Режим чтения
Скачать книгу

Дочь палача и черный монах читать онлайн - Оливер Пётч

Дочь палача и черный монах

Оливер Пётч

Дочь палача #2

Якоб Куизль – грозный палач из древнего баварского городка Шонгау. Именно его руками вершится правосудие. Горожане боятся и избегают Якоба, считая палача сродни дьяволу…

В январе 1660 года смерть посетила церковный приход близ баварского города Шонгау. При весьма загадочных обстоятельствах умер местный священник. У молодого лекаря Симона Фронвизера нет сомнений: всему виной смертоносный яд! Городской палач Куизль решает заняться этим странным делом. Он и его дочь Магдалена выясняют, что перед смертью священник обнаружил старинную гробницу под церковью. Гробницу, хранящую останки рыцаря-тамплиера и некую страшную тайну, сокрытую им для грядущих поколений…

Оливер Петч

Дочь палача и черный монах

Посвящается моей бабушке, приверженке матриархата, и моей маме, которая и поныне рассказывает лучшие сказки

Действующие лица

Якоб Куизль – палач Шонгау

Симон Фронвизер – сын городского лекаря

Магдалена Куизль – дочь палача

Анна Мария Куизль – жена палача

Георг и Барбара Куизль (близнецы) – младшие дети Якоба и Анны Марии

Горожане

Бонифаций Фронвизер – городской лекарь

Бенедикта Коппмейер – купчиха из Ландсберга

Марта Штехлин – знахарка

Магда – экономка пасторского[1 - Здесь и далее: слово «пастор» употребляется в книге не в смысле «протестантский священник», а в общехристианском смысле «священник, пастырь», свойственном, в частности, католицизму.] дома при церкви Св. Лоренца в Альтенштадте

Абрахам Гедлер – пономарь церкви Св. Лоренца в Альтенштадте

Мария Шреефогль – жена городского советника

Франц Штрассер – трактирщик из Альтенштадта

Бальтазар Гемерле – плотник из Альтенштадта

Ганс Бертхольд – сын шонгауского пекаря

Себастьян Земер – сын первого бургомистра

Городской совет

Иоганн Лехнер – судебный секретарь

Карл Земер – первый бургомистр и хозяин трактира «У золотой звезды»

Маттиас Хольцхофер – второй бургомистр

Якоб Шреефогль – владелец гончарной мастерской и член совета

Михаэль Бертхольд – пекарь и член совета

Жители Аугсбурга

Филипп Хартман – аугсбургский палач

Непомук Бирман – хозяин аптеки

Освальд Хайнмиллер – торговец

Леонард Вейер – торговец

Церковники

Андреас Коппмейер – священник церкви Св. Лоренца в Альтенштадте

Элиаз Циглер – священник базилики Св. Михаила в Альтенштадте

Августин Боненмайр – настоятель монастыря ордена премонстрантов в Штайнгадене

Михаэль Пискатор – пастор августинского канонического монастыря в Роттенбухе

Бернард Геринг – настоятель бенедиктинского монастыря в Вессобрунне

Монахи

Брат Якобус, брат Авенариус, брат Натанаэль

Пролог

«Удивительное всегда приятно. Доказательством этого служит то, что в рассказе все добавляют что-нибудь свое, думая этим доставить удовольствие слушателю».

    Аристотель. «Поэтика»

Альтенштадт, близ Шонгау, в ночь с 17 на 18 января 1660 года от Рождества Христова

Священник Андреас Коппмейер вставил в зазор последний камень и замазал щели раствором извести. Он и предположить не мог, что жить ему осталось всего несколько часов.

Коппмейер вытер широкой ладонью пот со лба, прислонился к холодной влажной стене позади себя и обеспокоенно оглядел узкую витую лестницу с каменными ступенями. Уж не шевельнулось ли там что? Снова послышался скрип половых досок, словно кто-то крался поверху. Но, быть может, он и ошибался. Церковь Святого Лоренца была старой и источенной ветрами, доски могли растрескаться. Именно по этой причине здесь уже несколько недель трудились рабочие, которым поручили отремонтировать церковь, чтобы она в один прекрасный день не развалилась во время службы.

Снаружи бушевала январская вьюга, ветер обрушивался на стены и свистел в щелях между досками. Однако здесь, в крипте, священника бросало в холод вовсе не от стужи. Он плотнее закутался в рваную сутану, в последний раз оглядел для верности замурованный проход и стал подниматься по лестнице. Его шаги гулко отдавались по стоптанным, покрытым изморозью ступеням. Ветер вдруг завыл еще громче, так что священник даже не услышал тихого скрипа на галерее. Скорее всего, показалось. Да и кто, ради всего святого, станет торчать в церкви в такой час. Перевалило далеко за полночь. Магда, его экономка, давно уже спала в домике рядом с церковью, а старый пономарь явится сюда только к шести часам.

Коппмейер преодолел последние ступеньки из крипты, и его могучее тело полностью загородило проход в подземелье. Ростом под два метра, словно медведь, а не человек, он олицетворял собою ветхозаветное божество, а разросшаяся борода и густые черные брови только усиливали впечатление. Когда Коппмейер, одетый в черное, стоял перед алтарем и низким недовольным голосом читал проповедь, прихожане от одного его вида дрожали в страхе перед Чистилищем.

Священник обхватил неподъемную надгробную плиту и, запыхтев, закрыл ею проход в крипту. Плита со скрежетом встала на свое место, так, словно ее никогда и не поднимали. Довольный собой, Коппмейер оценил проделанную работу и направился к выходу.

Он попытался распахнуть двери, однако перед порталом уже намело целые сугробы. Тогда Коппмейер уперся плечом в тяжелую дубовую створку и закряхтел от натуги. Когда дверь приоткрылась настолько, чтобы он смог в нее протиснуться, в лицо ему мелкими иглами тут же полетел снег. Священник прикрыл глаза и зашагал к дому.

До маленького домика идти нужно не более тридцати шагов, но Коппмейеру они показались целой вечностью. Ветер рвал на нем сутану, и она развевалась, словно изодранное знамя. Сугробы доходили чуть ли не до пояса, и даже мужчина могучего телосложения преодолевал их с огромным трудом. Так, шаг за шагом пробираясь сквозь тьму и непогоду, он обдумывал события двухнедельной давности. Коппмейер был простым служителем Господа, но и он понимал, что находка его представляла собой нечто необычайное, такое, с чем он вовсе не желал связываться. Замуровать тот проход казалось лучшим выходом. И пусть другие, более могущественные и знающие люди решают, открывать его снова или нет. Быть может, и не следовало отправлять письмо Бенедикте, но он не раз уже доверялся своей младшей сестре. Для женщины она была невероятно умна и начитанна, и Андреас частенько испрашивал у нее совета. Конечно, она и теперь подскажет ему верное решение.

Внезапно Коппмейер прервал свои размышления. Краем глаза он уловил движение за кучей досок возле дома. Прищурился и прикрыл ладонью глаза от снегопада. Но было слишком темно, снег валил хлопьями, и разглядеть ничего не удалось. Священник пожал плечами и отвернулся. Видимо, какая-нибудь лиса пытается пробраться в курятник, подумал он. Или птица ищет укрытия от непогоды.

Наконец Коппмейер добрался до крылечка. У входа, с южной стороны, снега намело не так много. Он распахнул дверь, протиснул свое могучее тело в переднюю и задвинул засов. Тут же воцарилась благословенная тишина, вьюга теперь казалась очень и очень далекой. В открытом очаге еще тлели угли, и от них расходилось приятное тепло. Лестница перед входом вела в спальню экономки. Священник шагнул вправо и двинулся в общую комнату, чтобы через нее пройти
Страница 2 из 27

в свою каморку.

Он приоткрыл дверь, и его обдало сладким маслянистым запахом. Когда Коппмейер понял, откуда исходил тот запах, рот его тут же наполнился слюной. На столе посреди общей комнаты стоял горшочек, доверху наполненный свежеиспеченными пончиками. Андреас подошел ближе и легонько потрогал один из них. Лакомство даже еще не остыло.

Священник широко улыбнулся. Умница Магда, как всегда, обо всем позаботилась. Он предупредил ее, что задержится сегодня в церкви допоздна, чтобы лично заняться ремонтными работами. Андреас предусмотрительно прихватил с собой буханку хлеба и кувшин вина, однако экономка знала, что здоровяк вроде Коппмейера долго на этом не протянет. Потому она напекла ему пончиков, и вот они томились тут в ожидании своего избавителя!

Коппмейер зажег свечу от углей в очаге и уселся за стол, с радостью отметив, что пончики были густо намазаны медом. Пододвинул горшочек к себе поближе, взял одну из теплых булочек и с наслаждением откусил.

Вкус был восхитительный.

Священник медленно жевал и чувствовал, как в него возвращается тепло. Вскоре он расправился с первым пончиком и потянулся за следующим. Разломал мягкое тесто на кусочки и один за другим затолкал их в рот. В какой-то миг он почувствовал неприятный привкус, но сладкий мед его тут же перебил.

После шестого пончика Коппмейер все-таки сдался. Он в последний раз заглянул в горшочек – на дне еще оставались две булочки. Священник тяжело вздохнул, погладил себя по животу и понял, что переел. Затем направился в свою каморку, где сразу же забылся глубоким сном.

Боль дала о себе знать легкой дурнотой перед самым рассветом. Проклиная про себя свое обжорство, Коппмейер вознес молитву к Господу, прекрасно понимая, что чревоугодие относится к семи смертным грехам. Не исключено, что Магда заготовила тот горшочек на несколько дней. Но ведь пончики были такими вкусными! Что ж, божья кара в виде рвоты и резей в животе не заставила себя ждать. А нечего было объедаться посреди ночи! Вот и поделом…

Для таких вот случаев Коппмейер всегда держал наготове ночной горшок. Только священник собрался встать с кровати и облегчиться, как боли в животе усилились. Все тело словно пронзило иглами, Андреас захрипел и ухватился за край кровати. Потом он поднялся и, постанывая, заковылял в общую комнату. Там на столе стоял кувшин с холодной водой. Священник схватил его и осушил одним глотком, надеясь таким образом унять боль.

Он вернулся в свою комнату, как вдруг внутренности его пронзила такая боль, какую ему до сих пор не доводилось терпеть. Коппмейер попытался закричать, но из горла вырвался лишь хрип. Язык распух, превратившись в мясистый комок, и перекрыл гортань. Священник рухнул на колени, глотку обожгло нестерпимым пламенем. Его вырвало чем-то вязким, но боль так и не отступила. Она, наоборот, усилилась, так что Коппмейер лишь заползал по полу на четвереньках, словно побитый пес. Ноги внезапно отказались ему повиноваться. Он силился хотя бы шепотом позвать экономку, голосовые связки давно уже выжгло огнем.

Постепенно до него стало доходить, что все это не было обычными коликами и терзали они его вовсе не оттого, что Магда передержала молоко. Коппмейер чувствовал приближение смерти. Он растянулся на полу и приготовился умереть.

Пережив несколько минут страха и отчаяния, священник принял решение. Из последних сил он подполз к входной двери и толкнул ее. Снова на него обрушилась вчерашняя вьюга, лицо обдало холодом и ледяными иглами. Ветер завывал, словно в насмешку над священником.

Тем же путем, что и вчера, Коппмейер двинулся на четвереньках в сторону церкви. Местами еще сохранились его давешние следы. Временами боль становилась нестерпимой, и Андреасу то и дело приходилось останавливаться и ложиться. Снег забился в одежду, а руки смерзлись в бесформенные комья. Священник потерял всякий счет времени. В мыслях его кружилась единственная цель: нужно добраться до церкви!

Наконец он уперся головой в стену. Первые несколько секунд сомневался, но потом сообразил, что добрался до портала церкви. Из последних сил Коппмейер просунул в щель обмороженные культи, которые некогда были его руками, и открыл двери. Внутри он не смог ползти даже на четвереньках, ноги больше не держали его массивное тело. Последние метры пришлось ползти на животе. Во внутренностях его разыгралась ожесточенная борьба. Он чувствовал, как органы его отказывали один за другим.

Священник дополз до плиты над криптой и провел рукой по женскому изображению под собой. Он гладил ее истертый образ, словно любимую, и в конце концов прижался щекой к ее лицу. Все тело, начиная от ног, сковал паралич. Прежде чем онемели руки, Коппмейер начертил ногтем указательного пальца круг по слою инея на плите. Затем силы покинули его могучее тело, и Андреас съежился на полу. Он еще пытался приподнять голову, но что-то ее удерживало.

Последнее, что почувствовал священник, это как его борода, правое ухо и кожа на лице стали постепенно примерзать к камню. Андреас Коппмейер затих, и тело его начало медленно остывать.

1

Симон Фронвизер пробирался сквозь снег по дороге на Альтенштадт и проклинал свою профессию. В такой трескучий мороз крестьяне, слуги и ремесленники и даже шлюхи с нищими сидели в тепле. Один только он, городской лекарь, непременно должен тащиться к больным!

Симон надел поверх сюртука шерстяной плащ и натянул на руки меховые перчатки, но все равно продрог до самых костей. Под воротник и в сапоги забились комья снега и льдинки – и теперь таяли, растекаясь холодными ручейками. Фронвизер глянул вниз и увидел на левом сапоге новую дырку. Из нее торчал большой палец, красный от холода. Лекарь стиснул зубы. Чтобы в самый разгар зимы сапоги так его подвели! А он уже потратил скопленные деньги на новые ренгравы[2 - Ренгравы – широкие брюки, популярные в Европе во второй половине XVII века.]. Но ведь они просто необходимы. Лучше палец себе отморозить, чем упустить последние веяния французской моды. Даже в таком богом забытом баварском городишке, как Шонгау, он умудрялся следить за модой.

Симон снова устремил взгляд на дорогу. Снег прекратился совсем недавно, и в эти ранние часы осиротевшие поля и леса вокруг города сковало пронизывающим холодом. Узкую тропинку, протоптанную посередине тракта, покрывал наст, ломающийся под ногами. С веток свисали сосульки, деревья сгибались под тяжестью снега. Сучья то и дело ломались или с шумом стряхивали с себя тяжелый груз. Превосходно подстриженная бородка и длинные волосы Симона покрылись инеем. Лекарь потрогал брови – они тоже заледенели. Он снова громко выругался. Это, наверное, самый холодный день в году, будь он проклят, и именно сегодня по милости отца ему пришлось тащиться в Альтенштадт! И все это ради какого-то больного пастора…

Симон уже догадывался, что случилось с толстым Коппмейером. Обожрался, как обычно, и лежит теперь в кровати, мучается от несварения и ждет чая из липовых листьев! Как будто экономка Магда не могла его сварить… Хотя, возможно, господин священник снова подхватил что-нибудь от одной из деревенских шлюх. Магда теперь на него дулась, а Симону все это расхлебывать.

Под утро к ним домой постучался Абрахам Гедлер, пономарь
Страница 3 из 27

церкви Святого Лоренца в Альтенштадте. Он был немногословен и необычайно бледен. Сказал только, что пастору нездоровится и что господина доктора там очень ждут. А потом без лишних объяснений побежал по сугробам обратно в Альтенштадт.

Симон, как обычно, в это время еще лежал в кровати. Голова гудела после токайского вина, выпитого вчера в трактире «У золотой звезды». Однако отец поднял его, осыпая отборной бранью, и без завтрака отправил в дорогу.

Симон в очередной раз провалился по пояс в сугроб, и пришлось приложить немало усилий, чтобы выбраться оттуда. Несмотря на пронизывающий холод, лицо его покрылось испариной. Он вытянул из снега правую ногу и при этом чуть не потерял сапог. Криво усмехнулся. Случись такое, придется ему самого себя лечить. Симон покачал головой. Отправляться в Альтенштадт в такую погоду казалось безумием. Но что ему оставалось делать? Его отец, городской лекарь Бонифаций Фронвизер, лечил от подагры богатого советника, цирюльник сам слег с тифом, а отправлять в Альтенштадт палача – так отец лучше палец себе отгрызет. Вот он и послал своего непутевого сына…

Тощий пономарь дожидался Симона у входа в церквушку, которая стояла на возвышении в стороне от остальных домов. Лицо у Гедлера было белее снега вокруг, под глазами запали круги, и он весь дрожал. У Симона промелькнула мысль, что помощь, скорее всего, потребуется самому Гедлеру, а вовсе не священнику. Вид у пономаря был такой, словно он не спал несколько ночей кряду.

– Ну, Гедлер, – бодро заговорил Симон. – Что там с господином священником? Снова заворот кишок? Или запор? Поверь, клизма творит чудеса. Вам надо было попробовать.

Он торопливо зашагал в сторону пасторского дома, однако пономарь придержал его и молча показал на церковь.

– Он что, внутри? – изумленно спросил Симон. – В такой-то мороз? Чудом будет, если он там не замерз насмерть.

Молодой лекарь направился к церкви, но пономарь кашлянул за его спиной. Симон развернулся у самого входа.

– Что такое, Гедлер?

– Господин пастор…

Пономарь не смог договорить и безмолвно уставился в пол.

Поддавшись внезапному порыву, Фронвизер-младший толкнул тяжелую створку. Его тут же обдало ледяной свежестью. Воздух в церкви был холоднее, чем снаружи. Где-то хлопнуло окно.

Лекарь огляделся по сторонам. Вдоль стен до обветшалой галереи высились строительные леса. Судя по обрешетке под сводами, в ближайшем будущем следовало ждать нового дощатого потолка. По заднему фасаду вынули несколько оконных рам, и по главному нефу беспрестанно дул леденящий ветер. У Симона изо рта повалил пар, и клубы его словно гладили лекаря по лицу.

Священник Андреас Коппмейер лежал в глубине церковного зала, в нескольких шагах от алтаря. Он казался статуей, высеченной из ледяной глыбы. Побежденный белый великан, сраженный гневом Господним. Все его тело покрывал слой инея. Симон приблизился и осторожно коснулся заледенелой сутаны. Она была тверже камня. Даже раскрытые в агонии глаза покрылись ледяными кристаллами, что придавало облику священника сверхъестественный вид.

Симон в ужасе развернулся. Пономарь стоял с виноватым видом в дверях и мял в руках шапку.

– Так… он же мертвый! – воскликнул лекарь. – Почему ты ничего не сказал, когда приходил за мной?

– Мы… мы не хотели лишних хлопот, ваша честь, – промямлил Гедлер. – Подумали, что если расскажем про это в городе, то каждый ребенок прознает. И тогда все начнут болтать, и, наверное, церковь починить не…

– Вы? – переспросил Симон, сбитый с толку.

В тот же миг за спиной пономаря, громко всхлипывая, показалась экономка священника Магда. По внешности она, круглая, как бочонок, с толстыми заплывшими ногами, являла собою полную противоположность Гедлеру. Женщина утиралась огромным кружевным платком, и Симон едва ли мог разглядеть ее отечное зареванное лицо.

– Стыд, стыд-то какой! – причитала она. – Так вот человеку помирать, да еще господину священнику… Сколько ж я ему говорила, чтобы не объедался он до такой степени!

Пономарь кивнул, не оставляя в покое шапку.

– Объелся булочками, – пробормотал он. – Всего две штуки оставил. Пришел помолиться, тут его и скрутило.

– Булочками… – Симон почесал лоб.

По крайней мере, его опасения отчасти оправдались – с тем лишь отличием, что священник не заболел, а умер.

– А почему он тогда лежит здесь, а не дома в кровати? – вопрос он адресовал больше себе, нежели обращался к присутствующим.

– Говорю же, – пробормотал Гедлер, – он пожелал еще помолиться, прежде чем предстать перед Создателем.

– В такую-то погоду? – Симон недоверчиво покачал головой. – А можно мне дом посмотреть?

Пономарь пожал плечами и двинулся на улицу. Безутешная Магда последовала за ними, и они вместе прошли к соседнему строению. Магда не закрыла дверь, поэтому внутрь намело снега, который заскрипел под сапогами Симона. На столе перед печью стоял горшочек, в котором оставались два пончика, блестящие от масла. Румяные, величиной с ладонь, так и тянуло откусить кусочек. Хотя предшествующее лицезрение покойника и не располагало повышению аппетита, у Симона сразу потекли слюнки. Мододой человек вдруг вспомнил, что ушел из дома не позавтракав. Он даже потянулся к одной из булочек, но потом передумал. Все-таки пришел труп осматривать, а не на поминки…

Возле кровати священника лекарь прикинул последовательность последних его действий.

– Судя по всему, он встал, прошел на кухню, чтобы напиться воды. А потом здесь вот свалился, – он указал на осколки кувшина и вязкие пятна рвотных масс. В тесной комнате стоял едкий запах желчи и прокисшего молока.

– Но с чего бы ему вдруг отправляться потом в церковь? – пробормотал Симон. Поддавшись внезапному порыву, он повернулся к пономарю. – А что, кстати, Коппмейер делал вчера вечером?

– Он… был в церкви. Остался там до поздней ночи, – ответил Гедлер.

Магда закивала:

– Он даже кувшин с вином и буханку хлеба с собой взял. Думал, что задержится. Я когда спать ложилась, он так и не вернулся. А ближе к полуночи еще просыпалась, так в церкви и тогда свет горел.

– Ближе к полуночи? – переспросил Симон. – И для чего священнику прозябать в церкви в такое время?

– Он… он решил проверить, как отремонтировали своды алтаря, – сказал пономарь. – И вообще в последние пару недель он какой-то чудной был, наш пастор. Из церкви почти и не показывался, и это в такой-то мороз!

– Ни о чем другом и не помышлял, добрая душа, – перебила его Магда. – Здоровяк, настоящий медведь. Если уж брался за молот и зубило, так равного ему было не сыскать.

Симон поразмыслил. Такой холодной ночи, как вчера, он давно уже не мог припомнить. Именно поэтому строители пока не проводили в церкви никаких работ. И если кто-нибудь в такую вот ночь хватался за молоток и резец, то лишь по чертовски важной причине.

Позабыв про пономаря и экономку, он бросился обратно в церковь. Внутри все так же обмерзал труп священника. Только теперь Симон заметил, что тот лежал прямо на надгробной плите. Гравюра на ней изображала женщину, очень похожую на Деву Марию. Голову ее, словно нимбом, венчала написанная полукругом фраза.

Sic transit gloria mundi.

– Так проходит мирская слава… – пробормотал Симон. – Воистину.

Не раз он
Страница 4 из 27

встречал эту надпись. Ее часто выводили на надгробных плитах, и еще в Древнем Риме существовал обычай, по которому раб шептал эти слова вслед победоносному полководцу, когда тот с триумфом шествовал по городу. Ничто не вечно на земле…

При этом выглядело все так, словно священник в последнем жесте своей правой руки хотел обратить внимание на надпись. Симон вздохнул. Умер ли Андреас Коппмейер, поддавшись лишь простому искушению плоти? Или же этим указующим жестом он стремился о чем-то сказать еще живущим?

Шум за спиной заставил его вздрогнуть. Это была Магда. Она приблизилась и с раскрытым ртом уставилась на обледенелый труп. Потом повернулась к лекарю. Женщина явно хотела что-то ему сказать, однако слова комом застряли у нее в горле.

– Что такое? – нетерпеливо спросил Симон.

– Те… два оставшихся пончика… – начала экономка.

– Что с ними не так?

– Они… намазаны медом.

Симон пожал плечами, встал и стряхнул снег с ладоней. Он собрался уходить, здесь ему делать больше нечего.

– Ну и?.. В «Звезде» их тоже мажут медом. Очень, между прочим, вкусно. Ты оттуда этому научилась?

– Но… я их медом не намазывала.

На краткий миг у Симона возникло чувство, будто земля ушла у него из-под ног. Ему показалось, он ослышался.

– Не… не мазала их медом?

Экономка покачала головой.

– У нас мед кончился. Я на будущей неделе собиралась купить еще горшочек. Потому в этот раз я испекла их без меда. Понятия не имею, кто его туда намазал. Но уж точно не я.

Симон оглянулся на околевшего священника, а потом осторожно осмотрелся по сторонам. Откуда-то потянуло сквозняком, и лекаря обдало холодом. Внезапно он почувствовал, что кто-то за ним наблюдает. Он бросился вон из церкви и потащил за собой Магду. Ветер рвал его плащ, словно хотел удержать.

Когда они наконец оказались за дверью, Симон обхватил побледневшую экономку за плечи и посмотрел ей в глаза.

– Послушай меня. Еще раз отправь Гедлера в Шонгау, – тихо проговорил он. – Пускай приведет палача.

– Палача? – прохрипела Магда. Лицо ее стало еще белее. – Но зачем?

– Поверь, если сейчас нам и может кто-то помочь, так это он, – прошептал Симон. – А теперь не спрашивай, беги!

