с торжествующим видом повернулась ко мне. Глаза ее сияли. – Думаю, у меня появился клиент.

– Честно говоря, Ирен, я бы предпочла, чтобы ты репетировала вместо всяких дурацких расследований. Было бы лучше, если бы мистер Уайльд пристроил тебя в какой-нибудь театр.

– Одно другому не мешает, – беспечно ответила Ирен. – Кроме того, ты не представляешь, как сильно меня выбило из колеи фиаско с Бриллиантовым поясом. Как я ни старалась, не продвинулась ни на пядь. Максимум, что мне удалось узнать, – что к украшению какое-то отношение имел некий «старый Нортон», который, как я сейчас начинаю подозревать, вообще никогда не существовал. А вдруг мне удастся помочь Оскару Уайльду? Кто знает, какие возможности для меня после этого откроются!

– Подозреваю, что весьма сомнительные, – в полголоса заметила я.

– Как ты не понимаешь, что я у разбитого корыта? – неожиданно воскликнула подруга, скинув шаль. – Я хочу, чтобы меня все уважали.

Я прикусила язык, с которого был готов сорваться обидный ответ. Ирен скрылась у себя в спальне, а я принялась дальше убирать гостиную. Я также не забыла задернуть занавес, чтобы прикрыть диван в нише, на котором спала. Я умела наводить чистоту, а Ирен – краситься. Мы объединили усилия. В результате к трем часам дня и квартира, и наш внешний вид были приведены в полный порядок.

В дверь постучали только в двадцать минут четвертого. Когда Ирен ее открыла, я увидела на пороге знакомого высокого бледного молодого человека, который во время приема у Стокера восхищался тем, сколь грациозно я наливаю чай. Естественно, я была уверена в том, что он меня не узнает.

– Здравствуйте, мисс Адлер, – произнес он, перекладывая из руки в руку завернутый в папиросную бумагу букет, пока я помогала ему снять промокшую верхнюю одежду. Его пальто я накинула на стоявший в гостиной безымянный манекен, который Ирен использовала вместо вешалки.

Мистер Уайльд посмотрел на приобретший странный вид манекен, одобрительно кивнул и принялся
Страница 26 из 27

разворачивать букет. Один слой бумаги сменял другой, отчего мне пришла на ум луковая шелуха.

– Должен вам признаться, мисс Адлер, когда передо мной встала задача подобрать букет, адекватно соответствующий вашей красоте и внутреннему содержанию, я, честно говоря, растерялся. Лилии я отверг по очевидной причине – этот цветок ныне принадлежит иной чаровнице, равной ему по красоте. Несмотря на всеобщее благоволение к подсолнечнику, он вам тоже не подходит – слишком кричаще бросок для вашей изысканной привлекательности. Потом я вспомнил об ирисах, но счел их слишком банальными. И тогда…

«Ну хватит уже тянуть-то», – раздраженно подумала я, притаившись на заднем плане. Ирен, милостиво улыбаясь, слушала поэта с таким видом, будто ее действительно искренне интересует, что за цветы он ей в итоге принес. Да какая разница?! Все равно они самое большее через неделю завянут!

– …тогда я решил остановиться на этих редких голландских тюльпанах! – С этими словами поэт сорвал последний слой бумаги, обнажив изумительной красоты бутоны, чей кроваво-красный цвет у самых кончиков лепестков сменялся светло-вишневым. Даже я не смогла сдержать восхищенного вздоха.

– Этот сорт тюльпанов называется «слезы Борджиа». Кстати сказать, они не пахнут!

Ирен счастливо рассмеялась и с признательностью приняла роскошный букет:

– Вы не только поэт и остряк, мистер Уайльд. Помимо всего прочего, вы еще и тонкий дипломат. Великолепный выбор. Вы подарили мне цветы королевского цвета, цвета бархатного занавеса оперного театра; вы внесли в обычный скучный день оттенок загадки и драмы.

