Режим чтения
Скачать книгу

Дочь болотного царя читать онлайн - Карен Дионне

Дочь болотного царя

Карен Дионне

Хелена родилась в плену и двенадцать лет прожила, не имея никакого контакта с внешним миром и даже не догадываясь, что в ее жизни что-то не так. Если бы она тогда понимала, что происходит, все было бы по-другому: она больше любила бы мать и точно не обожала бы отца. Никто, даже муж Хелены, не знает ничего о ее прошлом… Когда пресловутый похититель, известный как Болотный Царь, выходит из тюрьмы, Хелена сразу же понимает, что она в опасности. Никто не знает, что он может выжить в диких условиях лучше любого, кроме, возможно, его собственной дочери…

Карен Дионне

Дочь болотного царя

© K Dionne Enterprises L.L.C., 2017

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2017

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2017

Дочь болотного царя

Роджеру. За все

Плоды успеха одного возможны лишь за счет падения другого. Новое поколение расцветает, когда увядает предыдущее. Наши потомки станут нам самыми опасными врагами, и мы к этому совершенно не готовы. Они не только переживут нас, но и вырвут власть из наших ослабевших рук.

    Карл Густав Юнг

Из своего гнезда на высокой крыше замка викингов аист видел маленькое озеро и ольховый пень, торчащий в зарослях камышей на зеленой отмели. На нем сидели три лебедя и хлопали крыльями, оглядываясь по сторонам. Но вот один из них сбросил оперение, и аист увидел принцессу Египта. Она присела прямо там, нагая, укрытая лишь своими длинными черными волосами. Аист слышал, как она велела двум лебедям присмотреть за ее оперением, а затем погрузилась в воду, чтобы сорвать цветы, которые ей там почудились.

Лебеди кивнули, а затем подхватили ее оперение и поднялись в воздух.

– Ныряй! – громко приказали они. – Не летать тебе больше в лебедином оперении, не увидеть больше Египта! Здесь, на болоте, ты останешься навеки!

И, сказав это, они разорвали оперение на тысячу частей. Перья опали, точно снег, а затем лживые принцессы улетели прочь.

Принцесса плакала и сокрушалась. Ее слезы капали на старый ольховый пень, который на самом деле был вовсе не пнем, а болотным царем, жившим и правившим в болотных землях. Пень обернулся к ней, преобразившись. Из него показались две влажные ветви, похожие на руки.

Бедное дитя испугалось и бросилось наутек. Принцесса пыталась пересечь зеленую вязкую трясину, но провалилась, и ольховый пень тут же погрузился следом за ней. Огромные черные пузыри вздулись на покрытой тиной поверхности, а принцессы и след простыл.

    Ганс Христиан Андерсен.

    Дочь болотного царя

Хелена

Если я назову имя своей матери, вы его сразу же узнаете. Она стала знаменитостью, хотя и не желала этого. Это была не та слава, о которой можно мечтать, – как у Джейси Дюгард, Аманды Берри и Элизабет Смарт[1 - Джейси Ли Дюгард, Аманда Берри и Элизабет Смарт были похищены психически неуравновешенными людьми и долгое время удерживались в заточении. (Примеч. ред.)]. Но мою маму зовут иначе.

Вы сразу узнаете ее имя, если я его назову, а затем призадумаетесь, пусть и ненадолго. Ведь то время, когда людей волновала судьба моей матери, давно миновало – где же она теперь? Это правда, что у нее родилась дочь, пока она пропадала неизвестно где? И что же случилось с этой малышкой?

Я могла бы рассказать о том, что мне было двенадцать, а моей матери – двадцать восемь лет, когда мы спаслись из заточения, в котором нас держал человек, похитивший ее. Я провела все эти годы в месте, которое газеты описывали впоследствии как обветшалую ферму, лежащую среди болота в самом сердце Верхнего полуострова штата Мичиган[2 - Верхний полуостров – северная часть штата Мичиган, отделенная от южной части озерами Мичиган и Гурон и соединяющим их проливом Макино. (Примеч. ред.)]. Я научилась читать благодаря подшивке журнала «Нэшнл географик» за пятидесятые годы и пожелтевшему томику стихов Роберта Фроста[3 - Роберт Ли Фрост (1874–1963) – один из крупнейших поэтов в истории США, четырежды лауреат Пулитцеровской премии. (Примеч. ред.)], никогда не ходила в школу, не ездила на велосипеде и знать не знала ни об электричестве, ни о водопроводе. В течение двенадцати лет я не разговаривала ни с кем, кроме своих родителей. И я понятия не имела о том, что мы с мамой пленницы, пока нас не освободили.

Еще я могла бы рассказать о том, что мама умерла два года назад. О ее смерти упоминалось в прессе, пусть и довольно скупо, но вы, скорее всего, пропустили эту информацию, потому что она скончалась в то время, когда в новостях говорили о куда более важных вещах. Я могу рассказать, о чем умолчали газеты: о том, что моя мама так и не оправилась после долгих лет, проведенных в плену. Она не была искренним, красноречивым и харизматичным борцом за правое дело. О моей скромной, робкой и надломленной маме, всегда предпочитавшей держаться в тени, не написали книг, ее лицо не появилось на обложке «Тайм». Потому что под пристальным вниманием она съеживалась, как прихваченный морозом листок аррорута[4 - Аррорут – тропическое растение, произрастающее в Америке, из корневищ, клубней и плодов которого получают крахмал. (Примеч. ред.)].

Но все же я не назову ее имени. Потому что это не ее история.

А моя.

1

– Жди здесь, – говорю я своей трехлетней дочке. Лезу в окно грузовика и пытаюсь протиснуться между ее детским сиденьем и пассажирской дверью, чтобы достать пластиковый непроливаемый стаканчик с теплым апельсиновым соком, который она выбросила в порыве недовольства. – Мамочка сейчас вернется.

Мэри тянется к стаканчику. Она похожа на щенка собаки Павлова. Нижняя губка оттопырена, в глазах стоят слезы. Я все понимаю. Она устала. Но и я тоже.

– Уху-уху-уху! – хнычет Мэри, когда я отхожу в сторону. Она выгибает спинку и растягивает ремень безопасности так, словно это ремень смирительной рубашки.

– Оставайся на месте. Я скоро вернусь! – говорю я, прищуриваюсь и поднимаю вверх указательный палец, чтобы она поняла: я не шучу.

Затем я иду к багажнику, машу рукой мальчику, который складывает грузы у задних ворот «Маркхэмса» (кажется, его зовут Джейсон), открываю дверцу и достаю первые две из множества своих коробок.

– Здрасьте, миссис Пеллетье! – Джейсон машет в ответ на мое приветствие с удвоенным энтузиазмом. Я поднимаю ладонь еще раз, и мы в расчете. Устала повторять ему, чтобы звал меня Хеленой.

Из грузовика внезапно доносится: «Бам-бам-бам!»

Это Мэри стучит стаканчиком из-под сока по оконной раме. Похоже, стаканчик уже пуст. Я в ответ хлопаю ладонью по кузову: «Бам-бам-бам!»

Мэри резко вздрагивает и оборачивается, взмахнув нежными волосиками, похожими на золотистые волокна кукурузы. Я бросаю на нее свой самый сердитый взгляд, означающий «Лучше тебе этого не делать», а затем прижимаю коробки к плечу. У нас со Стивеном темные волосы и карие глаза, так что он долго изумлялся, как это мы ухитрились произвести на свет такого уникального «золотого» ребенка, пока я не сказала ему, что моя мать была блондинкой. Это все, что он о ней знает.

«Маркхэмс» – предпоследний из четырех магазинов, куда я доставляю свои варенья и желе, и основное место их продажи, не считая заказов по интернету. Туристам, которые делают покупки в «Маркхэмсе», нравится, что все продукты здесь местного производства. Мне говорили,
Страница 2 из 17

что многие из них берут сразу несколько моих баночек, чтобы отвезти домой в качестве сувениров. Бумажные крышки я обвязываю такой же бечевкой, какой пользуются мясники, и раскрашиваю их в соответствии с содержимым: красным, если это варенье из малины, пурпурным – если из бузины, голубым – если из черники, зеленым – если это желе из болотного рогоза и черники, желтым – если это джем из одуванчиков, розовым – если он из диких яблок и черемухи. В общем, понятно. Как по мне, этикетки – это глупо, но людям, похоже, нравится. А если уж вы стремитесь к чему-то похожему на более-менее пристойную жизнь в таком бедном районе, как Верхний полуостров, то приходится давать людям то, чего они хотят. Это не такая уж сложная наука.

Есть немало других «натуральных» продуктов, из которых я могла бы что-нибудь готовить, но пока остановилась на вареньях и желе. Любому бизнесу необходимо направление. Мой фирменный знак – это болотный рогоз, который я рисую на каждой этикетке. Уверена, я – единственный в мире человек, который делает желе из черники с корнем болотного рогоза. Но я не кладу его слишком много. Ровно столько, сколько нужно, чтобы оправдать наличие слов «болотный рогоз» в названии. В детстве побеги молодого рогоза были моим самым любимым лакомством. Я и сейчас их люблю. Каждую весну я забрасываю в багажник своего пикапа резиновые сапоги и плетеную корзину и устремляюсь на болото к югу от нашего дома. Стивен и девочки к этим побегам и не притрагиваются, но муж не возражает против того, чтобы я их ела и возилась с ними, сколько понадобится, чтобы их приготовить. Всего несколько минут в кипящей соленой воде – и рогоз превращается в превосходную закуску! Структура у него суховатая и мучнистая, поэтому я всегда ем его с маслом, хотя в детстве я, конечно же, масла даже не пробовала.

Чернику я собираю на лесных вырубках к югу от нашего дома. Некоторые годы бывают урожайнее остальных. Черника любит свет и тепло. Бывало, индейцы специально поджигали подлесок, чтобы повысить урожайность. Надо признать, для меня это искушение. Но я не единственный человек, который бродит по округе в черничный сезон, поэтому область близ старой лесовозной дороги обчищают очень быстро. Я часто схожу с проторенной тропинки и никогда не теряюсь. Однажды я забрела в такую глушь, что меня заметили и окликнули с вертолета ДПР[5 - ДПР – департамент природных ресурсов. (Здесь и далее примеч. перев., если не указано иное.)]. После того как я убедила офицеров, что прекрасно знаю, где нахожусь и что делаю, они оставили меня в покое.

– Жарковато, да? – спрашивает Джейсон, наклоняясь ко мне и забирая одну из коробок, которые я прижимаю к плечу.

Я согласно мычу в ответ. Было время, когда я понятия не имела, как ответить на такой вопрос. Мое мнение о погоде на нее никак не повлияет, так какая разница, что я о ней думаю? Но теперь я знаю, что отвечать не нужно, что это просто пример «болтовни», как выражается Стивен, беседы ради беседы, заполнения тишины, и слова не имеют особой важности. Таким образом общаются между собой люди, которые не очень хорошо знакомы. Джейсон смеется так, словно я выдала шутку дня, что, по мнению Стивена, тоже неплохо, и не важно, что я не сказала ничего забавного. После того как я ушла с болота, мне было очень сложно соблюдать общепринятые нормы. Пожимай руки при встрече. Не ковыряй в носу. Жди своей очереди. Поднимай руку в классе и жди, пока учитель к тебе обратится, прежде чем задать вопрос. Не рыгай и не пукай в присутствии других людей. Когда приходишь к кому-то в гости, спрашивай разрешения, прежде чем сходить в туалет. Мой руки и смывай после себя. И говорить не хочу, как часто мне казалось, что все, кроме меня, знают, как правильно себя вести. Кто вообще придумывает эти правила? Почему я должна им следовать? И что будет, если я этого делать не стану?

Я кладу вторую коробку на погрузочную площадку и иду к грузовику за третьей. В течение июня, июля и августа я должна каждые две недели доставлять в магазин три коробки, каждая из которых содержит двадцать четыре банки, то есть всего семьдесят две. Моя прибыль с каждой коробки составляет пятьдесят девять долларов восемьдесят восемь центов, а это означает, что за лето благодаря одному только «Маркхэмсу» я зарабатываю больше тысячи долларов. Не так уж плохо.

Я знаю, что подумают люди, если узнают, что я отправилась таскать коробки, оставив Мэри одну в грузовике. Да еще и с открытыми окнами! Но я не вижу смысла их закрывать. Я припарковалась под сосной, с залива дует теплый ветерок, а температура весь день держится выше восьмидесяти градусов[6 - По Фаренгейту. Приблизительно равняется 30 °C.]. А мне известно, как быстро запертая машина может превратиться в духовку.

Еще мне известно, что если кто-то захочет, то сможет с легкостью забраться в открытое окно и утащить Мэри. Вот только я еще много лет назад решила, что не буду растить своих дочерей, дрожа от страха, что с ними случится то же самое, что и с моей мамой.

Еще одно слово, и покончим с этим. Уверена: если кто-то недоволен тем, как я воспитываю дочерей, значит, он просто никогда не жил на Верхнем полуострове в штате Мичиган. Вот и все.

Когда я возвращаюсь к пикапу, Мэри Мастерицы Побегов уже нет в кресле. Подхожу к пассажирскому окну и заглядываю внутрь. Она устроилась на полу и жует целлофановый фантик из-под конфеты, который нашла под сиденьем, жует, словно это жвачка. Я открываю дверь, выуживаю фантик у нее изо рта и засовываю в карман, после чего вытираю пальцы о джинсы, снова усаживаю дочь в кресло и пристегиваю ее. В окно влетает бабочка и садится на какое-то липкое пятно на приборной доске. Мэри хлопает в ладоши и смеется. Я улыбаюсь. Перед этим невозможно устоять. Мэри хохочет очень заразительно, во весь рот, и так естественно – мне никогда не надоедает это слушать. Видели эти ролики на «Ютьюбе», на которых малыши хохочут над всякой ерундой, – над скачущими собаками или над тем, как кто-то рвет бумагу на кусочки? Мэри смеется именно так. Она похожа на газировку, яркий солнечный свет и кряканье каролинских уточек одновременно.

Я прогоняю бабочку и переставляю передачу. Автобус должен привезти Айрис домой в четыре сорок пять. Обычно Стивен приглядывает за девочками, пока я развожу доставку, но сегодня его не будет допоздна. Он проводит презентацию новой коллекции снимков маяка для владельца галереи, который продает его фотографии в Су-Сент-Мари (произносится «Су», а не «Соль», как привыкли говорить люди, которые не могут придумать ничего получше), втором по величине городе на Верхнем полуострове, что вряд ли о многом вам говорит. Соседний со стороны Канады город намного больше. Местные жители с обоих берегов реки Сент-Мари называют свой город «Су». Возможно, вы слышали об этом или посещали знаменитую пристань Су и видели, как по реке проходит гигантский грузовой корабль. Там всегда полно туристов.

Я доставляю последнюю партию джемов-ассорти в «Агат Гитчи-Гюми» и сувенирный магазинчик местного Музея истории, а затем еду к озеру в парке. Как только Мэри видит воду, она начинает хлопать в ладоши:

– Ва-ва! Ва-ва!