Он легонько подтолкнул Магду, а потом налег на тяжелые створки. Когда те с громким скрипом закрылись, Симон проворно повернул ключ в замочной скважине и спрятал его в кармане. Только теперь он почувствовал себя в относительной безопасности.

Сам дьявол проник в церковь, и справиться с ним мог только палач.

Некоторое время спустя Симон сидел в продуваемом всеми ветрами доме пастора, жевал хлебную корку и угрюмо прихлебывал чай из липовых листьев, который приготовила ему Магда. Вообще-то высушенные листья предназначались священнику, но теперь они ему были без надобности. Бурого цвета отвар напоминал о болезнях и вызывал сухость во рту.

Симон глотнул горячего варева и вздохнул. Он остался один. Пономарь отправился в Шонгау за палачом, а Магда пошла в деревню, чтобы сообщить ужасную весть. С тем, что священник объелся до смерти, она еще могла смириться, а вот то, что его отравили, явно в ее голове не укладывалось. Народ наверняка уже вовсю болтал об отравительницах и происках дьявола. Лекарь покачал головой. С какой радостью он сейчас вместо чая выпил бы чашку крепкого кофе! Но мешочек с мелкими зернами Симон держал дома, бережно храня его в сундуке. Последний раз он покупал кофе на аугсбургской ярмарке, и запасы эти почти истощились. Следовало его поберечь, ведь кофе был напитком редким и дорогим. Торговцы из Константинополя или даже более далеких стран привозили его не так уж часто. Симону нравилась ароматная горечь этого напитка, который прояснял мысли. С ним лекарь мог разобраться в самых запутанных ситуациях. И вот теперь чашка кофе была ему просто жизненно необходима.

За окном послышался шум, и Симон вздрогнул. Что-то щелкнуло и заскрипело, словно медленно открылись ворота на ржавых петлях. Симон прокрался к двери, приоткрыл ее и выглянул на улицу. Снаружи никого не было. Он хотел уже вернуться к столу, но взгляд его скользнул вниз, и лекарь с ужасом уставился на свежие следы, которые вели по снегу к церкви. Он проследил их путь до самого портала.

Широкие створки были приоткрыты.

Симон выругался. Он похлопал себя по карману – ключ от церкви лежал на месте. Но как, черт побери?..

Он стал лихорадочно осматривать комнату в поисках пригодного оружия. Взгляд его упал на мясницкий нож возле очага. Симон схватился за холодную рукоять, взвесил клинок в руке и вышел на улицу.

Следы, несомненно, принадлежали крупному человеку. Они шли напрямую от аллеи к церкви. Бесшумно ступая по снегу и, словно саблю, держа перед собой нож, Симон пробрался к порталу. Снаружи тьма в церкви казалась непроницаемой. Лекарь собрал все свое мужество и вошел внутрь.

В глубине зала лежал никем нетронутый пастор. С распятия над алтарем истекающий кровью Иисус устремил на Симона полный упрека взгляд. В нишах по обе стороны стояли резные фигурки мучеников, скорченных в предсмертной агонии. То были воплощения замученных и жестоко убитых святых. Например, святой Себастьян слева от Симона, пронзенный шестью арбалетными болтами.

Строительные леса, что высились до самой галереи, покрывал иней. Симон шагнул вперед, и вдруг рядом кто-то громко сплюнул. Выставив перед собой нож, лекарь стал лихорадочно озираться и вглядываться в тени, которые отбрасывали на стены святые мученики.

– Убери нож, пока не порезался, лекарь, – раздался откуда-то голос. – И прекрати красться по церкви, как вор. Иначе повешу тебя за расхищение церковного имущества.

Голос, судя по всему, доносился откуда-то с галереи. Симон поднял взгляд и за обветшалой балюстрадой увидел высокого, закутанного в плащ человека. Он пыхтел длинной трубкой и временами выпускал облачка дыма. Лицо его заросло бородой, он поднял воротник и надвинул на лицо широкополую шляпу, так что виднелся лишь кончик огромного крючковатого носа, а из-под полей шляпы сияли живым блеском глаза, насмешливый взгляд которых устремлен был на Симона.

– Господи, Куизль! – облегченно воскликнул Симон. – Ну и нагнали же вы на меня страху!

– В следующий раз, когда будешь красться где-нибудь, наверх не забывай поглядывать, – проворчал палач и стал спускаться вниз. – Иначе убийца твой прыгнет тебе на хребет, и поминай как звали нашего ученого лекаря.

Спустившись вниз, Якоб Куизль стряхнул известь с изодранного плаща, недовольно высморкался и ткнул трубкой в сторону мертвого священника.

– Жирный пастор, который ужрался до смерти… И ради этого ты послал за мной? Я палач и живодер, в мои обязанности входит убирать дохлую скотину, а вот мертвые священники меня не касаются.

– По-моему, его отравили, – тихо проговорил Симон.

Палач присвистнул сквозь зубы.

– Отравили? И ты решил, что я скажу тебе, каким ядом?

Симон кивнул. Палач Шонгау далеко за пределами города прослыл мастером своего дела, и не только по части казней, но также в искусстве врачевания и приготовления отваров. Шла ли речь о настойке из спорыньи и руты против нежелательной беременности, о нескольких пилюлях от запора или снотворном из мака и валерианы – простой народ с любой болячкой охотнее шел к палачу, нежели к
Страница 5 из 27

лекарю. Палач и брал дешевле, и средства его действительно помогали. Симон довольно часто испрашивал его совета, когда дело касалось лекарств или непонятного заболевания, – к величайшему возмущению своего отца.

– Может, посмотрите на него поближе? – спросил Симон и указал на околевшего священника. – Вдруг удастся узнать что-нибудь про убийцу.

Куизль пожал плечами.

– Не знаю, что из этого должно получиться. Но коли на то пошло и раз уж я все равно здесь… – Он сделал затяжку и с любопытством взглянул на труп. Потом наклонился и стал внимательно изучать тело священника. – Ни крови, ни следов удушения. И никаких признаков борьбы, – пробормотал он и провел рукой по заледенелой одежде Коппмейера, на которой обнаружились остатки рвотных масс. – А с чего ты взял, что его отравили?

Симон прокашлялся.

– Пончики… – начал он.

– Пончики? – Куизль вопросительно поднял густые брови.

Лекарь пожал плечами и вкратце рассказал палачу все, что узнал от Магды и Гедлера.

– Лучше бы нам сейчас сходить в пасторский дом, – сказал он в заключение и направился к выходу. – Может, я что-нибудь недоглядел.

Когда они вышли за двери, Симон покосился на палача и спросил:

– А как вы вообще попали в церковь? Я-то думал, что ключ только у…

Куизль усмехнулся и показал лекарю длинный загнутый гвоздь.

– Эти двери в церквях только болван не откроет. Неудивительно, что их обворовывают по всей округе. Вообще не пойму, зачем эти святоши их запирают.

В доме Симон провел палача в общую комнату и показал на два оставшихся пончика и рвоту на полу.

– Их тут было, наверное, с полдюжины, – сказал лекарь. – Все намазаны медом. Хотя Магда утверждает, что ничего не мазала.

Куизль осторожно отломил кусочек теста и стал его нюхать; при этом он закрыл глаза, а ноздри его шевелились, как у лошади. Выглядело все так, словно он этот кусочек хотел втянуть носом. Наконец Якоб отложил его в сторону, опустился на колени и принялся нюхать рвотные массы на полу. Симон почувствовал, что ему становится дурно. В комнате стоял едкий запах уксуса, дыма и разложения. И чего-то еще, что лекарь не мог распознать.

– Что… что вы там нашли? – спросил он.

Палач выпрямился.

– Он меня до сих пор никогда не подводил, – сказал он и коснулся своего крючковатого носа. – Я тебе любую самую мелкую болячку вынюхаю из загаженного ночного горшка. А эта вот лужа пахнет смертью. Тесто – тоже.

Куизль снова взял кусок булочки и покрошил его в ладони.

– Отрава в меде, – пробормотал он через некоторое время. – Пахнет… – Он поднес тесто к носу и наконец улыбнулся. – Мышиной мочой. Как я и предполагал.

– Мышиной мочой? – растерянно спросил Симон.

Куизль кивнул.

– Так пахнет болиголов. Самое ядовитое растение в наших краях. Паралич медленно расползается от ног и выше, пока не дойдет до сердца. Можешь даже почувствовать приход смерти.

Симон с отвращением встряхнул головой.

– И кому такое на ум только могло прийти! Никто из деревни до такого не додумался бы, так? Какой-нибудь завистливый мастеровой просто пристукнул бы Коппмейера дубинкой. Но чтобы это…

Погруженный в раздумья, Куизль пожевал потухшую трубку, потом резко развернулся и направился к выходу.

– Вы куда? – крикнул ему вслед Симон.

– Еще раз хорошенько погляжу на пастора, – проворчал он уже снаружи. – Что-то тут не сходится.

Симон невольно усмехнулся. Палач попробовал крови. Достаточно было лишь небольшого толчка, и мысль его начинала работать безотказно, как нюрнбергский часовой механизм.

Вернувшись в церковь, Куизль тщательнейшим образом осмотрел священника. Стараясь не задевать его, обошел труп вокруг, словно желал подробно оглядеть положение тела. Андреас Коппмейер все так же покоился на надгробной плите с изображенным ликом Богоматери, на которой его нашли утром. Пастор скорчился на полу, так что виден был только его профиль. Волосы его побелели от инея, а лицо цветом стало напоминать замороженного карпа. Левая рука лежала вдоль тела, а правой он, похоже, указывал на надпись над головой Богоматери.

– Sic transit gloria mundi, – пробормотал палач. – Так проходит мирская слава…

– Он даже обвел надпись. Вот, посмотрите! – сказал Симон и указал на неровные линии вокруг изречения. Круг был прерывистый, словно Коппмейер нацарапал его на льду из последних сил. – Он совершенно ясно понимал, что ему приходит конец, – заключил лекарь. – Добряк Коппмейер всегда славился чувством юмора, в этом ему нельзя было отказать.

Куизль наклонился и провел рукой по изображению святой. Над головой ее лучился нимб.

– Одно меня настораживает, – пробормотал он. – Это ведь надгробная плита, так?

Симон кивнул:

– Таких полно по всей церкви. Почему вы спрашиваете?

– Сам посмотри, тупица, – палач обвел рукой все пространство церкви. – На других плитах тоже покойные нарисованы. Советники, рыцари, богатые женщины. Но здесь, без сомнения, изображена Дева Мария. Никто не осмелится пририсовать нимб простой смертной.

– Может, какой-нибудь святой дар? – высказал мысль Симон.

– Sic transit… – снова начал палач.

– Так проходит мирская слава, – нетерпеливо перебил его лекарь. – Это я знаю. Но вот как это связано с убийством?

– С убийством, может, и никак, а вот с тайником – вполне, – неожиданно ответил Куизль.

– Тайником?

– А ты разве не говорил, что священник, мол, всю прошлую ночь в церкви трудился?

– Да, но…

– Посмотри-ка на круг внимательнее, – пробормотал палач. – Ничего не бросается в глаза?

Симон склонился над рисунком и хорошенько присмотрелся. Его словно громом поразило.

– В круг же попали не все слова, – прохрипел он. – Только первые два…

– Sic transit, – сказал Куизль и ухмыльнулся. – Господин ученый лекарь, конечно, знает, что это значит.

– Проходит… через… – проговорил отстраненно Симон. И только потом до него дошло. – Через… плиту? – прошептал он и самому себе не поверил.

– Ее, конечно, придется сдвинуть.

Палач принялся стаскивать с плиты неподъемное тело Коппмейера. Он ухватил его за сутану и оттащил на несколько метров за алтарь.

– Здесь уж его никто не потревожит, – проговорил он. – Лишь бы какая-нибудь бабка тут помолиться не вздумала, а то помрет со страха… – Поплевал на ладони. – Ну а теперь за работу.

– Но плита… она же пудов десять весит, – заметил Симон.

– И что? – Куизль поддел плиту гвоздем и приподнял из углубления. После чего схватился за нее обеими руками и начал поднимать, медленно, сантиметр за сантиметром. На шее у него вздулись жилы толщиной в палец. – Если жирный пастор смог ее поднять, то, видимо, не такая уж она и тяжелая, так? – просипел он.

И неподъемная плита с оглушительным грохотом рухнула прямо под ноги Симону.

Магдалена Куизль сидела коленями в окровавленной соломе и прижимала ладони к раздутому и напряженному животу крестьянки Хайнмиллер. Роженица кричала над самым ее ухом, и Магдалена то и дело вздрагивала. Крики продолжались уже несколько часов, хотя для Магдалены они слились в целую вечность. Вчера вечером они со знахаркой Мартой Штехлин пришли в дом Хайнмиллеров, и поначалу роды ожидались самые обычные. Тетки, племянницы, кузины и соседки уже расстелили на полу свежую солому и тростник, нагрели воду и приготовили
Страница 6 из 27

льняные полотна. В воздухе витал аромат жженой полыни. Йозефа Хайнмиллер лежала с пунцовым лицом и тужилась спокойными и размеренными рывками. Эти роды были для зажиточной крестьянки шестыми по счету, и все предыдущие она перенесла без каких-либо осложнений.

Но затем Йозефа начала терять все больше крови. У нее отошли воды и окрасили простыни в нежно-розовый цвет, но вскоре пол вокруг стал багровым, как в лавке у мясника. Однако ребенок не выказывал никакого желания появляться на свет. Сначала Йозефа лишь постанывала, потом начала всхлипывать и теперь кричала навзрыд, так что муж ее то и дело стучал в дверь и возносил громкие молитвы святой Маргарите. Входить он не осмеливался, такими делами занимались женщины. Однако если жена или ребенок не переживут родов, он уже сейчас знал, кого в этом винить: проклятую знахарку.

Хайнмиллер лежала в задранном до бедер платье. Ребенок шел ножками вперед. Марта Штехлин по локоть запустила руки в утробу роженицы и шарила в ее чреве, силясь ухватить младенца. Но тот все время выскальзывал. Лицо старой знахарки было забрызгано кровью, со лба ручьями стекал пот и застилал глаза, от чего женщина то и дело моргала.

Магдалена обеспокоенно оглянулась на теток и кузин роженицы. Те шептались, перебирали четки и все чаще кивали в сторону знахарки. Еще в прошлом году Марту Штехлин подозревали в детоубийстве и колдовстве. Лишь решительное вмешательство отца и молодого лекаря спасло женщину от костра. Однако в городе на знахарку по-прежнему смотрели искоса. Подозрение пристало к ней и не сходило, словно клеймо. Хотя ее, как и прежде, звали к роженицам или отправлялись к ней за жаропонижающими травами, порядочные горожане за ее спиной крестились и плевали через левое плечо от дурного глаза.

Точно так же, как и за моей спиной, подумала Магдалена и смахнула с лица взъерошенные черные волосы. По щекам ее струился пот, и обычно полный жизни взгляд не выражал теперь ничего, кроме усталости. Она вздохнула и вновь принялась размеренными толчками давить на живот крестьянки.

Когда полгода назад Штехлин предложила Магдалене пойти к ней в учение, она приняла ее предложение с благодарностью. Большого выбора у нее, дочери палача, не было. Казни и пытки считались занятием постыдным, и люди не желали иметь дела с ней или ее семьей. Поэтому в мужья ей годился только другой палач, однако Магдалена этого не хотела. А значит, приходилось самой думать о собственном содержании. Ей исполнился двадцать один год, и сидеть дальше на родительской шее она не собиралась.

Ремесло знахарки подходило Магдалене как нельзя лучше. Не зря ведь отец обучил ее всему, что сам знал о травах. Девушке было известно, что полынь помогала при внутренних кровотечениях, а петрушку применяли, чтобы ребенок в чреве никогда не появился на свет. Она могла приготовить мазь из гусиного жира, мелиссы и бараньих костей, знала, как нужно размолоть конопляное семя в ступке, чтобы помочь девушке забеременеть. Но теперь, при виде такого количества крови, шепчущихся теток и визжащей роженицы Магдалена вдруг засомневалась, в самом ли деле хочет стать знахаркой. Она все давила и сжимала, но мыслями витала в другом, далеком мире. Они с Симоном стоят перед алтарем, в волосы ее вплетен венок, и губы шепчут неслышное «да»… У них родятся дети, Симон станет уважаемым городским лекарем и будет хорошо зарабатывать… Они смогут…

– Хватит мечтать, девочка моя! Нужно еще воды!

Это Марта Штехлин обратила к ней забрызганное кровью лицо. Она пыталась говорить спокойно, однако во взгляде читалось что-то иное. Магдалене показалось, что на обветренном лице сорокалетней женщины появилось несколько новых морщин. Волосы ее за последний год почти полностью поседели.

– И мха, чтобы кровь остановить! – крикнула знахарка девушке вдогонку. – Она и так уже много потеряла.

Магдалена разогнала ненужные мысли и кивнула. На пути в переднюю она окинула взглядом жарко натопленную темную комнату. Окна закрыли ставнями, щели заделали соломой и глиной. На лавках возле печи и вокруг стола сидели соседские женщины и смотрели, кто обеспокоенно, а кто с недоверием, на знахарку и ее юную помощницу.

– Богородице дево, радуйся, благодатная Марие, Господь с тобою… – начали громко молиться некоторые из старых женщин. Они, по всей видимости, уже не сомневались, что Йозефа Хайнмиллер в скором времени предстанет перед Творцом.

Магдалена поспешила в переднюю, взяла из знахарской сумки кусок мха и набрала из медной бадьи воды в котелок. А когда вошла обратно в комнату, поскользнулась на сырой от крови соломе и растянулась на полу. Вода при этом выплеснулась на платье одной из старух.

– Чтоб тебя! Можно и поосторожнее! – вскинулась на нее одна из соседок. – И вообще, что здесь забыла эта соплячка? Отродье палача проклятое!

Тут же вмешалась и другая женщина.

– Правильно люди говорят: жди беды, ежели палача в дом впустил.

– Она у меня в учении, – просипела Штехлин, продолжая копаться в брюхе визжащей крестьянки. – А теперь оставьте ее в покое и дайте мне лучше чистых тряпок.

Магдалена стиснула зубы и принесла новый котелок с водой. От злости по щекам у нее катились слезы. Когда она вернулась, женщины так и не успокоились. Не обращая внимания на крики, они снова принялись переговариваться и показывать на нее.

– Что толку от этих промываний! – заговорила одна из старух. Лицо ее было черным от копоти, изо рта торчали три желтых зуба. – Никогда еще вода не помогала в тяжелых родах. Зверобой и дикий майоран, вот чем дьявола нужно изгонять. Святая вода, может быть, но уж точно не из колодца набранная. Курам на смех!

У Магдалены лопнуло терпение.

– Глупые вы бабы! – крикнула она и грохнула котелком по столу. – Что вы знаете о лечении? Грязь да глупая болтовня, вот отчего люди болеют!

Девушка вдруг почувствовала, что ей не хватает воздуха. Слишком долго пришлось ей терпеть резкий запах полыни, чеснока и дыма. Она бросилась к окну и распахнула плотно закрытые створки. В комнату ворвался свет, и дым потянуло наружу.

Соседки и родственницы затаили дыхание. Окна во время родов открывать запрещалось, и правило это нарушить никто не осмеливался. Свежий воздух и холод считались для всех новорожденных верной гибелью. Какое-то время слышались лишь крики роженицы, которые теперь разносились по улице.

– Думаю, тебе лучше уйти, – прошептала Штехлин, осторожно оглянувшись. – Здесь ты мне все равно уже не поможешь.

– Но… – начала Магдалена.

– Ступай, – перебила ей знахарка. – Так будет лучше для всех.

Под осуждающими взглядами женщин Магдалена поплелась на улицу. Закрыв за собой дверь, она услышала, как в комнате снова зашептались и хлопнули оконные створки. Она почувствовала ком в горле и с трудом сдерживала слезы. И почему только она такая упрямая! Черту, из-за которой она не раз уже попадала в неприятности, Магдалена унаследовала от отца. Не исключено, что крестьянка Хайнмиллер станет последней, у кого она побывала в качестве знахарки. О ее выходке скоро прознает вся округа. И Марте Штехлин на глаза лучше пока не попадаться.

Магдалена вздохнула, закинула на плечо кожаный мешок с ножницами, рваными тряпками и всевозможными мазями и двинулась обратно в Шонгау.
Страница 7 из 27

Может, хоть с Симоном удастся еще сегодня повидаться. При мысли о юном лекаре Магдалена почувствовала, как по телу стало расходиться тепло. Ярость улетучилась, уступив место приятному покалыванию в животе. Слишком много времени прошло с тех пор, как они в последний раз провели несколько часов наедине. Это было в праздник Трех королей, когда дети с песнями ходили от дома к дому и юноши в страшных масках пугали малышей. Никто и не заметил, как двое влюбленных, спрятав лица под масками и взявшись за руки, скрылись в одном из сараев возле реки…

Стук копыт прервал ее воспоминания. По широкой дороге, окруженной деревьями и заваленной снегом, к Магдалене приближался всадник. Девушка прищурилась и, лишь присмотревшись хорошенько, поняла, что на спине статного жеребца сидел вовсе не мужчина, а женщина. Она, судя по всему, была не местной – изучала местность взглядом, словно что-то искала.

Магдалена решила дождаться незнакомку возле обочины. Когда ее отделяло от всадницы несколько метров, она поняла, что женщина эта родом из богатой семьи. С плеч ее ниспадала темно-синяя великолепно скроенная накидка, из-под которой виднелся белый плотный камзол и блестели кожаные сапоги. Руки в меховых перчатках мягко лежали на поводьях. Но в первую очередь внимание на себя обращали светло-рыжие волосы, выбившиеся из-под бархатного чепца, и изящное бледное лицо, выдававшее дворянское происхождение. На вид наезднице было чуть больше тридцати, она отличалась высоким ростом и явно была не из здешних мест. Скорее всего, приехала из какого-нибудь крупного города, может, из далекого Мюнхена. Но что, дьявол ее забери, она забыла в Альтенштадте?

– Могу я вам помочь чем-нибудь? – спросила Магдалена и приветливо улыбнулась.

Незнакомка ненадолго задумалась, а потом улыбнулась в ответ.

– Да, девочка моя, можешь. Я ищу своего брата, он местный пастор. Его зовут Андреас Коппмейер. – Она наклонилась в седле и протянула Магдалене руку в перчатке. – Мое имя Бенедикта Коппмейер. А тебя как зовут?

– Магдалена Куизль. Я… здешняя знахарка.

Ей всегда тяжело было признавать, что она дочь местного палача. Тогда люди зачастую крестились или с шепотом отворачивались.

– Магдалена… красивое имя, – продолжала женщина и указала на мешок. – Ты, смотрю, как раз с родов. Все прошло хорошо?

Девушка кивнула и опустила глаза в надежде, что всадница не заметила, как она покраснела.

– Это радует, – сказала Бенедикта и снова улыбнулась. – И все же… Ты знаешь, где находится церковь моего брата?

Магдалена без лишних слов развернулась и зашагала обратно в деревню. Она даже рада была, что встретила эту незнакомку, – немного отвлечься ей не помешает.

– Следуете за мной. Это недалеко отсюда. – Она указала в сторону запада. – Прямо за тем холмом вы увидите церковь Святого Лоренца.

– Надеюсь, застану брата дома, – сказала Бенедикта Коппмейер и изящно соскочила с коня, чтобы дать отдых своему гнедому. – Он прислал мне письмо. Кажется, что-то важное.

Ведя лошадь под уздцы, она последовала за Магдаленой по дороге на Альтенштадт. Сквозь щели в ставнях за женщинами наблюдали деревенские жители и провожали их недоверчивыми взглядами.

Симон заглянул в открывшийся перед ними черный провал. Из прямоугольного отверстия на них веяло сыростью и запахом плесени. Вниз круто уходила высеченная в камне лестница; уже через пару шагов ступени ее терялись в темноте.

– И что, мы… – начал он, но, увидев, как палач угрюмо кивнул, не стал договаривать. – Нам понадобится свет, – заметил он наконец.

– Вот их возьмем, – Куизль показал на два серебряных подсвечника, стоявших на алтаре. – Господь милостивый, да не прогневается на нас.

Он взял оба подсвечника и зажег их от свечи, горевшей в нише перед пронзенным стрелами святым Себастьяном.

– Теперь идем.

Якоб протянул Симону один из подсвечников и стал спускаться по влажным и скользким ступенькам. Молодой лекарь последовал за ним. В воздухе, ему показалось, витал необычный аромат. Но определить его он не смог, и запах постепенно развеялся.

