Режим чтения
Скачать книгу

Дом на хвосте паровоза. Путеводитель по Европе в сказках Андерсена читать онлайн - Николай Горбунов

Дом на хвосте паровоза. Путеводитель по Европе в сказках Андерсена

Николай Горбунов

«Дом на хвосте паровоза» – литературный путеводитель по сказкам Ханса Кристиана Андерсена и экспедиция по городам Дании, Швейцарии, Италии и Германии. Карты, фотографии, рассказы об архитектуре и истории, QR-коды, ведущие в галереи с иллюстрациями и комментариями, помогут спланировать экскурсию, виртуальную или реальную. Если собрать рюкзак и следовать назначенным маршрутом, можно провести день внутри сказки и даже унести оттуда камешек.

Николай Горбунов – основатель и главный идеолог проекта литературных путешествий «Педаль сцепления с реальностью». Организовал более десятка экспедиций с «глубоким погружением» в реальность культовых книг.

Николай Горбунов

Дом на хвосте паровоза. Путеводитель по Европе в сказках Андерсена

В., без которой не было бы ни этого, ни многого другого

Иллюстрации и оформление обложки Марии Югановой

На обложке использована фотография Jacques Holst

«Путешествовать – значит жить!»

Идея путешествий по сказкам Андерсена поначалу может показаться нелепой: все мы с малых лет знаем, что «Лукоморья нет на карте – значит, в сказку нет пути». Стоит, однако, проявить немного любопытства – и с еще одной иллюзией детства приходится расстаться. Если бы авторы «Маши и Вити против диких гитар» заглянули в атлас Меркатора, от них бы не ускользнуло, что Лукоморье значилось на картах России еще в XVI веке: так называлась территория, прилегавшая с востока к Обской губе. Аналогично дело обстоит и с другими «тридевятыми царствами»: действие многих известных нам сказок разворачивается во вполне реальной местности, и андерсеновские не исключение – насчитывается порядка двух десятков его сказочных сюжетов, в которые можно в буквальном смысле купить билет.

География сказок Андерсена распространяется практически на всю Европу – и это очень неспроста. За привычным для нас восприятием Ханса Кристиана как классического сказочника (сразу представляешь себе заваленную книгами мансарду с видом на копенгагенские крыши) теряется одна ключевая деталь: он был если не самым, то одним из самых путешествующих европейских писателей своего времени.

Цифры говорят сами за себя: Центром Андерсена в Оденсе[1 - См. http://www.andersen.sdu.dk/ (http://www.andersen.sdu.dk/)] задокументировано тридцать[2 - По нынешним меркам эта цифра уже не так впечатляет, но здесь нужно учитывать время и место. Во-первых, добрая половина путешествий Андерсена пришлась на период, когда в Европе еще не было железных дорог и основным средством передвижения на дальние дистанции служил медленный и неудобный конный дилижанс. Во-вторых, в датском обществе того времени вообще было не принято покидать пределы родины, так что путешествующий датчанин был чем-то из ряда вон выходящим.] одних только заграничных его путешествий длительностью по нескольку месяцев, а ведь были еще и постоянные поездки по родной стране. «Ваш дом – на хвосте дракона-паровоза!» – напишет ему однажды Бернхард Северин Ингеман (впоследствии эта метафора всплывет в андерсеновской «Деве льдов», которой посвящена далее отдельная глава). Сам же маэстро в биографической «Сказке моей жизни» комментировал свою непоседливость так:

Я люблю путешествовать совсем не ради того, чтобы искать материал для творчества, как это высказал один рецензент в статье о «Базаре поэта» и как потом повторяли за ним другие. Я черпаю идеи и образы в собственной душе, и даже жизни не хватит, чтобы исчерпать этот богатый источник. Но для того, чтобы переносить все это богатство на бумагу, нужны известная свежесть, бодрость духа, а ими-то я и запасаюсь во время путешествий.