И да, я в курсе, что в ее возрасте пора бы уже изъясняться полными предложениями. В прошлом году мы раз в месяц возили ее к специалисту по развитию
Страница 3 из 17

из Маркетта, но пока что это ее лучший результат.

Весь следующий час мы проводим на пляже. Мэри сидит рядом со мной на теплой гальке и жует палочку, которую я сполоснула в воде, потому что у нее режется зуб и от этого ей становится легче. Воздух горячий и неподвижный, озеро спокойное, волны в нем плещутся нежно, точно вода в ванной. Потом мы сбрасываем сандалии, заходим в воду и брызгаемся, чтобы немного охладиться. Верхнее озеро – самое большое и глубокое из всех Великих озер, поэтому вода в нем никогда не нагревается. Да и кому бы этого захотелось в такой день, как сегодня?

Я лежу, опираясь на локти. Камни теплые. Сегодня так жарко, и трудно поверить, что всего пару недель назад, когда мы со Стивеном привезли девочек сюда же, чтобы посмотреть на метеоритный дождь Персеид, нам понадобились куртки и спальные мешки. Когда я засунула их в багажник его «чероки», Стивен сказал, что это слишком, но он, конечно же, просто не представлял, как холодно бывает у воды после захода солнца. Мы вчетвером втиснулись в двойной спальный мешок и лежали на песке, глядя в небо. Айрис насчитала двадцать три упавшие звезды и на каждую загадала желание. Мэри проспала большую часть события. Через пару недель мы снова сюда вернемся – любоваться северным сиянием.

Я сажусь и смотрю на часы. Мне все еще сложно успевать куда-то вовремя. Когда человек растет на природе, как, например, я, природа сама говорит ему, что делать и когда. Ни у кого из нас не было часов. Мы в них просто не нуждались. Мы были связаны с окружающим миром, как птицы, насекомые и животные, и подчинялись тем же биоритмам. Все мои воспоминания привязаны к тем или иным сезонам. Я не могу уверенно утверждать, сколько лет мне было, когда случилось то или иное событие, но зато точно помню, какое тогда было время года.

Теперь я знаю, что для большинства людей календарный год начинается первого января. Но на болоте не было границы, отделявшей январь от декабря, февраля или марта. Наш год начинался весной, в тот день, когда на болоте зацветали калужницы. Болотные калужницы – это огромные кусты по два с лишним фута в диаметре, усыпанные сотнями ярко-желтых цветов. Весной на болоте распускаются и другие цветы, например голубые ирисы и пушистые головки травы, но калужницы цветут очень пышно, и ничто не может сравниться с этим изумительным ярко-желтым ковром. Каждый год мой отец натягивал сапоги, выходил на болото и выкапывал один такой куст, чтобы затем поставить его в старую цинковую ванну на крыльце, наполовину заполненную водой, где этот куст пылал так ярко, что казалось, будто отец добыл нам солнце.

Мне всегда хотелось, чтобы меня звали Мэриголд – так называют у нас калужницу. Даже имя Мэри звучит лучше моего. Но меня назвали Хеленой, и мне часто приходится объяснять, что мое имя произносится как ХЕ-ЛЕ-НА. Как и многое другое, его выбрал отец.

Судя по цвету неба, уже вечереет, так что нам пора уходить. Я проверяю время и, к своему ужасу, вижу, что мои внутренние часы отстают. Подхватываю Мэри, нашу обувь и бегу обратно к грузовику. Мэри недовольно кричит, когда я пристегиваю ее к сиденью. Я ее не виню. Мне бы тоже хотелось задержаться там подольше. Часы на приборной панели показывают тридцать семь минут пятого. Я могу успеть. Если бы только успеть…

Срываюсь с парковочного места и мчусь на юг по трассе М-77 с максимальной скоростью. В округе не так уж много полицейских, но местным офицерам все равно больше нечем себя занять, кроме как выписывать штрафы всяким лихачам. Вот это ирония! Я спешу, потому что опаздываю. Но если меня остановят за это, я опоздаю еще больше.

По пути Мэри впадает в настоящую истерику. Она дрыгает ногами, и песок клубится по салону, стаканчик из-под сока летит в лобовое стекло и отскакивает от него, из носа у нее текут сопли. Мисс Мэриголд Пеллетье – определенно не самый счастливый путешественник в мире. Не больше, чем я сама в данный момент.

Я настраиваю радио на волну общественной станции университета Северного Мичигана в Маркетте в надежде, что музыка ее успокоит или хотя бы заглушит ее вопли. Я не фанат классики, но это – единственная станция, которая звучит здесь четко.

Однако вместо музыки я неожиданно ловлю выпуск новостей: «…сбежавший заключенный… похититель детей… Маркетт…»

– Тихо! – шикаю я на Мэри и делаю звук громче.

«Национальный заповедник дикой природы в Сени… вооружен и опасен… не приближаться…» – все, что мне удается понять.

Мне нужно это услышать. Заповедник менее чем в тридцати милях от нашего дома.

– Мэри, тихо!

Мэри резко замолкает. Я редко на нее кричу. К счастью, сообщение повторяется.

Повторяем: полиция штата заявляет, что заключенный, отбывавший пожизненный срок без права апелляции за похищение ребенка и убийство, сбежал из тюрьмы строгого режима в Маркетте, штат Мичиган. По нашим сведениям, заключенный убил двух полисменов во время транспортировки в тюрьму и скрылся в Национальном заповеднике дикой природы Сени к югу от трассы М-28. Ставим в известность слушателей, что заключенный вооружен и очень опасен. НЕ ПРИБЛИЖАТЬСЯ, повторяем, НЕ ПРИБЛИЖАТЬСЯ. Если вы заметите нечто подозрительное – немедленно вызывайте правоохранительные органы. Заключенный Джейкоб Холбрук был осужден за похищение молодой девушки, которую впоследствии держал в плену в течение четырнадцати лет, – этот печально известный случай привлек внимание общественности…

Сердце замирает. Я ничего не вижу. Не могу дышать. Не слышу ничего, кроме шума крови, пульсирующей в ушах. Я сбавляю скорость и осторожно останавливаюсь на обочине. Тянусь выключить радио – моя рука трясется.

Джейкоб Холбрук сбежал из тюрьмы. Болотный Царь. Мой отец.

А я – именно тот человек, который упек его за решетку.

2

Я выруливаю на дорогу, разбрызгивая гравий. Сомневаюсь, что этот участок трассы кто-то патрулирует, учитывая, что сейчас происходит в тридцати милях к югу, но даже если и патрулирует, штраф за превышение скорости будет меньшей из моих проблем. Мне нужно добраться домой. Мне нужно, чтобы обе мои девочки очутились в поле моего зрения, чтобы я знала: они со мной, они в безопасности. Если верить новостям, отец сейчас движется в противоположном направлении, прочь от моего дома – в сторону заповедника. И только мне известно, что это не так. Джейкоб Холбрук, которого я знала, никогда не повел бы себя так предсказуемо. Готова поспорить на любые деньги, что через пару миль полицейские потеряют его след, если уже не потеряли. Отец может передвигаться по болоту совершенно незаметно, точно призрак. И он не оставит следов, пока сам не захочет, чтобы кто-то их нашел. Если люди, идущие за ним, подумают, будто он прячется в заповеднике, они не станут искать его на болоте.

Я крепче сжимаю руль. Представляю, как отец скрывается за деревьями, в то время как Айрис выходит из автобуса и шагает к подъездной дорожке, и вжимаю педаль в пол. Так и вижу, как он выскакивает из засады и хватает ее в тот момент, когда автобус отъезжает, точно так же, как он выскакивал из зарослей, чтобы напугать меня, когда я выходила из туалета. В моем страхе нет логики. Если верить новостям, отец совершил побег в промежутке между четырьмя часами и четвертью пятого, а сейчас без пятнадцати пять. Он не смог бы
Страница 4 из 17

пройти пешком тридцать миль за полчаса. Но от этого страх все равно никуда не девается. Мы с отцом не общались пятнадцать лет. Возможно, он даже не знает о том, что я сменила фамилию, как только мне исполнилось восемнадцать, поскольку больше не могла выносить то, какой популярной стала лишь потому, что росла вдали от цивилизации. Он не знает о том, что его собственные родители умерли восемь лет назад и передали мне его наследство. Или о том, что я использовала львиную долю этого наследства, чтобы сравнять с землей дом, где он вырос, и возвести на его месте новый, в два раза больше. Или о том, что теперь я живу в нем вместе с мужем и двумя маленькими дочками. Его внучками.

Но, возможно, он знает об этом. Теперь возможно все. Потому что сегодня отец сбежал из тюрьмы.

Я опоздала всего на минуту. Уж точно не больше, чем на две. Я пристраиваюсь за автобусом Айрис. Мэри все еще визжит. Она уже довела себя до такого состояния, что и не помнит, почему расстроилась. Я не могу обогнать автобус, потому что впереди знак «Стоп» и горит красный свет. И не важно, что моя машина – единственная на трассе, а в автобусе везут мою дочь. Как будто я могу ненароком переехать собственного ребенка.

Айрис выходит из автобуса. Судя по тому, с каким понурым видом она шагает по пустой подъездной дорожке, она явно думает, что я снова забыла вовремя вернуться домой.

– Смотри, Мэри. – Я показываю в окно. – Это наш дом. А вон Сисси. Ш-ш. Мы почти дома.

Мэри смотрит, куда я показываю, видит сестру и замолкает. Икает. А затем улыбается.

– Айрис!

Не А-А, не Ай-сис, не Сисси и даже не Ай-вис, но Айрис, четко и ясно. Гляди-ка!

В конце концов водитель автобуса решает, что, раз Айрис уже отошла от дороги, можно погасить предупреждающие фары. Дверь с шипением закрывается. Как только автобус трогается с места, я разворачиваюсь и въезжаю на парковку. Плечи Айрис выпрямляются. Она сияет и машет мне. Мамочка снова дома, а значит, мир пришел в норму. Хотелось бы и мне сказать то же самое.

Я выключаю двигатель и иду к пассажирскому сиденью, чтобы застегнуть сандалии Мэри. Как только ее ножки касаются земли, она сразу же бежит во двор.

– Мамуля! – Айрис подбегает и обнимает меня за ноги. – Я думала, тебя нет!

Это звучит не как обвинение, а просто как констатация факта. И я уже не в первый раз огорчаю свою дочь. Хотелось бы мне сказать, что в последний.

– Все хорошо. Мама рядом.

Я сжимаю ее плечико и легонько треплю по волосам. Стивен все время повторяет, что мне нужно чаще обнимать дочерей, но физический контакт все еще остается для меня проблемой. Психотерапевт, которого прикрепили ко мне после того, как нас с мамой освободили, говорил, что у меня проблемы с доверием, и заставлял выполнять разные упражнения, вроде тех, когда нужно закрыть глаза, скрестить руки на груди и упасть назад, рассчитывая только на ее обещание меня поймать. Когда я отказывалась, она говорила, что я настроена слишком враждебно. Но на самом деле у меня не было проблем с доверием. Я просто считала все эти упражнения ужасно глупыми.

Айрис отпускает меня и вслед за сестрой бежит в дом. Дом не заперт. Мы никогда его не запираем. Южане, обладатели больших летних особняков на утесе, чьи окна смотрят на залив, всегда тщательно запирают двери и задергивают шторы, но мы не особенно из-за этого переживаем. Думаю, если перед грабителями встанет выбор между пустым особняком на отшибе, набитым дорогой электроникой, и одноэтажным домом у дороги, ясно, какой они предпочтут.

Но теперь я запираю дверь и иду на задний двор, чтобы проверить, есть ли у Рэмбо вода и еда. Рэмбо сидит на веревке, которую мы привязали к сосне. Завидев меня, он бросается навстречу, виляя хвостом. Он не лает, потому что я приучила его этого не делать. Рэмбо – плоттхаунд, черный, с рыжими подпалинами, висячими хлопающими ушами и хвостом, похожим на кнут. Раньше я каждую осень брала его с собой на медвежью охоту с парочкой других охотников и их гончими, но две зимы назад пришлось дать Рэмбо отставку, после того как медведь вломился на наш двор и пес решил одолеть его в одиночку. Скажем так: собаку весом в сорок пять фунтов и пятисотфунтового медведя и рядом-то не поставишь, и не важно, что думает на этот счет сам пес. Большинство людей поначалу не замечают, что у Рембо всего три ноги, но теперь, когда он уязвим на целых двадцать пять процентов, я не верну его на поле боя. А после того, как он от скуки погнался за оленем прошлой зимой, нам пришлось держать его на привязи. В таком месте, как наш город, собаку, виновную в том, что она погналась за оленем, могут пристрелить на месте.

– У нас есть печеньки? – спрашивает меня Айрис из кухни.

Она терпеливо ждет за столом, выпрямив спину и скрестив руки, в то время как ее сестра ковыряется в мусоре на полу. Должно быть, учительница в восторге от Айрис. Это она еще не встретилась с Мэри. Уже не в первый раз я задумываюсь о том, как у одних и тех же родителей могли появиться на свет два настолько разных ребенка. Если Мэри – огонь, то Айрис – это вода. Ведомый, но не ведущий. Она тихий сверхчувствительный ребенок, который всегда предпочтет книжку беготне, любит своих вымышленных друзей так же сильно, как я когда-то любила своих, и малейший упрек тут же принимает близко к сердцу. Ненавижу себя за то, что заставила ее ненадолго испугаться. Айрис Великодушная, конечно же, уже простила меня и забыла обо всем, но не я. Я никогда ничего не забываю.

Иду в кладовку и беру пакет с печеньем с верхней полки. Не сомневаюсь, что в один прекрасный день мой маленький викинг-налетчик попытается забраться и туда, но Айрис Послушная никогда даже не подумает об этом. Я кладу на тарелку четыре печенья, наливаю два стакана молока, а потом иду в ванную. Открываю кран, набираю полные ладони воды и умываюсь. Замечаю выражение своего лица в зеркале и осознаю, что мне нужно взять себя в руки. Как только Стивен вернется домой, я во всем признаюсь. А пока девочки не должны ничего заметить.

После того как они доедают печенье с молоком, я отправляю их в комнату, потому что мне нужно послушать новости, а я не хочу, чтобы они тоже их услышали. Мэри еще слишком маленькая, чтобы понять важность слов «побег из тюрьмы», «охота» и «вооружен и опасен», но Айрис вполне может. По Си-эн-эн показывают вертолет, скользящий над верхушками деревьев. Мы находимся так близко к зоне поиска, что если я выйду на улицу, то увижу этот вертолет. Внизу экрана бегут объявления полиции штата – они призывают жителей не выходить из дома. Показывают фотографии убитых охранников, пустого тюремного фургона и интервью с безутешными семьями. Недавнее фото моего отца. Тюремная жизнь была к нему немилосердна. А вот и две фотографии моей матери – юной девочки и скуластой женщины. Мое фото, на котором мне двенадцать лет. Снимок нашей хижины. Никаких упоминаний о Хелене Пеллетье, но это вопрос времени.

Из коридора доносится топот ножек Айрис и Мэри, и я выключаю звук.

– Мы хотим поиграть на улице, – говорит Айрис.

– Улице, – эхом отзывается Мэри. – На!