Спустившись всего на несколько метров, они почувствовали под ногами ровный пол. Палач посветил вокруг, и взору открылась комнатка почти идеальной квадратной формы. Повсюду догнивали разбитые бочки и доски, в углу доживало свой век потрескавшееся распятие, краска на образе Иисуса вся выцвела и облупилась. С другой стороны валялась куча истертого тряпья. Симон наклонился поближе и разглядел на плесневелой ткани изображения крестов и жертвенных агнцев. Материя рассыпалась в руках лекаря.

Куизль тем временем распахнул сундук, стоявший поперек комнатки, и извлек из него ржавый канделябр и огарок свечи. Тут же с отвращением бросил все это обратно.

– Благослови нас святой Антоний, мы отыскали церковный чулан! – прорычал он. – Ничего, кроме рухляди!

Симон согласно кивнул. Они, судя по всему, наткнулись на старый церковный подвал. Вероятно, добрую сотню лет назад сюда складывали все, чему не находили больше применения. Значит, то, что священник лежал именно на той плите, – всего лишь совпадение?

Симон заскользил взглядом по стенам, на которые пламя свечей отбрасывало гротескные тени. Под одной из стен, прямо напротив лекаря, лежали кучи хлама, доски, разломанные стулья. И над всем этим высился до самого потолка прислоненный к стене дубовый стол. За ним виднелось что-то белое. Симон подошел и провел там пальцем. Потом посветил на палец свечой: тот был белым от извести.

Только теперь молодой человек вспомнил запах, который почувствовал на лестнице. Пахло известью. Известью и свежим раствором.

– Куизль! – крикнул лекарь. – Думаю, там что-то есть.

Взглянув на свежий раствор, палач одним рывком сдвинул стол в сторону. За ним открылся недавно замурованный невысокий проход.

– Глянь-ка, – прохрипел Якоб, сгребая ногой оставшийся мусор. – Пастор-то и в самом деле этой ночью трудился. Только не так, как все думали. И проход как будто только-только заделали… – Он поковырял пальцем еще не просохший раствор.

– А что там может быть? – спросил Симон.

– Дьявол меня забери, если ничего ценного, – сказал Куизль и стал гвоздем соскребать раствор, пока под ним не показалась каменная кладка. – Готов поспорить, что именно поэтому священника и убили.

Он врезал ногой по каменной кладке. Несколько камней провалились внутрь, потянув за собой остальные, и вся стена с грохотом и треском обвалилась. Через некоторое время все стихло, в воздух поднялось облако пыли, и за проходом ничего не стало видно. Лишь когда пыль немного осела, Симон сумел разглядеть еще одну комнату. Посередине ее стояло что-то массивное и тяжелое, но что именно, в темноте разглядеть не удавалось.

Палач перешагнул груду обломков и протиснулся в узкий проход. Симон услышал, как он одобрительно присвистнул сквозь зубы.

– Что там? – спросил лекарь со своего места, тщетно пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в громадном силуэте.

– Лучше тебе самому взглянуть, – отозвался Куизль.

Симон вздохнул и последовал за Якобом. Пригнувшись, он пролез в тесный проход и под светом свечей осмотрелся во второй комнате.

Внутри не было ничего, кроме огромного каменного гроба, который покоился на еще более внушительной
Страница 8 из 27

каменной глыбе. Гроб оказался простым, без каких-либо украшений. Только крышку венчало рельефное изображение широкого меча длиной в полтора метра. У изголовья на камне была высечена надпись на латыни. Симон подошел поближе, чтобы ее разобрать.

Non nobis, Domine, non nobis, sed nomini tuo da gloriam

– Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему ниспошли славу, – зачитал лекарь вполголоса.

Он откуда-то знал это изречение, но не мог вспомнить, где и когда его вычитал. Палач тем временем склонился рядом и тоже задумчиво разглядывал надпись. Симон вопросительно на него уставился.

Наконец Куизль пожал плечами.

– Ты у нас ученый, – проворчал он. – Показывай теперь, что не зря отдал кучу денег за обучение.

Симон невольно усмехнулся. Куизль, наверное, никогда ему не простит, что он получил образование, а палачу из-за своего низкого положения учение было недоступным. Якоб ни во что не ставил ученых лекарей, и Симон зачастую вынужден был с ним соглашаться. Но теперь он понимал, что не следовало из-за нехватки денег и лени бросать после седьмого семестра учебу в университете Ингольштадта.

– Не помню, откуда я вычитал эту фразу, – проворчал Симон. – Но обещаю это выяснить. И если мне…

Он замолчал, потому что из соседней комнатки ему послышался шум. Словно что-то скользнуло вдоль стены и по лестнице зашаркали и стали удаляться торопливые шаги. Или ему показалось? Гулкие подземные своды кого угодно могли ввести в заблуждение. А может, шум доносился сверху, из церкви?

Палач, похоже, ничего не заметил. Он тем временем принялся простукивать стены, но больше проходов не обнаружил.

– Если жирный священник и вправду из-за этого помер, – пробормотал он, – то здесь должно быть что-нибудь еще, кроме каменного гроба. Или… – он снова повернулся к саркофагу. – Тайна скрыта внутри гроба.

Он подошел к каменному изголовью и попытался сдвинуть крышку. Лицо его при этом стало пунцовым.

– Куизль! Вы же не станете… – воскликнул Симон. – Вы нарушите покой усопшего!

– Тоже мне! – пропыхтел Куизль, не прекращая толкать плиту. – Усопшему до нас дела нет. И пролежал он здесь столько, что ни один живой его потревожить уже не сможет.

Послышался скрежет, и плита сдвинулась немного вперед. Симон завороженно наблюдал, как палач в одиночку сдвигал плиту, которую установили сюда много лет назад, для чего потребовалось, вероятно, не меньше дюжины людей.

И у них, конечно же, были при этом инструменты и веревки…

Симон в который раз уже подивился невероятной силе палача. Снова раздался скрежет, и плита сдвинулась еще немного. Показалось отверстие шириной в ладонь.

– Хватит глазеть! – сипло выругался Куизль. – Давай помогай!

Симон тоже уперся в плиту, хотя сильно сомневался, что от него был хоть какой-нибудь толк. Через несколько минут им удалось сдвинуть плиту примерно на полметра. В нос ударил гнилостный запах. Куизль остановился перевести дух, а затем посветил внутрь гроба. Из отверстия на них скалился череп; среди ржавых доспехов лежали, покрытые слоем пыли, белые кости. Палач схватил одну из них и поднес к свету. Из своих немногочисленных занятий по анатомии в университете Ингольштадта Симон помнил, что это плечевая кость. Но какая!

– Помилуй мою душу! – прошептал Куизль. – Такой здоровенной кости я в жизни еще не видел. Этот человек при жизни был настоящим гигантом…

Симон представил себе меч, изображенный на плите, в ручищах такого вот рыцаря, и невольно сглотнул.

– Меч, – прошептал он палачу. В его голове засияла мысль о том, что они обнаружили могилу легендарного воина. Тут же вспомнились баллады о короле Артуре и рыцарях Круглого стола, которые в университете Ингольштадта лекарь читал с большим удовольствием, нежели сотню раз повторенные россказни о четырех жидкостях человеческого тела. – Посмотрите, есть ли в гробнице меч!

Куизль кивнул и стал дальше рыться в гробу. Он вынимал части доспехов, ржавые лоскуты кольчуги, бурые иссохшие лохмотья, а в конце достал еще и бедренную кость, огромную, как дубина.

Не было только меча.

Палач хотел уже бросить это дело, как вдруг нащупал что-то гладкое и холодное. Это оказалась тонкая мраморная табличка величиной с книгу. Куизль осторожно ее достал, и вместе с лекарем они уставились на высеченную надпись. Она, как и изречение на глыбе, была написана на латыни, каждая буква покрыта сусальным золотом. Симон перевел вслух:

И дам двум свидетелям Моим, и будут они пророчествовать. И когда кончат они свидетельство свое, зверь, выходящий из бездны, сразится с ними, и победит их, и убьет их[3 - Ин. 11:3, 7.].

– Что за бредятина, – ругнулся палач. – Кто только выдумал это…

– Вынужден признать, что и здесь я бессилен. – Симон повертел мраморную табличку в руках. – Но, видимо, есть в ней что-то важное. Иначе бы ее в гроб не положили. Табличка есть, а меча нет…

Он резко замолчал – из соседней комнатки послышались шаги. Кто-то спускался по лестнице. Симона вдруг охватил страх, он схватил с пола плечевую кость и поднял перед собой, как дубинку. Палач рядом с ним перехватил поудобнее серебряный подсвечник. Оба стали ждать, пока приближались шаги. Наконец в проходе показалось лицо. Исключительно милое личико.

Это была Магдалена, а сразу за ней показалась незнакомая рыжеволосая женщина с бледным лицом. Обе держали в руках по свечке и смотрели – больше с удивлением, нежели с испугом – на мужчин перед собой.

– Симон, ради всего святого, что ты здесь делаешь? – спросила Магдалена. – И на что, господи помилуй, тебе эта кость?

Фронвизер-младший смущенно положил кость обратно в гроб.

– Это долгая история, – ответил он. – Нам лучше подняться наверх.

Наверху, перед входом в церковь, за одной из покосившихся, покрытых снегом надгробных плит прятался закутанный в черное человек и ругался себе под нос. Он опоздал! Жирный священник, должно быть, успел все разболтать. Как еще объяснить, что этот лекарь так быстро отыскал крипту. А теперь о тайне узнали еще две женщины и этот огромный широкоплечий детина… Дело выходило из-под контроля! Надо будет разузнать, кто все эти люди и ждать ли от них угрозы. Особенно опасным казался угрюмый, без конца куривший трубку гигант. Незнакомец это чувствовал. Что-то такое было в этой громадине, что вызывало беспокойство. На лбу выступили капельки пота и покатились по лицу, словно маленькие жучки.

Он торопливо достал из-под черной рясы стеклянный флакончик, капнул немного на руку и смочил кожу на шее и за ушами. Холодный воздух наполнился пьянящим ароматом фиалки, и сразу вернулось чувство уверенности и непобедимости. Он сомневался, что эти простаки найдут там что-нибудь, в отличие от него и его сообщников. Но для надежности за ними теперь придется неусыпно следить. Может, удастся что-нибудь разузнать об этом провонявшем табаком медведе.

Словно черная тень, человек скользнул за надгробную плиту и пропал из виду. В воздухе еще некоторое время витал сладковатый аромат фиалки, но вскоре исчез и он.

2

Симон, палач и обе женщины молча поднялись из крипты. Лишь когда они оказались в доме пастора и Магдалена выжидательно посмотрела на лекаря, Симон начал рассказывать. Но после первых же слов он замолчал. В общей суматохе молодой лекарь позабыл спросить, кто эта красивая
Страница 9 из 27

женщина, которую привела Магдалена. Она явно была не из этой деревни. Магдалена заметила его вопросительный взгляд.

– Я вас еще не представила, – сказала она. – Это Бенедикта Коппмейер, сестра пастора Коппмейера. Она ищет своего брата.

Куизль, до этого угрюмо куривший трубку, закашлялся. Лицо его скрылось в густых клубах дыма. Лекарь смущенно отвел взгляд в сторону. Через некоторое время голос подала Бенедикта.

– Что с моим братом? Я же вижу, что-то не так.

В конце концов Симон собрался с духом и осторожно заговорил:

– Ваш брат, как бы это сказать, он…

– Помер он, – перебил его Куизль. – Можете помолиться за него. Ему не помешает.

С этими словами он встал и вышел за дверь. Прошло несколько минут, а Симон все не мог подобрать слова. И без того бледное лицо Бенедикты стало совсем прозрачным. Она растерянно смотрела на лекаря.

– Это правда? – спросила она. – Андреас умер?

– Что все это значит? – спросила теперь Магдалена. – Симон, можешь ты все объяснить?

Симон про себя проклинал бестактность ворчливого палача. Он и раньше наблюдал подобные случаи, но каждый раз поражался грубым манерам, которые никак не вязались с тем Якобом Куизлем, который мог часами сидеть над книгами или играть в салочки в саду с семилетними близнецами, Георгом и Барбарой.

Немного помедлив, лекарь начал рассказывать. Пока он говорил, сестра священника, похоже, снова овладела собой. Он слушала сосредоточенно, стиснув кулаки. По взгляду ее Симон понял, что это далеко не первый удар судьбы, который пришлось принять этой приятной женщине.

– Не знаю, что здесь стряслось, – сказала она наконец, – но теперь хоть письмо, которое брат мне прислал, стало понятным. Он писал о какой-то необычной находке и что не знает, к кому обратиться. Я и мой брат… – Она ненадолго прикрыла глаза и сжала губы в тонкую линию. – Мы были очень близки. Он и раньше в трудных вопросах обращался ко мне за советом. Всегда слушал, что говорит младшая сестра… – Бенедикта позволила себе улыбнуться.

– А можно узнать, когда именно вы получили письмо? – тихо спросил Симон.

– Три дня назад. И сразу же отправилась в дорогу.

– Откуда? – не унимался Симон.

Бенедикта взглянула на него вопросительно:

– А я разве еще не говорила? Из Ландсберга, ниже по течению Леха. Мой покойный муж торговал там вином. После его смерти делами занимаюсь я.

И очень, видимо, неплохо, подумал Симон, разглядывая элегантный наряд вдовы. Он снова взглянул на изящное лицо, на котором показались первые возрастные морщинки. Изгиб рта выражал надменность и жесткость – эта женщина привыкла отдавать приказы. А глаза, напротив, лучились чуть ли не детским очарованием. Одежда сшита по последней французской моде. Во всей внешности Бенедикты читалось благородство. Именно этого Симону недоставало в Шонгау.

Лекарь поднялся.

– Полагаю, вам теперь хочется снова взглянуть на брата, – сказал он.

Торговка кивнула, потом поднялась, стянула рыжие волосы в пучок и наконец последовала за Симоном на улицу.

– Еvidemment[4 - Конечно (фр.).], – прошептала она, поравнявшись с лекарем и поправляя великолепно сшитый наряд.

Лекарь был в восторге. Приятная дама из Ландсберга не только одевалась по французской моде, но еще и говорила по-французски! Что за необычная женщина!

Магдалена спешила за ними следом. Если бы Симон оглянулся, то заметил бы мрачное выражение ее лица. Однако все его мысли были обращены к изящной и просвещенной незнакомке.

Примерно через час все трое двинулись обратно в Шонгау. Тело Коппмейера перенесли в костницу рядом с церковью, и сестра осталась ненадолго с братом наедине. Когда Бенедикта вернулась к своим спутникам, вид у нее был уже более собранный, хотя лицо еще оставалось бледным.

Якоб Куизль так и не появился, что Симона не особенно удивило. Многим приходились в тягость резкие, а иногда и оскорбительные выходки палача, но Симон слишком хорошо его знал, чтобы обращать на них внимание. Он полагал, что невозможно нормально ладить с окружающими, когда перевешаешь, обезглавишь и четвертуешь столько преступников. Лекарь еще не забыл последней казни, случившейся меньше года назад. Колесовали одного из солдат, зверски убивших нескольких детей в Шонгау. Куизль переломал ему все кости и только через два дня придушил его шнуром. Во время всей процедуры Якоб не выказал никаких эмоций. Несмотря на душераздирающие крики и плач, ни один мускул на его лице не дрогнул.

Они молча шагали рядом. Бенедикта вела коня по сугробам, Симон то и дело поглядывал на нее, но заговорить не решался. Она, казалось, целиком погрузилась в раздумья, ее одолевала скорбь о покойном брате. Магдалена тоже молчала и смотрела только на дорогу. Симон пытался ее приободрить, но она отвечала крайне неохотно и односложно, и лекарь прекратил свои попытки. Что с ней случилось? Неужели он ее чем-то обидел? Он любил эту девушку, хоть брак с бесчестной дочерью палача и был невозможен. Отец без конца убеждал его посвататься к какой-нибудь дочке богатого горожанина. Симон пользовался всеобщей любовью местных женщин. Он одевался по последней моде, тщательно следил за своей внешностью, и для каждой у него имелся приятный комплимент. И пусть ростом он не вышел – девушки на это не обращали внимания. С некоторыми из них лекарь успел уже побывать на ближайшем сеновале. Но когда он встретил Магдалену, все изменилось. Она очаровала его своим нравом, образованностью и знаниями о целебных травах и ядах. И это несмотря на ее упрямство и периодические вспышки гнева, которые превращали их и без того редкие свидания в настоящее испытание.

А с другой стороны, с какой женщиной было бы проще?

Через некоторое время деревья расступились, и перед ними открылись поля, за ними зеленой лентой нес свои воды Лех. На холме к ясному зимнему небу тянулись башни и стены Шонгау. Путники прошли в главные ворота мимо двух сонных стражников, и Симон вздохнул с облегчением. Бенедикта шагала рядом, вид у нее был изнуренный. До тех пор пока не прояснится, от чего умер ее брат, она решила остановиться в трактире «У золотой звезды». Симон пытался ее отговорить, но, заметив взгляд женщины, замолчал. Весь ее вид говорил о том, что к возражениям она не привыкла.

Симон мысленно возвратился к подземелью и надписи на гробнице.

Non nobis, Domine, non nobis, sed nomini tuo da gloriam…

Откуда же он узнал об этом изречении? Было ли это в университете Ингольштадта? Нет, он прочитал его не так давно. Значит, в Шонгау? Симон знал лишь три места в городе, где, помимо Библии и нескольких крестьянских календарей, имелись другие книги. Первое – это его спальня, а вернее, сундук возле кровати. Там он и так рылся целыми днями. Второе – комнатка в доме палача. В своем шкафу Куизль хранил книги о ядах и травах, а также работы о новейших способах лечения. И, наконец, третье – жарко натопленная библиотека дворянина и книголюба Якоба Шреефогля. С ним лекарь сдружился год назад, когда начались убийства детей. Тогда он спас приемную дочь дворянина.

Шреефогль… Библиотека…

В голове у Симона словно колокол загудел.

Не дожидаясь женщин, он бросился бегом от ворот, так что дремавшие стражники испуганно вздрогнули.

– Симон, ты куда? – крикнула ему вслед Магдалена.

– Нужно… кое-что уладить, – на
Страница 10 из 27

бегу выпалил лекарь и скрылся за ближайшим поворотом.

– И часто с ним так? – спросила шедшая рядом Бенедикта.

Дочь палача пожала плечами:

– Лучше у него самого спросите. Мне иногда кажется, что я его вообще вчера только узнала.

Симон промчался по Монетной улице и мимо ратуши. На площади позади нее высились роскошные трехэтажные дома местной знати. По великолепным балюстрадам, лепнине и цветистой росписи на стенах можно было судить о благосостоянии их владельцев. Город хоть и испытал на себе все тяготы Большой войны, но советникам удалось уберечь его до нынешних времен. Вражеские армии сровняли с землей все селения в предместьях Леха, но шведам заплатили огромную дань, и Шонгау почти не тронули. И дома на рыночной площади сохранили в себе частичку величия прошлых столетий, когда Шонгау был могущественным торговым городом. Лишь потрескавшаяся штукатурка да облупившаяся и выцветшая местами краска давали понять, что город на реке переживал теперь не лучшие времена. Настоящую жизнь следовало искать где-нибудь во Франции, Нидерландах, может быть, в Мюнхене и Аугсбурге – но уж точно не в баварской глуши в предгорьях Альп.

Темнеть еще даже не начинало, однако улицы города словно вымерли. Жители заперлись по домам и грелись возле кухонных очагов или каминов в гостиных. В застекленных окнах мерцали свечи или масляные светильники. Симон свернул налево к трехэтажному дому Шреефоглей. Как только появлялась возможность, он всегда посещал любовно собранную библиотеку дворянина. Сейчас лекарь был уверен, что надпись, которую они нашли в крипте, он вычитал в его книгах. Фраза, должно быть, запомнилась ему, когда он зачитывался очередным творением.

Стучать пришлось дважды, ему открыла служанка Агнесс и приветствовала коротким кивком. За ее спиной кто-то завизжал от радости. Это Клара Шреефогль неслась к лекарю с распростертыми объятиями. После тех событий, что им пришлось пережить прошлой весной, десятилетняя сиротка, которую Шреефогли приняли под свою опеку, считала Симона названым дядей. Теперь она скакала вокруг него и хватала маленькими ручками за сюртук.

– Дядя Симон, принес ты мне что-нибудь с рынка? – кричала она. – Сушеные сливы, медовых конфет? Принес?

Симон со смехом высвободился из ее хватки. Каждый раз, когда он наведывался к Якобу Шреефоглю и в его библиотеку, он навещал заодно и Клару. При этом обычно приносил ей небольшой подарок: волчок, деревянную куколку или запеченные в меду фрукты.

– Ты как репей! Знала ты об этом? Да к тому же сладкоежка! – Он ласково погладил ее по волосам. – Нет, сегодня я ничего не принес. Сбегай на кухню, может, у кухарки найдется для тебя сушеных яблок.

Клара надулась и убежала. С витой лестницы, ведущей в верхние комнаты, донеслись шаги. Навстречу Симону спускался Якоб Шреефогль в халате и домашних туфлях. Вокруг шеи он обмотал шарф. Советник был бледен и временами кашлял. Но, когда он увидел лекаря, лицо его просияло.

– Симон! Как я рад вас видеть! – воскликнул он с лестницы и распростер руки. – В такой собачий холод радуешься любому, кто появится в этих четырех стенах и поможет развеять тоску.

– Вид у вас такой, что вам бы прилечь да хорошего врача позвать, – обеспокоенно заметил Симон. – По случаю один такой сюда и явился. Быть может, вам… – Он полез в сумку, которую таскал за собой с самого утра, но Шреефогль отмахнулся.

– Пустяки, обыкновенный насморк. Полгорода сейчас болеет хуже моего. Остается лишь надеяться, что Господь убережет детей. – Он подмигнул лекарю. – Но все равно не поверю, что вы пришли, только чтобы меня проведать. Идемте в библиотеку. Там жарко натоплено, и, если повезет, еще осталось немного этого дьявольского отвара.

Симон последовал за ним наверх, возможность выпить чашку горячего кофе придала ему прыти. Якоб Шреефогль впервые изведал вкус этого новомодного напитка не без участия лекаря. В первый раз Симон купил коричневые зерна у арабского купца около двух лет назад и с тех пор жить не мог без кофе. А вот теперь заразил этой страстью и молодого дворянина. Вместе они устраивали в его библиотеке целые кофейные вакханалии и после третьего котелка могли взяться даже за скучнейшие работы таких богословов, как Иоанн Дамаскин или Петр Ломбардский.

Симон вошел в библиотеку и огляделся вокруг. В углу пылала небольшая чугунная печка, вдоль обшитых досками стен высились полки вишневого дерева. На них плотными рядами стояли книги. Якоб Шреефогль был человеком зажиточным. Стараниями его отца их обычная гончарная мастерская стала теперь лучшим в регионе предприятием по производству керамики. После смерти отца Шреефогль-младший немалую часть сбережений вкладывал в угоду своему большому пристрастию – коллекционированию книг. И делился этой коллекцией с лекарем.

Дворянин предложил ему сесть и наполнил чашки дымящимся кофе. Шреефогль отличался высоким ростом, и, как у всех его предков, у него был острый с горбинкой нос, который теперь чуть ли не окунался в чашку. Пока пили кофе, Симон расспрашивал, как прошло сегодняшнее собрание совета. Он знал, что на повестке дня стояли очень важные вопросы.

– Ну что? Решили, как быть с этой шайкой головорезов?

Молодой советник серьезно кивнул:

– Мы снарядим отряд и отправим его на поиски разбойников.

– Один раз вы его уже отправляли, – заметил Симон.

– Знаю-знаю, – вздохнул Шреефогль. – Но в этот раз нужно все продумать, и во главе отряда следует поставить бывалого человека. Мы все никак не решим, кого можно назначить.

Симон кивнул. Дело действительно было слишком серьезным, чтобы доверять его нескольким пропитым стражникам. Шайка грабителей уже несколько недель будоражила всю округу. От их нападений успели пострадать двое зажиточных крестьян и торговец. Торговца разбойники убили, крестьянам все же удалось бежать. Они сообщали, что в банде насчитывалось не меньше дюжины мужчин, некоторые вооружены арбалетами, а у кого-то были даже мушкеты. Нешуточная угроза – если не для города, то для округи уж точно.

– Если мерзавцев не удастся поймать в ближайшее время, то придется посылать за помощью в Мюнхен и просить солдат! – Шреефогль тихо ругнулся и подул на горячий кофе. – Но совет хочет избежать этого всеми силами. Солдаты, как вы знаете, стоят денег, – он подмигнул. – Но хватит уже о политике. Она меня угнетает. Вы ведь пришли, верно, по другому делу.