При взгляде на плотный график путешествий Андерсена невольно закрадывается прозаическая мысль: должно быть, сказочник – профессия доходная. Однако чтение его путевых заметок и мемуаров быстро отваживает от этой мысли, а обилие материалов о бюджетном туризме в современном инфопространстве подтверждает: чтобы много путешествовать, богатым быть совсем необязательно. В этом смысле Андерсена можно заслуженно назвать одним из зачинателей философии лоукостинга. Секрет доступности ему «кочевого» образа жизни заключался в тщательном планировании и привычке к бережливости, приобретенной еще в юности, когда ему порой приходилось в буквальном смысле обходиться одной лишь пищей духовной[3 - В той же «Сказке моей жизни» описан эпизод, когда юного Андерсена так растрогала сцена разлуки влюбленных в опере «Поль и Виржини», что он разревелся прямо в театре, и сердобольным соседкам по галерке пришлось скормить чувствительному юноше два больших бутерброда с колбасой, чтобы он наконец утешился.]. Характеризует Андерсена как практичного путешественника и его друг Эдвард Коллин:

Прежде чем отправиться в путешествие, Андерсен обыкновенно набрасывал точный план его, с подробным обозначением мест и продолжительности остановок, а также исчислением всех расходов до мелочей. И план выполнялся обыкновенно пунктуально.

Самое интересное, что ограниченность в средствах совершенно не мешала Андерсену быть на короткой ноге со всем цветом европейской культуры тех времен. (Как однажды выразилась мой давний друг и бессменный партнер по проекту Маша Могилевич, «в этом вся суть гуманитария: ты пьешь дорогое вино в красивом месте с правильными людьми, но денег у тебя нет».) Гиперобщительный Андерсен запросто вытаскивал из постели Александра Дюма, жаловался на гонорары Чарльзу Диккенсу, катался на лодке с королем Максимилианом II (не оттого ли его сын Людвиг Баварский вырос таким «сказочным»?), обсуждал с Листом оперы Вагнера, а с самим Вагнером – оперы Кулау и даже умудрился выпросить у дочерей русского генерала Мандерштерна автограф Пушкина (одни исследователи потом недоумевали, куда подевалась страница из бесценной пушкинской тетради, а другие – откуда она взялась в архиве Андерсена). Не задалось у Андерсена разве что с братьями Гримм: когда он без предупреждения возник у них на пороге, то был встречен вполне заслуженной отповедью Якоба, что тот, мол, знать не знает никакого Андерсена, сказок его не читал и вообще ему некогда. Впрочем, впоследствии все встало на свои места – вода, как говорится, дырочку найдет.

Однако сводить все к выводу, что Андерсен путешествовал исключительно для поддержания бодрости духа и расширения круга социальных связей, было бы слишком мелко. Дело в том, что именно путешествия сделали Андерсена сказочником вопреки всем его изначальным планам на жизнь. Вообще-то он с детских лет грезил поэтическим Олимпом и, будучи гимназистом, даже молил Господа на могиле поэта Франкенау сделать его «коллегой» покойного, а нет – так убить на месте. Всевышний пощадил юнца, но настоящего поэта из него так и не вышло. Признать поражение на этом фронте Андерсен смог далеко не сразу, хотя и мучительно переживал нападки критиков, которые, поначалу поощрив начинающего автора из педагогических соображений, вскоре показали свое истинное лицо – а точнее, зубы. Не удалось Андерсену достичь больших высот и в драматургии, даже несмотря на протекцию первых людей в Копенгагенском королевском театре. Андерсен торопился, писал много,
Страница 2 из 22

но небрежно и с ошибками; кое-что, впрочем, принимали к постановке, однако большую часть заворачивали, не преминув сопроводить язвительными замечаниями. «Вы и Дания великолепно уживаетесь – и уживались бы еще лучше, не будь в Дании театра», – подтрунивал над другом даже упомянутый Эдвард Коллин.

Глумление соотечественников аукалось Андерсену еще долго и буквально повсюду – вплоть до того, что, оставив где-нибудь за границей четверостишие в гостевой книге, он впоследствии находил ниже приписку наподобие: «Андерсен, Вы своими стихами уже в Дании замучили всех, за границу хоть не вывозите!» Зарубежные друзья Ханса Кристиана быстро научились по выражению его лица определять, когда он получал письма с родины – недоброжелатели не ленились даже присылать ему в заграничные отели копенгагенские газеты с эпиграммами. Например, одна из анонимных шпилек, настигшая Андерсена в Париже в 1834 году, начиналась так:

Ты покидаешь датский лес,

Где нянчились с тобою слишком.