Я понимаю. Держать их взаперти бессмысленно. Их игровая площадка окружена шестифутовым забором из плетеного железа, и из кухонного окна мне прекрасно виден весь двор. Стивен установил этот забор после случая с медведем.

«Дети внутри,
Страница 5 из 17

звери снаружи», – с удовольствием констатировал он, когда работа была закончена, и вытер ладони о брюки, как будто сам вбил все шесты. Если бы обезопасить детей было так просто!..

– Хорошо, – говорю я. – Но недолго!

Открываю заднюю дверь и выпускаю их, а затем достаю коробку макарон с сыром из кухонного шкафчика, капусту и огурцы из холодильника.

Стивен час назад прислал эсэмэс и сообщил, что встреча затягивается, поэтому он перехватит чего-нибудь по пути, так что я готовлю макароны с сыром для девочек и салат для себя. Я ужасно не люблю готовить. Вы, наверное, думаете, что это странно, учитывая, как я зарабатываю на жизнь, но человек может использовать только те ресурсы, которые имеет. Вся округа заросла черникой и земляникой, я и научилась варить из них желе и варенье. Вот и все. В нашем мире особенно не требуются навыки подледной рыбалки или умение свежевать бобров. Я бы даже сказала, что не просто не люблю, а ненавижу готовить, но тут же слышу в голове мягкий, увещевающий голос отца: «Ненависть – слишком сильное слово, Хелена».

Я высыпаю лапшу из коробки в кастрюлю с кипящей соленой водой и подхожу к окну, чтобы проверить, как там девочки. Меня просто тошнит от всех этих Барби, маленьких пони и диснеевских принцесс, захламивших игровую площадку. Как Айрис и Мэри разовьют в себе такие качества, как терпение и самоконтроль, если Стивен дает им все, чего они пожелают? В детстве у меня ничего похожего не было. Я сама делала себе игрушки. Хвощ, который я разрывала на части, а потом собирала заново в том же порядке, был такой же обучающей игрушкой, как те, в которых малышам нужно подбирать фигурки под соответствующие отверстия. А после обеда из побегов молодого рогоза в моем распоряжении оказывалась целая тарелка того, что, по словам мамы, выглядело как пластиковые спицы. Но для меня это были мечи. Я втыкала их в песок на заднем дворе и строила форт, где у моих воинов-шишек (еловые против тсуговых[7 - Тсуга – род хвойных вечнозеленых деревьев семейства сосновые. (Примеч. ред.)]) состоялось немало эпичных сражений. Отсутствие материальных благ никогда не было для меня проблемой.

До того как мое лицо покинуло обложки журналов, продающихся в супермаркетах, люди часто спрашивали, что показалось мне самым чудесным, невероятным и удивительным после того, как я попала в цивилизацию. Как будто их мир был лучше моего. Или на самом деле был цивилизованным. Я с легкостью могу оспорить уместность данного слова в описании того мира, который открылся мне в возрасте двенадцати лет: войны, загрязнение окружающей среды, алчность, преступность, голодающие дети, расовая ненависть, межнациональные конфликты – и это только начало. Может быть, интернет? (Невразумительная штука.) Фастфуд? (Навязчивый вкус.) Самолеты? (Ради бога, в пятидесятых годах технологии уже были весьма развиты. Неужели люди в самом деле думали, что над нашей хижиной никогда не летали самолеты? Или что мы считали их гигантскими серебряными птицами?) Путешествия в космос? (Признаю, с этой темой у меня все еще возникают проблемы. Тот факт, что двенадцать человек прогулялись по Луне, кажется мне немыслимым. И да, я видела снимки.)

Мне всегда хотелось поставить вопрос по-другому. Можете ли вы сказать, каковы различия между обычной травой, ситником и осокой? Знаете, какие из диких растений пригодны для пищи и как их готовить? Сумеете подстрелить оленя, попав прямо в малозаметное коричневое пятно на его плече, чтобы он упал, где стоял, и не пришлось бы гоняться за ним весь остаток дня? А соорудить силки для кролика? Освежевать и выпотрошить его после поимки? Получится у вас приготовить его на открытом огне так, чтобы мясо было сочным, а корочка – румяной и хрустящей? И, кстати об этом, вы сможете разжечь костер без спичек?

Я быстро учусь. И мне понадобилось много времени, чтобы понять: большинство людей серьезно недооценивают мои навыки. Положа руку на сердце, могу сказать: их мир все же богат разнообразнейшими и невероятными технологическими чудесами. Важное место в списке занимает водопровод. Даже сейчас, когда я мою посуду или набираю ванну для девочек, мне нравится держать руки под краном, хотя я стараюсь не делать этого при Стивене. Немногие мужчины согласились бы жить с женщиной, которая может целую ночь провести в лесу, охотится на медведя или ест камыш. Не хочу усугублять.

Но вот правдивый ответ: самым потрясающим открытием, которое я сделала после того, как нас с мамой освободили, было электричество. Не представляю, как мы обходились без него все эти годы. Когда я смотрю на людей, которые как ни в чем не бывало заряжают свои планшеты и телефоны, поджаривают хлеб в тостере и готовят попкорн в микроволновке, смотрят телевизор и читают электронные книги глубокой ночью, я все еще изумляюсь. Никто из тех, кто вырос с электричеством, даже не задумывается о том, как прожить без него, если не считать тех редких случаев, когда оно выключается из-за грозы и приходится доставать фонарики и свечи.

Представьте, что электричества не существует. Нет никакой бытовой техники. Нет холодильников, стиральных машин и сушилок. Нет электроинструментов. Придется просыпаться, когда светает, и ложиться спать, когда стемнеет. Шестнадцатичасовые дни летом и восьмичасовые зимой. Будь у нас электричество, мы могли бы слушать музыку. Охлаждаться с помощью кондиционеров и согревать самые холодные углы наших комнат. Выкачивать воду из болота. Я с легкостью прожила бы без телевизора или компьютера. Даже без мобильного телефона. Но если и есть вещь, по которой я скучала бы, лишившись ее сейчас, это электричество. Сдаюсь.

С игровой площадки доносится вопль, и я резко оглядываюсь. Я не всегда могу определить по крикам дочерей, есть ли повод для серьезного беспокойства. Серьезное подразумевает фонтаны крови, бьющие из конечностей девочек, или черного медведя, бродящего по ту сторону забора. А несерьезное может вызвать Айрис, которая бегает кругами и размахивает руками, да еще и орет так, словно проглотила крысиный яд, в то время как Мэри смеется и хлопает в ладоши с криком: «Пчелка! Пчелка!»

Это еще одно слово, с которым у нее нет проблем.

Я знаю. Трудно поверить, что женщина, выросшая среди дикой природы, произвела на свет дочь, которая боится насекомых, но так и есть. Я давно отбросила попытки вытащить Айрис за город. Она только и делает, что жалуется на мошкару, грязь и запахи. С Мэри мне проще. Родитель не должен иметь любимчиков среди детей, но иногда это сложно.

Я стою у окна до тех пор, пока пчела не улетает в более мирное воздушное пространство, а девочки не успокаиваются. Неожиданно представляю себе, как их дедушка смотрит на них из зарослей, и мое сердце замирает от страха. Одна девочка светлая, другая темная. Я знаю, какую он выберет.

Я открываю окно и зову девочек внутрь.

3

После того как с тарелок пропадают последние крошки, я купаю Мэри и Айрис и укладываю спать, несмотря на их протесты. Мы все понимаем, что еще слишком рано. И они наверняка будут еще целый час хихикать и шептаться, прежде чем уснут, но пока они находятся в своей комнате, лежат в кроватях и не выходят в гостиную, я не против.

Я возвращаюсь в гостиную как раз к началу шестичасовых новостей. С момента побега отца прошло уже
Страница 6 из 17

два часа, и до сих пор нет никаких сообщений о том, что его кто-то видел. В общем-то, это не очень меня удивляет. Я до сих пор не верю, что он прячется в заповеднике. Те же особенности этой местности, которые так затрудняют поиски, затрудняют и бегство. А мой отец никогда и ничего не делает просто так. В том, что он совершил побег именно там, должен быть смысл. Мне нужно только понять, в чем он заключается.

Перед тем как дом дедушки и бабушки снесли, я часто бродила по комнатам в поисках следов отца. Я хотела понять, как человек мог превратиться из невинного ребенка в похитителя детей. В судебных записях я нашла не очень много информации: мой дедушка Холбрук был чистокровным оджибве[8 - Оджибве, иначе сото или чиппева – индейский народ алгонкинской языковой семьи. Расселен в резервациях в США, в том числе в штате Мичиган. (Примеч. ред.)] и получил «белое имя», когда его еще совсем ребенком отослали в индейскую школу-интернат. Предками моей бабушки были финны, жившие в северо-западной части Верхнего полуострова и работавшие на медных рудниках. Дедушка и бабушка познакомились и поженились, когда им обоим было уже далеко за тридцать, а спустя пять лет появился на свет мой отец. Адвокат описывал родителей моего отца как старых и замшелых перфекционистов, которые были не в состоянии приспособиться к потребностям непоседливого ребенка и наказывали его за малейшую провинность. Я нашла в сарае кедровую палку с гладкой ручкой, предназначенную для порки, так что эти слова – правда. В тайнике под досками пола в спальне отца я обнаружила обувную коробку с парой наручников, клубком светлых волос, которые он, надо полагать, вытащил из материнской расчески, помадой и парой белых хлопковых трусов, тоже наверняка принадлежавших ей. Представляю, что бы сделало обвинение, если бы им в руки попало все это.

В других записях подробностей немного. Родители выгнали отца из дома после того, как он в десятом классе бросил школу. Первое время он работал на лесопилке, а затем пошел в армию, откуда через год с небольшим был с позором изгнан, потому что не мог найти общий язык с солдатами и не слушал командиров. Адвокат утверждал, что в этом не было его вины. Будучи талантливым юношей, он вел себя так вызывающе, потому что стремился найти любовь и признание, которых ему не дали собственные родители. А я вот в этом не уверена. С точки зрения выживания в дикой местности отец был мудрым и рассудительным, но, честно говоря, я не могу припомнить, чтобы он хоть однажды читал журнал «Нэшнл географик». Иногда я даже задумывалась, умеет ли он читать. Он и картинки-то не разглядывал.

Ничто из найденного не напоминало мне об отце, которого я знала, пока мне не попался на глаза мешок с рыболовным снаряжением, свисающий с крюка в подвале. Отец часто рассказывал о том, как в детстве ловил рыбу на Фокс-ривер. Он знал все лучшие места для рыбалки. Однажды он даже был проводником съемочной группы «Природа Мичигана»[9 - Телевизионная передача о дикой природе штата Мичиган.]. После того как я нашла этот рыболовный набор, я много раз ходила с ним на Фокс-ривер и ее восточные притоки. Удочка у отца была хорошая. С поплавком весом в четыре или пять, а иногда и шесть граммов я чувствовала себя настоящей богиней рыбалки на быстром течении и всегда возвращалась домой с полной вершей. Не знаю, настолько ли хорошо я умею ловить форель, как отец, но мне хочется так думать.

Я вспоминаю отцовские истории о рыбалке, а новостной блок все повторяется и повторяется. Если бы я убила двух человек и сбежала из тюрьмы, зная при этом, что мой побег положит начало самой большой погоне в истории штата Мичиган, то точно не стала бы слепо метаться по болотам. Я бы отправилась в одно из тех немногих мест на земле, где была счастлива.

Без четверти десять. Я сижу на веранде, жду Стивена и убиваю комаров. Не представляю, как он отреагирует на новость о том, что сбежавший заключенный – это мой отец, но уверена, что приятной его реакция точно не будет. Мой тихоня-фотограф редко теряет самообладание, и это одно из тех качеств, которые привлекли меня в нем с самого начала, но у всех есть свой предел.

Рэмбо лежит на дощатом крыльце рядом со мной. Чтобы заполучить его, восемь лет назад я отправилась к семье заводчиков породы плоттхаунд, жившей в Северной Каролине. Он тогда был еще щенком. Это случилось задолго до того, как появились Стивен и девочки. И он определенно пес одного хозяина. Нет, конечно, Рэмбо станет защищать Стивена или девочек, если придется. Плоттхаунды совершенно бесстрашные – настолько, что поклонники этой породы даже называют их «ниндзя в мире собак» и считают их самыми сильными собаками в мире. Но, если дело дойдет до реальной опасности и вся моя семья окажется в беде, Рэмбо в первую очередь кинется спасать именно меня. Люди, романтизирующие животных, назвали бы это любовью, или верностью, или преданностью, но дело в том, что такова его природа. Плоттхаунды рождены для того, чтобы оставаться в игре лишь на определенное время и пожертвовать собой в битве, а не бежать от нее. И он ничего не может с этим поделать.

Рэмбо настороженно ворчит и вскидывает уши. Я поднимаю голову. Я могу различить пение сверчков и цикад, шепот ветра в кронах сосен и какое-то шуршание в хвое на земле (скорее всего, это возится мышь или землеройка), характерное уханье неясыти, доносящееся с лужайки, лежащей между нашим домом и соседним, возню и крики пары квакв, угнездившихся в болоте позади нашего дома, шум машины, пронесшейся мимо нашего дома по шоссе, но для его собачьего супернюха вся ночь богато расцвечена запахами и звуками. Он сдавленно скулит и скребет передними лапами, но не встает. И не будет, пока я ему не скажу. Я учила его слушаться не только устных команд, но и жестов. Кладу ладонь ему на голову, и он снова опускает ее на мое колено. Не все, что бродит в темноте, нужно выследить и загнать.

Конечно, я все еще думаю об отце. То, что он сделал с матерью, – неправильно. Но убийство двух охранников ради побега из тюрьмы – непростительно. Однако какая-то часть меня, крошечная, не больше крупинки пыльцы с единственного цветка на единственном стебельке болотной травы, та малюсенькая часть, которая навсегда останется пятилетней девочкой с двумя косичками, боготворившей отца, радовалась, что папа снова на свободе. Он провел в тюрьме тринадцать лет. Ему было тридцать пять, когда он похитил маму, сорок девять, когда покинул свое болото, пятьдесят один, когда его поймали и осудили два года спустя. В этом ноябре ему исполнится шестьдесят шесть. В Мичигане нет смертной казни, но когда я думаю о том, что отец снова окажется в тюрьме на ближайшие десять, двенадцать или даже тридцать лет и проживет при этом так долго, как его собственный отец, то мне кажется, что лучше бы его казнили.

После того как мы покинули болото, все ожидали, что я возненавижу отца за то, что он сделал с мамой. И я ненавидела. И сейчас ненавижу. Но, кроме того, мне было очень его жаль. Он всего лишь хотел иметь жену. Однако ни одна женщина в здравом уме не согласилась бы жить с ним на той ферме. Если посмотреть на ситуацию с этой точки зрения – что еще ему оставалось делать? Отец был психически больным и отчаянно ущербным человеком, корни которого настолько
Страница 7 из 17

глубоко ушли в индейскую глушь, что он просто не смог бы устоять перед соблазном похитить мою маму, даже если бы захотел. Психиатры, как со стороны защиты, так и со стороны обвинения, сошлись в диагнозе: антисоциальное расстройство личности. Хотя адвокат пытался смягчить приговор и утверждал, что болезнь стала следствием черепно-мозговой травмы, которую он получил в детстве после многократных ударов по голове.