– Точно, – ответил Симон. – Я ищу книгу, а вернее, изречение, которое, как мне помнится, я вычитал в вашей книге.

– Значит, книга, – Шреефогль улыбнулся. – Рад, что моя библиотека может послужить таким подспорьем. Что ж, как звучит ваше изречение?

– Non nobis, Domine, non nobis, sed nomini tuo da gloriam, – повторил Симон по памяти.

Шреефогль замер.

– Откуда вы это вычитали?

– В церкви Святого Лоренца, в Альтенштадте.

– Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему ниспошли славу, – пробормотал Шреефогль, и поперек лба его пролегла морщина. – Занятно. Насколько я знаю, это лозунг тамплиеров.

Симон закашлялся, подавившись кофе.

– Тамплиеров? – переспросил он наконец.

Шреефогль кивнул:

– С этими словами они шли в битву.

Советник вдруг наморщил лоб, словно о чем-то вспоминал. Потом резко поднялся и прошел к одной из полок возле печи.

– Я
Страница 11 из 27

понял, что за работу вы имели в виду!

Он поискал немного и показал небольшую, с ладонь величиной, книжицу в кожаном переплете.

– Вот! – воскликнул он и протянул книжку Симону. – Трактат Вильгельма фон Зеллинга. Ordinis Templorum Historia[5 - История ордена тамплиеров (лат.).]. Старинный, редкий экземпляр. Зеллинг был английским монахом-бенедиктинцем, который, в отличие от церкви, хотел уберечь тамплиеров от забвения. Потому и написал эту книгу лет двести назад. Правда, и тогда от храмовников уже сто лет как остались одни лишь воспоминания.

Симон кивнул и принялся листать потрепанный томик. Многие страницы разбухли от влажности, некоторые местами прожгли, а какие-то, по всей видимости, и вовсе вырвали. Книга была написана от руки на латинском языке, заглавные буквы витиевато украшены. И она, судя по состоянию, успела за свою долгую жизнь многого натерпеться.

– В тот раз я лишь пробежался по ней, – сказал Симон. – Но эта фраза запала мне в память. Расскажите мне об этих… тамплиерах.

Шреефогль снова сел и глотнул кофе. Он заговорил лишь через некоторое время. За окном свирепствовала метель.

– Полное их название несколько длиннее и звучит как «Бедные рыцари Христа и Храма Соломона». Многое из того, что мы о них знаем, больше похоже на вымысел. – Шреефогль поудобнее устроился в кресле. – Но общеизвестно, что тамплиеры создали богатейшее и могущественнейшее объединение, которое когда-либо видел свет. Вначале это был небольшой рыцарский орден, в их задачи входило защищать паломников на пути в Иерусалим. Эдакая смесь рыцарских идеалов и монашеского аскетизма. Но благодаря умелому руководству и богатым покровителям всего за несколько десятилетий тамплиеры распространились по всей Европе и всюду основывали свои командорства. Любой желающий, например, в Кельне, мог обменять золото на грамоты и по прибытии в Иерусалим или Византию снова их обналичить. Орден подчинялся одному лишь папе, а потому был практически неприкосновенен. Благодаря умелой финансовой политике тамплиеры со временем становились богаче королей и императоров. Собственно, это их в конце концов и погубило…

– Что с ними стало? – с любопытством спросил Симон и налил себе еще кофе.

– Ну, все как обычно. – Шреефогль, словно извиняясь, развел руками. – Французский король Филипп IV позарился на их деньги. Он спланировал операцию, и за одну ночь ему удалось схватить всех тамплиеров во Франции. Им предъявили обвинение в разврате и поклонении дьяволу, подкупили свидетелей и пытками добились необходимых признаний. В итоге от тамплиеров отвернулась даже церковь, папа не смог более их поддерживать и в конце концов бросил. Последнего магистра, насколько я знаю, сожгли на костре в Париже. Всего за пару лет самые могущественные люди Европы превратились в беспомощных изгнанников. Тамплиеров преследовали и убивали, если до этого им не удавалось скрыться. И это после того, как они два столетия вершили судьбы Европы.

– А что с деньгами? – спросил Симон. – Французский король все прикарманил?

Шреефогль усмехнулся:

– Лишь небольшую часть. Остальное до сих пор так и не найдено. Золото, драгоценности, реликвии… Говорят, тамплиеры их где-то спрятали. Кто-то считает, что они переправили их в Новый Свет. Другие полагают, что сокровища где-то на Святой земле или Британских островах. Тот, кто их найдет, сможет купить себе любую корону мира.

Симон присвистнул сквозь зубы.

– И почему я об этом раньше никогда не слышал?

Шреефогль зашелся в очередном приступе кашля, прежде чем сумел ответить.

– Потому что церковь не хотела, чтобы раскрылось ее участие в этом деле. Высшая знать тоже помалкивала, присвоив себе земли тамплиеров. Лишь немногие, такие как Вильгельм фон Зеллинг, нарушили молчание.

Лекарь кивнул.

– Но это все равно не объясняет, откуда лозунг тамплиеров взялся в церкви Святого Лоренца.

Шреефогль задумался.

– Я как-то слышал, что та церковь некогда принадлежала тамплиерам, – сказал он наконец.

– Тамплиеры? В Альтенштадте? – Симон чуть снова не подавился.

– Да. А почему нет? – Шреефогль пожал плечами. – У них повсюду были командорства. В Альтенштадте ведь есть даже Тамплиерская улица, разве не так?

– А ведь вы правы! – воскликнул Симон. – Узенькая улочка, прямо перед мостом через Шенах. Странно… Раньше я никогда не задумывался, почему она так называется.

– Вот видите. Но пастор в базилике Альтенштадта наверняка сможет рассказать вам больше. Все-таки хоть какие-то записи должны быть и об этой церквушке. Если не в ней самой, то в базилике Святого Михаила что-нибудь да найдется. Еще кофе?

Симон поднялся и протянул Шреефоглю руку.

– Благодарю вас. Но мне, думаю, нужно к отцу. Снова эти скучные осмотры, кровопускания, кашли, лихорадки – все как обычно. Хотя вы очень мне помогли… – Он помедлил. – И можно еще кое о чем попросить?

Дворянин кивнул:

– Разумеется.

Симон указал на книжку в кожаном переплете, лежавшую на столе.

– Эта книга о тамплиерах. Можете одолжить мне ее на время?

– Охотно. Но осторожнее с ней, я ей очень дорожу.

Симон схватил книгу и направился к двери. Он некоторое время постоял у порога, а потом снова развернулся.

– Есть еще одна фраза, и она тоже меня загнала в тупик. Речь в ней идет о двух свидетелях и звере, который нападает на них и в конце убивает. Вы, случайно, ничего такого не слышали?

Шреефогль ненадолго задумался, а затем покачал головой.

– Что-то такое я где-то слышал, а вот что именно, при всем желании вспомнить не могу. Очень жаль. Может, потом мне удастся что-нибудь выяснить… – Он с сомнением посмотрел на лекаря. – Уж не ввязались ли вы вместе с палачом в очередную авантюру? Ради всего святого, будьте осторожны!

Симон ухмыльнулся:

– Я приложу все усилия. В любом случае дайте мне знать, если вдруг что-то вспомните.

Он коротко поклонился и, прижимая к себе книгу, сбежал вниз по лестнице. Шреефогль встал у окна и смотрел, как лекарь пересек рыночную площадь и скрылся в метели.

Каменщик Петер Баумгартнер стоял, обнаженный по пояс, посреди общей комнаты в доме палача и старался не запачкать от страха штаны. В окно, обтянутое свиным пузырем, задувал ледяной ветер, но, несмотря на холод, по лбу Петера струился пот. Он все раздумывал: может быть, ему следовало раскошелиться еще на несколько крейцеров и вместо палача отправиться к лекарю? Или вообще ни к кому не ходить… Остался бы лучше дома, а молитва и стакан крепкого вина помогли бы унять боль. И тогда с одной лишь Божьей помощью плечо исцелилось бы… Но теперь было слишком поздно.

На столе перед ним лежали всевозможные инструменты, и Петер не мог сказать точно, предназначались ли они для медицинских целей или для пыток. Длинные щипцы, видимо, чтобы выдирать зубы; ножи самых разных форм и размеров, отточенные до яркого блеска; маленькая ручная пила, на которой виднелось несколько ржаво-красных пятен. Пятна засохшей крови, Петер в этом не сомневался.

Но вот чего Баумгартнер боялся больше всего, так это вида огромного палача прямо перед собой. Он окунал ручищи в горшок с белой жироподобной кашицей и тщательно натирал ей ладони.

– Это… человеческий жир? – просипел каменщик.

Как Баумгартнер ни старался, голос у него немного дрожал. Он знал, что
Страница 12 из 27

палач снимал кожу с трупов казненных и аккуратно соскребал с нее жир. Из него он готовил мазь, которая, по словам других, творила настоящие чудеса. Петер и сам охотно верил в чудеса, но при мысли, что его сейчас будут мазать склизкими останками какого-то грешника, в животе у него холодело.

– Пес ты паршивый, неужели решил, что я стану тратить хороший человеческий жир на такого, как ты? – проворчал Куизль, не поднимая взгляда. – Это медвежий жир, смешанный с арникой, ромашкой и другими травами. Ты все равно о них никогда не слышал. А теперь иди сюда, сейчас придется немного потерпеть.

– Куизль, уж ладно… я тут подумал, лучше мне пойти к старому Фронвизеру… – промямлил Баумгартнер при виде намазанных жиром ладоней величиной с тарелку.

– И отдашь два гульдена, чтобы рука потом на всю жизнь отсохла… Не валяй дурака и иди сюда.

Баумгартнер вздохнул. Неделю назад он свалился с подмостков в церкви Святого Лоренца. С тех пор плечо у него пошло цветистыми пятнами, а в правой руке до самой ладони пульсировала такая боль, что Петер не мог в ней даже ложку держать. Он долго не решался идти к палачу, но страх, что рука вообще может отказать, пересилил. Поэтому он собрал все скопленные деньги и сегодня днем явился в Шонгау. Об умениях Куизля как целителя знали далеко за пределами города. Пытками и казнями, как и все палачи, он зарабатывал лишь малую часть своих денег – за год набиралась очень незначительная сумма. Основной доход Якоб получал врачеванием и продажей мазей, пилюль и настоек. Кроме того, у него можно было купить большой палец вора или кусок веревки, на которой этого вора повесили. Если положить засушенный палец в кошелек, то он уберегал владельца от возможных краж. Разумеется, при том лишь условии, что кошелек ежедневно окропляют святой водой и усердно верят в чудо. Куизль не верил, но зарабатывал на этом неплохо.

Баумгартнер, как и многие другие, побывавшие у палача до него, разрывался между страхом и надеждой. Все знали: если лечить тебя брался Якоб Куизль, значит, с большой долей вероятности ты поправишься или, по крайней мере, не выйдешь от него в еще худшем состоянии. Чего нельзя сказать об ученых лекарях. С другой стороны, Куизль все-таки был палачом. Один лишь взгляд на него сулил несчастье, а заговаривать с ним было грешно. И если на ближайшей исповеди Баумгартнер расскажет о сегодняшнем посещении, придется ему сотню раз прочесть «Отче наш».

– Идем уже, чтоб тебя! Или я тебе второе плечо выверну.

Куизль протянул вымазанные жиром руки к приземистому каменщику. Баумгартнер обреченно кивнул, перекрестился и шагнул вперед. Палач развернул его к себе спиной, ощупал его распухшее плечо, а потом вдруг схватил за руку и дернул назад и резко вниз. Послышался хруст.

Рев услышали, наверное, даже на рыночной площади.

У Петера потемнело в глазах, его чуть не вырвало, и он в оцепенении плюхнулся на скамейку возле стола. Каменщик собрался уже разразиться отборной бранью, но взгляд его опустился к правой руке.

Он снова мог ею двигать!

И боль в плече, кажется, начала стихать. Куизль сунул ему под нос деревянный горшочек.

– Скажешь жене, чтобы всю неделю втирала тебе в плечо трижды в день. Через две недели снова сможешь работать. С тебя один гульден.

Радость Баумгартнера мигом улетучилась.

– Гульден? – просипел он. – Проклятье, да столько не взял бы даже старый Фронвизер. А он, между прочим, обучался!

– Ну да, он бы пустил тебе кровь и отправил домой. А через три недели оттяпал бы тебе руку за три гульдена. Именно этому он и обучался.

Баумгартнер задумчиво ощупал правую руку. Похоже, и вправду здорова! Все же он принялся торговаться.

– Значит, гульден? Столько даже мельник не заработает за день. Сойдемся на половине, и дело с концом.

– Сойдемся на гульдене, и я не выкручу тебе второе плечо.

Баумгартнер сдался. Он со вздохом полез в кошелек, отсчитал монеты и аккуратно разложил их на столе. Палач сгреб половину, а остальное пододвинул обратно к Петеру.

– Я так подумал, хватит и половины гульдена, – сказал он. – Если ты мне за это кое-что расскажешь.

Баумгартнер удивленно уставился на него, однако поспешил спрятать монеты обратно в кошелек.

– Ну и что рассказать?

– Ты ведь работаешь сейчас в церкви Святого Лоренца, так?

– Верно, – ответил Баумгартнер. – Там я и свалился с этих проклятых подмостков.

Куизль достал мешочек с табаком и принялся старательно набивать трубку.

– И что вы там вообще строите? – спросил он.

– Ну… мы там, в общем-то, ничего и не строим, – неуверенно ответил Баумгартнер.

Он зачарованно наблюдал, как палач набивал трубку. Мода на курение появилась сравнительно недавно, и каменщик, кроме Куизля, не знал больше никого, кто предавался бы этому пристрастию. К тому же на одной из последних проповедей пастор Шонгау назвал эту привычку порочной.

– Мы ее только обновляем, – продолжил наконец Баумгартнер. – Внешние и внутренние стены, всю галерею. Иначе она когда-нибудь рухнула бы. Церкви ни много ни мало пять сотен лет.

– А пока вы там обновляли, вам ничего не попадалось? – поинтересовался Куизль. – Надписи, фигуры, старинные рисунки?

У каменщика просияло лицо.

– Кое-что и вправду было! Вверху, на галерее, по стене были какие-то кресты. Красные кресты по всей левой стене.

– Как эти кресты выглядели?

– Ну-у… не такие, как наш святой крест. Эти были как-то… Можно?

Баумгартнер указал на один из ножей на столе. Палач кивнул, и каменщик нацарапал в углу стола равносторонний крест, поперечины которого постепенно сужались к середине. Закончив, удовлетворенно кивнул.

– Вот такие они были.

– И что вы с ними сделали? – спросил Куизль.

– Будете смеяться. Пастор велел нам их закрасить. Он тогда как раз все возился с тем подвалом.

– Подвалом? – По лбу палача пролегла морщина.

– Да, когда укладывали плитки, Йоханнес Штайнер в Новый год обнаружил под одной из надгробных плит пустоту. Тогда мы сдвинули плиту в сторону… только втроем и управились с этой громадиной… так вот, там был подвал.

Куизль кивнул и поджег набитую трубку от тлеющей лучины. Баумгартнер наблюдал за ним с неослабевающим любопытством.

– А вы в этот подвал спускались? – спросил палач и выпустил облако дыма.

– Нет… внизу был только пастор. И сразу же сам не свой поднялся обратно. И на следующий день опять спускался; тогда-то и велел нам кресты замазать. Мы и послушались.

Палач задумчиво покивал.

– А точно никто из вас туда не спускался? – спросил он еще раз.

– Нет, Господь свидетель! – воскликнул Баумгартнер. – Чего же там такого важного?

Куизль встал и прошел к двери.

– Забудь. Можешь идти.

Петер облегченно поднялся. Он понятия не имел, к чему были все эти расспросы, но, по крайней мере, удалось сэкономить таким образом полгульдена. Кроме того, кааменщик хотел поскорее покинуть этот дом, где буквально в каждом углу усматривал что-нибудь скверное. Однако один вопрос не давал ему покоя.

– Куизль…

– Чего тебе?

– Какой он на вкус, этот табак? Пахнет, ну… вроде как недурно.

Куизль выпустил густое облако дыма, и лицо его полностью пропало из виду.

– Лучше и не начинай никогда, – прозвучал его голос в клубах дыма. – Это как с выпивкой. Вроде и приятно, а остановиться уже
Страница 13 из 27

невозможно.

Когда каменщик ушел, со второго этажа по узкой лестнице спустилась Магдалена. За плечами у нее была напряженная ночь, затем неприятное происшествие у Хайнмиллеров и встреча с Бенедиктой Коппмейер, так что она решила поспать. Ей приснился дурной сон. Девушка встретила Симона и Бенедикту, они вместе ехали в санях. Проезжая мимо нее, они махали ей. Лицо у Симона, скривившееся в злобной гримасе, расплывалось и, словно талый снег, стекало на землю. В конце концов Магдалену разбудил крик. Это кричал от боли Петер Баумгартнер. Сквозь щели в полу ей удалось подслушать их с палачом прощальный разговор.

– Как ты думаешь, почему Коппмейер велел закрасить эти кресты? – спросила Магдалена еще с лестницы. – Может, это как-то связано с криптой? И вообще, что вы там такого нашли?

– Лучше тебе не знать, – проворчал ее отец. – Иначе тебе вздумается все разнюхать.

– Но, папа. – Магдалена взглянула на отца тем взглядом, которым еще в детстве смотрела, чтобы разжалобить. – Если ты не расскажешь, то все равно расскажет Симон. Так что говори уже!

– Вот лучше бы и покараулила своего Симона!

– Ты о чем?

– Ты и сама прекрасно знаешь. Он так и вертится вокруг этой бабы из города.

Магдалена залилась краской.

– Как ты можешь говорить такое? Ты их рядом почти и не видел! – воскликнула она. – Кроме того… мне нет никакого дела, с кем там разгуливает Симон.

– Тем лучше, – палач прошел к печи и подкинул в нее полено. Взлетели искры. – Гораздо важнее сейчас выяснить, кто из рабочих был в церкви.

Магдалена с трудом могла думать о чем-то другом, кроме Симона. Они больше года были вместе, хотя и не могли показывать этого на людях. Представив, что он с какой-то другой… Девушка проклинала отца, натолкнувшего ее на подобные мысли.

– А что с рабочими? – Она силилась уловить ход его мысли. – Ты ведь не думаешь, что…

– Ты слышала, – перебил ее отец. – Рабочие вскрыли крипту. И пускай Баумгартнер хоть трижды клянется, что они туда не спускались, я не поверю. Кто-то там все же побывал.

– И потом убил священника? – прошептала Магдалена.

– Ну и бред!

Палач сплюнул на пол. Такое он позволял себе, только когда Анны Марии, его жены, не было дома. Она с близнецами отправилась в город на рынок.

– Разумеется, никто из них не убивал жирного пастора, – продолжил он. – Но и рот на замке они держать не могли. Нужно найти того, кому они все это рассказали. Тогда, уверен, мы найдем и убийцу.

Магдалена кивнула.

– Убийца узнал о крипте и побоялся, что Коппмейер выяснит слишком много. Потому он его и убил. Так примерно могло быть, – проговорила она задумчиво.

Палач открыл дверь, наружу потянуло клубы дыма из его трубки и из печи, а по комнате загулял ледяной ветер.

– Ну так что? Чего ты ждешь? – спросил он.

– О чем это ты? – растерянно отозвалась Магдалена.

– Ты, кажется, хотела помочь мне в поисках. Вот и разыщи рабочих из церкви и поговори с ними. Охмурить мужчину и разговорить его – разве это не лучшее, что ты умеешь?

Магдалена состроила отцу рожу, затем накинула плащ и вышла в холод.

Вернувшись домой, Симон понял, что изучение книжки о тамплиерах придется еще ненадолго отложить. На скамейке перед очагом сидели трое шонгауцев, и по их виду лекарь понял, что дело вряд ли обойдется парой утешительных слов и примочками из творога. Он знал их всех. Двое были крестьянами из окрестностей, Симон часто видел их на рынке; третий – подмастерье городского кузнеца, он выкашливал красно-желтую слизь и благочинно сплевывал ее в коричневую тряпку. Но небольшое ее количество все же попадало то и дело на пол, кое-как устланный камышом. Лица у всех троих осунулись и цветом напоминали воск, под глазами запали темные круги, на лбу выступал пот.

Чтобы разогнать ядовитые испарения, Фронвизер-старший разжег пучки лаванды и мелиссы, поэтому маленькая комната пропахла, словно церковь во время пасхальной службы. Симон сомневался, что от дыма был хоть какой-нибудь толк. Он читал, что болезни переносились с грязью и жидкостями человека, но отец считал это новомодной чепухой. Подмастерье зашелся в очередном приступе кашля, и Симон предусмотрительно отступил в сторону.

– А вот и наш юный господин вернулся. Что ты делал столько времени в Альтенштадте? Обжирался с пастором?

С обугленной щепкой и новым пучком лаванды в руках из чулана появился Бонифаций Фронвизер. Он выглядел старше своих пятидесяти лет, хотя когда-то мог похвастаться приятной внешностью, и во время войны по подтянутому полевому хирургу вздыхало немало девиц. Однако со временем он сгорбился, волосы его поседели и стали редкими. От былого великолепия сохранились лишь въедливый взгляд да резкий голос.

– Я полдня тебя тут дожидаюсь! – прошипел он по возможности тише, чтобы не услышали трое сидевших на лавке крестьян. – Меня заждались у господина Харденберга, до него тоже добралась эта зараза. И вместо того чтобы осмотреть городского советника, я должен возиться с этими крестьянами, которые заплатят мне в лучшем случае несколько яиц!

Он ткнул тощим пальцем Симону в грудь.

– Признавайся, опять таскался к этому палачу и рылся в его мерзких книгах? Люди болтать не устают, а ты им каждый раз повод даешь!

Симон закатил глаза. Бонифаций Фронвизер ненавидел палача и считал, что он испортил его сына своими неслыханными способами лечения и еретическими книгами.

– Отец, пастор… – Симон попытался прервать нравоучения старика, но тот его сразу же перебил.

– Ах вот оно как! Все-таки объедался со старым жирдяем, да? Надеюсь, вкусно хотя бы было, – не унимался он. – Экономка у Коппмейера, видно, знатная стряпуха!

– Отец, он умер, – тихо проговорил Симон.

– Что? – Бонифаций Фронвизер вдруг растерялся. Он собрался уже снова разразиться руганью, но не решился. К такому он не был готов.

– Коппмейер умер. Поэтому мне пришлось задержаться, – повторил Симон.

– Я… мне очень жаль, – пробормотал старик, немного помедлив. – У него что, тоже была эта лихорадка?

Симон взглянул на троих посетителей, смотревших на него с любопытством и страхом вперемешку, и покачал головой.

– Кое-что… другое. Расскажу потом.

– Ну ладно, – проворчал отец, к нему снова вернулось спокойствие. – Тогда принимайся за работу. Эти трое, как видишь, пока живы и хотят подлечиться.

Симон вздохнул и принялся помогать отцу в осмотре больных. Долго возиться не пришлось: выдать кое-какие травы для отвара, послушать грудную клетку, поглядеть на язык и, как обычно, понюхать и осмотреть мочу. Симон этим уже не обманывался. Все это было всего лишь дешевым представлением, чтобы вселить в человека ложную надежду и стрясти с него деньги. Даже ученые доктора в редких случаях стали бы делать что-нибудь другое. И отец и сын оказались бессильны перед этой лихорадкой. Она бушевала в Шонгау около двух недель, и ее жертвами пали уже больше десяти человек. У человека болели все кости, начинался озноб. Некоторые совершенно неожиданно умирали посреди ночи, другие продолжали бороться – только лишь затем, чтобы позже выкашлять собственные легкие.

Симону оставалось только беспомощно наблюдать, и это выводило его из себя. А его отец, похоже, напротив, с этим смирился. Отношения между ними были, мягко говоря, напряженные.
Страница 14 из 27

Будучи городским лекарем Шонгау, Бонифаций Фронвизер надеялся, что и сын пойдет по его стопам. Однако Симон не желал мириться с устаревшими методами отца. Ставить клизмы, пускать кровь, нюхать мочу всяких стариков… Ему больше нравилось заниматься по книгам, которые ему время от времени одалживал палач Шонгау. В прошлом году Куизль подарил ему целый сундук с книгами, однако Симон уже изучил их от корки до корки. Он жаждал новых знаний. Даже теперь, осматривая этих троих, в мыслях молодой человек в очередной раз перебирал спорные теории ученых. На днях он перечитал работу англичанина Уильяма Гарвея. Речь в ней шла о движении крови в человеческом теле. Что, если кровь действительно состоит из крошечных организмов…

– Хватит мечтать, бестолочь! – разогнал его мысли ворчливый голос отца. – Вот, пустишь кровь Йоханнесу Штерингеру. Я пойду к советнику. Уж с кровопусканием ты и один справишься.