Не рано ль из гнезда полез

С неоперившимся умишком?[4 - Перевод В. Тихомирова.]

Если такое творилось вдали от родных берегов, то можно себе представить, как Андерсену доставалось, пока он маячил в столице у всех на виду. Немудрено, что на этой почве болезненно честолюбивого поэта затянуло в глубокий творческий кризис. К счастью, пришли на помощь друзья и покровители и в 1833 году буквально вытолкали Андерсена в большую заграничную поездку, предварительно поддержав его ходатайство о получении королевской субсидии (иначе у него бы просто не хватило денег). Вот тут-то все и началось.

Поездка, длившаяся больше года и охватившая целых шесть стран – Германию, Францию, Швейцарию, Италию, Австрию и входившую тогда в ее состав Чехию, дала Андерсену целительный глоток свежего воздуха. Друзья отмечали, что он стал солидным, женщины – что веселым и даже шаловливым, а это ли не верный признак того, что человек наконец «нашел свой поток»? Прямым же доказательством тому стал шумный успех «Импровизатора» (1935) – полуромана-полусказки об удивительной судьбе поэта на фоне упоительной, влюбившей в себя Андерсена на всю жизнь Италии. А «на сдачу» от «Импровизатора» в том же году родился первый андерсеновский сборник сказок.

Как это часто бывает со всем неординарным, мнения по поводу сборника разделились. Публика приняла его очень тепло, а вот с официальным признанием и выделением законного места в датской литературе все шло не так гладко. Жанра литературной сказки на тот момент еще толком не существовало, Андерсен изобретал его на ходу, а на каждый эксперимент у консервативно настроенных критиков (да и не только критиков) мгновенно находилось свое прокрустово ложе стереотипа. Особенно острый зуд у них вызывала непривычная двухслойность сказочной реальности Андерсена – взрослые мысли в детской обертке. А тут еще и автор, как тот мужик у Салтыкова-Щедрина, сам свил себе веревочку, озаглавив сборник «Сказки, рассказанные детям». Содержание книги никак не вязалось с традиционными представлениями об означенном жанре и нуждах детской аудитории, за что незадачливому сказочнику тут же досталось на орехи – например, от журнала «Даннора»:

Сказки эти могут позабавить детей, но считать их мало-мальски назидательными или ручаться за их полную безвредность нельзя. Вряд ли кто найдет особенно полезным для детей читать о принцессе, разъезжающей по ночам на собаке к солдату, который целует ее, и т. д.

Много позже на детских книгах с подобной многослойной реальностью, написанных качественно валявшими дурака взрослыми с академическим образованием, вырастет не одно поколение, имеющее под рукой цитаты на все случаи жизни. В каком-то смысле мы обязаны этим А. П. Чехову, не признававшему детскую литературу как жанр и не стеснявшемуся при случае отполоскать собеседника на этой почве. Вот, например, что он писал издателю Г. И. Россолимо в ответ на просьбу прислать несколько детских рассказов для сборника:

Писать для детей вообще не умею, пишу для них раз в 10 лет и так называемой детской литературы не люблю и не признаю. Детям надо давать только то, что годится и для взрослых. Андерсен, “Фрегат Паллада”, Гоголь читаются охотно детьми, взрослыми также. Надо не писать для детей, а уметь выбирать из того, что уже написано для взрослых, т. е. из настоящих художественных произведений; уметь выбирать лекарство и дозировать его – это целесообразнее и прямее, чем стараться выдумать для больного какое-то особенное лекарство только потому, что он ребенок.