Но я была ребенком. И любила своего папу. Джейкоб Холбрук, которого я знала, был умным, веселым, терпеливым и добрым человеком. Он заботился обо мне, одевал, кормил, учил всему, что могло помочь мне не только выживать на болоте, но и процветать. Кроме того, речь идет о событиях, в результате которых я появилась на свет, так что разве честно будет говорить, что я о них жалею?

В последний раз я видела отца, когда он, шаркая, вошел в зал суда округа Маркетт в наручниках и кандалах на лодыжках, чтобы вскоре оказаться за решеткой с тысячей других мужчин. Я не присутствовала на рассмотрении его дела. Мои показания были признаны ненадежными в силу моего юного возраста и воспитания, а кроме того, ненужными, потому что моя мать предоставила обвинению доказательства, которых хватило бы, чтобы упечь моего отца за решетку на дюжину пожизненных сроков. Но родители моей матери все же привезли меня из Ньюберри в тот день, когда папа был осужден. Думаю, они надеялись, что, увидев, как он получает по заслугам за то, что сделал с их дочерью, я возненавижу его так же сильно, как они. В тот же день я впервые встретила своих дедушку и бабушку по отцовской линии. Представьте себе мое удивление, когда я узнала, что мать человека, которого я всегда считала чистокровным оджибве, была белокожей блондинкой.

С того дня я проезжала мимо тюрьмы округа Маркетт по меньшей мере раз сто. Каждый раз, когда возила Мэри к специалисту, или обеих девочек по магазинам, или когда мы выбирались в город, чтобы посмотреть фильм в кинотеатре. Саму тюрьму не разглядишь со стороны шоссе. Все, что видят прохожие, – это извилистая дорогая, обрамленная старой каменной оградкой. Она похожа на въезд в старинное поместье и вьется между деревьями в сторону скалистого откоса, с которого открывается широкий вид на залив. Здания из песчаника, принадлежащие государству, находятся в реестре исторических памятников и датируются тысяча восемьсот восемьдесят девятым годом, когда была открыта местная тюрьма. Максимально охраняемое крыло, где содержался мой отец, состоит из шести этажей, в нем пять одиночных камер. Оно окружено двадцатифутовой каменной стеной и трехметровой изгородью из колючей проволоки. Периметр контролируют восемь башен, откуда легко вести огонь. Пять из них снабжены камерами, позволяющими следить за передвижениями внутри жилых блоков. Во всяком случае, так описывает это место Википедия. Внутри я никогда не бывала. Однажды я осмотрела тюрьму с помощью карт «Гугла», но тогда во дворе не было заключенных.

А теперь тюремное население стало меньше на одного человека. Это означает, что через несколько минут мне придется рассказать мужу правду, только правду и ничего, кроме правды, о том, кто я и в каких условиях жила с самого рождения, и да поможет мне Бог.

Рэмбо лает, как по команде, предупреждая меня. Через секунду свет фар облизывает двор и растекается по мере того, как внедорожник въезжает на парковку. Это не «чероки» Стивена. У этой машины на крыше установлены дополнительные фары, а на двери виднеется логотип полиции штата. На долю секунды я позволяю себе поверить в то, что смогу ответить на все вопросы офицеров и отделаться от них прежде, чем Стивен вернется домой. Но затем я замечаю «чероки» Стивена прямо за полицейской машиной. Внутреннее освещение в обоих автомобилях зажигается одновременно. Я вижу, как замешательство на лице Стивена превращается в панику, когда он видит полицейских в форме. Он бежит ко мне по двору:

– Хелена! Ты в порядке? А девочки? Что случилось? У вас все хорошо?

– Все в порядке.

Я приказываю Рэмбо оставаться на месте и спускаюсь с крыльца навстречу Стивену как раз в тот момент, когда к нам приближаются полицейские.

– Хелена Пеллетье? – спрашивает главный из них.

Он молод. Почти мой ровесник. Его напарник выглядит еще моложе. Мне становится интересно, сколько человек они уже успели опросить. Сколько жизней успели разрушить их вопросы. Я киваю и тянусь к руке Стивена.

– Мы хотели бы задать вам несколько вопросов о вашем отце Джейкобе Холбруке.

Стивен резко оборачивается.

– Твоем от… Хелена, что происходит? Я не понимаю. Этот сбежавший заключенный, он что, твой отец?

Я киваю еще раз. Надеюсь, что Стивен расценит этот жест как извинение и признание. «Да, Джейкоб Холбрук – мой отец, да, я лгала тебе с первого дня нашей встречи, да, в моих венах и венах наших с тобой дочерей течет кровь преступника. Прости меня. Прости, что тебе пришлось узнать об этом вот так. Прости, что я не сказала тебе раньше. Прости. Прости. Прости».

Темно. Лицо Стивена в тени. Мне трудно понять, о чем он думает, пока медленно переводит взгляд с меня на офицеров и обратно.

– Пойдем внутрь, – наконец говорит он. Но не мне, а им. Он выпускает мою руку и ведет офицеров на веранду, а затем в дом.

Вот так и рухнули стены моей тщательно выстроенной новой жизни.

4

Офицеры полиции штата Мичиган сидят на разных концах дивана в нашей гостиной. Они похожи на голубую подставку для книг. Одинаковая форма, один и тот же возраст, рост, волосы тоже похожи. Фуражки они вежливо положили на подушки в центре дивана, а сами сидят, задрав колени, потому что Стивен мужчина невысокий и диван тоже довольно низкий. Здесь они почему-то выглядят крупнее, чем во дворе, и кажутся более устрашающими, как будто сила, которую излучает их форма, делает их мощнее физически. Или это сама гостиная в их присутствии кажется меньше, потому что мы редко принимаем гостей. Пригласив их в дом, Стивен сразу же предложил им кофе. Офицеры отказались, и меня это радует. Я уж точно не стала бы делать ничего, что заставило бы их задержаться.

Стивен сидит на краю кресла рядом с диваном, прямо как птица, готовая в любой момент упорхнуть. Его правая нога подергивается, и, судя по выражению его лица, он предпочел бы оказаться где угодно, только не здесь. Я сижу на единственном свободном стуле в противоположном конце комнаты. От меня не ускользнул тот факт, что мы с мужем оказались так далеко друг от друга, как только возможно в этом помещении. И другой факт: с тех пор как Стивен пригласил полицейских в наш дом, он изо всех сил старается смотреть куда угодно, лишь бы не на меня.

– Когда вы в последний раз видели своего отца? – спрашивает меня главный офицер, едва мы рассаживаемся.

– Я не говорила с отцом с того дня, как ушла с болота.

Офицер приподнимает бровь. Могу представить, о чем он думает. Я живу в пятидесяти милях от тюрьмы, в которой мой отец провел тринадцать лет, и за это время ни разу не навестила его?

– Итак, тринадцать лет. – Он достает из нагрудного кармана блокнот и ручку и делает вид, будто собирается записать это число.

– Пятнадцать, – поправляю я.

После того как мы с мамой оставили болото, отец два года скрывался в глуши Верхнего полуострова, прежде чем его поймали. Полицейскому
Страница 8 из 17

это известно так же, как и мне. Он задает исходную точку вопросом, ответ на который и так знает, чтобы понять, лгу я или нет. У меня нет никаких причин лгать, но ему-то об этом еще не известно. Я понимаю, что он должен считать меня подозреваемой, пока не доказано обратное. Заключенные обычно не сбегают из тюрем строгого режима, если только им не помогает кто-то в самой тюрьме или за ее пределами. Кто-то вроде меня.

– Так. Значит, вы не разговаривали с отцом пятнадцать лет.

– Можете проверить тюремные списки посетителей, если не верите, – предлагаю я, хотя не сомневаюсь, что они уже это сделали. – Или записи звонков. Не важно. Я говорю правду.

Нельзя сказать, что я ни разу не подумала о том, чтобы навестить его, – думала, и много раз. Когда полиция арестовала отца, я очень хотела с ним повидаться. Ньюберри – маленький городок. Тюрьма, в которой его содержали до суда, располагалась всего в нескольких кварталах от моей школы. Я могла бы наведаться туда после уроков или съездить на велосипеде в любое время, как только захотела бы. Никто не мог запретить мне провести несколько минут наедине с отцом. Но мне было страшно. Мне исполнилось четырнадцать. Мы не встречались два года. Я изменилась. И он, наверное, тоже. Я боялась, что папа не захочет меня видеть. Что он зол на меня или разочаровался во мне, ведь это по моей вине его поймали.

А после того, как отца осудили, никто не повез бы меня за сотню миль из Ньюберри в Маркетт, чтобы я смогла навестить папу в тюрьме, даже если бы мне хватило смелости об этом попросить. Потом, когда я сменила фамилию и обзавелась собственным автомобилем, я все равно не могла навещать его, потому что мне пришлось бы показать документы и отметиться в списке посетителей, а я не хотела, чтобы моя новая жизнь пересекалась со старой. В любом случае нельзя сказать, чтобы я испытывала какую-то невыносимую тоску по отцу. Мысль о том, что стоит повидать его, лишь изредка показывалась на поверхности, когда я наблюдала, как Стивен играет с девочками, и что-то в их поведении напоминало мне дни, проведенные с папой.

Последний раз я всерьез задумалась об этом два года назад, когда умерла мама. Это было тяжелое время. Я не могла поверить, что ее не стало и не осталось никого, кто мог бы связать все точки в моей жизни и помочь мне понять, кто я такая. Я создала собственную программу защиты свидетелей. Если я собиралась начать новую жизнь, надо было окончательно разорвать все связи со старой. И все же я была ее единственной дочерью, и мое отсутствие на похоронах выглядело как предательство. Меня терзала мысль о том, что я больше никогда не увижу ее и не заговорю с ней. Я не хотела, чтобы то же самое случилось и с отцом. Я могла бы выдать себя за одну из тех девиц, которые пишут письма заключенным, если кому-нибудь вдруг станет интересно, почему это я внезапно решила его навестить. Но тогда ему пришлось бы мне подыгрывать, чтобы мой план сработал, однако у меня не было никакой возможности выяснить, пойдет ли он на это. А идея притвориться его любовницей казалась совсем уж жуткой.

– У вас есть какие-нибудь мысли о том, куда он мог пойти? – спрашивает меня офицер. – Что он задумал?

– Ни единой.

«Если не считать очевидного желания оказаться как можно дальше от тех, кто пытается его найти», – хотелось сказать мне, но я знаю, что лучше не злить вооруженных людей. У меня мелькает мысль, не спросить ли их о том, как продвигаются поиски, но самого факта, что им понадобилась моя помощь, уже более чем достаточно.

– Вы думаете, он попытается как-то связаться с Хеленой? – спрашивает их Стивен. – Моя семья в опасности?

– Если у вас есть возможность уехать куда-нибудь на несколько дней, это было бы кстати.

Стивен бледнеет.

– Не думаю, что он направляется сюда, – быстро говорю я. – Мой отец ненавидел своих родителей. У него нет причин возвращаться в то место, где он вырос. Он просто хочет скрыться.

– Подожди. Что? Ты сказала, твой отец жил здесь? В нашем доме?

– Нет, нет. Не в этом доме. Эта земля – собственность его родителей, но после того, как она перешла ко мне, их дом снесли.

– Собственность родителей… – Стивен качает головой.

Полицейские смотрят на него с жалостью, так, словно постоянно сталкиваются с подобным. «Женщины, – написано у них на лицах. – Им доверять нельзя». Мне тоже жаль Стивена. Слишком много всего и сразу. Я хотела рассказать ему обо всем наедине, в нужное время и нужным образом, а не устраивать целое шоу из его неведения и растерянности.

Стивен пристально следит за мной, пока мне задают вопросы, и, вне всякого сомнения, ждет, когда у меня спросят: где я была, когда сбежал мой отец? Кто-нибудь был со мной? Я когда-нибудь отправляла отцу посылки в тюрьму? Хотя бы баночку желе или открытку на день рождения?

Он сверлит меня взглядом по мере того, как продолжается допрос. Он обвиняет меня. Осуждает. Мои ладони потеют. Мои губы двигаются, пока я отвечаю на вопросы полицейских, хотя в данный момент я могу думать лишь о том, как больно все это бьет по Стивену, какой опасности подвергло его и девочек мое молчание. Как мало значат все мои жертвы сейчас, когда всплыл этот секрет.

В коридоре раздается топоток. Айрис выглядывает из-за угла. Видит полицейских в гостиной, и ее глаза становятся огромными.

– Папочка, – неуверенно говорит она, – ты придешь поцеловать меня на ночь?

– Конечно, тыковка, – тут же отвечает Стивен без всякого намека на сковавшее нас обоих напряжение. – Возвращайся в кроватку. Я сейчас приду. – Он поворачивается к полицейским. – Мы закончили?

– Пока да. – Главный офицер смотрит на меня так, словно уверен: я знаю больше, чем говорю. Перед уходом он передает мне свою визитку. – Если вспомните что-нибудь, что поможет нам найти вашего отца, что угодно, – позвоните.

Я прячу визитку в карман, пока Стивен провожает полицейских к двери.

– Я хотела тебе рассказать! – говорю я, как только за ними закрывается дверь.

Смерив меня долгим взглядом, Стивен медленно встряхивает головой.

– Тогда почему не рассказала?

Справедливее вопроса не придумаешь. Хотелось бы мне знать ответ на него. На самом деле я вовсе не собиралась лгать ему. Когда мы познакомились на Черничном фестивале в Парадайзе семь лет назад и Стивен предложил съесть по бургеру, скупив предварительно весь мой ассортимент, я не могла сказать ему: «С удовольствием пойду с тобой на свидание. Кстати, я – Хелена Эрикссон, и еще: помнишь того парня, который в девяностых украл девчонку из Ньюберри и четырнадцать лет держал ее в плену на болоте? Ну, тот, которого прозвали Болотным Царем? Да, это мой папаша».

Мне был двадцать один год. И я наслаждалась восхитительной анонимностью. Никаких шепотков за спиной, никаких сплетен и указывающих на меня пальцев, только я и моя собака, с которой мы охотимся, рыбачим и собираем ягоды. Я не собиралась нарушать режим тишины ради темноволосого кареглазого незнакомца с его подозрительной любовью к рогозно-черничному желе. Но были минуты, когда я могла во всем признаться. Может, не на первом свидании, не на втором и не на третьем, но после того, как поезд нашего знакомства разогнался, и до того, как мы оказались на борту лодки, плывущей по озеру Пикчерд Рокс, зная без слов, что теперь мы официально пара. И уж точно до того,
Страница 9 из 17

как Стивен опустился на одно колено на каменистом пляже Верхнего озера. Но к тому моменту я и так потеряла слишком много и не понимала, что обретаю.

Стивен снова встряхивает головой.

– Я дал тебе абсолютную свободу, и вот как ты меня… Разве я возражал, когда ты ходила на медвежью охоту? Или когда ты на всю ночь оставалась в лесу одна? Когда ты исчезла на две недели после рождения Мэри, потому что тебе нужно было побыть одной? Я говорю о том, что… У кого еще жена охотится на медведя? Я бы прошел через все это с тобой, Хелена. Почему ты мне не доверяла?