Он протянул Симону короткий острый стилет, которым больным надрезали вену, затем пожелал Йоханнесу скорейшего выздоровления и направился к двери.

– И не вздумай вместо денег брать яйца или хлеб! – прошипел он, проходя рядом с сыном.

Тот повернулся к дрожавшему на лавке подмастерью; тот кашлял и без конца сплевывал в тряпку красно-желтую мокроту. Лекарь знал Йоханнеса, несколько раз бывал у него дома. Крепкий и шумливый некогда мужчина теперь съежился и, неспособный к лишнему движению, уставился перед собой. Лишать крови его больное, ослабленное тело казалось Симону полным безумием. Пусть кровопускание считалось испытанным средством от любых болезней, он все-таки отложил стилет в сторону.

– Все хорошо, Йоханнес, – сказал он. – Отправляйся домой. Пусть жена сварит тебе отвар из шалфея и лежи возле печи, пока не станет лучше.

– А кровопускание? – просипел Штерингер.

– Сделаем в другой раз. Сейчас тебе нужна кровь. Ступай домой.

Подмастерье кивнул и направился к выходу, за ним двинулись и двое крестьян. Симон дал им по горшочку тимьяновой мази. В качестве платы они сунули ему несколько грязных монет и половину копченого окорока. Молодой лекарь поблагодарил, закрыл за ними дверь и облегченно вздохнул. Наконец-то у него появилась возможность сесть за книгу, которую ему одолжил Шреефогль. Он в нетерпении уселся на лавку перед очагом и углубился в чтение.

Книга многое рассказала о взлете и падении тамплиеров, об их удивительных обрядах и обычаях. Симон вычитал, что в битве они были практически непобедимы. Рыцари, верные ордену, бросались в битву с именем Господа на устах, и даже враги уважали их отвагу. Он прочел о великих сражениях на Святой земле, о падении Иерусалима, отступлении тамплиеров на Кипр и их безграничном могуществе в Европе. С удивлением узнал, что они одалживали деньги самому папе и что в итоге ордену принадлежало свыше десяти тысяч крепостей и командорств. От Англии и до Византии! Значит, в Шонгау тоже имелось такое командорство? Кем был тот тамплиер, останки которого они нашли в церкви Святого Лоренца? И что он хотел сказать надписью на табличке?

Два свидетеля будут пророчествовать… Зверь выйдет из бездны, и сразится с ними, и победит их, и убьет…

Симон внимательно прочитал каждую страничку, но так ничего и не нашел о странном изречении, высеченном на мраморной табличке в гробу. О легендарных богатствах тамплиеров речи в книге тоже не шло. Может, их и не было никогда? Симон устало потер глаза и отправился спать. В окна его спальни неустанно задувал ветер, и ножки кровати покрылись тонким слоем инея.

3

Магдалена постучалась к плотнику Бальтазару Гемерле и прислушалась к шагам за дверью. Стояло раннее утро. Вчера она уже побывала у каменщиков и каменотеса Альтенштадта. Сначала ее встречали с недоверием, и мало кто радовался, завидев у своего порога дочь палача, – чего доброго, назавтра скотина заболеет. Магдалена объясняла, что хочет поговорить о покойном священнике и ремонтных работах в церкви, и ее очень неохотно впускали. При этом жены каменщиков не сводили с нее подозрительных взглядов. Мало того, что Магдалена была дочерью палача, но и обладала весьма привлекательной внешностью, что пробуждало вполне естественное желание. Она прекрасно знала, как за ее спиной мужчины пялились на нее. Однако танцевать с ней никто из молодых людей все равно не решался. Никто, кроме Симона.

Вчерашние разговоры не открыли ничего нового. Все рабочие в один голос твердили о том, что нашли крипту и что пастор туда спустился, поднялся обратно весь бледный, окурил проход ладаном и велел его тут же закрыть. Они упоминали и о необычных крестах на галерее, но никому чужому о них никто не рассказывал. Итак, последней надеждой Магдалены оставался плотник Бальтазар. Ремесленник из Альтенштадта походил скорее на добродушного медведя, нежели на человека. Рябое лицо его заросло длинной косматой бородой. Он дружелюбно взглянул на Магдалену и впустил ее в дом. В отличие от большинства местных жителей его нисколько не смущало, что она была всего лишь бесчестной дочерью палача. Напротив, в последнюю ярмарку он ей приветливо улыбнулся и даже задорно приподнял перед ней шляпу. Хотя Магдалена знала, что он заигрывал со многими девицами. По этой причине жена время от времени награждала его хорошими тумаками. К счастью, сегодня Катарина Гемерле с самого утра отправилась на рынок в Шонгау.

– Ну, палачье отродье, чего хотела? – ухмыляясь, спросил Бальтазар и поставил перед ней на стол кружку подогретого и пряного вина. – В городе нужна новая виселица? Старая-то уже совсем трухлявая, не думаешь? Готов поспорить, в следующую казнь она поломается, и отца твоего на смех поднимут.

Магдалена со смехом покачала головой и отпила живительного напитка. Утолив жажду, она объяснила наконец, зачем пришла. Бальтазар некоторое время задумчиво ее разглядывал.

– Это как-нибудь связано с тем, что толстяк Коппмейер умер не своей смертью?

Магдалена пожала плечами:

– Это мы и хотим выяснить.

Бальтазар кивнул.

– Уж не знаю, чего тебе это все далось, – начал он. – Но вам не соврали. Никто из нас не спускался в крипту. И кресты маляры замазали как следует.

– А вы об этом с кем-нибудь говорили? – спросила Магдалена и глотнула еще вина. Она чувствовала, как по телу разливается тепло, хотя выпивать много не решалась, иначе до дома ей потом не дойти.

– Да нам и поговорить-то особо не с кем, – ответил Бальтазар. – Хотя… – Он помедлил. – В прошлое воскресенье после церкви мы собирались за нашим столом в трактире у Штрассера. Там мы этот случай все же обсудили. Потому что пастор всю проповедь был какой-то рассеянный. И, действительно, в зале сидели какие-то типы, которых мы прежде не видели…

– Кто? – У Магдалены учащенно забилось сердце, и причиной тому было вовсе не крепкое вино.

– Нездешние, видимо, – проворчал плотник. – Я особо не присматривался. Сидели за соседним столом в черных плащах, как у монахов. И капюшоны ни разу не сняли.

– А больше ты ничего не заметил?

Бальтазар наморщил лоб и, похоже, что-то наконец вспомнил.

– В воздухе еще запах стоял, как от дорогих духов, – сказал он. – А на улице перед дверью стояли три вороных. Не такие клячи, как у твоего отца, а сильные кони, черные как смоль. Можно и
Страница 15 из 27

испугаться…

Он покачал головой и рассмеялся.

– Да ну их! Поговорим лучше о чем-нибудь другом, – он лукаво ухмыльнулся. – Я вот новую кровать сколотил. Стоит в спальне, большая и теплая. Хочешь посмотреть?

Магдалена усмехнулась:

– Чтобы твоя жена мне шею свернула? Нет уж, спасибо.

Опорожнив единым глотком кружку, она направилась к выходу и шаткой походкой пошла обратно в Шонгау.

Бальтазар помахал ей вслед, и лицо его вдруг снова посерьезнело. Ему вспомнились те люди с черными лошадьми. В морозном воздухе он вдруг уловил аромат духов. Хотя это, скорее всего, был запах вина.

С самого утра Симон снова отправился в Альтенштадт. Еще до рассвета он прокрался мимо спальни отца. Из нее доносился храп. Бонифаций Фронвизер домой вчера вернулся поздно ночью. Симон предположил, что все полученные от советника Харденберга деньги он тут же просадил на вино и настойку. Хозяева в тавернах за городским амбаром даже после закрытия в восемь часов разрешали некоторым посетителям остаться, если у тех имелось чем заплатить. А уважаемый дворянин Харденберг уж наверняка заплатил за этот осмотр больше, чем все крестьяне за неделю, вместе взятые. Достаточно, по крайней мере, чтобы хватило на три кружки дорогущего бургундского вина.

Симон осторожно запер дверь и быстрым шагом направился к главным воротам в конце переулка. Внизу, недалеко от стен обветшалого герцогского замка, караулил стражник Йозеф. Он открыл усиленные железом ворота и устало наблюдал за приближающимся лекарем.

– В такую рань, а уже на ногах, Симон? – проворчал он.

Они неплохо ладили. Юноша совсем недавно вылечил Йозефа от чесотки, причем совершенно бесплатно. Потому что хорошо, когда в друзьях числится кто-нибудь из караула. Тогда при случае можно и после наступления темноты попасть в город через калитку в стене.

– Надо снова в Альтенштадт, – ответил Симон. – Больному требуется моя помощь.

– Опять этот кашель и жар? – спросил Йозеф. Он знал, что и в маленьком Альтенштадте многие заразились этой странной лихорадкой.

Симон коротко кивнул и поспешил через ворота. Никому не следовало знать, для чего он в действительности отправлялся в Альтенштадт. Стражник Йозеф посмотрел лекарю вслед и начертил на снегу пентаграмму.

– Храни нас бог, и лишь бы в Шонгау не разразилась чума! – прокричал он Симону. – Храни нас Бог!

Он вознес благодарность Деве Марии за то, что уберегся пока от этой заразы, и снова попытался уснуть с открытыми глазами.

Дорога извивалась и серпантином взбиралась в гору, и, несмотря на холод, Симон в скором времени почувствовал приятное тепло. По пути лекарь раздумывал, чего ради он в такую рань пустился в дорогу, чтобы разобраться в смерти человека, с которым его ничего не связывало. Лежать бы ему сейчас в кровати, после девяти встать и выпить чашку кофе, а потом сидеть у теплого потрескивающего очага и наблюдать, как за окном кружатся снежные хлопья. Но его лень, как это часто бывало, пересилило любопытство, внутреннее стремление докопаться до сути. Кроме того, причиной, конечно, была Бенедикта Коппмейер. С тех пор как он встретил ее вчера, она не выходила у него из головы. Быть может, таким образом он сможет сделать ей небольшое одолжение?

Симон направлялся в Альтенштадте к базилике Святого Михаила. Ее громадина возвышалась над теснившимися друг к другу домами и служила воспоминанием о тех временах, когда незначительная теперь деревня была важной торговой точкой на пути Клавдия-Августина, древней римской дороги. Возведенная из громадных каменных блоков, обнесенная стенами и с двумя высоченными башнями, базилика походила скорее на крепость, чем на церковь.

Симон поднялся по широкой лестнице к главному входу. На рельефе над двустворчатыми воротами развернулась жестокая битва. Вооруженный щитом и мечом, облаченный в шлем рыцарь сражался против дракона. Из драконьей пасти торчало тело второго воина. Симон покачал головой. В отличие от других он никогда не понимал безобразных кровавых изображений в церквях. Подобные произведения, вероятно, должны были напоминать людям об ужасах ада; Симону же они виделись лишь посланиями из давно минувших, исполненных суевериями времен.

Он вошел в церковь и устремил взгляд к алтарю. В нише над ним висело самое большое и самое красивое распятие во всем Пфаффенвинкеле. О «Великом Боге Альтенштадта» знали далеко за пределами деревни, и, глядя на него, даже рассудительный обычно лекарь не мог оставаться равнодушным. Громадный, вырезанный из лиственницы крест достигал не меньше трех шагов в высоту и ширину. По обе стороны от него стояли во весь рост фигуры Иоанна Крестителя и Девы Марии. Но самым удивительным было лицо распятого Иисуса. Взгляд его не выражал ни боли, ни страдания: напротив, он смотрел на прихожан мягко и даже немного грустно.

Симон оторвался от созерцания и за рядами скамей увидел женщину в платке, ниспадавшем до самых плеч. Она преклонила колена и опустила голову, видимо, по этой причине Симон и не заметил ее сразу. Прежде чем лекарь успел хоть что-то сообразить, женщина, перекрестившись, выпрямилась и повернулась к нему. Симон вздрогнул. Это была Бенедикта Коппмейер! По сравнению со вчерашним днем лицо ее стало еще бледнее; похоже, она провела бессонную ночь. И все равно от нее исходила такая несокрушимая сила, какую он до сих пор не встречал ни в одной женщине. Бенедикта узнала Симона, и по тонким губам ее пробежала улыбка.

– Я… я не ожидал встретить вас здесь, – промямлил молодой человек, пока женщина подходила к нему. В бледном утреннем свете казалось, что она плыла по воздуху. – Я полагал, вы остановились в Шонгау, в «Звезде».

– Так и есть, – ответила она тихим голосом и протянула Симону руку для поцелуя. – Но я не могла уснуть. Вот и приехала сюда помолиться. Эта церковь… она какая-то особенная, не находите?

Симон кивнул: Бенедикту, вероятно, тоже околдовало величие базилики. Потом ему подумалось, что женщина проделала путь от Шонгау до Альтенштадта еще до рассвета.

– Вам не следовало бы пускаться в путь в одиночку, – заметил он с беспокойством. – В округе сейчас бесчинствует банда грабителей, и беззащитной женщине, такой как вы…

– Я не так уж беззащитна, как кажется, – перебила его Бенедикта. Она решила сменить тему и указала на его пустые руки. – Сегодня вы без сумки. Значит, визитов к больным не намечается? Что же вас тогда привело сюда? Решили помолиться?

Симон невольно усмехнулся.

– К сожалению, нет. Хотя, полагаю, пастор был бы рад видеть меня в церкви немного чаще. – Он помолчал немного. – Нет, это касательно вашего брата.

– Моего брата? – удивленно переспросила Бенедикта.

Симон кивнул и удостоверился, что рядом не было других прихожан.

– Похоже на то, что ваш брат что-то обнаружил в крипте под церковью Святого Лоренца, – прошептал он наконец. – Возможно, из-за этого его и убили.

– Но что же вы тогда забыли в базилике Святого Михаила? – не унималась Бенедикта.

– Я надеюсь, что от здешнего священника удастся что-нибудь узнать о той церкви. Она все-таки принадлежит к его приходу.

Бенедикта кивнула.

– Теперь понятно, – сказала она.

Немного помолчав в нерешительности, она добавила:

– Быть может, мне следует пойти к священнику
Страница 16 из 27

с вами? Мне тоже хотелось бы выяснить, что же кроется за смертью моего брата.

Симон пожал плечами.

– А почему бы и нет? – ответил он. – Идемте вместе. Он, наверное, как раз готовится к службе.

Они обнаружили пастора в ризнице с запотевшей кружкой в руке. Тот, судя по всему, собрался испробовать церковного вина и как раз подносил кружку к губам.

– Кровь Христова, – пробормотал Симон так, чтобы священник его услышал. – Какое чудо, что наш Спаситель даровал нам столь приятное на вкус наследие.

Священник Элиаз Циглер вздрогнул, но тут же собрался и сердито обернулся к непрошеным гостям. Это был низкорослый и тучный, с мясистым лицом человек. На искривленном носу выделялись красные прожилки. Выглядел он так, словно и вправду частенько проверял качество церковного вина.

– Вам наверняка известно, что вино становится кровью Христа лишь после обряда освящения, – сухо пояснил он. – А сейчас это самое обыкновенное вино, хотя и весьма неплохое. – Пастор вытер ладонью рот и поставил кружку на серебряный поднос, на котором уже лежали облатки. Затем вытер мокрые пальцы о свою черную ризу. Он немного шепелявил, когда говорил. – Полагаю, вас привели сюда серьезные обстоятельства, раз вы помешали мне готовиться к мессе. Да к тому же с женщиной, в ризнице…

– Мы не задержим вас надолго, ваше преподобие, – сказал Симон.

Он представил ему Бенедикту. Услышав имя Коппмейера, священник насторожился.

– Андреас Коппмейер? – переспросил он. – Пастор в церкви Святого Лоренца? Я слышал, он умер. Мои соболезнования сестре. Все знали, каким…

– Буду признательна, если вы возьмете на себя заботы по погребению моего брата, – перебила его Бенедикта. – Это возможно?

– А… разумеется.

На пастора, видимо, тоже оказали воздействие ее самоуверенность и благородные манеры. Управляя самой большой церковью в регионе, он привык вести себя несколько надменно. Но эта женщина вызвала у него уважение. Произнесенных слов хватило, чтобы он тут же спустился с высот обратно на землю.

– Я приготовлю все необходимое, – прошепелявил он. – Не беспокойтесь. Когда будет лучше провести похороны?

Они условились, что церемония пройдет в эту субботу. Наконец Симону удалось задать вопросы, ради которых он сюда явился.

– В церкви Святого Лоренца… – начал он. – Госпожа Коппмейер все-таки сестра покойного. Она хотела бы побольше узнать о церкви, которой ее брат посвятил столько лет. И о ее прошлом. Может, в базилике найдутся какие-нибудь записи насчет этого?

Священник Циглер покачал головой:

– Сожалею, но нет. Церковь не относится к моему приходу. За этим вам следует обратиться в Штайнгаден.

– В Штайнгаден? – изумленно переспросил Симон.

Священник кивнул.

– Церковь принадлежит монастырю ордена премонстрантов в Штайнгадене. Насколько я знаю, орден выкупил ее уже давным-давно. Если шведы не сожгли документы, то там вы наверняка сможете что-нибудь выяснить.

– А кому она принадлежала до этого? – спросил Симон как можно более простодушно. – Здешнему приходу?

Пастор рассмеялся:

– Снова вынужден вас огорчить. Мы вообще никогда и не имели дела с этой церковью. А прежде, если слухи не врут, ею владел духовно-рыцарский орден, тамплиеры. Но это, правда, было очень и очень давно. Почему вы так этим интересуетесь?

– Мой брат посвятил этой церкви всю жизнь, – сказала Бенедикта. Улыбка ее способна была растопить лед на улице. – Я просто хотела побольше узнать о месте, которое столько для него значило. Быть может, вам следует упомянуть о его преданности на похоронах…

– О, разумеется, – Элиаз Циглер усердно закивал. – Я посмотрю, что там можно сделать. Кто бы только знал, отчего…

– Прошу теперь извинить нас, – пробормотала Бенедикта. – Скорбь все еще тяготит мою душу. Я лучше вернусь к молитвам.

Священник понимающе кивнул и подождал, пока оба гостя вышли из ризницы. Затем он вернулся к дегустации церковного вина. Слишком уж оно было хорошим, чтобы переводить его на одну лишь кровь Спасителя.

– Нужно ехать в Штайнгаден, – прошептала Бенедикта, пока они торопливо шли к выходу. – Лучше всего сегодня же.

– Вы тоже едете? – спросил Симон, не зная пока, что думать об этом намерении.

– Конечно. Я хочу знать, из-за чего умер мой брат. Неужели так трудно это понять?

– Нет-нет. Но прямо сегодня?

Они между тем уже стояли перед входом. Ветер кружил в воздухе снежные хлопья. Симон поднял глаза к небу.

– Снова снег пошел. По дорогам будет не пройти, – заметил он с сомнением.

– Ну у меня есть лошадь, и я на ней ездила, даже когда снег был по колено, – ответила Бенедикта и испытующе посмотрела на него. – А у вас? Как городского лекаря, вас должны были обеспечить лошадью. Вы ведь точно городской лекарь?

– Э… да, конечно, но…

– Значит, решено, – проговорила Бенедикта и сбежала по лестнице. – Отправляемся через два часа.

Симон злобно посмотрел ей вслед, затем дернул плечом и пустился за ней.

– Вы всегда так быстро принимаете решения? – спросил он, поравнявшись с ней.

– Я бы никогда не добилась успеха в торговле, если бы все взвешивала да обсуждала, – ответила она. – Пусть этим занимаются мужчины в тавернах.

Симон усмехнулся:

– Тогда, надеюсь, мне не придется иметь с вами дел. Вы наверняка мне бочки три дорогущего вина всучите, а я и моргнуть не успею.

Бенедикта рассмеялась. Впервые за все время знакомства Симон услышал ее смех и почувствовал, как сильно ему хотелось понравиться этой бывалой, уверенной в себе женщине.

Что ж, теперь нужна лишь лошадь. И у него уже появилась идея, где ее можно раздобыть.

Магдалена стояла на углу улицы недалеко от базилики Святого Михаила и смотрела вслед удаляющейся в сторону Шонгау парочке. Всего несколько минут назад дочь палача, слегка покачиваясь, вышла из дома плотника Бальтазара. Теперь она собиралась заглянуть в таверну Альтенштадта, чтобы разузнать там что-нибудь о странных незнакомцах, побывавших здесь в прошлое воскресенье.

При виде Симона вместе с этой девицей из города у Магдалены перехватило дыхание. Они, видимо, неплохо поладили; через некоторое время Симон даже накрыл плечи Бенедикты своим плащом. До Магдалены донесся их отдаленный смех. Она попыталась отогнать дурные мысли, но это ей не особенно удалось. А выпитое в доме Бальтазара доделало все остальное. Магдалену ослепило чувство ненависти, ревности и обиды. Она яростно подтянула корсаж и зашагала в сторону трактира. Отец велел ей пококетничать с рабочими. Что ж, она его не разочарует.

– Чего тебе одолжить? – Палач вытащил изо рта трубку и недоверчиво взглянул на лекаря.

Симон нашел Куизля в сарае, пристроенном к дому. Он как раз счищал еще свежий, не успевший застыть навоз. Из-за спины палача на беспокойного лекаря уставилась корова Резль и наблюдала за его попытками не поскользнуться на смерзшихся лепешках и лужах мочи. Симон мял в руках фетровую шляпу со страусовыми перьями. Он оделся в свою самую лучшую одежду: широкие брюки, сорочку с вышитыми манжетами, сюртук из мягчайшего французского сукна, доходивший до колен, и поверх всего этого хороший шерстяной плащ, который лекарь на скорую руку отчистил от пятен. Теперь он в смущении стоял перед палачом.

– Не могли бы вы одолжить мне вашу лошадь? – Он
Страница 17 из 27

повторил свою просьбу, скорее бормоча себе под нос, нежели говоря вслух. – Только до завтра.

Куизль посмотрел на него задумчиво, а потом расхохотался.

– Мою старушку Валли? Эту скотину? Да она сожрет твою шляпу вместо сельдерея, а потом и тебя сбросит, моргнуть не успеешь.

Он хмыкнул и покачал головой.

Симон бросил короткий взгляд на тощую клячу: она стояла в дальней части сарая и что-то угрюмо пожевывала. Вполне возможно, что палач окажется прав.

– И куда ты вообще собрался, да еще так разоделся? На карнавал в Венецию? – спросил Куизль, разглядывая сверху донизу одежду Симона.

– Я… поеду в Штайнгаден, в монастырь. Возможно, там мне удастся что-нибудь разузнать о крипте под церковью в Альтенштадте.

Он сбивчиво рассказал палачу о том, как побывал в базилике Святого Михаила и что ему там удалось выяснить. И словно бы между делом добавил:

– Со мной, кстати, поедет Бенедикта Коппмейер. Она хочет узнать что-нибудь о смерти брата.

– Так-так. – Куизль покивал, сплюнул в навоз и, взявшись за вилы, принялся рассыпать по сараю свежую солому. – По случаю, значит, и приоделся… Пожалуйста, можешь взять Валли. Я все равно использую ее, только чтобы отвозить преступников к виселице. А сейчас вешать пока некого. Но осторожнее. Скотина упрямая, как осел. И зловредная!

– Я… умею ладить с лошадьми, – самого себя успокоил Симон.

Отступать теперь все равно было поздно. Бенедикта дожидалась его перед «Звездой», и он уже опаздывал. Одевание заняло больше времени, чем он предполагал. Симон гордился своим гардеробом, который мог позволить себе, несмотря на скудные доходы. Частенько ему тайком дарили что-нибудь богатые дворянские дочки или обеспечивали дорогой материей. И пусть ростом Симон не вышел, в Шонгау его считали человеком светским. Хотя Магдалена то и дело уверяла его, что в маленьком баварском городишке это особого значения не имело.

– Что ж, я вам очень благодарен, – как-то уж слишком весело проговорил Симон и шагнул к дальней стене грязного сарая, стараясь не запачкать сюртук.

Валли дожидалась его в отгороженном загоне, устремив на него недобрый взгляд. Старая и тощая кляча упрямо пережевывала пучок соломы и не проявляла ни малейшего желания хоть что-нибудь делать в угоду этому двуногому. Когда Симон приблизился, лошадь коротко фыркнула, затем поднялась на дыбы и загромыхала передними копытами по доскам.