Но копенгагенские критики середины XIX века Чехова не читали, и Андерсену пришлось выкручиваться самому. Предвосхитив известный афоризм капитана Врунгеля, он начал «ребрендинг» с названия. Несколько последующих сборников получили заголовок «Истории», который сменился затем на более гибкое «Сказки и истории», как бы давая читателю свободу самостоятельно классифицировать каждый конкретный текст. Вот как комментировал это сам писатель:

Для новой серии понадобилось новое, подходящее название, и я остановился на названии «Historier» («Истории»). Я нашел, что оно всего больше подходит к моим сказкам: на датском народном языке «история» одинаково означает и простой рассказ, и самую смелую фантастическую сказку; нянькины сказки, басни и рассказы – все известно у детей, крестьян и простолюдинов под именем «истории».

Сменой названия, однако, дело не обошлось – потребовалась также длительная просветительская работа: Андерсен многократно объяснял свой выбор целевой аудитории, свирепея всякий раз, когда его называли детским писателем. Это хоть и принесло свои плоды, но абсолютного успеха он так и не добился – осколки «троллиного зеркала» дают о себе знать до сих пор. В последний раз Андерсен убедился в этом лично, когда незадолго до смерти к нему явился скульптор для утверждения проекта памятника, задуманного к его семидесятилетию; устроив скульптору разнос, Андерсен потом записал в дневнике:

Вечером приходил скульптор Собю, которому я четко высказал свое несогласие. Ни он, ни другие скульпторы меня не поняли, они не видели, как я читаю свои произведения, и не знают, что я не люблю, когда кто-нибудь стоит у меня за спиной; кроме того, я никогда не держу детей ни у себя на закорках, ни между ног, ни на коленях. Мои сказки предназначены взрослым, а не одним только детям, которые схватывают лишь второстепенное, в то время как до конца понимают их только взрослые.

Не будучи искушенным в искусстве информационных войн, Андерсен ограничился полумерой, попросив исключить детей из композиции. Жители же города Оденсе впоследствии прислушались к словам земляка и даже пошли дальше, украсив новый отель Radisson Blu на площади Доминиканцев (построенный на месте того самого театра, где Андерсен мальчиком помогал расклеивать афиши) жутковатой скульптурной группой: у входа сидит сам Андерсен в дорожном плаще, с тростью и саквояжем, а козырек подъезда поддерживают три литые колонны, кишащие героями его фантазий. Отрешенная Русалочка с кинжалом в руке. Кроткая жаба у печки. Болезненно зажмурившийся Руди в объятиях Бабетты (или самой Девы льдов?). Балерина в ломаном, неестественном вертикальном шпагате. Невольно пробирает холодок, и
Страница 3 из 22

через мгновение догадываешься – дело не только в топящей тебя эмоциональной волне, а еще и в том, что осознаешь себя тем Абрамом, которому Рабинович насвистел Моцарта. Мы всегда кичились тем, что наши Шерлок Холмс, принц Флоризель, Винни-Пух и донна Роза д’Альвадорец глубже и тоньше заморских оригиналов, но по части Андерсена датчане нас уделали, как котят (достойным их соперником можно назвать разве что нашего художника Оскара Клевера). После таких сказочных персонажей хочется, как после оригиналов Босха, присесть и отдышаться. На то, видимо, и был расчет – скамейка там тоже есть. С человеческими ногами.

Но памятники были потом, а началось все именно с путешествий. Спустя три года после первого из них Андерсен отправился во второе, еще через два – в следующее, а дальше его было уже не остановить – писатель не сидел на месте почти до самой смерти. Его не смущал даже собственный «топографический кретинизм» в опасном сочетании с незнанием иностранных языков. Эдвард Коллин описывает случай, когда однажды в Лондоне Андерсен, заблудившись, показал полисмену бумажку, на которой – как он думал – был записан нужный ему адрес, и… оказался в участке, откуда, не приди на помощь датский консул, ему светила прямая дорога в сумасшедший дом. Выяснилось, что он все сделал правильно, кроме одного: вместо таблички с названием улицы срисовал надпись со знака «Афиши не клеить». Ну а что – так ведь даже интереснее.

Со временем «свежесть и бодрость духа», которыми Андерсен запасался в своих многочисленных поездках, обострят его авторское чутье настолько, что он научится видеть истории в любых окружающих мелочах. В какой-то момент он сам открыто признается в этом:

Материала у меня для сказок множество – больше, чем для какого-либо другого рода творчества. Иногда кажется, что каждый забор, каждый цветочек говорят мне: «Взгляни на меня, и у тебя возникнет моя история!» И в самом деле, стоит мне поглядеть – и история у меня готова!