– Что же касается вашей очаровательной подруги… – Тут, к моему ужасу, мистер Уайльд повернулся ко мне: – Насколько я могу судить, вы были не меньше моего восхищены ее потрясающим умением наливать чай и потому похитили ее у Стокера, чтобы она теперь хранила уют вашего очага. Честно говоря, я не ожидал, что в ходе нашей встречи будет присутствовать еще одна дама, но, поддавшись соблазну в цветочном магазине, я приобрел эти ландыши, чтобы украсить свои скромные покои. Прошу вас, примите от меня в дар этот букет, мисс…

Я была настолько ошеломлена, что не смогла сказать ни слова.

– Хаксли, – звонким веселым голосом ответила за меня подруга, которая как раз ставила тюльпаны в белый кувшин. – Мисс Пенелопа Хаксли. Недавно перебралась в Лондон из Шропшира.

– Пенелопа! – Поэт набросился на мое несуразное греческое имя как собака на кость. – Мудрая и верная жена, преданный дух домашнего очага. Эти крошечные бутоны источают божественный аромат, который, говорят, привлекает соловьев, что потом порхают у кровати и выводят трели. Впрочем, что я говорю? Чем я не соловей? Поверьте, я вас не разочарую.

Представив себе мистера Оскара Уайльда, порхающего у меня над кроватью, я побледнела. Выхватив у него из рук букетик, я поставила его в высокий стакан на столе.

– Пенелопа была дурой, – не слишком любезно произнесла я. – На ее месте я ни за что бы не пустила этого пройдоху Одиссея, после того как он все эти годы бродил вокруг Рекина.

– Рекина? – Поэт умолк и заморгал.

– Так говорят у нас в Шропшире, мистер Уайльд. Рекин – это небольшая гора. Вы делаете из мухи моих добродетелей целого слона. Прошу меня извинить. Мне надо заняться домашними делами. – Я распахнула занавески и, усевшись на диван в нише, принялась штопать.

Несмотря на то что я не задернула за собой занавески и по-прежнему находилась недалеко от поэта, после моего демарша Уайльд увял и поник, отчего стал похож на собственный желтый шелковый галстук-шарф. Ирен подвела его к накрытому шалью диванчику, и поэт с томным видом на него опустился. Ирен тоже присела, но из-за жесткого корсета не могла принять столь же расслабленную позу, как наш знаменитый гость.

– В своей записке, мистер Уайльд, вы упомянули о неком деле личного характера.

Поэт обеспокоенно глянул в мою сторону, но Ирен лишь махнула рукой:

– Думаю, вы уже поняли, что мисс Хаксли умеет хранить тайны. Вы можете быть в ней уверены, как в любой великомученице, которая даже под пытками не отреклась от Бога.

– Разумеется. Однако дело, с которым я к вам пришел, крайне деликатное и очень личное.

– Понимаю, – не особенно вдохновляющим тоном промолвила Ирен. – Время от времени мне удается пролить свет на загадочные события, но, боюсь, сердечные дела – не в моей компетенции. Я не сваха и не сводница.

– Ну что вы, конечно же! Поначалу дело, как вы совершенно правильно изволили выразиться, было сердечным, но теперь оно приняло совсем другой оборот. Сейчас, к сожалению, речь идет о том, как вернуть то, что по праву принадлежит мне.

– Именно этим и заканчивается львиная доля всех сердечных дел. Вы не могли бы уточнить, мистер Уайльд, что именно вы хотите вернуть?

– Золотой крестик. Он не стоит бешеных денег, но дорог мне как память. Быть может, вам известно, что в конце семидесятых годов я был воздыхателем одной особы несравненной красоты по имени Флоренс Бэлкам. Я подарил ей этот крестик, а кроме того, посвятил ей немало стихотворений и даже написал карандашом ее портрет. – Длинное меланхоличное лицо поэта озарилось улыбкой. – Когда она дебютировала этим январем в «Лицеуме»[16 - «Лицеум» – театр, расположенный в западной части Лондона, в районе Вест-Энд, на Веллингтон-стрит.], сыграв роль одной из сотен весталок, я прислал ей венок из цветов. Говорят, ей предложила роль сама Эллен Терри. Впрочем, Флоренс так этого и не признала.