– Уздечка висит в углу, – пробурчал палач, не оборачиваясь. – Надеюсь, ты и один управишься. Мне нужно идти. Лехнер хочет о чем-то поговорить. Приказ свыше. – Он отложил в сторону вилы, стряхнул грязь с мозолистых ладоней и направился к двери, соединяющей сарай с общей комнатой. – Наверно, какой-нибудь советник снова нажаловался, что я продаю людям запрещенные лекарства, – пробормотал он. – Болваны безмозглые!

Потом он еще раз обернулся.

– И еще: если Валли начнет злиться и брыкаться, просто подергай ее за уши. Тогда она наверняка успокоится. – И, ругаясь вполголоса, он скрылся за дверью.

Симон уставился на лошадь перед собой. Валли выпучила на него злобные глазки. Лекарь сглотнул. Наконец он снял с крюка уздечку и, сопровождая свои действия успокаивающими жестами и добрыми словами, открыл перегородку. Похоже, Бенедикте придется еще немного подождать.

Куизль переоделся в чистую рубашку, вымыл руки и отправился в город. И всю дорогу ругался без устали. Если секретарь Иоганн Лехнер его вызывал, это не сулило ничего хорошего. Негласно Лехнер считался главой города. При этом постоянно собирался совет, и четыре бургомистра каждые три месяца сменяли друг друга на посту первого бургомистра. Судебный секретарь был местным представителем курфюрстского управляющего. А так как последний, граф фон Зандицелль, не говоря уже о самом курфюрсте, появлялся здесь крайне редко, то Лехнер правил в Шонгау как некоронованный король. Вообще в его обязанности входило лишь следить за выполнением княжеских приказов, но благодаря грамотным действиям он добился того, что вмешивался во все городские дела.

Куизль вошел в город через Речные ворота, свернул направо и зашагал по Куриному переулку. Ветер гнал снег прямо в лицо, и палачу приходилось прикрывать глаза. Он избегал людных улиц – здесь ему мало кто радовался. Немногие прохожие, завидев его сквозь снеговую завесу, отводили взгляд или крестились. Профессия палача не позволяла Якобу жениться по христианским обычаям, позже его не удостоят христианскими похоронами, а его дети так и остались некрещеными. Если он заходил в таверну выпить пива, то садился за специально отведенный стол, отдельно ото всех. И несмотря на это, чтобы вылечиться или раздобыть защитный амулет, люди неизменно шли к нему. Куизль вздохнул. Он давно уже оставил попытки постичь странности человеческого сознания.

Наконец палач добрался до герцогского замка, примыкавшего к западной городской стене. Вид у строения был запущенный, у одной из башен провалилась крыша, и снег засыпал обугленные стропила. На мосту, ведущем через заросший крепостной ров во внутренний двор, обвалились перила.

Только Куизль хотел перейти мост, как во внутреннем дворе заржал конь и послышался стук копыт. Прямо на палача бешеным галопом вылетел черный жеребец. Сам всадник кутался в черный плащ с капюшоном, полностью скрывавшим лицо. Наездник, казалось, даже не заметил Куизля и несся прямо на него, так что в последний момент палачу пришлось отскочить в сторону. Подол плаща задел его лицо, Якоб уловил экзотический запах дорогих духов, после чего всадник скрылся за поворотом. Палач сочно выругался вслед незнакомцу, прошел через мост и вошел в замок.

Поднявшись на второй этаж, он постучался в кабинет секретаря, но тяжелая дверь оказалась незапертой. Она со скрипом отворилась внутрь, и взору Куизля при свете свечи предстал Иоганн Лехнер, вооруженный пером и чернильницей. Он склонился над какими-то бумагами, и перо в его правой руке резкими и размашистыми штрихами скользило по пергаменту. Долгое время секретарь словно не замечал вошедшего.

– Присаживайся, Куизль, – сказал он наконец, не поднимая головы.

На нем была бархатная темного цвета шапочка и простой, тоже темный, сюртук. Лицом Лехнер был бледен, словно вылепленный из воска, а черная бородка лишь усиливала контраст. Через некоторое время он оторвался от записей и поднял на Куизля черные глаза, которые, казалось, не останавливались ни на мгновение. За стеклами пенсне они казались непропорционально большими для его худого лица.

– Присаживайся, – повторил секретарь и указал на скамеечку перед дубовым столом, занимавшим почти все пространство кабинета. – У меня есть для тебя задание.

– Поймали наконец кого-нибудь из грабителей? – проворчал палач, усаживаясь на скамейку. Она затрещала под тяжестью его тела, но выдержала.

– Ну не совсем так, – ответил секретарь и повертел в руке гусиное перо. – За этим я тебя и позвал. – Он откинулся на стуле. – Как ты, наверное, знаешь, мы собрали отряд из горожан, который выследит и изловит разбойников. Я бы хотел, чтобы этот отряд возглавил ты.

– Я? – Куизль чуть не поперхнулся. – Но…

– Знаю-знаю, ты палач позорный и люди не станут слушать твои приказы, – перебил его Лехнер. – Но, с другой стороны, они
Страница 18 из 27

тебя боятся и уважают. Неплохие качества для командира. Кроме того, ты единственный, кому я соглашусь доверить что-нибудь подобное. И разве не ты в прошлом году прикончил того здорового волка? И потом еще эти солдаты весной… Ты силен, ты хитер, умеешь драться и знаешь этот сброд лучше всех нас, вместе взятых.

– А что, кого-нибудь из советников нельзя было выбрать? – насмешливо спросил Куизль. – Они ведь тоже умеют командовать.

Лехнер рассмеялся:

– Земера? Или старика Харденберга? С тем же успехом я мог бы свою маму туда отправить. Жирные, изнеженные торгаши! Шведы их даже в заложники брать не стали… Нет, Куизль, это я поручаю тебе. Ты не раз уже доказал, что умеешь не только вешать. А что насчет командования… – Секретарь усмехнулся. – Не беспокойся, уж я потолкую с высокими господами, чтобы те прогулялись разок под твоим началом. Им только на пользу. У тебя еще сохранилось какое-нибудь оружие с войны? Ты ведь был на войне, так?

Куизль кивнул. Перед глазами, словно галлюцинации, всплыли образы прошлого. Ты и представить себе не можешь, сколько у меня всего сохранилось, подумал он.

– Хорошо, – сказал Лехнер. – Приступаем послезавтра в восемь утра. Надо еще людей оповестить. В назначенный час жду тебя на рыночной площади. В день ты получаешь половину гульдена и еще по гульдену за каждого пойманного грабителя. – Лехнер снова склонился над документами. – Можешь идти.

Куизль приготовился уже возразить, однако по сосредоточенному виду секретаря понял, что это не имеет никакого смысла. Он направился к двери, как за спиной вдруг снова раздался голос Лехнера:

– И еще, палач! Подожди-ка! – Куизль развернулся, секретарь испытующе смотрел на него поверх пенсне. – Я слышал, пастор в Альтенштадте богу душу отдал. И ты побывал там сразу после его кончины. Ты не заметил там ничего… необычного?

Якоб выругался про себя. И как только Лехнер так скоро узнал о событиях в церкви? От секретаря, видимо, вообще ничего не скроешь. Куизль на секунду задумался. И решил говорить начистоту.

– Священника, по всей видимости, кто-то отравил.

– Отравил? – Лехнер почесал лоб. – Хм, весьма прискорбно. Но ты, конечно, уже догадываешься, кто мог бы такое сделать? Уж я-то тебя знаю.

Куизль покачал головой:

– Нет, господин, не догадываюсь.

– Тем лучше. В смерти священника пусть разбираются жители Альтенштадта, – секретарь снова почесал лоб. – А может, жирный пастор просто объелся?

– Нет, господин. Я думаю…

– Думать будешь над книгами, – перебил его Лехнер. – Я хочу, чтобы ты занимался исключительно грабителями в лесу. Исключительно, понимаешь? Это приказ. Городу нужны твои чутье и сила. Но не в Альтенштадте, а здесь, в Шонгау. Все остальное может подождать. Понял ты меня?

Куизль молчал.

– Я спрашиваю, понятно тебе?

Палач кивнул и без лишних слов вышел в темный коридор. За спиной его снова послышался скрип пера по пергаменту.

Лехнер поискал среди бумаг и осторожно достал письмо, которое спрятал там перед приходом палача. Еще раз бегло его просмотрел. Печать, похоже, подлинная. Да и человек, письмо доставивший, внушал доверие.

Секретарь поскреб кончиком пера по переносице. Глупец он будет, если пренебрежет просьбой столь могущественного человека, хотя о смысле полученного послания ему оставалось только догадываться. Вообще-то Лехнер собирался расспросить палача о смерти пастора Коппмейера. Но посланник недвусмысленно намекнул, что дальнейшие расспросы об этом случае нежелательны. Подкрепляя свое требование, он оставил весьма неплохую сумму денег. Лехнер сунул руку в ящик стола и перебрал монеты. Полновесные и прохладные. На них можно будет подремонтировать город, особенно герцогский замок, который был в ужасающем состоянии. И если палач не будет высовываться, то незнакомец в обозримом будущем обещал еще денег…

И все же Лехнера снедало любопытство. Что за интересы преследовал в Альтенштадте столь могущественный человек, если даже палач мог помешать ему своим любопытством? Что ж, Лехнер сам расследует это дело, а Куизля нужно пока занять чем-нибудь другим. Он усмехнулся. Мысль, что палач в скором времени будет гонять жирных советников, как ищеек, была просто восхитительной. Ради одного только этого стоило немножко приврать.

Бенедикта нетерпеливо дожидалась перед трактиром «У золотой звезды», расположенным возле городского амбара. Ее конь, гнедой лоснящийся жеребец, беспокойно взбрыкивал. Когда торговка увидела Симона, тонкие губы ее растянулись в улыбке.

– Может, вам все же лучше добираться пешком, чем на лошади, лекарь? – спросила она.

Симон на своей лошади и вправду являл собой довольно жалкое зрелище. За весь короткий путь от берега эта скотина его два раза чуть не сбросила. Пока ему удалось ее взнуздать, Валли несколько раз укусила юношу за руку. По лицу Симона струился пот, шляпа с кокетливыми перьями сидела теперь набекрень. Он даже один раз поскользнулся в сарае, так что на сюртуке теперь красовалось желто-коричневое пятно. Несмотря на это, лекарь попытался улыбнуться.

– Валли – лошадь с тяжелым нравом, – ответил он; строптивая скотина тем временем снова пыталась встать на дыбы и грызла уздечку. – А мне как раз нравятся своенравные девушки.

Бенедикта улыбнулась:

– Похвально. Но, быть может, лошадке просто недостает женского разговора.

Она соскочила с коня и стала медленно приближаться к фыркающей кобыле. Подойдя к ней вплотную, потрепала лошадь за гриву, притянула к себе ее голову и что-то прошептала на ухо. Животное сразу же успокоилось, прекратило всхрапывать и затихло.

– Как… как вам это удалось? – спросил Симон, не веря своим глазам.

– Un secret des femmes. Женская тайна.

Бенедикта улыбнулась и снова вскочила в седло.

– Пора отправляться, – сказала она. – Иначе нам не добраться до Штайнгадена до наступления темноты. И без того уже полдень.

Они выехали через Речные ворота и двинулись в сторону Пайтинга. Снегопад усилился, и Симон едва мог разглядеть дорогу перед собой. При этом он полагался на почти заметенные колеи, которые оставили на снегу повозки. Временами по пути встречались редкие прохожие или воловьи упряжки. Затем дорога стала отлого подниматься вверх, и, когда дома Пайтинга скрылись из виду, путники остались совершенно одни. Все вокруг погрузилось в тишину – снег поглощал малейший шум.

Редкие деревушки, мимо которых они проезжали, выглядели негостеприимно. Окна и двери были заперты, и лишь изредка в щели между ставнями пробивался свет, или из-за угла нерешительно выглядывал ребенок. Через равные промежутки путники проезжали маленькие замерзшие пруды, и из камышей в зимнее небо с криком взмывали утки. Симон вздрагивал с каждым новым криком. Ему вспомнилась банда грабителей, бесчинствующих по округе.

Бенедикта рядом с ним напевала себе под нос незатейливую французскую песенку.

Belle qui tiens ma vie, captive dans tes yeux…[6 - Красавица, что жизнью моей властвует, которая пленила меня своим взором… (фр.)]

Прислушавшись к ее голосу, Симон почувствовал, как на сердце заметно потеплело. Он не понимал и половины слов, но одно только звучание чужого языка пробуждало в нем тягу к дальним странствиям. Пфаффенвинкель казался ему до невозможности закоснелым и сонным. Все здесь
Страница 19 из 27

пропитала слепая вера в Бога. Все словно замерло во времени. Вот в Париже, да, там знали толк в жизни! Симон слышал, что театры и портные там встречались на каждом углу, от всех пахло духами из лаванды и незабудок, а в Сорбонне обучали лучших врачей Европы!

Он настолько погрузился в размышления, что грабителей увидел, когда до них оставалось всего несколько шагов.

Сквозь снеговую завесу Симон разглядел на краю дороги три силуэта. Двое из них опирались на длинные, на скорую руку вырезанные дубины, у третьего на поясе висела сабля. Потом лекарь заметил еще и четвертого. Он сидел в зарослях и целился в путников из мушкета, лениво оперев его о корень дерева. Выглядели все четверо истощенными. Лица у них осунулись, с косматых бород свисали маленькие сосульки. Одеяния их состояли из рваных сюртуков и грязных солдатских плащей, и от сапог остались одни лохмотья.

– Кто это у нас тут? – спросил человек с саблей и лукаво ухмыльнулся. Он, судя по всему, был главным. – Прелестная дама и ее кавалер, совсем одни. Да еще так роскошно одеты!

Он изобразил подобие поклона, остальные разразились дружным хохотом. Симон между тем проклинал свой щегольской наряд. Здесь, в лесу, он выглядел, должно быть, как фазан во время брачных игр.

– Что ж, смилостивьтесь над бедными грешниками. Война сыграла с нами злую шутку, и мы не можем позволить себе такие же одеяния, – сказал он, так и не разогнувшись, и просительно поднял левую руку. Правая поигрывала рукоятью сабли.

Симон заметил, как один из разбойников окинул взглядом Бенедикту и облизнул губы. А грабитель с мушкетом оценивающе разглядывал дорогой плащ Симона. Во взгляде его лекарь уловил что-то от дикого зверя, алчного и бесчувственного – в нем не было ничего человеческого. Симон раскрыл рот в попытке заговорить, чтобы защитить свою спутницу, пусть не оружием, но хотя бы словом. Однако из горла его вырвался лишь неразборчивый хрип. Он знал: эти люди ограбят их и зарежут, как телят. Но прежде один за другим надругаются над Бенедиктой. Лекарь полез в карман плаща за острым стилетом, который всегда носил при себе вместе с несколькими другими медицинскими принадлежностями. Только вот что он сделает с этим ножом против четверых вооруженных грабителей? Кроме того, Валли под ним начала беспокойно топтаться. Долго он старую клячу удерживать не сможет.

– Уйди с дороги, пока я тебе брюхо не вспорола до глотки! Esp?ce de pourriture![7 - Мерзавец вонючий! (фр.)]

Сначала Симону показалось, что он ослышался, но говорила действительно Бенедикта. Она бесстрастно разглядывала главаря разбойников, спокойно и выжидательно положив руки на луку седла.

Грабители тоже не ожидали столь неслыханной наглости. Главарь раскрыл рот, однако уже через мгновение снова овладел собой.

– Ты, мелкая высокомерная мразь, – сказал он наконец. – Ты будешь визжать, когда я тобой займусь. А потом и мои приятели. И твой щеголь будет смотреть.

– В последний раз говорю, уйди с дороги. – Голос Бенедикты оставался все таким же спокойным. Конь под ней начал фыркать, из его ноздрей вырывался пар.

– Довольно, дрянная шлюха, – главарь схватился за поводья. – Я тебе покажу, как…

В зимнем лесу, словно удар хлыста, прогремел выстрел. Несколько мгновений грабитель стоял и с раскрытым ртом смотрел на дыру в собственной груди. Пуля прошила плащ, сюртук и плоть под ним, из раны тонким ручейком потекла кровь. Мужчина издал гортанный звук и упал на спину.

Симон начал бешено озираться в поисках стрелка и только потом заметил дымящийся пистолет в руке Бенедикты. Ей потребовалась какая-то доля секунды, чтобы достать его из-под плаща. И все это время он был заряженным!

В следующие мгновения события происходили одновременно. Бенедикта ударила коня пятками, так что тот, словно выпущенная стрела, бросился с места галопом. Раздался грохот, и Симон почувствовал, как рядом с левой щекой что-то свистнуло. Двое грабителей подняли дубины и с криками побежали к нему. Валли заржала и поднялась на дыбы.

– Бенедикта! – прокричал Симон, отчаянно пытаясь удержаться в седле. – Подождите меня!

Лошадь под ним понесла, по лицу его хлестнули ветки. Лекарь почувствовал тупой удар по бедру – видимо, один из грабителей врезал туда дубиной. С другой стороны к поводьям потянулась грязная мускулистая рука. Симон инстинктивно вытащил стилет и полоснул им по ладони. Послышался крик, рука исчезла, и Валли понеслась прочь.

Только теперь лекарь осмелился выпрямиться в седле и осмотреться по сторонам. Дорога пропала, Валли, словно чертом укушенная, ломилась все глубже в лес. По лицу хлестали еловые ветки. Симон с трудом обернулся, чтобы хоть мельком взглянуть, что происходило за спиной. Никакой дороги, даже намека на тропинку, и Бенедикта как сквозь землю провалилась! Он был один в лесу, верхом на лошади, которая, казалось, несла его прямиком в преисподнюю. Симон задумался, не спрыгнуть ли ему, но, увидев проносившуюся под ним землю, лишь крепче ухватился за седло. Куда девалась Бенедикта? Юноша снова затравленно огляделся. Ели за спиной становились все гуще. Он мимолетно заметил, что и дорогая шляпа с него где-то слетела. Она обошлась ему в два гульдена! Но, быть может, промелькнула в голове мысль, в будущем ему вовсе не понадобится никакой шляпы, потому что надевать ее будет не на что.

Симон начал поворачиваться вперед, как вдруг услышал тихий свист, и что-то ударило его в висок.

В глазах потемнело. Симон почувствовал, как упал в снег, – тот показался необычайно теплым. Как пуховый матрас, успел подумать лекарь. Увидел, как к нему потянулись руки, а затем провалился во тьму.

4

Магдалена в ярости шагала к трактиру Штрассера. Голову еще кружило вино плотника Бальтазара, но, чтобы забыть эту встречу с Симоном и Бенедиктой, ей нужно было выпить побольше. И как только мог он так поступить? Смазливая горожанка… Но, возможно, она все-таки несправедлива к Бенедикте. Может, они встретились в базилике совершенно случайно, вместе отправились обратно в Шонгау, только и всего. Но тогда почему Симон накрыл ее своим плащом? И этот смех…

Магдалена распахнула дверь в трактир, и на нее пахнуло теплым, душным воздухом. Играла скрипка, кто-то притопывал ногой в такт музыке. В низком, темном зале, освещенном лишь несколькими лучинами, собралось, несмотря на полдень, более дюжины человек. Среди них сидели и некоторые каменщики, с которыми Магдалена беседовала накануне. Они подозрительно оглянулись на девушку, а потом снова взялись за кружки. На хлипком столе посреди кабака стоял молодой подмастерье и терзал скрипку. Вокруг хлопали и плясали еще несколько выпивох.

Магдалена улыбнулась. Эти люди явно выпили уже больше, чем следовало. Зимой почти вся работа встала, работяги перебивались поденщиной, пропивали скудный заработок и ждали весны. Завидев, что в трактир вошла девушка, радостные мужчины подняли кружки за ее здоровье и отпустили несколько похабных шуточек.

– Девка, давай к нам! С меня пиво, если покажешь мягкие сиськи!

К ней вприпляску подошел низкий горбатый подмастерье плотника, шаркнул ногами и попытался взять ее под руку.

– Идем, потанцуем! А ты наколдуешь мне прямую спину и дружка побольше!

Магдалена с улыбкой вывернулась от него.

– Да там и
Страница 20 из 27

колдовать-то у тебя не над чем! Пошел вон!

Она уселась за стол, стоявший в нише подальше от остальных. Некоторое время мужчины еще бросали на нее игривые взгляды, но вскоре снова принялись покачиваться в такт музыке и пить на спор. Редко случалось, чтобы женщина появлялась в трактире одна. Но Магдалена была дочерью палача и не считалась горожанкой в привычном смысле слова, а была бесчестной и неприкосновенной. Скорее, помесью женщины и непонятно чего, гневно подумала она, и мысли ее снова возвратились к Симону и Бенедикте. Да и что лекарю делать с такой, как она? Бенедикта в отличие от нее элегантная дама…

Магдалена едва не забыла, зачем сюда явилась, как вдруг перед ней возник трактирщик с пенистой кружкой в руке.

– За счет неизвестного почитателя, – сказал он, ухмыляясь. – И если глаза меня не обманывают, то одной кружкой дело не обойдется.

Девушка ненадолго задумалась, не отказаться ли ей от пива. Из нее еще не выветрилось выпитое прежде, к тому же обыкновенная гордость не позволяла ей принимать пиво от незнакомого мужчины. Но жажда все-таки пересилила, девушка взяла кружку и глотнула. Пиво было свежим и превосходным на вкус. Она вытерла пену с губ и повернулась к трактирщику.

– Гемерле тут обмолвился, что в прошлое воскресенье сюда приходили трое незнакомцев, в черных рясах. Это правда?

Трактирщик кивнул:

– Должно быть, монахи откуда-нибудь. Но не совсем обычные. Перед дверьми оставили великолепных коней. Черные жеребцы, каких у нас не каждый день встретишь. Денежные, образованные люди, уж таких я мигом примечаю.

– И что же ты еще приметил? – спросила Магдалена.

Франц Штрассер наморщил лоб.

– Было кое-что странное. Когда я принес им пиво, они вдруг сразу же все умолкли. Но я успел немножко услышать. По-моему, они все время говорили на латыни.

В глазах Магдалены застыло изумление.

– На латыни?

– Да, как наш пастор в церкви, сохрани Господи его душу. – Штрассер быстро перекрестился. – Не то чтобы я чего-нибудь понял, но слышалось как на латыни, могу поклясться.

– И ты вообще ничего не смог разобрать?

Трактирщик задумался.

– Разобрал пару слов. Они его постоянно повторяли. Crux Chisti… – у него просияло лицо. – Да, Crux Chisti! Точно говорю!

– Crux Chisti означает Крест Господень, – пробормотала Магдалена больше для себя самой. – Не так уж необычно, если это были монахи. Но все-таки?

Штрассер собрался уходить.

– Мне откуда знать. Лучше сама у них спроси. Один вон до сих пор у стойки стоит. Он как раз и про твоего отца расспрашивал.

Магдалена вскочила из-за стола.

– И ты говоришь мне это только сейчас?

Франц Штрассер поднял руки, извиняясь.

– Просто хотел знать, кто тот огромный человек, что ошивался здесь и курил вонючую траву. – Он ухмыльнулся. – Наверняка хотел закупить ее у Куизля. Я и про тебя ему рассказал.

– Про меня? – Дочь палача чуть не подавилась пивом.

– Ну, потому что ты тоже травами торгуешь, разве не так? Может, у тебя тоже есть этот табак, или как он там называется. – Штрассер зашагал прочь. – Идем, у него денег куры не клюют. По нему видно, он большой человек.

Магдалена вышла из-за стола и последовала за трактирщиком через зал. Народу становилось все больше. Девушка лихорадочно озиралась по сторонам в надежде увидеть незнакомца среди местных жителей. Однако возле стойки были одни только знакомые лица. Какой-то каменщик попытался ее облапать, но заработал пощечину и с ворчанием скрылся в зале.

– Забавно, – пробормотал Штрассер. – Только что этот человек стоял здесь. – Он встал за стойку. – Наверняка пошел по делам, какими и сам папа не гнушается. Просто подожди немного.

Магдалена вернулась к своему столу, глотнула пива и погрузилась в раздумья. Трое мужчин в черных одеждах, беседующих на латыни… Эти неизвестные, вне всякого сомнения, странствующие монахи. Но откуда тогда дорогие черные лошади? И с какой стати один из них расспрашивал про ее отца?

Она сделала еще один большой глоток. На вкус пиво было превосходным, может, слегка горьковатым, но оно оживляло чувства. К тому же в голове появилась необычайная легкость. Мысли улетучивались, прежде чем Магдалена успевала уловить их смысл. Музыка и смех мужчин у стойки слились в единый неумолчный гул. Неужели так действовал алкоголь? Но она не могла выпить так много… Плевать, она чувствовала необыкновенную свободу, и на лице ее играла улыбка. Она все пила из кружки и отбивала ногой в такт музыке.