В свете этих слов идея объединения реальности художественной с реальностью физической звучит уже менее кощунственно: раз сама окружающая действительность подсказывала автору сюжеты, значит, и читателю, ищущему глубокого погружения, есть смысл прислушаться к тому же голосу. Для этого и стоит отправиться по следам Андерсена, поселившись на время, как он, в доме на хвосте дракона-паровоза. Путешествовать по андерсеновским сказкам вообще правильнее всего по железной дороге – хотя нам она, возможно, и не кажется уже таким чудом, каким казалась Андерсену, писавшему в «Базаре поэта»:

Великое изобретение железная дорога. Благодаря ей мы теперь поспорим могуществом с чародеями древних времен! Мы запрягаем в вагоны чудо-коня, и пространства как не бывало! Мы несемся, как облака в бурю, как птицы во время перелета! Конь наш храпит и фыркает, из ноздрей его валит дым столбом! Быстрее не летели и Фауст с Мефистофелем на плаще последнего!

Впрочем, в путешествии, которое начнется уже со следующей страницы, одной железной дорогой, при всей ее аутентичности, мы ограничиваться не будем. Если от Ольборга до Скагена действительно стоит ехать поездом, то, например, в Стуббекёбинг лучше плыть на пароме, в Копенгаген – ехать на автомобиле через пролив Эресунн, а тропу Штокальпера – проходить пешком. Хотя, когда спускаешься к основанию Трюммельбахского водопада, сидишь в тиши на крыше Миланского собора или застаешь бушующее море у берегов Ютландии, становится уже не так важно, как именно ты туда попал. Потому что Страна чудес – она на то и волшебная, что, как писал Владимир Высоцкий, «в ней можно оказаться, стоит только захотеть».

Ноябрь 2014, Флоренция

Огниво

Дания: Копенгаген

Приди Андерсену в голову идея «Огнива» на пару десятков лет позже, до издания бы, наверное, дело так и не дошло. Представьте только: известный во всей Европе сказочник, обласканный не одной королевской семьей, опубликовал бы историю о том, как простой солдат, молодецкой удалью добывший шальных денег, переселяется в столицу, днями кутит напропалую, по ночам целует принцессу, а когда приходит время отвечать за свои безобразия, узурпирует власть. Такой традиционно фольклорный сюжет скорее подошел бы для какого-нибудь «О бедном гусаре замолвите слово» – да ведь это-то произведение появилось на свет в совсем не монархической стране.

Но чем хорош удел начинающего автора, так это свободой от постоянных оглядок на власть имущих: малочисленность читательской аудитории позволяет импровизировать, не привлекая внимание санитаров. «Огниво» благополучно проскочило незамеченным среди «Сказок, рассказанных детям», то есть в самом первом сборнике (кстати, конкретно эта история и правда была рассказана ребенку – самому Андерсену в его детстве). Реакция критиков ограничилась одной-единственной статьей с обвинением в непедагогичности («Где это видано, чтобы солдат принцессу целовал?»), на чем и завяла. Попытки подорвать доверие к монархическим устоям в сказке, слава богу, никто не усмотрел.

https://goo.gl/UB3hED (https://goo.gl/UB3hED)

Отсканируйте QR-код, чтобы открыть электронную карту

Впрочем, в этом смысле и прицепиться было особо не к чему: действие «Огнива» разворачивается во вполне абстрактной столице условного сказочного королевства, и увидеть Копенгаген в ней можно с тем же успехом, что и, скажем, Стокгольм. Единственные географические привязки, да и то чисто формальные, – это ремарка насчет количества припасенных солдатом денег («На это золото он мог бы купить весь Копенгаген») и упоминание Круглой башни, но и она фигурирует лишь для масштаба. Других топонимов в «Огниве» нет вообще: по иронии судьбы, сказка, с которой все началось, оказалась самой топографически бедной. И здесь можно было бы со спокойной совестью закончить главу, не окажись история той самой Круглой башни и связанных с ней астрономических страстей не менее достойной отдельной сказки, чем похождения бравого солдата.