Чтобы ответить ему, мне понадобилось бы не меньше тысячи слов, но все, что я могу сказать сейчас, – это «прости». И даже я понимаю, насколько неубедительно это звучит. Но тем не менее мне и правда очень жаль. И я бы просила прощения до конца своих дней, если бы это как-то помогло.

– Ты солгала мне. И теперь подвергла всю нашу семью опасности.

Стивен проходит мимо меня на кухню. Хлопает задней дверью. Я слышу, как он грохочет чем-то в гараже. А потом он возвращается, и в каждой руке у него по чемодану.

– Собери все, что может понадобиться тебе и девочкам. Мы едем к моим родителям.

– Сейчас?

Родители Стивена живут в Грин-Бэй. Это в четырех часах езды отсюда, не говоря уже о том, что придется останавливаться во всех местах, где есть ванная и туалет, раз уж речь идет о поездке с двумя маленькими девочками. Если мы выедем прямо сейчас, мы доберемся до его родителей не раньше трех часов ночи.

– А что еще нам остается делать? Мы не можем здесь оставаться! Не по соседству с убийцей-психопатом!

Он не сказал «по соседству с убийцей-психопатом, который к тому же оказался твоим папашей», но наверняка имел это в виду.

– Он не придет сюда, – снова говорю я. Не столько потому, что сама в это верю, но потому, что Стивен должен верить. Я просто не выдержу, если он будет думать, будто я могла добровольно и сознательно поставить свою семью под угрозу.

– Ты это точно знаешь? Ты можешь поклясться, что твой отец не явится сюда за тобой или девочками?

Я открываю рот и тут же закрываю. Конечно, я не могу поклясться. Ведь я не уверена в том, на что способен и на что не способен отец. Он убил двух человек, чтобы сбежать из тюрьмы, а о таком я никогда и подумать не могла.

Руки Стивена сжимаются в кулаки. Я внутренне готовлюсь к худшему. Стивен никогда не бил меня, но всегда бывает первый раз. Отец не гнушался бить мать и за меньшее. Грудь Стивена раздувается. Он делает глубокий вдох. Выдыхает. Затем еще раз. Хватает розовый чемоданчик с изображением принцесс, разворачивается на каблуках и, громко топая, уходит в коридор. Ящики комода открываются и с грохотом закрываются.

– Папочка, ты злишься на маму? – жалобно спрашивает Айрис.

Я беру второй чемодан и иду в нашу спальню. Собираю все, что может понадобиться Стивену, чтобы он мог оставаться у своих родителей так долго, как посчитает нужным. Несу чемодан в гостиную и ставлю у входной двери. Хочу сказать, что мне жаль. Что я понимаю, как он себя сейчас чувствует. Что это не моя вина. Что я хотела, чтобы все было иначе. И мне больно видеть, как он закрывается и отдаляется от меня. Но когда он возвращается с чемоданом девочек, подхватывает второй и проносит их мимо меня к машине так, словно мы чужие люди, я не решаюсь ничего сказать.

Мы застегиваем пуговки на кофточках девочек прямо поверх пижам. Стивен надевает переноску с Мэри на плечо. Я иду за ними, держа Айрис за руку.

– Будь умницей, – говорю я, сажаю ее в детское кресло и пристегиваю ремень. – Слушай папу. Делай все, что он говорит.

Айрис моргает и трет глазки, как будто изо всех сил старается не заплакать. Я глажу ее по голове и пристраиваю рядом с ней ее любимую плюшевую игрушку, а затем обхожу машину и наклоняюсь к водительскому окну. Стивен вскидывает брови, опускает стекло.

– Ты не берешь с собой Рэмбо?

– Я не еду, – отвечаю я.

– Хелена, перестань.

Я знаю, о чем он думает. Мы оба знаем, что я и в лучшие времена побаивалась его родителей, а сейчас речь шла о том, чтобы заявиться к ним среди ночи с девочками, потому что мой отец сбежал из тюрьмы. И дело даже не в том, что мне нужно прикладывать усилия и притворяться, будто меня интересует то же, что и их, хотя у нас нет ничего общего. Их дом – целая полоса препятствий из правил и манер, в которых я должна хорошо ориентироваться. Я прошла долгий путь от той неприспособленной к обществу двенадцатилетней девочки, но всякий раз, когда я оказываюсь в компании родителей Стивена, я чувствую себя такой же, как в самом его начале.

– Дело не в этом. Мне нужно остаться здесь. Полиции может понадобиться моя помощь.

Это почти не ложь. Но Стивен никогда не поймет, почему я хочу остаться. Правда заключается в том, что где-то в промежутке между первым вопросом полицейских и тем моментом, когда за ними закрылась дверь, я поняла, что если кто-то и может поймать отца и вернуть в тюрьму, то это я. Никто не сравнится с ним в ориентировании на открытой местности, но я могу попробовать. Я жила с ним двенадцать лет. Он тренировал меня и научил всему, что было ему известно. Я знаю, как он думает. Знаю, что он сделает. Куда пойдет.

Если бы Стивен догадывался, что я затеяла, он наверняка напомнил бы мне, что отец вооружен и опасен. Он убил двух тюремных охранников, и полицейские убеждены, что он будет убивать опять. Но если в мире и есть человек, который может не бояться моего отца, то это я.

Глаза Стивена сужаются. Не уверена, подозревает ли он, что я не совсем честна с ним. И вряд ли что-то изменилось бы, если бы он знал правду. В итоге он пожимает плечами и устало произносит:

– Позвони мне.

А затем стекло поднимается. Свет фар растекается по двору, когда Стивен сдает назад, съезжая с парковки и разворачиваясь. Айрис оглядывается и смотрит в заднее стекло. Я поднимаю руку. Она машет мне в ответ. Стивен – нет.

Я стою во дворе, пока свет фар его «чероки» не исчезает вдалеке, а затем возвращаюсь на веранду и опускаюсь на ступени. Ночь кажется холодной и пустой, и внезапно я понимаю, что за все шесть лет, с тех пор как вышла замуж, ни разу не ночевала в этом доме одна. У меня в горле образовывается комок. Я сглатываю. У меня нет права жалеть себя: я сама во всем виновата. Я только что потеряла семью. По своей же вине.

Мне все это знакомо. Я уже ступила на эту дорогу однажды, после того как мама погрузилась в такую глубокую депрессию, что не выходила из своей комнаты целыми днями, а иногда и неделями, – в то время, когда дедушка и бабушка подали на нее в суд, чтобы отобрать право опеки надо мной.

Если Стивен не вернется, если он решит, что мой грех слишком велик, чтобы его простить, и подаст на развод, я больше никогда не увижу своих девочек. Если сравнить мое странное детство, все мои особенности и причуды, и его абсолютно нормальное воспитание в традиционной семье среднего класса, то я никогда не выиграю. Против меня столько страйков, что нет смысла и браться за биту. На земле нет судьи, который решил бы дело в мою пользу. Даже я не передала бы себе опеку над детьми в этой ситуации.

Рэмбо плюхается рядом и кладет голову мне на колени. Я обнимаю его и зарываюсь лицом в его шерсть. Думаю о том, сколько у меня было шансов за все эти годы, чтобы окончательно прояснить для себя, кто я такая. Оглядываясь
Страница 10 из 17

назад, я понимаю: я убедила себя в том, что если не буду произносить имя отца вслух, то смогу притвориться, будто его вообще не существует. Но все же он есть. И в глубине души я всегда знала, что настанет день расплаты.

Рэмбо скулит и высвобождается из моих объятий. Я отпускаю его в ночной двор, поднимаюсь на ноги и возвращаюсь в дом, чтобы приготовиться. Есть только один способ все исправить. Один способ вернуть семью. Я должна сама поймать своего отца. Только так я смогу доказать Стивену, что для меня нет и не может быть ничего важнее, чем семья.

5

Хижина

Прошло немало времени после того, как болотный царь утопил принцессу в трясине. Но вот аист увидел, как со дна болота кверху тянется длинный зеленый стебель. Едва коснувшись поверхности, он раскрылся и становился все шире, пока из него не показался бутон. Однажды утром, пролетая над болотом, аист заметил, что под теплыми солнечными лучами этот бутон распустился. В чашечке новорожденного цветка он увидел очаровательного ребенка – маленькую девочку, которую словно только недавно вынули из ванночки.

«У жены викинга нет детей, но как же она мечтает о них! – подумал аист. – Люди говорят, что аисты приносят детей. Вот я и выполню свой долг!»

И тогда аист выхватил малышку из цветка и полетел к замку. Проткнул клювом отверстие в оконном пузыре и положил ребенка на грудь жены викинга.

    Ганс Христиан Андерсен.

    Дочь болотного царя

В детстве я и представить себе не могла, что с моей семьей что-то не так. Обычно дети такого не замечают. Какой бы ни была их ситуация, она кажется им нормальной. Дочери жестоких отцов выбирают жестоких мужей, когда вырастают, потому что привыкли к такому поведению. Потому что им это знакомо и кажется естественным. Даже если им самим не нравятся условия, в которых они выросли.

Но я любила свою жизнь на болоте и почувствовала себя совершенно опустошенной, когда все вдруг развалилось. Конечно же, развалилось по моей вине, но я до последнего не понимала, какую роль сыграла в этом. На самом деле, если бы тогда я знала то, что знаю сейчас, все сложилось бы совсем иначе. Я бы не обожала так своего отца. Я бы куда лучше понимала мать. Хотя подозреваю, что все равно точно так же любила бы охоту и рыбалку.

Газеты прозвали отца Болотным Царем в честь тролля из сказки. Как и любой, кто хоть немного знаком с этой сказкой, я понимаю, почему ему дали такое имя. Но мой отец не был чудовищем. Я просто хочу прояснить это. Понимаю: многое из того, что он говорил или делал, было неправильным. Но, в конце концов, он старался изо всех сил, как любой другой родитель. И он определенно не издевался надо мной, во всяком случае, не в сексуальном плане, хотя многие думают иначе.

Я также понимаю, почему газеты назвали наш дом фермой. На фотографиях он и выглядит как обветшалая ферма: два этажа, обшивка из старой вагонки, двустворчатые окна, такие грязные, что сквозь них невозможно что-либо рассмотреть, и гонтовая крыша. Хозяйственные постройки вокруг лишь подчеркивают эту иллюзию: трехстенный сарай для бревен, небольшой амбар со всяким хламом и туалет.

Мы называли наш дом хижиной. Я не знаю, кто построил ее, когда и зачем, но уверена, что это наверняка были не фермеры. Хижина стояла на лесистом холме, поросшем кленами, буками и ольхой, похожем на толстую тетку, лежащую на боку. Маленький горбик – это ее голова, чуть более крупный – плечи, а самый большой – ее тучные бедра. Наш холм был частью бассейна реки Такваменон и восьмисот двадцати квадратных миль водно-болотных угодий, вливающихся в эту реку, хотя обо всем этом я узнала намного позже.

Индейцы племени оджибве называют эту реку Адикамегонг-зииби, «река, где водится белая рыба», хотя все, что нам попадалось в этой реке, – это щука-маскинонг, судак, окунь и обычная щука.

Наш холм располагался довольно далеко от главного русла реки Такваменон, поэтому его не могли видеть ни рыбаки, ни любители сплавляться на каноэ. А болотные клены, растущие вокруг хижины, практически полностью исключали всякую возможность разглядеть ее с воздуха. Вы, наверное, думаете, что ее расположение мог выдать дым из трубы, но все же не выдавал. Если кто-то и увидел бы его в те годы, когда мы жили там, он наверняка решил бы, что это дым от костра, на котором какой-то рыбак готовит свой ужин, или же он исходит из домика охотника. В любом случае отец был весьма осмотрительным человеком. Я уверена, что, похитив мою мать, он целый месяц ждал, прежде чем рискнул разжечь огонь.

Мама рассказывала, что первые четырнадцать месяцев отец держал ее прикованной к тяжелому железному кольцу в углу сарая. Не знаю, можно ли этому верить. Конечно же, я видела наручники. Я и сама пользовалась ими, когда возникала необходимость. Но зачем папе понадобилось бы держать ее прикованной в сарае, если ей все равно некуда было пойти? Повсюду, на сколько хватало глаз, одна только трава, если не считать хаток бобров и выдр и еще каких-то одиноких кочек. Слишком вязко, чтобы протолкнуть каноэ, слишком топко, чтобы пройти пешком.

Болото охраняло нас весной, летом и осенью. А вот зимой медведи, волки и койоты время от времени пересекали лед. Как-то раз зимой я натягивала ботинки, чтобы сходить в уборную перед сном (можете мне поверить, зимой вам не захочется вылезать из постели, чтобы сходить в туалет за домом среди ночи), и вдруг услышала на крыльце какой-то шум. Я подумала, что это енот. Ночь была не по сезону теплая, температура – почти выше нуля. Одна из тех светлых, полных лунного сияния ночей в середине зимы, когда тени удлиняются и дурачат диких зверей, заставляя их думать, что пришла весна.

Я вышла на крыльцо и увидела темный силуэт почти с меня ростом. Все еще уверенная, что это енот, я крикнула на него и шлепнула его по спине. Если им позволить, еноты могут устроить настоящий беспорядок, и угадайте, кому потом пришлось бы все это убирать.

Но это был не енот. Это был черный медведь и к тому же далеко не детеныш. Медведь обернулся, уставился на меня и вздохнул. Когда я закрываю глаза, до сих пор ощущаю его теплое, отдающее рыбой дыхание, чувствую, как разлетаются мои косички, когда он выдыхает мне в лицо.

– Джейкоб! – заорала я.

Мы с медведем смотрели друг на друга, пока не прибежал отец с ружьем и не пристрелил его. Мы ели этого медведя всю оставшуюся зиму. Тушу вздернули в амбаре, и она выглядела, как освежеванный человек. Мама жаловалась, что мясо слишком жирное и напоминает на вкус рыбу, но чего еще можно было ожидать? Как говорил папа, «ты – то, что ты ешь». Мы расстелили шкуру медведя перед камином и прибили ее к полу, чтобы выровнять. В комнате воняло тухлятиной, пока внутренняя сторона шкуры не просохла, но мне все равно нравилось сидеть на медвежьем ковре с миской тушеной медвежатины на коленях, вытянув обе ноги к огню и растопырив пальцы.

У папы была история даже лучше этой. Много лет назад, еще до меня и мамы, когда он был подростком, он бродил по лесу к северу от владений своих родителей на озере Навака, рядом с городом Гранд-Марей, и проверял свои силки. Снег в тот год был чрезвычайно глубоким, а за ночь выпало еще шесть дюймов, так что все его отметки и следы, по которым он мог ориентироваться, оказались погребены под ним. Папа сбился с пути раньше, чем понял это, а затем
Страница 11 из 17

провалился в сугроб и упал в глубокую яму. Вместе с ним обрушилась куча снега вперемешку с ветками и листвой, но папа не пострадал, потому что приземлился на что-то мягкое и теплое. Как только он осознал, куда попал и что случилось, сразу выбрался наружу, но прежде обнаружил у себя под ногами труп крошечного медвежонка, размером не больше его ладони. Шея у медвежонка была сломана. Каждый раз, когда папа рассказывал эту историю, мне хотелось, чтобы это случилось со мной.