Человек в черном одеянии стоял снаружи и наблюдал за девушкой сквозь щель между ставнями. Придется подождать, пока белена начнет действовать. Но должна же эта девка когда-нибудь выйти, и тогда ей, несомненно, потребуется помощь. Услужливый мужчина, который поможет пьяной девушке дойти до дома – в чем его можно заподозрить?.. Как там ее зовут?

Магдалена.

По телу его пробежал дрожь, и даже он не смог бы ее объяснить.

Якоб Куизль любил тишину, а так тихо, как зимним вечером после того, как весь день сыпал снег, не было никогда. Возникало чувство, что малейший шум тонул в сугробах, в мире царила пустота, и палач отдавался ей целиком. Никаких мыслей, раздумий, догадок – одно простое бытие. Иногда Куизлю хотелось, чтобы мир погрузился в вечную зиму, и тогда пришел бы конец всей этой болтовне.

Он шагал по заснеженной аллее Альтенштадта, вдали слышался звон колоколов на башнях базилики. Палач разыскивал свою дочь. Магдалена ушла с самого утра, а теперь уже близился вечер. При этом она обещала матери помочь заштопать старые одежды и покрывала. Анна Мария весь день то и дело выглядывала за дверь, посмотреть, не возвращается ли дочка. Сначала она ругалась на чем свет стоит, но постепенно ругань перешла в молчаливое беспокойство. Когда палач признался наконец, что отправил Магдалену в Альтенштадт, чтобы та кое-что выяснила для него, жена с треском выгнала мужа из дома. Она успела бросить ему несколько слов вдогонку, и смысл их был вполне понятен: либо он вернется домой с дочерью, либо пусть не возвращается вовсе.

Якоб любил свою жену, уважал ее, некоторые даже поговаривали, что боялся. Что, разумеется, было чепухой. Палач не боялся ничего и никого, и уж меньше всего жену. Однако он уже усвоил, что возражать не имело никакого смысла – это приводило лишь к тому, что столь желанная тишина надолго покидала его дом. И вот Куизль отправился на поиски Магдалены.

Он зашагал по улицам Альтенштадта. Из единственного на всю деревню трактира звучала музыка. В окнах приветливо горел свет, слышались смех, топот ног, и пела расстроенная скрипка. Куизль подошел к окну и сквозь щель в ставнях заглянул внутрь.

И от увиденного остолбенел.

На столе посередине зала плясали несколько парней и горланили непристойную песню. Вокруг них собрались зрители и со смехом поднимали кружки. Среди парней на столе плясала девушка и призывно вскидывала руки. Она запрокинула голову, и один из танцоров стал вливать в нее пиво из невероятных размеров кружки.

Девушку звали Магдаленой.

Она странным образом закатила глаза. Какой-то подмастерье жадно ухватился за ее юбку, второй принялся расшнуровывать ей корсаж.

Куизль ударил ногой в дверь, так что та с грохотом распахнулась внутрь. В следующую секунду палач, словно таран, врезался в толпу. Одного из смущенных
Страница 21 из 27

парней он стащил со стола и швырнул в сторону зрителей, где бедолага треснулся головой о табурет, который разлетелся на части. Второй подмастерье в попытке защититься замахнулся на палача кружкой. И тут же поплатился за свою ошибку. Куизль схватил его за руку, подтянул к себе, влепил затрещину и толкнул на двух оставшихся на столе. Все трое покатились на пол клубком из рук и ног. Кружка разбилась об пол, и под ногами изумленных зрителей растеклась лужа пива.

Куизль схватил дочь и, словно мешок пшеницы, взвалил ее на плечо. Магдалена, казалось, обезумела, она кричала и вырывалась, однако хватка у палача была крепче тисков.

– Кому еще оплеуху? – прорычал Куизль и выжидательно огляделся. Юноши потирали ушибленные головы и смущенно отводили глаза.

– Еще раз притронетесь к моей дочери, я вам все кости переломаю. Ясно? – проговорил палач тихо, но вполне убедительно. – Она хоть и дочь палача, но пока еще не зверье.

– Но она сама захотела поплясать, – робко заметил один из подмастерьев. – Видимо, немного перебрала и…

Взгляд палача заставил его замолчать. Куизль бросил несколько монет трактирщику, который вместе со всеми почтительно отступил к стенке.

– Возьми, Штрассер. За кружку и на новые табуретки. На остальное нальешь кому-нибудь пива. Счастливо оставаться.

Дверь с грохотом захлопнулась. Люди очень медленно, словно ото сна, стали приходить в себя. Когда Куизль с дочерью скрылись за поворотом, первые из них начали перешептываться. Вскоре из трактира снова слышался смех.

– Ты с ума сбрендил, отец? – закричала Магдалена. Они тем временем вышли на главную улицу, девушка все еще болталась на плече отца. У нее слегка заплетался язык. – Опт… опусти меня немедленно!

Палач сбросил дочь с плеча прямо в сугроб, встал над ней и принялся натирать снегом лицо, пока оно не побагровело. Затем стал вливать в рот Магдалене горькую жидкость из маленькой бутылочки, пока девушка не подавилась и не закашлялась.

– Черт возьми, что это? – просипела Магдалена и вытерла рот. Она все еще сидела в оцепенении, но теперь могла хотя бы немного соображать.

– Хвойник, горький корень и отвар из черных бобов, которые дал Симон, – проворчал палач. – Вообще-то я хотел его отнести Гансу Кольбергеру, его жена вечно усталая и таращится без конца в окно. Но и сейчас он со своей задачей справился.

Магдалена сморщилась.

– Вкус отвратный, но помогает.

Она состроила гримасу, но тут же лицо ее стало серьезным. Что с ней такое случилось? Она еще помнила, как сидела за столом и пила это пиво. Потом ей становилось все веселее, она отправилась к ремесленникам и танцевала с ними. С этого мгновения воспоминания начинали расплываться. Могло ли быть такое, что кто-то подмешал ей что-нибудь в пиво? Или она просто выпила лишнего? Чтобы не беспокоить отца, Магдалена ничего не сказала и вместо этого выслушивала ругань Якоба, которая как раз достигла своего пика.

– Ты хоть понимаешь, чего там вытворяла?! Дрянь бесстыжая! Что люди подумают? Ты… ты… – Он глубоко вздохнул, чтобы успокоиться.

– А, люди, – пробормотала она. – Пускай болтают что хотят. Я, как-никак, дочь палача, и так все языки об меня точат.

– А Симон? – прорычал палач. – Симон что на это скажет?

– Не напоминай мне о нем! – Она отвела взгляд в сторону.

Палач хмыкнул:

– Так вот откуда ветер дует… Ну, так ты своего лекаря все равно не вернешь.

Он умолчал о том, что Симон попросил у него лошадь и вместе с Бенедиктой отправился в Штайнгаден. Вместо этого палач резко сменил тему.

– Узнала что-нибудь по поводу церкви?

Магдалена кивнула и рассказала отцу о том, что узнала от Бальтазара и трактирщика.

Лицо у палача стало задумчивым.

– Полагаю, одного из этих монахов я и сам уже видел…

– Где? – спросила Магдалена с любопытством.

Ее отец неожиданно развернулся и зашагал в сторону Шонгау.

– Неважно, – проворчал он. – Какая нам разница, кто прикончил Коппмейера. Твоя мать права, нас это вообще не касается. Идем домой, поедим.

Магдалена бросилась за ним и крепко схватила за плечо.

– Вот еще! – крикнула она. – Я хочу выяснить, что там произошло. Коппмейера отравили! В крипте пылится старинный гроб, а вокруг рыщут какие-то неизвестные и говорят на латыни или еще на какой-то тарабарщине. Что все это значит? Ты же не можешь теперь просто взять, пойти домой и вытянуть ноги к печке!

– О, как раз это-то я и могу. – Куизль продолжал шагать.

Магдалена вдруг заговорила тихо и резко:

– А что, если убийство Коппмейера повесят на кого-нибудь безвинного? Как на Штехлин в тот раз? – Она знала, что била отца по больному. – Пастор ведь умер от яда, разве не так? – продолжала давить девушка. – Не исключено, что, как и в тот раз, тебя заставят пытать знахарку только потому, что она разбирается в ядах. Тебе этого хочется?

Палач замер на месте. Некоторое время тишину нарушало лишь карканье ворона.

– Ладно, – сказал он наконец. – Заглянем еще разок в церковь. Прямо сейчас. Для того только, чтобы ты наконец успокоилась.

Незнакомец наблюдал, как они прошли по главной дороге в сторону церкви Святого Лоренца. Он с трудом процедил сквозь зубы молитву, чтобы немного успокоиться. Его план провалился! Он лишь хотел выведать у дочери палача, что ее отец обнаружил в крипте.

Магдалена…

При мысли о ней по телу пробежала легкая дрожь – и сразу стихла.

Незнакомец встряхнулся. Придется еще раз поговорить с этим секретарем. Ему, в конце концов, заплатили немалые деньги, чтобы палач больше не попадался им на глаза. Но этот вонючий живодер, судя по всему, поступал так, как ему самому заблагорассудится.

Он коснулся пальцами золотого креста, висевшего под черной рясой и белой туникой прямо напротив сердца. Нужно быть сильным. Его братство не видело никакого проку в том, чтобы простой народ учился читать. Уже ясно, к чему это привело. Люди становились непокорными и плевать хотели на приказы. В трактире он выяснил, что палач, несмотря на свое происхождение, был умным и образованным. И это делало его опасным. Во всяком случае, опаснее второго шпика, этого лекаря, который, как собачка, носился за своим хозяином.

Незнакомец поцеловал крест и снова спрятал его под тунику. Он принял решение. От секретаря никакого толку не дождаться, нужно действовать самому. Они устранят палача, и немедленно – слишком велика опасность, что он все им испортит. Теперь нужно лишь предупредить остальных.

Мягкий снег заглушил звук его шагов.

Палач с дочерью приближались к церкви Святого Лоренца, ее перекошенная башня почти целиком скрылась в клубах вечернего тумана. Хоть погода стояла и безветренная, мороз был нестерпимым. Магдалена взглянула на пасторский дом и сквозь щели в ставнях заметила свет от лучины. Видимо, экономка и пономарь до сих пор не спали. Куизль остановился перед церковью, и дочь беспокойно дернула его за рукав.

– Смотри, наверху! – прошептала она и указала на вход.

Двери в божью обитель были закрыты на стальную цепь, но в окнах на краткий миг вспыхнул свет факела. Лишь на мгновение, но Куизлю его хватило.

– Что, черт побери… – проворчал он и стал обходить церковь кругом. Магдалена следовала за ним.

Возле кладбищенской ограды они натолкнулись на свежие следы, которые вели к выступу здания. Палач
Страница 22 из 27

наклонился и стал рассматривать следы.

– Их двое, – прошептал он. – Хорошие сапоги, дорогого покроя. Это не здешние ремесленники или крестьяне.

Он проследил взглядом за следами – они заканчивались возле шатких подмостков, которые рабочие поставили здесь еще осенью. Одно из окон на самой высоте было разбито.

– Надо позвать на помощь, – опасливо прошептала Магдалена.

Палач тихо засмеялся.

– Кого? Магду? Или тощего пономаря? – Он шагнул к подмосткам. – Я и сам разберусь, – проворчал он и еще раз взглянул на Магдалену. – Останешься здесь, поняла? Что бы ни случилось. Если не вернусь до следующих колоколов, тогда, если хочешь, можешь и на помощь звать. Но не раньше.

– Может, мне пойти с тобой? – спросила Магдалена.

– Ни в коем случае. Ты мне тут не помощник. Спрячься за могильной плитой и жди, пока я не вернусь.

С этими словами Якоб принялся карабкаться по опорам подмостков. Шаткая конструкция заскрипела и зашаталась, но выдержала. Через несколько мгновений палач добрался до второго уровня, прошел по обледенелым доскам до разбитого окна и влез внутрь.

Хотя снаружи сумерки лишь начали сгущаться, внутри церкви уже стояла непроглядная тьма. Куизль крепко зажмурился. Потребовалось время, чтобы глаза привыкли к темноте. Палач чувствовал под ногами свежевыструганные доски галереи, откуда-то доносился стук. Шептались голоса. Наконец он смог смутно различить пол и стены. Беглого взгляда оказалось достаточно, чтобы понять, что каменщик Петер Баумгартнер говорил правду. Стена вдоль галереи действительно пестрела красными крестами. Их совсем недавно закрасили, но после кто-то потрудился и в некоторых местах соскоблил побелку.

Словно бы желал убедиться, что под ней, подумал палач.

Он посмотрел с галереи вниз и увидел, что надгробная плита лежала в стороне, хотя в последний раз он сам поставил ее на место.

Рука его скользнула под плащ; там, на поясе, скрытая от посторонних глаз, висела дубинка, которую палач неизменно носил с собой. Хотя до этого в трактире доставать ее не стал. Он знал, что одного удара этим оружием достаточно, чтобы череп любого противника разлетелся, как зрелый орех. Теперь же Якоб вынул дубинку и взвесил ее в руке. Без сомнения, сегодня она ему еще послужит.

Он нащупал ногами ступеньки, спускавшиеся к порталу; тихо, словно кошка, скользнул вниз и прокрался к отверстию в полу. Голоса шли оттуда. Они звучали несколько приглушенно. Должно быть, неизвестные стояли в дальней части крипты, где находился и саркофаг.

Палач задумчиво взглянул на плиту, оставленную на полу возле отверстия. Кто бы там ни находился, с тех пор как они туда спустились, не могло пройти много времени. Ведь совсем недавно они с Магдаленой видели в церкви свет факела.

Куизль оглядел напоследок темный зал и начал тихо спускаться по каменным ступеням, пока не оказался в подвале.

Дубовый стол у стены был сдвинут в сторону. В низкий проход за ним пробивался дрожащий свет фонаря. Голоса теперь слышались отчетливей.

– Проклятье, должен быть еще какой-нибудь знак. Хоть что-нибудь! – произнес один из людей. Голос звучал необычайно сипло, словно владелец его говорил с огромным трудом. – С гробом мы не ошиблись, значит, что-то здесь спрятано.

– Господь свидетель, здесь ничего нет! – Второй голос звучал утробно, со швабским выговором. – Только эта табличка со словами да кости и лохмотья… – Голос перешел в шепот. – Как бы Господь не прогневался на нас за то, что нарушили покой усопшего.

– Лучше разберись с этой проклятой еретической загадкой. Магистр только потому и приставил тебя к нам. Не забывай об этом, толстяк изнеженный. Будь моя воля, ты бы до сих пор в каком-нибудь подвале пыль с книжек сдувал. Так что прекращай ныть и ищи! Deus lo vult![8 - Такова воля Господа! (лат.)]

Только теперь Куизль уловил в сиплом голосе первого незнакомца необычный акцент. Он явно был родом откуда-то издалека.

– Ну ладно, посмотрим тогда еще раз в той комнате, – ответил боязливый голос шваба. – Быть может, я что-нибудь не заметил в ящиках. Этот еретик мог и среди хлама что-то запрятать.

По звучанию голоса Куизль понял, что двое неизвестных приближались к первой комнате. Палач прижался к стене сбоку от выхода. Шаги послышались уже рядом, по полу расползся круг света, и в проход просунулась толстая рука, сжимавшая масляный светильник. В отблеске показался рукав черной рясы.

Куизль среагировал молниеносно. Он ударил дубинкой по руке, так что светильник полетел на пол и погас. Владелец его не успел даже вскрикнуть – палач резко выдернул его из прохода и врезал дубинкой точно в затылок. Толстяк застонал и свалился на пол. На мгновение повисла тишина. Затем снова раздался сиплый голос.

– Брат Авенариус? Что с тобой? Ты…

Голос умолк, послышался лишь тихий шорох, и больше ничего.

– Твой брат Авенариус чувствует себя не очень, – нарушил тишину Куизль. – Но все же лучше, чем Коппмейер. Это же вы его отравили, не правда ли?

Он подождал какого-нибудь ответа, но его не последовало. Потому палач продолжил:

– Я не привык, чтобы на вверенной мне территории травили людей. Здесь есть лишь один человек, кто может убивать, и этот человек – я!

– И кто же ты такой, раз решил, будто тебе до этого дело есть? – прошипел голос с иноземным выговором.

– Я палач, – ответил Куизль. – И тебе известно, что ждет у нас отравителя. Колесо. Но прежде я вас вздерну, а может статься, еще и внутренности вырежу.

С той стороны проходы послышался сиплый смех.

– А как умирают палачи?.. Ну, раз уж на то пошло, ты это скоро узнаешь.

Куизль зарычал. Ему эта перепалка надоела. Человек на полу застонал – удар был, видимо, недостаточной силы, и скоро толстяк очухается. Только палач собрался размахнуться, как вдруг ощутил слабое движение воздуха. Из прохода выскочила тень и ринулась к нему. Куизль отскочил в сторону и почувствовал, как запястье оцарапал клинок. Палач взмахнул дубинкой, но по противнику не попал – тяжелое орудие просвистело над его головой. Якоб выбросил вперед ногу и угодил мужчине точно между ног. И с удовлетворением услышал, как тот застонал от боли и отступил назад. В темноте Куизль мог разглядеть лишь черный силуэт. Человек перед ним был, похоже, в монашеской рясе и сжимал в руке кривой кинжал, какие палач уже видел у исламских воинов. Рассмотреть его более подробно он не успел, так как неизвестный снова бросился в атаку и направил кинжал в широкую грудь палача. Куизль отмахивался дубинкой и удерживал противника на расстоянии. Шагнув назад, он пихнул ногой что-то большое и мягкое и едва не споткнулся. На полу возле него до сих пор лежал толстый шваб, которого он вывел из строя в самом начале.

Не успел палач замахнуться для нового удара, как услышал за спиной тихий шорох. В следующее мгновение горло его сдавил тонкий шнурок.

Но ведь их же только двое?

Он схватился за горло, но кожаный шнур уже врезался глубоко в кожу. Палач стал задыхаться, словно рыба, брошенная на берег. В глазах потемнело. Он в отчаянии подался всем телом назад и почувствовал, как во что-то уперся. Стена! Тогда он попытался раздавить человека позади себя между стеной и своей широкой спиной. Наконец горло перестало сдавливать. Легкие снова наполнились воздухом, и палач закашлялся. Он
Страница 23 из 27

вскочил с грозным рыком, готовый к новой атаке. Левая рука его вцепилась в мягкую бархатистую материю и рванула, правой Куизль шарил по полу в поисках дубинки, которую прежде выронил. Он пригнулся и стал озираться в темной комнате.

Образы начали расплываться. Отдельные тени слились друг с другом и образовали единый массивный облик.

Внезапно он почувствовал, как тело начало постепенно неметь. Онемение расползалось от пореза на левой руке и охватывало каждую частичку тела. Его парализовало. Куизль попытался шевельнуть пальцами, но они его не слушались.

Кинжал… Отравлен…

Он скользнул вдоль стены и сполз на пол. Ноздри защекотал запах духов – яркий аромат фиалок, напомнивший о цветущих лугах. Палач лежал с открытыми глазами, но не способный даже пальцем шевельнуть, и вынужден был смотреть, как над ним склонились три человека в черных одеждах и перешептывались.

Третий… Видимо, проследил за мной… Что с Магдаленой?

Куизль почувствовал, как неизвестные подняли его и куда-то понесли.

Симон очнулся в кровати, на белом покрывале и уставился в потолок из свежевыструганных еловых досок. Откуда-то снаружи доносился приглушенный шум стройки. Молотки, пилы, отдельные крики людей… Куда, ради всего святого, он попал?

Молодой лекарь поднялся, и голову пронзила резкая боль. Он потрогал лоб и ладонью почувствовал свежую льняную повязку. И сразу все вспомнил. На них напали разбойники! Бенедикта… да, она выстрелила, потом – скачка через лес и наконец темнота. Скорее всего, он ударился о ветку. Сильные руки подняли его на лошадь, он еще смутно припоминал голоса и покачивание в седле. На этом воспоминания обрывались.

Симон почувствовал жажду. Оглядевшись, он увидел справа от кровати низенькую тумбочку, а на ней стоял глиняный кувшин. Не только потолок был новым – тумбочку тоже, видимо, сколотили совсем недавно, как и широкую кровать. В воздухе стоял запах смолы и свежераспиленного дерева, в углу пылал небольшой камин. Больше в комнате ничего не было. Окна закрывали ставни, так что внутрь пробивался лишь тонкий, но светлый лучик света. Значит, снаружи день.

Симон потянулся к кувшину и попробовал жидкость в нем. Вкус был горьким и отдавал мятой – наверное, оставили ему лекарство. Он начал пить большими глотками, и в этот миг дверь распахнулась. На пороге стояла Бенедикта и улыбалась.

– Ну что, выспались? – Она указала на его повязку. – Латал вас, конечно, не лекарь, но, полагаю, здешние каноники тоже умеют обращаться с иглой и нитками.

– Каноники? – растерянно переспросил Симон.

Бенедикта кивнула:

– Премонстранты. Мы в монастыре Штайнгадена. Когда мы убегали от разбойников, вы ударились головой об ветку. Я взвалила вас на лошадь и привезла сюда. Оставалось-то всего несколько миль.

– Но люди… голоса… – Симон почувствовал, как головная боль все глубже вгрызалась в мозг.

Бенедикта взглянула на него с сочувствием. Лекаря бросило в жар. Бледный, в повязке и одетый лишь в грязную льняную сорочку, он, должно быть, являл собою поистине жалкое зрелище.

– Какие голоса? – спросила она.

– Пока я был без сознания… кто поднял меня на лошадь?

Бенедикта засмеялась:

– Я, кто же еще! Но, если вас это успокоит, стаскивали вас уже монахи.

Симон улыбнулся:

– Если бы это были вы, я бы уж точно запомнил.

Она с наигранным возмущением подняла брови и собралась уходить.

– Прежде чем мы выйдем за рамки приличия, гораздо лучше будет вернуться к делам, ради которых мы сюда явились. Настоятель нас уже ожидает. Разумеется, если только ваша рана позволит вам, – добавила она с насмешливой улыбкой. – Я подожду снаружи.

Дверь захлопнулась, однако Симон еще несколько мгновений полежал в кровати, чтобы собраться с мыслями. Эта женщина… сбивала его с толку. Наконец он встал и оделся. Хотя голова до сих пор раскалывалась от боли, быстро ощупав повязку, Симон убедился, что монахи хорошо знали свое дело. Прощупывался ровный шов – наверное, все, что останется, это небольшой шрам под волосами.

Лекарь осторожно отворил дверь, и его тут же ослепил яркий зимний свет. На синем небе не было ни облачка, светило солнце, и снег под его лучами сиял и переливался. Симону потребовалось время, чтобы глаза успели привыкнуть. Потом взору его открылась самая большая стройка, какую ему доводилось видеть.

Перед ним раскинулся монастырь Штайнгадена – или, вернее, то, что после нашествия шведов должно было воскреснуть в новом великолепии. Симон слышал, что нынешний настоятель Августин Боненмайр строил грандиозные планы. Однако насколько они были грандиозными, лекарь увидел только сейчас. Повсюду на площадке высились недавно возведенные строения. На многих еще красовались новые стропила, и вокруг большинства зданий стояли подмостки. Всюду сновали монахи в белых одеяниях и бесчисленные рабочие с мастерками или тележками, полными раствора. Слева от Симона трое мужчин под громкие выкрики вращали подъемник, позади по вымощенной дороге приближалась воловья упряжка со свежераспиленными досками. Пахло смолой и известкой.

Бенедикта заметила ошарашенный взгляд Симона и пояснила:

– Один из зодчих меня тут уже немного поводил. Там, где мы спали, будет новая гостиница. К ней будет примыкать гимназия. А вон там… – она указала на небольшое строение по другую сторону парка, – там даже театр хотят устроить. – Женщина зашагала вперед, продолжая рассказывать. – Я беседовала утром с приором. Настоятель хочет выстроить самый красивый монастырь в округе. По меньшей мере такой же, как в Роттенбухе, так он сказал. Боненмайр в монастыре, ждет нас к обеду.

Симону не оставалось ничего другого, кроме как поспешить за ней. Бенедикта, как само собой разумеющееся, приняла на себя главенствующую роль. Теперь Симон понимал, почему ее брат так часто обращался к ней за советом. За ее приятной внешностью крылся необычайно решительный характер. Лекарь с ужасом вспомнил вчерашний выстрел из пистолета.

Они встретили настоятеля в крестовом ходе, между аббатством и церковью. Августин Боненмайр оказался тощим человеком с худым лицом. На нос он нацепил оправленное в медь пенсне и как раз рассматривал фрески в часовенке, отходившей от коридора. В правой руке Боненмайр держал несколько пергаментных свитков, на поясе у него болтались отвес и угломер. Он походил больше на зодчего, чем настоятеля большого монастыря.