– Но теперь, разумеется, Флоренс Бэлкам никак нельзя назвать непорочной весталкой, – с усмешкой заметила Ирен. – Она нынче супруга мистера Брэма Стокера. Если не ошибаюсь, она даже родила ему сына.

– Да, она вышла замуж несколько лет тому назад. Положа руку на сердце, я бы на ней женился, но она предпочла другого ирландца, а кто я такой, чтобы противиться столь превосходному выбору. Брэм такой славный, сердечный, непосредственный человек, что я просто не могу на нее злиться. Однако мне бы хотелось получить крестик назад.

– Ну так попросите его вернуть.

– Как все просто, мисс Адлер. После неоднократных намеков именно это я и сделал. Флорри отказалась.

– Отказалась? Итак, подведем итоги. Крестик по праву принадлежит ей, а стоит он недорого. Я правильно вас поняла?

Поэт кивнул.

– Вам не приходило в голову, – с невозмутимым видом продолжила Ирен, – что очаровательная Флоренс не желает расставаться с вашим подарком потому, что все еще испытывает к вам нежные чувства?

– Первым делом меня посетила именно эта мысль, – кивнул поэт, – и я готов был с уважением отнестись к ее чувствам. Однако всякий раз, когда я пытался объясниться с Флорри, она в силу непонятных для меня причин уходила от разговора. Крестик очень мне дорог – он память о прошлом, а поскольку Флорри больше мне не принадлежит, вполне естественно, я желаю получить его назад. Она вроде бы с не меньшей силой должна хотеть его мне вернуть, и тем не менее я наблюдаю совершенно иную картину. Ее отказ представляется мне очень… странным.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте
Страница 27 из 27

эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/kerol-nelson-duglas/dobroy-nochi-mister-holms/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Сноски

1

В XIX веке на Харли-стрит и в прилегающем к этой улице районе располагалось множество приемных квалифицированных врачей. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Бёрн-Джонс Эдвард Коли (1833–1898) – близкий по духу к прерафаэлитам английский художник и иллюстратор.

3

«Либерти» – один из самых дорогих и престижных магазинов одежды и тканей в Лондоне.

4

Строки из поэмы «Эндимион» английского поэта Джона Китса (1795–1821), перевод Б. Пастернака.

5

Генри Ирвинг (1838–1905) – прославленный английский трагик, исполнитель крупных драматических ролей в произведениях Шекспира.

6

Эллен Терри (1847–1928) – английская театральная актриса, известная исполнительница ролей в пьесах Шекспира.

7

Джерсийская Лилия – прозвище знаменитой английской певицы и актрисы Лилли Лэнгтри (1853–1929).

8

Драматург Уильям Швенк Гильберт (1836–1911) и композитор Артур Сеймур Салливан (1842–1900) – английские авторы, создавшие во второй половине XIX века четырнадцать комических опер.

9

Лилиан Рассел (1860–1922) – одна из самых знаменитых американских актрис и певиц конца XIX – начала XX в.

10

Джеймс Брейди (1856–1917) – американский бизнесмен, филантроп и финансист. Получил прозвище Бриллиант за любовь к драгоценным камням. За свою жизнь собрал коллекцию украшений стоимостью (по ценам 2005 г.) свыше 50 миллионов долларов.

11

Уистлер Джеймс Макнейл (1834–1903) – англо-американский художник, мастер живописного портрета, один из ключевых предшественников импрессионизма и символизма.

12

Эстетизм – движение в искусстве XIX в., которое ставило эстетические ценности выше этических и социальных проблем, ответвление декаданса.

13

Вилланелла – форма старинной итальянской лирической поэзии, зародившейся во второй половине XV века.

14

Шеридан Ричард Бринсли (1751–1816) – англо-ирландский писатель, драматург и политик-либерал.

15

Олифант Маргарет (1828–1897) – популярная английская писательница XIX века. Известна в первую очередь как автор исторических романов.

16

«Лицеум» – театр, расположенный в западной части Лондона, в районе Вест-Энд, на Веллингтон-стрит.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.