Я родилась на свет спустя два с половиной года после того, как мама попала в плен. За три недели до ее семнадцатилетия. Мы с ней не похожи ни внешне, ни по характеру, но я могу представить, каково это было для нее – носить меня внутри.

– У тебя будет ребенок, – объявил отец однажды поздней осенью, после того как сбил грязь с ботинок на заднем крыльце и шагнул в нагретую кухню.

Ему пришлось рассказать маме, что происходит, потому что она была слишком молода и наивна, чтобы понять значение всех перемен, происходящих с ее телом. Хотя, возможно, она и понимала, просто отрицала это. Все зависит от того, насколько хороши были уроки здравоохранения в средней школе Ньюберри и насколько внимательно она слушала учителей.

Мама обернулась и посмотрела на него, отвлекшись от печки, у которой готовила. Она всегда или готовила, или грела воду для готовки и стирки, или таскала воду, чтобы разогреть ее для готовки и стирки.

В первой придуманной мной версии событий в этот момент на ее лице промелькнуло недоверие, и ее руки взлетели к животу.

– Ребенок? – прошептала мама. Она не улыбалась. Насколько я помню, она вообще редко улыбалась.

В другой версии она дерзко вскинула голову и бросила:

– Я знаю.

И, как бы мне ни нравился второй вариант, я больше склоняюсь к первому. За все те годы, что мы прожили вместе как семья, я ни разу не видела, чтобы мама перечила отцу. Теперь я понимаю почему. Особенно если она и правда сидела в наручниках в сарае, пока не забеременела. И все же мне хочется думать, что это было не так. Представьте, как я к этому отнеслась. Сначала я была младенцем, потом малышом, затем – взрослеющей девочкой, но все, что я знала о матерях, если не считать милых домохозяек в фартучках на рекламных картинках в «Нэшнл географик», воплощала угрюмая молодая женщина, которая возилась по хозяйству с вечно опущенной головой и глазами, красными от потаенных слез. Моя мама никогда не смеялась, почти не говорила и очень редко обнимала или целовала меня.

Думаю, она была в ужасе оттого, что ей придется рожать ребенка в хижине. Я бы точно пришла в ужас. Возможно, она надеялась, что отец поймет: хижина среди болота – не место для родов, надеялась, что он отвезет ее в город и оставит на крыльце ближайшей больницы, точно подкидыша. Но нет. Джинсы и футболка с надписью «Хэлло Китти», которые мама носила со дня похищения, вскоре стали ей малы. В конце концов отец, должно быть, заметил, что футболка больше не прикрывает живот, а молния на джинсах не застегивается, и позволил ей носить одну из своих рубашек вместе с парой штанов на подтяжках.

Я представляю, как мать все худела по мере того, как раздувался ее живот. За первые годы, проведенные в хижине, она сильно потеряла в весе. Впервые увидев ее фото в газете, я поразилась тому, какой пышной она была раньше. Но затем, на пятом месяце беременности, когда та стала заметной, случилось нечто из ряда вон выходящее. Отец отправился с ней по магазинам. Похоже, увлекшись подготовкой к похищению мамы и их жизни в хижине, папаша забыл запастись одеждой для будущего ребенка.

Эти его трудности до сих пор вызывают у меня улыбку. Представьте, этот находчивый лесной житель, ухитрившийся похитить юную девушку и держать ее в плену более четырнадцати лет, не предусмотрел неизбежных последствий супружеской жизни. Представляю, как он обдумывал варианты, склонив голову набок и задумчиво почесывая бороду. Вариантов у него было немного. Оставаясь верным себе, он выбрал самый практичный из них и стал собираться в Су, единственный город в радиусе пятидесяти миль от нашей хижины, где можно найти «Кей-март»[10 - «Кей-март» – сеть розничных магазинов в США. В 1980 – 1990-х годах была третьей по размеру мировой рознично-торговой сетью.]. Съездить с мамой в магазин оказалось не так уж сложно. И другие похитители поступали так же. Рано или поздно людей перестают искать, воспоминания стираются. Пока жертва не пытается установить с кем-то зрительный контакт и как-то себя проявить, риск невелик.

Отец постриг ее под мальчика и покрасил ее волосы в черный цвет. Тот факт, что у него в хижине нашлась черная краска для волос, стал ключевым в последующем обвинении, которое смогло доказать, что в его поступке был злой умысел. Иначе откуда он мог знать, что краска ему понадобится? Или что моя мать окажется блондинкой? Любой, кто взглянул бы на них, решил бы, что это отец ходит по магазинам со своей дочерью. Даже если бы кто-то случайно заметил ее живот – ну и что? Никто бы и не подумал, что мужчина, держащий девушку под руку, – не ее отец, а отец ребенка. Позже я спрашивала маму: почему она никому не сказала, кто она, не обратилась за помощью? Она ответила: потому что чувствовала себя невидимой. Не забывайте, маме было всего шестнадцать, и к тому моменту отец уже больше года внушал ей, что никто ее больше не ищет. Что всем плевать. И, так как никто не обращал на них внимания, пока они разгуливали по детскому отделу и наполняли свою тележку, она в это поверила.

Отец купил по две пары всего, что могло мне понадобиться, всех размеров, от младенческого до взрослого. Как потом говорила мама, «одно стирать, одно носить». Это были вещи для мальчиков, потому что они подошли бы вне зависимости от того, какого пола будет ребенок, да и какой толк от платья в хижине? Значительно позже, после того как полиция очистила место преступления, а репортеры осадили наш холм, кто-то сфотографировал ряд обуви, выстроенной по размеру вдоль стены в моей спальне. Мне говорили, что снимок пользовался успехом в «Твиттере» и «Фейсбуке». Для людей это фото стало свидетельством злой натуры моего отца и наглядным доказательством того, что он намеревался держать меня и мою мать в заложниках всю жизнь. Для меня же эти ботинки были просто отметками взросления, вроде тех, которые люди оставляют на стенах, измеряя рост своих детей.

Кроме того, в тот день отец купил для мамы две рубашки с длинными рукавами, две футболки, две пары шорт и джинсов, шесть пар белья и большой лифчик, фланелевую ночную рубашку, шапку, шарф, перчатки, ботинки и зимнюю куртку. Он похитил маму десятого августа, и куртка, которую она носила прошлой зимой, была отцовской. По словам мамы, он не спрашивал, какие цвета ей нравятся или какой бы она хотела шарф, однотонный или полосатый. Он сам для нее все выбрал. И в это несложно поверить. Отец любил все контролировать.

Даже несмотря на низкие цены в «Кей-март», эта поездка наверняка влетела ему в копеечку. Понятия не имею, откуда у него взялось столько денег. Он мог заработать на продаже бобровых шкур. Или подстрелил волка. Когда я была маленькой, охота на них считалась незаконной на Верхнем полуострове. Но рынок шкур процветал всегда, особенно среди коренных американцев. В конце концов, он мог украсть эти
Страница 12 из 17

деньги. Или использовать кредитку. Я многого не знаю о своем отце.

Я часто думала о том дне, когда появилась на свет.

Мне приходилось читать блоги девушек, похищенных и живших в плену, и они помогли мне понять, через что пришлось пройти моей матери.

Она должна была учиться в школе, влюбляться в мальчиков или тусоваться с подружками. Ходить на репетиции местной группы, и футбольные матчи, и бог знает куда еще любят ходить дети в этом возрасте. Но вместо всего этого ей пришлось рожать ребенка, да еще и без чьей-либо помощи, если не считать человека, который отнял ее у родных и насиловал снова и снова, пока она не сбилась со счета.

Весь тот трудный день мама провела на старой деревянной кровати в спальне родителей. Отец застелил постель самыми тонкими простынями, какие только смог найти, потому что знал: к тому моменту, когда я появлюсь на свет, их уже можно будет выбросить. Он проявлял заботу, как умел, то есть периодически предлагал маме что-нибудь поесть или приносил ей стакан воды. Но большую часть времени мама оставалась в одиночестве. Со стороны отца это не было жестокостью, хотя он умел быть жестоким. Просто, пока не настало время родов, он мало что мог сделать.

В конце концов показалась моя голова. Я была крупным ребенком. Матери пришлось потрудиться, выталкивая меня наружу, и вот все было кончено. И в то же время нет. Прошла минута. Пять. Десять. И тогда отец понял, что у них появилась проблема. Плацента не отделялась. Не знаю, как он понял это, но как-то понял. Он приказал маме схватиться за столбики на кровати и приготовиться к тому, что будет больно. Мама говорила: она не могла представить, что будет еще хуже того, через что ей уже пришлось пройти, но отец оказался прав. И она потеряла сознание.

Кроме того, она сказала, что отец серьезно навредил ей, когда сунул руку внутрь и попытался самостоятельно отделить плаценту, и поэтому у нее больше не было детей. Не знаю. Братьев и сестер у меня действительно не было, так что, наверное, это правда. Но я точно знаю: если плацента не отделяется, действовать нужно быстро, если хотите спасти роженицу, и вариантов у вас немного. Особенно когда поблизости нет ни врачей, ни больницы.

Несколько дней мама пролежала в лихорадке, развившейся после неизбежной инфекции. Отец давал мне пососать тряпку, смоченную в сахарной воде, чтобы я вела себя тихо между теми моментами, когда он подносил меня к материнской груди. Иногда мама приходила в сознание, но это случалось редко. Каждый раз, когда она просыпалась, отец заставлял ее пить чай из ивовой коры, пока тот не поборол лихорадку.

Теперь я понимаю, почему мама всегда была так безразлична ко мне: она никогда не чувствовала связи со мной. Она была слишком молода и слишком больна в те дни, когда я появилась на свет. Слишком напугана, одинока и сломлена собственной болью и страданиями, чтобы заметить меня. Иногда, когда дети рождаются в подобных ситуациях, именно они становятся для матерей смыслом жизни и помогают им двигаться дальше. К сожалению, со мной случилось иначе. Слава богу, что у меня был отец.

6

Я достаю из шкафа в прихожей рюкзак. Набиваю его снаряжением, бросаю горсть батончиков мюсли и пару бутылок воды. Кладу рыболовные принадлежности отца в багажник пикапа вместе с палаткой и спальным мешком. Снаряжение для похода и рыбалки может стать неплохим прикрытием, если кто-то спросит, что я делаю или куда направляюсь. Я буду далеко от зоны поисков, но кто знает. Многие охотятся на моего отца.

Я перезаряжаю винтовку и вешаю ее над окном автомобиля. Вообще-то нельзя ездить с заряженной винтовкой в машине, но все так делают. В любом случае я не собираюсь присоединяться к общей охоте на отца без нее. Я выбрала американский «ругер». За все эти годы мне довелось пострелять по меньшей мере из полудюжины разных пистолетов и винтовок «ругер», и все они были чрезвычайно меткими, но продавались намного хуже, чем их конкуренты. На медведя я хожу с «магнумом» сорок четвертого калибра. Взрослый черный медведь – крепкий зверь с мощными мышцами и костями. Немногим охотникам удается завалить его с одного выстрела. К тому же раненый медведь не истекает кровью, как олень. Под мехом у него толстая прослойка жира, и если калибр окажется слишком маленьким, жир закроет пулевое отверстие, а мех впитает кровь, как губка, и медведь даже не оставит за собой кровавый след. Раненый медведь будет бежать до тех пор, пока совсем не ослабеет, то есть пятнадцать-двадцать миль. Еще одна причина, по которой я хожу на медведя только с собаками.

Заряжаю «магнум» и кладу его в бардачок. Сердце разрывается. Ладони вспотели. Я всегда нервничаю перед охотой, но сейчас ведь речь идет об отце. О человеке, которого я любила, когда была ребенком. Который заботился обо мне, как умел, целых двенадцать лет. Об отце, с которым я не разговаривала пятнадцать лет. О том, от кого я сбежала так давно и чей побег только что разрушил мою семью.

Я слишком возбуждена, чтобы спать, поэтому наливаю себе вина и иду с ним в гостиную. Ставлю бокал на кофейный столик без подставки, забиваюсь в угол дивана и вытягиваю на нем ноги. У Стивена пунктик по поводу того, что девочки иногда залезают на диваны и кресла с ногами. С другой стороны, моему отцу было наплевать на такую ерунду, как потертости на обивке. Я слышала о том, что девочки выбирают мужей, похожих на отцов, но если это правило, значит, я – исключение. Стивен даже не с Верхнего полуострова. Он не рыбачит и не охотится. Он с таким же успехом может соорудить нож из туалетной бумаги, как, скажем, собрать гоночный автомобиль или провести операцию на открытом мозге, не говоря уже о том, чтобы использовать этот нож для побега из тюрьмы строгого режима. Когда я выходила за него замуж, это казалось мне мудрым решением. Я и сейчас почти всегда так думаю.

Я выпиваю вино одним большим глотком. В последний раз мне было так плохо, когда я покинула болото. Спустя две недели после того, как нас с мамой спасли, я уже знала, что новая жизнь, которую я себе нафантазировала, не будет такой, какой я ее себе представляла.

Я виню во всем СМИ. Не думаю, что кто-то сможет оценить масштаб пира новостных стервятников, чуть не съевших меня живьем, если только сам не окажется в гуще событий. Да, внимание мира привлекало то, что случилось с моей матерью, но мной они все никак не могли насытиться. Дикий ребенок, выросший в глуши, в изоляции. Дитя невинной жертвы и ее похитителя. Дочь Болотного Царя. Люди, которых я не знала, присылали мне вещи, которых я не хотела: велосипеды, плюшевые игрушки, MP3-плееры и ноутбуки. Один анонимный доброжелатель собирался оплатить мою учебу в колледже.

Прошло немного времени, и мои дедушка и бабушка быстро поняли, что их семейная трагедия превратилась в золотую жилу. И они преисполнились решимости как следует на ней нажиться.

«С прессой не общаться», – напутствовали они меня и маму, подразумевая под прессой толпы репортеров, которые оставляли множество сообщений на автоответчике и днем и ночью торчали в минивэнах, выстроившихся на улице.

Как я поняла, если бы мы хранили молчание, то в один прекрасный день смогли бы продать нашу историю за огромные деньги. Я не знала точно, сколько нужно молчать, и как вообще продаются и покупаются истории,
Страница 13 из 17

и зачем нам столько денег. Но, раз этого хотели дедушка и бабушка, я готова была сделать, как они велят. Тогда я еще стремилась всем угождать.

Журнал «Пипл» предложил самую высокую цену. Хотя я до сих пор не знаю, сколько они заплатили. Мы с мамой не увидели ни цента из этих денег. Все, что я знаю, так это то, что прямо перед большой вечеринкой, которую устраивали в честь нашего возвращения домой, дедушка сказал нам, что пригласил журналистку из «Пипл». Мы должны были рассказать ей все, что она захочет узнать, а фотограф сделает несколько снимков.