Лишь заслышав шаги гостей, Боненмайр повернулся к Симону и Бенедикте.

– А, юная дама с просьбой ко мне! Мне о вас уже сообщили! – воскликнул он и снял пенсне. Его звонкий голос гулко прокатился по коридорам. – А вы, должно быть, юный Фронвизер, – настоятель с улыбкой прошел к лекарю и протянул ему руку.

Августин Боненмайр, как и все премонстранты, был одет в белую тунику, вокруг живота его опоясывала пурпурная лента, отличающая ранг настоятеля монастыря. Симон опустился на колено и поцеловал золотое кольцо, украшенное крестом.

– Если позволите заметить, – проговорил лекарь, не вставая, – то я никогда еще прежде не видел столь внушительного монастыря.

Боненмайр рассмеялся и помог Симону подняться.

– Воистину. Мы все выстроим заново. Мельницу, пивоварню, школу и, разумеется, церковь. Место это станет центром, куда паломники будут стекаться
Страница 24 из 27

толпами, чтобы почувствовать себя ближе к Богу.

– Я не сомневаюсь, Штайнгаден станет жемчужиной Пфаффенвинкеля, – вставила Бенедикта.

Настоятель улыбнулся:

– Человечеству нужны места, достойные паломничества. Места, где чувствуешь, как на самом деле велик Господь. – Он вышел из часовни в коридор. – Однако вы явились не для того, чтобы рассуждать о паломничестве. Насколько я слышал, вас сюда привело событие гораздо более печальное.

Симон кивнул и вкратце объяснил, почему они здесь.

– Возможно, причину смерти пастора мы найдем в прошлом церкви Святого Лоренца, – закончил он наконец.

Настоятель почесал лоб и повернулся к Бенедикте.

– И вы действительно считаете, что вашего брата отравили из-за какой-нибудь темной тайны, связанной с его церковью? Вам не кажется, что это как-то уж слишком?

Прежде чем Бенедикта успела ответить, вмешался Симон.

– Ваше преподобие, нам сказали, что церковь Святого Лоренца принадлежит вашему монастырю, – сказал он словно бы невзначай. – У вас нет, случайно, ее плана? Или, может, известно хотя бы, кому она принадлежала прежде?

Боненмайр потер переносицу.

– Монастырю принадлежит столько имений, что я, честно, не знаю подробностей о каждом отдельном из них. Но, быть может, что-нибудь найдется в нашем архиве. Идемте за мной.

Они прошли по крестовому ходу к аббатству. На первом этаже находилась низкая неприметная дверь, запертая на два массивных замка. Настоятель открыл ее, и в нос Симону тут же ударил запах плесени от лежалых пергаментов. Комната была не меньше четырех шагов в высоту. До самого потолка высились вделанные в ниши полки, забитые книгами, фолиантами, а также пергаментными свитками, с которых свисали красные печати монастыря. По углам все обросло паутиной, стоявший посреди комнаты полированный стол из орешника покрывал толстый слой пыли.

– Нашу библиотеку собирали веками, – сказал Боненмайр. – Просто чудо, что ее никто не спалил. Как видите, теперь мы здесь редко бываем. Но порядок остался все тот же. Подождите…

Он прихватил лесенку, прислоненную в углу, и залез по ней к предпоследней полке.

– Святого Лоренца, святого Лоренца… – бормотал он, разглядывая каждый корешок. Наконец издал возглас удивления. – Вот так раз! Лежит на самом видном месте.

Боненмайр спустился с потрескавшимся пергаментным свитком, на котором еще оставались кусочки красного сургуча. Симон с удивлением взглянул на сломанную печать.

– Похоже, свиток уже разворачивали. – Он провел пальцем по краю пергамента. – Причем совсем недавно. Даже трещины еще не потускнели.

Боненмайр задумчиво оглядел ветхий пергамент.

– Действительно, – пробормотал он. – Странно. Все-таки свитку несколько сотен лет. Что ж…

Он прошел к столу и развернул на нем свиток.

– Может быть, из-за плохого состояния его недавно переписали. Ну а теперь посмотрим…

Симон и Бенедикта встали справа и слева от настоятеля и взглянули на документ, который уже начал крошиться по краям. Буквы потускнели, но были еще различимы.

– Вот здесь. – Боненмайр провел пальцем посередине документа. – В 1289 году от Рождества Христова монастырь Штайнгадена купил следующие имения: два двора в Варенберге, два двора в Бругге, один двор в Дитльриде, три двора в Еденхофене, один двор в Альтенштадте… Точно, церковь Святого Лоренца в Альтенштадте! – Боненмайр одобрительно присвистнул. – Поистине небывалого размаха сделка. Она обошлась нам в 225 тогдашних динариев. В те времена это была огромная куча денег.

– А кто был продавцом? – перебил его Симон.

Палец настоятеля скользнул к началу документа.

– Некий Фридрих Вильдграф.

– Кем он был? – спросил лекарь. – Торговец, дворянин? Прошу вас!

Настоятель покачал головой:

– Если верить тому, что здесь написано, то Фридрих Вильдграф был не иначе как магистром ордена тамплиеров в Священной Римской империи. По тем временам человек в высшей степени могущественный.

Боненмайр поднял глаза и увидел окаменевшее лицо Симона.

– Что с вами случилось? – спросил он обеспокоенно. – Вам нехорошо? Быть может, мне для начала следует просветить вас, кем были эти самые тамплиеры?

– Нет необходимости, – ответил Симон. – Мы в курсе.

Уже через полчаса они покинули монастырь. Пока лошади их не скрылись среди деревьев, из безопасного укрытия за ними наблюдал незнакомец. Он отвернулся и влажными от пота пальцами снова принялся перебирать четки. Бусину за бусиной. Прошло столько лет, но теперь он чувствовал, что они почти добрались до цели. Их избрал сам Господь.

– Deus lo vult, – прошептал он, опустился на колени и начал молиться.

5

Куизль поморщился от неприятного запаха, который разогнал видения и водворил его разум в границы обычного восприятия. Пахло плесенью, пылью и землей… и чем-то гнилостным и влажным. Как в подвале, подумал он.

Где я? И что произошло?

На него волной накатили воспоминания, а с ними пришли ярость и боль. Он проглядел третьего! Тот, видимо, спустился в крипту следом за ним. Незнакомец, источавший запах фиалок, едва не задушил его кожаным шнуром. Куизль знал, что задушенный терял сознание меньше чем за минуту, а смерть наступала немного позже. Эти подробности он знал, потому что и сам казнил таким способом не одного человека. Приговоренные к сожжению платили ему, чтобы он таким образом избавил их от мучительной смерти на костре. За густым дымом люди не видели, что человек, объятый пламенем, был уже мертв.

Куизль вспомнил о кинжале, который парализовал его в крипте за пару минут. Необычный яд, палач такого еще не знал. Растения или ягоды росли, скорее всего, где-нибудь на другом конце света. Он осторожно пошевелил пальцами – те двигались. Хороший знак. Стало быть, действие яда, или чего там еще, прекратилось. Только теперь Якоб открыл глаза.

И ничего не увидел.

Палач моргнул несколько раз. Неужели ослеп? Может, те люди завязали ему глаза? Или же в подвале действительно было настолько темно? Он стал поднимать руку, чтобы ощупать лицо.

Не получилось.

Рука только дернулась и тут же натолкнулась на что-то твердое и холодное. Палач попробовал другой рукой – то же самое. Он попытался подняться, но врезался лбом в каменную плиту. Куизля бросило в жар, во рту пересохло. Он принялся метаться из стороны в сторону – всюду один лишь холодный камень. Сердце начало бешено колотиться. С огромным трудом палач смог успокоить дыхание.

Похоронили меня заживо. В саркофаге…

Куизль начал считать удары сердца и попытался дышать равномерно, пока наконец не почувствовал, что промежутки между ударами стали увеличиваться и сердце забилось в обычном ритме. Лишь после этого он принялся кричать:

– Эй! Слышит меня кто-нибудь? Я здесь!

Впечатление было такое, что плита над ним поглотила его голос без остатка. Даже если бы кто-нибудь стоял возле самого гроба, толщина камня не позволяла ни до кого докричаться. Придется спасаться самому.

Возможно, у него получилось бы сдвинуть плиту, упершись в нее руками. Но внутри было настолько тесно, что подтянуть руки к груди не представлялось возможным. Если только плиту сначала немного приподнять…

Палач сделал глубокий вдох, а затем подался всем корпусом вверх, так что широкий лоб его прижался к плите.

Чувство было такое, словно
Страница 25 из 27

он головой пытался проломить стену дома. На висках выступили вены, к голове прилила кровь, но плита держалась, словно вмурованная. Он все давил, слыша хруст собственных костей; мускулы стали тверже камня.

Наконец послышался тихий скрежет.

В открывшуюся щель пробился луч света – не в том, конечно, понимании: просто тьма была не такой непроглядной, как внутри гроба. Куизль продолжал налегать на камень. Он понимал, что если сдастся сейчас, то силы, чтобы снова поднять плиту, вернутся к нему не скоро. Возможно, уже никогда. Поясница онемела от напряжения. Наконец плита отошла настолько, что палач смог подтянуть руки к груди. Он согнул их в локтях и уперся ладонями в камень.

И с оглушительным ревом сдвинул трехсоткилограммовую плиту в сторону.

Плита качнулась, словно поднос в руках слуги, а затем съехала влево и с оглушительным грохотом разбилась о каменный пол. Словно восставший из мертвых, палач поднялся в гробу. Все его тело покрывали каменная крошка и костяная пыль. По всей комнатке были разбросаны кости и обрывки материи. В углу валялась табличка с надписью.

Куизль вылез из саркофага и потянулся к табличке. Только теперь он заметил, что в левой руке по-прежнему держал черный обрывок от рясы, который успел оторвать, прежде чем потерял подвижность. Он поднес его к носу и понюхал. Фиалка, корица и что-то еще, чего палач разобрать не смог.

Этот запах он теперь никогда не забудет.

Сжимая в руках табличку и кусок ткани, Якоб стал подниматься на свободу. Они узнают еще, какую допустили ошибку, связавшись с палачом.

Магдалена провела ужасную ночь. Вчера вечером она битый час прождала перед церковью, но отец так и не появился. Наконец из разбитого окна вылезли трое незнакомцев в черных одеждах и скрылись в темноте. Потом где-то вдалеке заржали кони и послышался топот копыт.

Куда подевался отец?

В конце концов девушка поспешила к пасторскому дому и разбудила Магду и тощего пономаря. Вместе они открыли двери в церковь, при этом Магда без конца крестилась и возносила к небу молитвы. Если внутри и вправду еще кто-нибудь шастает, оба, скорее всего, помрут от страха, подумала Магдалена. Однако в церкви было пусто. Плита над криптой лежала в стороне, но когда под мольбы и стенания экономки Магдалена спустилась в крипту, она ничего там не нашла. В обеих частях подземелья, по всей видимости, шла борьба, всюду на полу валялся разбитый хлам. Саркофаг в дальней комнате, похоже, осматривал кто-то еще. По всей комнате в беспорядке валялись кости и обрывки ткани. Но гроб, закрытый плитой, стоял в том же виде, каким его оставили в последний раз отец с Симоном. Пока Магдалена осматривала гробницу, ею на краткий миг овладело дурное предчувствие, которое она объяснить не смогла. Ей вдруг показалось, что она чувствует присутствие отца. Но он пропал.

Преисполнившись беспокойства, она провела ночь в пасторском доме и на следующее утро, едва рассвело, пустилась домой. Мать уже стояла у порога, глаза ее покраснели от слез.

– Где ты была? – спросила она. – И где отец?

В первые мгновения Магдалена пыталась придумать какую-нибудь небылицу: ей пришлось целую ночь провозиться с больными в Альтенштадте, а отцу надо проспаться у Штрассера. Но потом вдруг не сдержалась.

– Я… я не знаю, – только и сумела выдавить девушка сквозь слезы и с плачем бросилась в материнские объятия.

В доме за столом Анна Мария выслушала наконец всю правду о безвестной судьбе своего мужа.

– Сколько раз я говорила отцу, чтобы не лез в чужие дела! – разругалась она. – У нас что, своих хлопот мало? Сует свой нос по книгам да чужим задницам, а теперь еще и собственную дочь опасности подвергает! Чтоб его черти забрали!

То был излюбленный способ Анны Марии побороть беспокойство за своего мужа. Чем яростнее она ругалась, тем быстрее угасал ее страх. Под конец она зачастую даже желала своему супругу издохнуть поскорее, хотя на самом деле любила его. Сама Анна Мария родом была из семьи палача в Кемптене. Смерть и страх она привыкла считать чем-то вполне обыденным, однако беспокойство за собственную семью от этого не уменьшалось. А с другой стороны, она даже представить себе не могла, чтобы ее Якоба умудрились прикончить и закопать трое вшивых убийц. Только не Куизля, палача Шонгау! Не этого проклятого, твердолобого и хитрющего негодяя!

Именно этот в высшей степени неподходящий момент и выбрал Якоб Куизль, чтобы вернуться домой. Дверь со скрипом отворилась, и на пороге возникла его широченная фигура, все еще в грязи, каменном крошеве и костяной пыли; рука и лоб кровоточили, ладони стерлись до мяса, а каждый мускул свело от боли. Только поэтому палачу не удалось увернуться от наполненного кашей медного горшка, который полетел в него.

– Остолоп тупоголовый! Сколько раз я тебе говорила, чтобы не впутывал дочь, если вздумал опять что-то разнюхивать!

Куизль пальцем собрал теплую кашу с куртки и сунул в рот.

– А еще есть, или на сегодня это все? На вкус вроде недурно… – пробормотал он.

В него полетел глиняный кувшин. Но теперь палач был готов. Он развернулся всем не гнущимся до сих пор туловищем, и посудина с брызгами разбилась о стену позади него.

– Как ты вообще осмелился здесь появляться?! – крикнула его жена. Однако ярость ее уже немного поутихла; кроме того, ей уже нечего было сказать. – Я беспокоилась за вас обоих!

С лестницы послышались торопливые шаги. Из-за перил показались семилетние близнецы Георг и Барбара в ночных рубашках.

– Мама, почему папина куртка вся в каше?

– Потому что мама его ругала. – Анна Мария поднялась по лестнице. – Потому что в отцы вам достался этот проклятый упрямец, одна беда с ним. А теперь идите и оденьтесь, пока не померли от холода.

Она скрылась с детьми в верхних покоях. Куизль указал на Магдалену и на горшок на полу. И ухмыльнулся.

– Ну что? Может, хоть ты сваришь мне каши? Или запустишь в меня ложкой?

Магдалена улыбнулась:

– Нет, папа. Главное, что ты вернулся.

Она подняла измятый горшок и отправилась с ним на кухню, чтобы вскипятить воду.

После обеда домой к палачу пришел Симон Фронвизер и рассказал, что довелось пережить им с Бенедиктой. Обратный путь от Штайнгадена до Шонгау прошел без приключений. Сразу после отъезда они натолкнулись на обоз вооруженных торговцев, с которыми доехали до Шонгау. Грабителей простыл и след – наверное, купцы показались им слишком опасными, решил Симон. Или они еще не забыли Бенедикту и решили отсидеться в лесах и залечить раны.

Бенедикта остановилась в «Звезде», откуда собиралась отправить несколько важных писем. Анна Мария Куизль ушла с близнецами в лес за хворостом. Она все еще злилась на мужа и не желала его видеть. Якоб знал, что не позднее завтрашнего утра все уляжется.

Теперь Куизль и Симон сидели за столом в общей комнате и обдумывали события последних дней. От грубо сложенной изразцовой печи в углу исходило приятное тепло. В подставке на столе тлела щепка и наполняла комнату тусклым светом. Под лавкой возились в клетках несколько куриц.

Палач и лекарь нехотя прихлебывали травяной чай, приготовленный Магдаленой. Симон с радостью предпочел бы кофе, но Магдалена запретила употреблять бодрящий напиток – в его нынешнем состоянии, пояснила она, успокаивающий отвар
Страница 26 из 27

пойдет ему на пользу. Симону показалось, что она не позволила ему выпить кофе еще и потому, что он ездил в Штайнгаден с Бенедиктой. И вообще Магдалена была угрюмой и молчаливой. Когда он захотел до нее дотронуться, она отстранилась от него и занялась горшком на очаге. И избегала смотреть Симону в глаза.

Головы, как у палача, так и у лекаря, были перевязаны. У Куизля ко всему прочему были перевязаны и обе руки, что не мешало ему в одной руке держать кружку, а в другой – дымящуюся трубку. В двух словах он рассказал Симону о нападении в крипте. Теперь им предстояло решить, что предпринять дальше.

– Так, что мы теперь имеем? – начал Симон. – В крипте под церковью Святого Лоренца покоятся останки тамплиера. Во всяком случае, надпись на гробнице позволяет предположить такое. – Слегка поморщившись, он глотнул травяного отвара. – Сама церковь много сотен лет назад принадлежала тамплиерам, потом ее продали премонстрантам. Продавцом выступил некий Фридрих Вильдграф, магистр ордена тамплиеров в Священной Римской империи. Бенедикта считает…

– Не надо мне тут про свою Бенедикту! – насмешливо бросила Магдалена. – Может, вы были в Штайнгадене вовсе и не до полудня. Позабавились в каком-нибудь сарае, а с утра взялись за ручки да и явились сюда, выдумали историю с разбойниками и выложили…

– Магдалена, помолчи и не неси чепухи. Лучше подумай вместе с нами, толку от этого больше.

Голос отца звучал спокойно, однако Магдалена знала, что ей не стоит перегибать палку. Сразу после обеда они с Симоном уже успели серьезно побеседовать. Молодой человек заверил ее, что между ним и Бенедиктой ничего нет. Но то, как он при этом отводил глаза, заставило Магдалену усомниться.

– Может, в крипте как раз и лежат останки этого самого Фридриха Вильдграфа, – заметила она.

– То же самое предположила и Бенедикта, – сказал Симон, пожав плечами.

– Чепуха, – палач достал из-под стола бутылку с чем-то крепким и влил ее содержимое в кружку с отваром. – Этот тамплиер лишь продал земельный участок. С чего бы его тут же и хоронить? Кроме того, такой видный господин наверняка, чтобы коротать время до Страшного суда, подыскал себе местечко поприличнее нашей перекошенной церквушки.

Против этого ни Симону, ни Магдалене возразить было нечего.

– Пусть так, – продолжил Симон. – В любом случае там могила тамплиера. Толстяк Коппмейер ее находит, кто-то слишком много болтает, и пастора находят вдруг мертвым.

– В любом случае эти люди до сих пор где-то поблизости, – вставила Магдалена. – Они уже несколько дней шныряют по округе и беседуют в трактирах на латыни! – Девушка еще раз рассказала им о том, что выяснила в Альтенштадте. – Трактирщик Штрассер считает, что это были монахи, – заключила она. – Богатые, образованные люди. И от одного из них несло духами, как от толпы французов.

– Будь я проклят, где были тогда мои мозги!

Куизль врезал себе кулаком по лбу. Потом достал кусок материи, который раздобыл в крипте.

– Чуть не забыл. Я оторвал это в церкви с плаща у одного из бандитов. Уверен, это тот же самый ублюдок, который позавчера побывал в замке у Лехнера. Чуть не затоптал меня.

– Вы в этом точно уверены? – переспросил Симон.

– Вне всякого сомнения. Это были те же самые духи. Такого я не перепутаю! – Он сжал черную тряпицу в ладони, словно пытался выжать пропитавший ее запах.

– Лехнер – участник заговора, стоившего жизни толстяку Коппмейеру? – Симон покачал недоверчиво головой. – Пусть секретарь и отъявленный интриган, но такое ему не к лицу.

– Так или иначе, – проворчал Куизль, – он запретил мне вмешиваться. С завтрашнего дня мне придется разыскивать для него грабителей по лесам.

– Ты? Но с какой стати, отец? – Магдалена раскрыла рот от удивления.

– Потому что Лехнер считает, что я единственный, кто способен на это. И таким образом он от меня отделается.

Якоб в нескольких словах объяснил, чего от него требовал секретарь.

– Он, как я понимаю, решил попридержать меня в стороне, – проворчал палач. – Но от меня так просто не отделаешься. Я отыщу подлецов, которые сотворили со мной такое, или не быть мне Куизлем.

Симон сглотнул. Он не хотел даже представлять себе, что палач сделает с этими убийцами, если действительно до них доберется.

– Пока я бегаю по лесам, поискать их для меня придется тебе, – сказал Куизль, повернувшись к Симону. – До Коппмейера мне дела нет, но теперь они зашли слишком далеко. Никто не смеет запирать палача в гробу, никто, и уж тем более не эти бродячие оборванцы!

Плавным движением Якоб достал мраморную табличку, которую до этого держал под лавкой.

– Решение где-то здесь, – проговорил он и провел по строкам перевязанными пальцами. – Этот умник рыцарь при жизни что-то запрятал, и мы найдем это, если отгадаем загадку. Голову даю на отсечение.

– Но возможно, что это обыкновенная надгробная надпись и ничего больше, – предположил Симон.

– Как бы не так! – упрямился палач. – Эти отравители тоже интересовались табличкой, во всяком случае, лежала она уже не в гробу. Решение вот, у нас перед глазами!

Симон еще раз взглянул на необычную надпись.

И дам двум свидетелям Моим, и будут они пророчествовать. И когда кончат они свидетельство свое, зверь, выходящий из бездны, сразится с ними, и победит их, и убьет их.

Он принялся раздумывать, что бы могли значить эти слова. Если это отсылка к какому-нибудь месту, значит, место наверняка известное. И если есть хоть какая-то надежда это самое место найти, то только если оно до сих пор существует. Через три сотни лет…

Два свидетеля… Зверь, что победит их и убьет…

Перед глазами то всплывали, то снова исчезали всевозможные образы. Воины и чудовища, рыцари и драконы. Внезапно что-то всколыхнулось в его памяти и засело в голове.

Два свидетеля… Зверь…

– Есть! – неожиданно закричал лекарь. – Все очень просто, если знать. Все время у нас перед глазами было!

– Ты это о чем? – спросила Магдалена.

Симон вскочил со стула. Одна из кружек с травяным отваром опрокинулась, и ее содержимое выплеснулось на стол. Теперь уже и палач смотрел на лекаря озадаченно.

– Говори уже, – сказал он. – И прекрати, пожалуйста, скакать как сущий черт.

Симон остановился, но обратно садиться не стал.

– Я… сначала мне нужно кое-что проверить, – хрипло проговорил он. – У вас есть дома Библия?

Куизль поднялся, прошел в свою комнатку и вернулся с потрепанной книгой.

– И у палача дома найдется место слову Божьему, – пробурчал он и вручил Библию лекарю.

Симон принялся ее перелистывать, пока наконец не отыскал нужную страницу.

– Вот! – сказал он торжествующе и показал на строки. – Откровение Иоанна Богослова, глава одиннадцать. Вот он, этот стих! – Он принялся зачитывать: – И дам двум свидетелям моим, и будут они пророчествовать… – Симон взволнованно поднял глаза. – Два свидетеля – это Енох, сын Каина, и пророк Илия! После того как они сразятся со зверем, наступает день Страшного суда!

Магдалена со скучающим видом пожала плечами:

– Замечательно, что ты разбираешься в Библии. Но где нам взять этих… свидетелей? Во всяком случае, в Шонгау я ничего подобного не встречала.

Симон расплылся в улыбке.

– В Шонгау их действительно нет, – ответил он. – В Альтенштадте.
Страница 27 из 27

Они красуются над входом в базилику Святого Михаила. Полагаю, сегодня нам еще стоит наведаться в ту прекрасную церковь.

Глядя на рельеф над порталом, все трое гадали про себя, почему раньше не обращали на него внимания. Сцена битвы разыгралась прямо над входом. Рыцарь со щитом и мечом сражался против дракона – и второй человек, которого чудище уже почти проглотило. Сколько раз каждый из них проходил под этим рельефом в базилику!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/oliver-petch/doch-palacha-i-chernyy-monah/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Здесь и далее: слово «пастор» употребляется в книге не в смысле «протестантский священник», а в общехристианском смысле «священник, пастырь», свойственном, в частности, католицизму.

2

Ренгравы – широкие брюки, популярные в Европе во второй половине XVII века.

3

Ин. 11:3, 7.

4

Конечно (фр.).

5

История ордена тамплиеров (лат.).

6

Красавица, что жизнью моей властвует, которая пленила меня своим взором… (фр.)

7

Мерзавец вонючий! (фр.)

8

Такова воля Господа! (лат.)

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.