Легкий налет сказочности

Расположение Круглой башни можно было бы назвать неудачным, но на деле оно только усиливает производимое впечатление. Окружающая застройка настолько плотна, что самой башни не видно до последнего момента;

когда же внезапно налетаешь на нее, например, из соседней Крюстальгеде (Crystalgade), то и рассмотреть толком не можешь из-за тесноты (кто пытался сфотографировать собор Санта-Мария-дель-Фьоре во Флоренции, тот поймет). Зато можешь полностью прочувствовать андерсеновскую гиперболу о размере глаз собаки: когда подходишь к башне вплотную, пятнадцать метров ее диаметра буквально пробирают до печенок.

Илл. 1 Круглая башня в Копенгагене

А захочешь, так достанешь и золота, сколько сможешь унести; пойди только в третью комнату.

Но у собаки, что сидит там на деревянном сундуке, глаза – каждый с Круглую башню. Вот это собака! Злющая-презлющая!

Но ты ее не бойся: посади на мой передник, и она тебя не тронет, а ты бери себе золота, сколько хочешь!

Однако не только в размере дело. Круглая башня так и кажется «пришельцем» из иной, какой-то сказочной реальности из-за своих откровенно чужеродных Копенгагену форм. Если вы были в железнодорожном музее на Варшавском вокзале в Санкт-Петербурге, то
Страница 4 из 22

наверняка видели там советский ракетный комплекс «Молодец», которым мы долгое время грозили надменному соседу: вроде как обычный вагон-рефрижератор, только с одного конца внушительно торчит межконтинентальная баллистическая ракета. А теперь представьте, что ракета эта толщиной с башню маяка, а вагон – размером с церковь. И все это посреди старого Копенгагена с его башенками и шпилями. Если не делом рук какого-нибудь заезжего волшебника все это объяснить, то чем еще?

Неудивительно, что за почти четыреста лет своего существования Круглая башня обросла непробиваемым слоем легенд. Ее часто связывают с именем знаменитого датского астронома и тоже весьма «сказочной» личности Тихо Браге, хотя на самом деле она была построена только через сорок лет после его смерти. Браге тоже попал в сказку Андерсена – в «Хольгера Датчанина», до которого мы еще доберемся (см. соответствующую главу). Однако историю этого выдающегося персонажа имеет смысл рассказать уже сейчас, ведь без него, возможно, не было бы ни башни, ни таких огромных глаз у собаки.

Мудрец и шут

Талантливый человек талантлив во всем. Незаурядные способности Тихо Браге проявились с ранних лет и нашли применение сразу в нескольких областях знания: он одинаково успешно и увлеченно занимался медициной (и некоторые из разработанных им снадобий дожили аж до XX века), алхимией (в медицинском контексте, т. е. по Парацельсу) и, конечно, астрономией. Последняя стала его основной профессией, после того как в 1572 году ему посчастливилось наблюдать вспышку сверхновой (SN 1572) в созвездии Кассиопеи. Опубликовав результаты своих наблюдений, Браге сумел развеять многочисленные заблуждения, доказав, что появившееся яркое светило – не комета и не предвестник приближающегося конца света, а далекая звезда.

Астрономические достижения Браге не остались без внимания занимавшего в то время датский трон Фредерика II. Желая удержать талантливого ученого, подумывавшего об эмиграции в Германию, король выделил ему субсидию на строительство исследовательского центра на острове Вен (Hven)[5 - Забегая немного вперед: это не тот остров Вен, который по легенде смыло штормом, – о нем речь пойдет в главе по сказке «Вен и Глен».], что к северо-востоку от Копенгагена. По заказу