Вечеринка проходила в главной усадьбе округа – Пентланд-Холл. Судя по названию, я представляла себе что-то в стиле викингов: высокие сводчатые потолки, толстые каменные стены, узкие окна и полы, устланные соломой. Снующих по дому кур, собак и коз, ну и корову, привязанную к железному кольцу в углу сарая. Длинный деревянный стол для слуг и отдельные покои наверху для господ. Но эта усадьба оказалась большим белым деревянным зданием, название которого было написано на табличке, чтобы никто не ошибся. В здании были танцевальный зал, небольшая сцена на главном этаже, столовая и кухня в подвале. Конечно, оно выглядело не таким величественным, каким я его себе представляла, но все же самым большим из всех, которые я когда-либо видела.

Мы прибыли последними. Был апрель, так что под куртку на гусином пуху, которую мне кто-то прислал, я надела красный свитер, отделанный чем-то, похожим на белый мех, а еще голубые джинсы и ботинки со стальными носками, которые были на мне в тот день, когда мы ушли с болота. Дедушка и бабушка хотели, чтобы я надела желтое клетчатое платье в цветочек, которое когда-то принадлежало моей матери, и еще что-то под названием «колготки» – они должны были скрыть татуировки у меня на ногах. Зигзагообразные полоски на икрах стали первыми татуировками, которые сделал мне отец. В дополнение к ним и к двойному ряду точек на щеках папа вытатуировал на моем правом бицепсе маленького оленя, похожего на тех, которых вы могли видеть на снимках наскальных рисунков, – в честь моего первого успеха на охоте. И медведя между лопаток – в честь того, с которым я столкнулась на крыльце, когда была еще совсем ребенком. Муква, медведь – мой тотемный зверь. После того как мы со Стивеном привыкли друг к другу, он спросил меня о татуировках. Я сказала, что мне их сделали в детстве во время церемонии племенного посвящения, когда я с родителями – баптистскими миссионерами – жила на уединенном острове в южной части Тихого океана. Я заметила, что чем диковиннее история, тем охотнее в нее верят. Я также сказала ему, что мои родители трагически погибли на том же острове, когда пытались помирить враждующие племена, – на тот случай, если ему когда-нибудь захочется с ними встретиться. Думаю, теперь, когда моя тайна раскрыта, я могла бы рассказать ему о татуировках, но дело в том, что я привыкла выдумывать.

Платье, которое хотели на меня напялить дедушка с бабушкой, напоминало мне кухонные занавески в нашей хижине, только те были ярче и без разрезов и дыр. Мне нравилась ткань, она была такой легкой и воздушной, что казалось, будто на мне вообще ничего нет. Но, хоть я и выглядела в нем как девочка, стоя перед зеркалом в спальне бабушки, сидела я по-прежнему как мальчик, широко расставив ноги, так что бабушка решила, что лучше выбрать джинсы. Мама надела голубое платье и ленту для волос, такую же, какая была на ней на плакатах с надписью «Вы видели меня?», хотя бабушка и ворчала, что платье слишком короткое и узкое. Не знаю, что хуже: то, что мои дедушка и бабушка хотели, чтобы моя двадцативосьмилетняя мать сыграла роль четырнадцатилетней девочки, которую они однажды потеряли, или то, что мама на это согласилась.

Пока мы поднимались по деревянному пандусу, который выглядел как подъемный мост перед замком, все мои мышцы звенели от напряжения. У меня было такое чувство, будто я собираюсь подстрелить редкую птичку, которая в этот момент хорохорится и распускает хвост перед самочкой, и если я сделаю резкое движение, то спугну ее. Мне не терпелось войти внутрь. Я уже и так повстречала куда больше людей, чем могла себе представить, но все они хотя бы были моими родственниками.

– Они здесь! – закричал кто-то, заметив нас.

Музыка смолкла. Повисла тишина, а затем комната взорвалась свистом, улюлюканьем и аплодисментами сотен человек. Маму окружили белокурые тетушки, дядюшки и кузины. Родственники копошились вокруг меня, как муравьи. Мужчины пожимали мне руку. Женщины сначала крепко обнимали, а затем отстраняли от себя и трепали за щеки, как будто не могли поверить, что это правда я. Дети, точно лисы, настороженно выглядывали из-за их спин. Я частенько изучала фотографии, изображавшие уличную жизнь в журналах «Нэшнл географик», и пыталась представить, каково это – быть окруженной людьми. Теперь я это знаю. Шумно. Тесно, жарко и душно. Я наслаждалась каждой секундой.

Журналистка из «Пипл» провела нас сквозь толпу, а затем вниз по лестнице. Наверное, она думала, что потрясение и шум напугали меня. Она еще не знала, что это как раз то, чего я хотела. И что у меня был выбор, покидать болото или нет.

– Ты хочешь есть? – спросила журналистка.

Я хотела. Бабушка не разрешила мне поесть до вечеринки, сказав, что еды здесь будет полно. И она оказалась права. Журналистка подвела меня к длинному столу в комнате рядом с кухней, и на нем оказалось больше еды, чем я когда-либо видела в своей жизни. Больше, чем мы с папой и мамой смогли бы съесть за целый год. Или даже два года.

Она вручила мне тарелку, тоненькую, как бумага, и сказала:

– Нагребай.

Лопаты я не видела. Более того, я не видела ничего, что можно этой лопатой грести. Но с тех пор, как я ушла с болота, я успела понять: если я не знаю, что делать, лучше всего просто повторять за окружающими. Поэтому, когда журналистка двинулась вдоль стола, по пути наполняя тарелку, я сделала то же самое. Некоторые блюда были отмечены этикетками. Я могла прочитать то, что было на них написано: «Вегетарианская лазанья», «Макароны с сыром», «Сырный картофель», «Салат “Амброзия”», «Запеканка из зеленой фасоли», но понятия не имела, что все это значит или каково это на вкус. Так или иначе, я положила на тарелку по ложке всего. Бабушка велела мне съесть хотя бы несколько кусочков каждого блюда, чтобы не обидеть тех женщин, которые их принесли. Я не была уверена, что все они поместятся у меня на тарелке. Я задумалась: разрешат ли мне взять вторую? Но затем я увидела, что какая-то женщина бросила и тарелку, и остатки еды в большое железное ведро и ушла. Я подумала, что, когда на моей тарелке не останется места, мне придется сделать то же самое. Это показалось мне странным обычаем. На болоте мы никогда не выбрасывали еду.

Когда мы добрались до конца стола, я внезапно увидела еще один, на котором стояли пироги, торты и печенье. Среди них был торт с толстым слоем шоколадной глазури и радужной присыпкой. Ее было много. Двенадцать крошечных свечек окружали надпись «Добро пожаловать домой, Хелена!», сделанную желтым кремом. Этот торт был для меня. Я выбросила в ведро макароны с картофелем и запеканку из амброзии, схватила пустую тарелку и передвинула на нее весь торт. Журналистка из «Пипл» улыбнулась, глядя,
Страница 14 из 17

как фотограф делает снимки, и я поняла, что поступила правильно. Поскольку я выросла на болоте, я часто поступала неправильно. Я и сейчас помню вкус, который ощутила, положив в рот кусочек торта: такой воздушный и мягкий, как будто я попробовала шоколадное облако.

Пока я ела, журналистка задавала вопросы. Как я научилась читать? Что мне больше всего нравилось в жизни на болоте? Было больно, когда мне делали татуировки? Отец трогал меня так, как мне не нравилось? Теперь я знаю, что означает этот вопрос: трогал ли он меня в сексуальном смысле, чего уж точно не было. Но тогда я ответила «да», потому что иногда отец бил меня по макушке или по заднице, если я в чем-то провинилась, так же как и маму. И, понятное дело, мне это не нравилось.

После того как я доела торт, журналистка, фотограф и я отправились наверх, в ванную комнату, чтобы я смыла тональный крем, которым мамины родители пытались замазать татуировки на моих щеках. (Помню, я думала: почему эту комнату называют «ванной», ведь тут негде принять ванну? Там был только душ. И почему есть двери с табличками «мужчины» и «женщины», но нет двери с табличкой «дети»? И зачем мужчинам и женщинам вообще нужны отдельные двери?) Журналистка сказала, что людям хотелось бы увидеть мои татуировки, и я с ней согласилась.

Когда все закончилось, сквозь открытые двери, ведущие на парковку, я заметила группу мальчишек, играющих с мячом. Я знала, что эта штука так называется, потому что мама назвала ее так, когда я показала ее на фотографии в «Нэшнл географик». Но до того момента я не видела мяч в реальной жизни. И я была буквально очарована тем, как он отскакивал обратно в руки мальчикам, ударившись о тротуар. Совсем как живой, как будто в него вселился дух.

– Хочешь поиграть? – спросил меня один из мальчишек.

Я хотела. И я была уверена, что поймала бы мяч, если бы знала, что он собирается бросить его в меня. Но я не знала, и поэтому мяч врезался мне в живот – так сильно, что я охнула, хотя больно мне не было, и повалилась назад. Мальчишки рассмеялись, и совсем не по-доброму.

Все, что случилось потом, я помню довольно смутно. Помню, как сняла свитер, потому что дедушка и бабушка предупредили меня – его можно чистить только в химчистке и он стоит кучу денег, поэтому я не должна его запачкать. Помню, как я всего лишь вытащила свой нож, собираясь метнуть его из-за спины в ту деревянную штуку, на которой крепилось баскетбольное кольцо, чтобы показать мальчишкам, что я обращаюсь с ножом так же ловко, как они с мячом. Разве я виновата в том, что один из них решил отобрать у меня нож и порезал ладонь? Ну какой идиот хватает нож за лезвие?

Продолжение «инцидента», как его всегда с тех пор называли дедушка с бабушкой, в моей памяти превратилось в хаос из криков мальчишек, воплей взрослых и рыданий бабушки. В конце концов я оказалась в наручниках на заднем сиденье полицейской машины, не имея ни малейшего понятия, что пошло не так. Позже я узнала, что мальчики решили, будто я собираюсь напасть на них, и это так же глупо, как и звучит. Если бы я хотела перерезать кому-нибудь глотку, я бы так и сделала.

Разумеется, после этого журнал «Пипл» опубликовал поистине сенсационные фотографии. Голая по пояс, с лицом, покрытым татуировками, с ножом, отбрасывающим солнечные блики, я была похожа на воина яномами[11 - Яномами – группа родственных индейских племен, проживающих в джунглях на севере Бразилии и юге Венесуэлы. Известны как народ, постоянно живущий в состоянии войны между поселениями. (Примеч. ред.)]. Этот снимок украсил обложку. Мне сказали, что моя история попала в список бестселлеров (заняла третье место после некролога принцессы Дианы и статьи о Всемирном торговом центре), так что, думаю, они получили то, что хотели.

Оглядываясь назад, я понимаю, что все мы были немного наивны: родители мамы, которые считали, что смогут нажиться на случившемся с дочерью без всяких последствий, мама, которая надеялась вернуться к прежней жизни так, словно ничего не случилось, и я, воображавшая, что легко впишусь в этот мир. После того случая дети в моей школе разделились на два лагеря: одни боялись меня, а другие боялись и восхищались.

Я встаю и потягиваюсь. Отношу бокал на кухню, мою его в раковине, а затем иду в спальню, ставлю будильник и ложусь на кровать полностью одетая, чтобы встать, как только рассветет.

Я буду охотиться на отца не первый раз в жизни, но приложу все усилия, чтобы этот раз стал последним.

7

Будильник звенит в пять утра. Я переворачиваюсь и хватаю с тумбочки телефон – проверить сообщения. От Стивена ничего нет. Засовываю нож за пояс и иду на кухню, чтобы сделать себе кофе. Когда я была маленькой, единственным горячим напитком, который мы пили, не считая разных видов мерзкого лечебного чая, был отвар цикория. Выкопать главный корень, высушить, а затем еще и перемолоть – столько работы, и все ради того, чтобы получить то, что, как мне теперь известно, является лишь второсортным заменителем кофе. Я заметила, что цикорий теперь можно купить в любом продуктовом магазине. Не представляю, кто его покупает.

Снаружи только начинает светать. Я наполняю термос и снимаю ключи с крюка у двери. Не знаю, стоит ли оставлять записку для Стивена. В другой раз я бы так и сделала. Стивен любит быть в курсе того, где я нахожусь и как долго буду отсутствовать. Я не против этого, пока он понимает, что мои планы могут измениться, а я не сумею сообщить ему об этом, так как мобильная связь на Верхнем полуострове то работает с перебоями, то не работает вообще. Мне всегда казалось забавным то, что мобильным телефоном нельзя воспользоваться именно там, где он скорее всего может понадобиться. Но в конце концов я решаю не оставлять записку. Я буду дома задолго до того, как вернется Стивен. Если вообще вернется.

Рэмбо выглядывает из окна и принюхивается, когда я выезжаю с парковки у дома. На часах шесть двадцать три. Сорок три градуса[12 - Около 6° C.], и температура падает, а то, что вчера еще царило бабье лето, лишь подтверждает поговорку: «Если вам не нравится мичиганская погода, просто подождите пару минут». Ветер устойчивый, юго-западный, пятнадцать миль в час. Вероятность того, что днем будет дождь, – тридцать процентов, ночью – пятьдесят. Эта часть прогноза меня настораживает. Даже лучший следопыт не сможет найти следы, если их смоет дождем.

Я включаю радио, но лишь для того, чтобы убедиться, что поиски моего отца продолжаются, а затем выключаю его. Клены, растущие вдоль шоссе, по которому я еду, уже начинают желтеть. Тут и там вспыхивают кроваво-красными вспышками болотные клены. На небе тучи наливаются синевой. Дорога пустая, потому что сегодня вторник. А еще потому, что на трассе М-77 теперь стоит блокпост, из-за чего движение на север, в сторону Гранд-Марей, снизилось до минимума. Я думаю, что отец уже сошел с ложного следа, описал широкий круг, вернулся к реке и всю ночь шагал пешком, чтобы оказаться как можно дальше от заповедника. Он двигался вдоль Дриггс-ривер на север, потому что это проще, чем карабкаться по пересеченной местности, к тому же, идя по ней на юг, он оказался бы в заповеднике. И еще потому, что лучший способ незаметно пересечь шоссе – это пройти вброд по реке под трассой М-28.

Я представляю, как он осторожно пробирается в
Страница 15 из 17

темноте, лавируя между деревьями, и переходит вброд ручейки, стараясь избегать старых лесовозных дорог, которые, конечно, облегчили бы ему путь, но сделали бы его очень заметным с воздуха. Затем, как только начнет светать, он заберется в какую-нибудь заброшенную хижину. Я так делала, и не раз, когда меня внезапно заставала непогода. Если ты оставишь записку, в которой объяснишь причину своего появления, и несколько долларов за съеденную еду и возможный причиненный ущерб, всем будет наплевать. И теперь моя задача – найти эту хижину. Даже если дождь не пойдет, как только стемнеет, мой отец снова отправится в путь. Я не смогу двинуться по его следу, не увидев его, так что, если я не разыщу его до темноты, к утру у него появится такая фора, что я никогда его не найду.