Браге здесь были созданы пять обсерваторий, алхимическая лаборатория, библиотека, инструментальная мастерская, бумажная фабрика, типография и переплетный цех. Это позволило сделать исследовательский центр, названный «Ураниборг» («Замок Урании», музы астрономии), учреждением «полного цикла»: все измерения делались прямо на месте, здесь же производились расчеты, и результаты исследований сразу публиковались. Жилые и большая часть исследовательских помещений, в том числе четыре из пяти обсерваторий и лаборатория, располагались в трехэтажном замке, оборудованном всеми удобствами, включая водопровод на всех этажах (такого не было даже в королевском дворце). Пятая, отдельно стоящая обсерватория – Стьернборг («Звездный замок»), – была подземной, что позволяло защитить точные инструменты от непогоды, а также изолировать исследователей от их коллег в Ураниборге для чистоты эксперимента и независимости полученных результатов. В период с 1576 по 1597 год на острове постоянно работало около сотни человек, включая персонал и студентов.

Скрупулезный подход Браге к исследовательскому процессу принес богатый урожай в виде огромного архива данных о положении небесных тел. При этом все координаты были измерены с беспрецедентной по тем временам точностью – до единиц угловых минут (все предшественники и современники Браге могли похвастаться разве что единицами градусов). Правда, с интерпретацией этих данных оказалось не все так просто, учитывая религиозно-политическую обстановку того времени. В 1616 году модель мира, предложенная Коперником, была официально причислена к еретическим учениям, и приходить к гелиоцентрическим выводам, даже опираясь на точные измерения, стало небезопасно. Стремясь «открыть гипотезу, которая в любом отношении не противоречила бы как математике, так и физике и избежала бы теологического осуждения», Тихо Браге вывел из своих данных так называемую гео-гелиоцентрическую систему мира, где Земля была неподвижна, Луна и Солнце вращались вокруг Земли, а остальные планеты – вокруг Солнца. Эта теория оказалась приемлемым на тот момент компромиссом между системами Птолемея и Коперника и котировалась до конца XVII века, пока Ньютон не открыл закон всемирного тяготения, забив тем самым решающий гвоздь в гроб геоцентризма. (Теория Ньютона, кстати, была вдохновлена законами Кеплера, полученными на основе все тех же эмпирических данных Тихо Браге; так что фактически именно измерения, сделанные Браге в Ураниборге, заложили основу небесной механики.)

Но не только научной деятельностью славился Тихо Браге: как и положено большому ученому, он отличался недюжинной эксцентричностью, по сравнению с которой нашумевшие выходки его современных коллег – детский лепет. В частности, пишут, что Браге держал в качестве домашнего питомца дрессированного лося (который впоследствии погиб, спьяну упав с лестницы), имел персонального шута-карлика (которого на званых обедах держал под столом), использовал в качестве рабочей спецовки расшитый звездами синий плащ и чуть ли не водил шашни с самой королевой.

Внешность Браге также была весьма незаурядной. Еще в студенчестве на одном из балов у университетского профессора он умудрился сцепиться на почве математических выкладок со своим дальним родственником (фамилии их общих прапрадедушки и прапрабабушки, к слову, были Розенкранц и Гильденстерн). Когда аргументы иссякли, спор перерос в переговоры на мечах, в результате чего будущий королевский астроном лишился носа (именно над этим эпизодом Андерсен иронизирует в «Хольгере Датчанине», говоря, что Тихо Браге «тоже владел мечом, но употреблял его не для того, чтобы проливать кровь, а чтобы проложить верную дорогу между звездами небесными»). С тех пор Браге пришлось носить металлический протез – якобы из сплава золота, серебра и меди[6 - Вопрос состава сплава долго мучил исследователей и в результате – нет творческим личностям покоя даже в загробной жизни – сподвиг их в 2010 году на эксгумацию (очередную) останков Браге. Как и следовало ожидать, реальность победила сказку: по результатам экспертизы в носу гения обнаружилась обычная латунь.], имитировавшего телесный цвет. Судя по прижизненным портретам, имитация удалась не очень, а в остальном – майор Ковалёв бы обзавидовался.

Несмотря на все сказочные, а кое-где и почти цирковые декорации, судьба Браге сложилась, увы, невесело. В 1588 году умер король-меценат Фредерик II, а его наследник, Кристиан IV, никакого интереса к наукам не питал. Финансирование Ураниборга было прекращено, и в 1597 году Тихо Браге, лишившись возможности продолжать научную работу и впав в немилость нового короля, был вынужден вместе с семьей покинуть Данию. В конце концов он обрел пристанище в Праге под патронажем императора Рудольфа II, где вместе с Иоганном Кеплером занялся обработкой накопленных данных, однако вскоре скоропостижно скончался.