Думаю, он направляется в Канаду. Теоретически он может бродить по чащам Верхнего полуострова до конца своих дней. Будет переходить с места на место, не разжигать огонь, передвигаться исключительно по ночам, не звонить никому и не тратить деньги, охотиться, рыбачить, есть и пить все, что ему удастся раздобыть в лесных хижинах на своем пути. Так Отшельник с Северного пруда из Мэна жил почти тридцать лет[13 - Кристофер Найт, известный также как Отшельник с Северного пруда, штат Мэн, провел в лесах 27 лет. (Примеч. ред.)]. Но будет куда лучше, если он все-таки покинет страну. Конечно, он не сможет пересечь границу в том месте, где за ней наблюдают с воздуха, но есть довольно длинный участок границы между Канадой и северной Миннесотой, который охраняется слабо. В земле под большим отрезком железнодорожных путей спрятаны датчики, которые позволяют властям узнать о том, что кто-то пытается пробраться в страну. Все, что нужно сделать моему отцу, – держаться от них на расстоянии, затем пересечь лес и немного пройтись пешком. После ему останется лишь двигаться на север – так далеко, как он захочет. Возможно, он осядет возле какого-нибудь индейского поселения, возьмет себе другую жену, раз уж ему это так нужно, и проживет оставшиеся дни в покое и безвестности. При желании он может сойти за представителя Первой нации[14 - Первой нацией называют коренное население Канады. Термин «индейцы» считается неполиткорректным, поскольку изобретен первыми европейскими исследователями Северной Америки, которые считали, что попали в Индию, и поэтому называли местное население индейцами.].

Через пять миль к югу от нашего дома я сворачиваю на восток, на грунтовую дорогу, ведущую к кемпингу на Фокс-ривер. Весь полуостров испещрен старыми лесовозными дорогами вроде этой. Некоторые из них широкие, как двухполосное шоссе. Большинство – узкие и заросшие. Зная, как проехать по всем этим проселочным дорогам (а я знаю), вы сможете попасть из одного конца полуострова в другой, ни разу не оказавшись на асфальте. Я предполагаю, что отец направляется к Фокс-ривер, а значит, между Отрезком Сени и рекой ему придется пересечь три дороги. Если учесть время его побега и то, с какой скоростью он передвигался до того, как начало светать и ему пришлось залечь на дно, средняя дорога – лучший выбор. Вдоль этой дороги стоят несколько домов, и я хочу их проверить. Вне всякого сомнения, полиция тоже осмотрела бы эти дома, если бы отец не увел их в заповедник. Думаю, в конце концов в полиции сообразят, что происходит. А может, и нет. Мою мать они искали пятнадцать лет.

Вся ирония в том, что ее похитили в таком месте, где ничего подобного никогда не случалось. Городишки, лежащие в самом сердце Верхнего полуострова Мичигана, едва ли можно как-то описать. Города Сени, Макмиллан, Шинглтон и Долларвилл – не более чем пересечения нескольких шоссе, обозначенные приветственным указателем, с церковью, заправкой и парочкой баров. Правда, в Сени есть ресторан, мотель и прачечная. Сени – начальная точка Отрезка Сени, если вы едете на запад по шоссе M-28, и конечная, если едете на восток. Двадцать пять миль по прямой, как стрела, и гладкой, как блин, до одури скучной дороге между Сени и Шинглтоном, пересекающей угодья Великого болота Монистик, – вот что такое Отрезок Сени. Путешественники останавливаются в городках на обоих его концах только для того, чтобы пополнить запасы бензина, купить чипсов и кока-колы или просто сделать привал, принять ванную, перед тем как продолжить путь, потому что это – последние следы цивилизации на ближайшие полчаса. Некоторые говорят, что в Отрезке Сени целых пятьдесят миль, но на самом деле это только так кажется.

До похищения моей матери детей в округе Люк не сажали под замок. Да и после, наверное, тоже, потому что старые привычки умирают медленно. Ведь никто не верил, что с ними может случиться что-то плохое. Тем более после того, как это уже случилось с кем-то другим. Газета «Ньюберри ньюс» сообщала о каждом преступлении, даже о самом мелком. А они и были мелкими: кража сумки для CD-дисков с переднего сиденья незапертой машины, взлом почтового ящика, угон велосипеда. Никто и вообразить не мог такое громкое преступление, как похищение ребенка.

Кроме того, ирония заключалась еще и в том, что в течение всех тех лет, пока мои дедушка и бабушка в отчаянии пытались разузнать, что же произошло с их дочерью, она находилась менее чем в пятидесяти милях от них. Верхний полуостров – большая территория. Он занимает двадцать девять процентов площади штата Мичиган, здесь проживает три процента населения страны. Одну треть занимают государственные лесные угодья. Процесс поиска моей мамы можно отследить по архиву микрофишей[15 - Микрофиша, или микрокарта – документ в виде микроформы на прозрачной форматной пленке с последовательным расположением кадров в несколько рядов.] газеты.

День первый: пропала. Скорее всего, заблудилась и вскоре будет найдена.

День второй: все еще считается пропавшей. Полиция штата начала поиск. Задействованы собаки поисково-спасательной службы.

День третий: поиск расширился. Задействован вертолет береговой охраны из Сент-Игнаса при содействии Департамента природных ресурсов на земле, а также разные маленькие самолеты.

И так далее.

Не прошло и недели после исчезновения моей мамы, как ее лучшая подруга призналась, что они играли в каком-то заброшенном здании и вдруг наткнулись на некоего мужчину, который, по его словам, искал свою собаку. Это был первый раз, когда произнесли слово «похищение». Но к тому моменту, конечно же, было уже слишком поздно.

Глядя на мамины фотографии из газет, я смогла понять, чем она привлекла внимание отца: пухленькая блондинка с косичками. И все же было немало других пухленьких четырнадцатилетних блондинок, которых мог выбрать отец. Я часто думала: почему именно она? Он преследовал ее несколько дней или даже недель перед тем, как похитить? Может, он был тайно влюблен в нее? Или ее похищение стало следствием неудачного стечения обстоятельств? Я хотела бы верить в последнее. На самом деле я не могу припомнить, чтобы хоть раз видела какой-то намек на симпатию между родителями. Являлось ли доказательством любви то, что отец снабжал нас едой и одеждой? В моменты слабости мне хочется думать, что да.

До того как нас обнаружили, никто не знал, жива моя мать или уже нет. История, которую «Ньюберри ньюс» публиковала в день каждой годовщины похищения, становилась все
Страница 16 из 17

короче. Последние четыре года заголовок и первый абзац текста под ним оставались примерно одинаковыми: «Местная девушка все еще не найдена». И никто ничего не знал о моем отце, за исключением того, что рассказала мамина подруга: невысокий худощавый мужчина со смуглой кожей и длинными черными волосами, в рабочих ботинках, джинсах и красной клетчатой рубашке. Учитывая то, что этнический состав региона в то время представлял собой смесь коренных американцев, финнов и шведов, под это описание подпадал любой мужчина старше шестнадцати в ботинках и фланелевой рубашке, и оно оказалось практически бесполезным. Так что, если не считать двух ежегодных коротких колонок в газете и разбитых сердец дедушки и бабушки, о моей матери все забыли.

Но вот однажды, спустя четырнадцать лет, семь месяцев и двадцать два дня после того, как отец похитил маму, она объявилась, положив начало самому масштабному розыску, который когда-либо видели жители Верхнего полуострова… до сегодняшнего дня.

Я еду примерно с той же скоростью, с которой ходит человек. Если я, двигаясь возле самой обочины, отвлекусь, глубокий песок затянет машину по самое брюхо и без эвакуатора я не выберусь, но, кроме того, я ищу следы. Конечно, сидя в машине, никого не выследишь, да и вероятность того, что отец оставил видимые следы, когда прошел по этой дороге (если прошел по ней), крайне мала, но все же, когда дело касается моего отца, лишняя внимательность не повредит.

Я ездила по этой дороге много раз. Есть место примерно в четверти мили отсюда, там, где дорога изгибается, – довольно большой карман, в котором можно припарковаться. А оттуда нужно пройти примерно четверть мили на северо-запад, затем спуститься вниз по крутому склону, и тогда найдешь самые большие ежевичные заросли из всех, которые я когда-либо видела. Ежевика любит воду, а внизу оврага бежит ручей, так что ягоды там очень крупные. В удачное время я за один раз собирала там столько ягод, что хватало на годовой запас варенья. Земляника – это другое дело. Главное, что надо знать о дикой землянике: она ни капли не похожа на эту огромную, калифорнийскую, которую продают в продуктовых магазинах. Ее ягоды не больше ногтя мизинца среднестатистического взрослого человека, но зато их вкус с лихвой компенсирует размер. Время от времени мне удавалось найти ягоду величиной с ноготь моего большого пальца (и в таких случаях она обычно сразу же отправлялась ко мне в рот, а не в корзинку), но это – максимум, на что способна земляника. А так как для варенья ягод нужна целая прорва, лучшие я всегда съедаю.

В любом случае сегодня я ищу не ягоды.

Телефон в кармане вибрирует. Сообщение от Стивена:

Буду дома через полчаса. Девочки у моих родителей. Не волнуйся. Мы преодолеем это вместе. Люблю. С.

Я останавливаюсь посреди дороги и смотрю в экран. Возвращение Стивена – это последнее, чего я ждала. Похоже, он развернулся и поехал обратно сразу же, как только доставил девочек. С моим браком еще не все кончено. Стивен дает мне второй шанс. Он едет домой.

Значение этого просто ошеломляет. Стивен не махнул на меня рукой. Он знает о том, кто я на самом деле, и его это не волнует. Мы преодолеем это вместе. Люблю. С. Я вспоминаю обо всех тех случаях, когда говорила что-то не то или попадала впросак, а затем старалась превратить свое невежество в шутку. И теперь понимаю, что мне не надо было притворяться. Я сама загнала себя в ловушку. Стивен любит меня такой, какая я есть.

Буду дома через полчаса. Конечно же, меня там не будет, когда он вернется, но это и к лучшему. Теперь я даже рада, что не оставила ему записку. Если Стивен хотя бы приблизительно догадается о том, что я затеяла, он сойдет с ума. Пусть думает, что я где-то завтракаю, или отправилась в магазин, или поехала в полицейский участок, чтобы как-то помочь в розыске, и скоро вернусь. Что и случится, если все пойдет по плану. Я читаю сообщение еще раз, а затем просто прячу телефон в карман. Все ведь знают, какая на Верхнем полуострове ненадежная связь.

8

Хижина

Как обрадовалась жена викинга, когда утром обнаружила на своей груди прелестную маленькую девочку! Она обнимала и целовала ее, но малютка громко кричала, отбивалась и выглядела недовольной. Наплакавшись, она наконец уснула и во сне была так мила, что ею нельзя было не залюбоваться. Но, проснувшись на следующее утро, жена викинга страшно перепугалась: ее малышка исчезла!

Спрыгнув с настила, жена викинга зажгла лучину и осмотрела комнату. В конце концов она увидела ее в изножье своей постели, но не малютку, нет, а гигантскую уродливую жабу. В тот же миг взошло солнце, и его свет озарил жабу.

И тотчас же огромный рот твари превратился в маленький алый ротик. Все ее тело преобразилось. И вновь перед женой викинга лежало прекрасное дитя вместо отвратительной твари.

– Что это? – воскликнула жена викинга. – Уж не злое ли наваждение? Ведь это мое милое дитя!

Она прижала девочку к себе и осыпала ее поцелуями, но та вырывалась и противилась, кусаясь, точно дикий котенок.

    Ганс Христиан Андерсен.

    Дочь болотного царя

Отец любил рассказывать о том, как нашел нашу хижину. Он охотился с луком и стрелами к северу от Ньюберри, и олень, которого он подстрелил, отскочил в последнюю секунду, так что стрела лишь ранила его, но не убила. Отец загнал его к границе болота, а затем стоял и смотрел, как он тонет, в панике ринувшись на глубину. Отец уже отвернулся, намереваясь уйти, но тут солнечный луч упал на железную отделку крыши нашей хижины. Папа частенько повторял: случись это в другое время года или дня, будь небо облачным, он ее так никогда и не нашел бы.

Отец отметил место, а затем вернулся туда в каноэ. И когда он увидел хижину, то понял, что Великий Дух привел его сюда, в место, где он сможет завести семью. Теперь-то я знаю, что мы заняли этот участок незаконно. Но в то время это казалось неважным. В течение всех тех лет, что мы прожили там, никому не было до нас дела. На полуострове много таких заброшенных участков. Людям нравится мысль о том, что им есть куда сбежать в случае чего, так что они покупают где-нибудь в глуши земельный участок, окруженный государственной землей, и строят там небольшой дом. Вначале все идет по плану, им доставляет удовольствие тот факт, что у них есть местечко, где можно спрятаться, пока водоворот жизни не утихнет: дети, работа, стареющие родители. Но вот они не возвращаются в этот дом целый год, а затем два, и в конце концов им уже не нравится то, что они платят налоги за собственность, которой не пользуются. Никто не купит у них пятьдесят акров болота с ветхой хижиной в центре, разве какой-нибудь другой глупец, который тоже захочет сбежать от всего, так что в большинстве случаев владелец просто позволяет государству вернуть себе эту собственность за неуплату налогов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=24918004&lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам
Страница 17 из 17

способом.

notes

Примечания

1

Джейси Ли Дюгард, Аманда Берри и Элизабет Смарт были похищены психически неуравновешенными людьми и долгое время удерживались в заточении. (Примеч. ред.)

2

Верхний полуостров – северная часть штата Мичиган, отделенная от южной части озерами Мичиган и Гурон и соединяющим их проливом Макино. (Примеч. ред.)

3

Роберт Ли Фрост (1874–1963) – один из крупнейших поэтов в истории США, четырежды лауреат Пулитцеровской премии. (Примеч. ред.)

4

Аррорут – тропическое растение, произрастающее в Америке, из корневищ, клубней и плодов которого получают крахмал. (Примеч. ред.)

5

ДПР – департамент природных ресурсов. (Здесь и далее примеч. перев., если не указано иное.)

6

По Фаренгейту. Приблизительно равняется 30 °C.

7

Тсуга – род хвойных вечнозеленых деревьев семейства сосновые. (Примеч. ред.)

8

Оджибве, иначе сото или чиппева – индейский народ алгонкинской языковой семьи. Расселен в резервациях в США, в том числе в штате Мичиган. (Примеч. ред.)

9

Телевизионная передача о дикой природе штата Мичиган.

10

«Кей-март» – сеть розничных магазинов в США. В 1980 – 1990-х годах была третьей по размеру мировой рознично-торговой сетью.

11

Яномами – группа родственных индейских племен, проживающих в джунглях на севере Бразилии и юге Венесуэлы. Известны как народ, постоянно живущий в состоянии войны между поселениями. (Примеч. ред.)

12

Около 6° C.

13

Кристофер Найт, известный также как Отшельник с Северного пруда, штат Мэн, провел в лесах 27 лет. (Примеч. ред.)

14

Первой нацией называют коренное население Канады. Термин «индейцы» считается неполиткорректным, поскольку изобретен первыми европейскими исследователями Северной Америки, которые считали, что попали в Индию, и поэтому называли местное население индейцами.

15

Микрофиша, или микрокарта – документ в виде микроформы на прозрачной форматной пленке с последовательным расположением кадров в несколько рядов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.