Причина смерти Тихо Браге до сих пор
Страница 5 из 22

остается загадкой. По свидетельству Кеплера, во время одного из придворных банкетов Браге отказался выйти из-за стола по нужде, дабы не нарушать этикет. В тот же вечер ему сделалось нехорошо, и одиннадцать дней спустя он умер в мучениях. Врачи тогда посчитали, что от камня в почках, но эксгумация 1901 года никаких камней не нашла, так что долгое время основной версией считалась острая почечная недостаточность. Впоследствии была выдвинута гипотеза об отравлении (в качестве мотивов предполагались профессиональная зависть Кеплера и козни Кристиана IV в отместку за слухи о романе Браге с его матерью), но эксгумация 2010 года достаточного для летального исхода содержания ртути и других веществ в останках не подтвердила.

Незадолго до смерти Браге впал в мрачную рефлексию, отчаянно искал подтверждений тому, что прожил жизнь не зря (знал бы он, насколько!), призывал Кеплера отталкиваться в будущих изысканиях от его гео-гелиоцентрической системы и даже написал самому себе эпитафию, гласившую: «Он жил, как мудрец, и умер, как шут». Похоронили его со всеми почестями в Тынском храме в Праге, напротив Староместской ратуши – не без намека на знаменитые астрономические часы с курантами. Но почести почестями, а волю покойного Кеплер все-таки нарушил – хоть и, как выяснил впоследствии Ньютон, не зря.

А как же Круглая башня?

Пока Кеплер в Праге анализировал архивы и разбирался, что же все-таки не так с круговыми орбитами движения планет, новым королевским астрономом в Дании и профессором астрономии Копенгагенского университета стал ученик и бывший ассистент Тихо Браге Кристиан Лонгомонтан. Его научную деятельность можно описать принципом Сэмюэля Голдвина: «Я готов отдать 50 % эффективности за 100 % лояльности». Дело в том, что он, мягко выражаясь, не был продвинутым мыслителем (к примеру, считал кометы посланниками ада и воображал себя решившим задачу квадратуры круга), зато был ярым приверженцем гео-гелиоцентрической модели и математических методов Браге – собственно, именно благодаря ему они и получили столь широкую огласку и общественное признание. Труд Лонгомонтана «Датская астрономия» (Astronomia Danica), содержавший подробное описание модели Браге с небольшими уточнениями (например, данными о суточном вращении Земли и расчетами орбит, причем даже более точными, чем у Кеплера), был опубликован в 1622 году и за последующие сорок лет переиздавался дважды. И кто знает, как бы отреагировали сторонники Птолемея на идеи Ньютона с Кеплером, если бы не модель Браге, ставшая популярной усилиями Лонгомонтана и сделавшая переход к гелиоцентризму более плавным.

Так вот, именно Кристиану Лонгомонтану принадлежала идея возведения в Копенгагене обсерватории на замену разрушенным к тому времени Ураниборгу и Стьернборгу. Изначально планировалось расположить ее на Солнечном холме (Solbjerget, теперь Valby Bakke), неподалеку от нынешнего Фредериксбергского дворца (Frederiksberg Slot). Но в тот момент на повестке дня было еще два проекта – университетская церковь и библиотека, а король Кристиан IV очень кстати купил участок земли неподалеку от университета, посему было решено все три здания строить там, объединив их в архитектурный ансамбль, названный «комплекс Троицы». Правда, процесс строительства растянулся на долгие годы, главным образом из-за постоянных перебоев с финансированием, вынудивших даже реквизировать часть доходов у церкви. До полного завершения строительства не дожил даже сам Лонгомонтан: он умер в 1647 году, когда башня была уже возведена (и Лонгомонтан даже успел побыть директором обсерватории), но церковь и библиотека были закончены только десять лет спустя.

Как обсерватория Круглая башня исправно проработала аж до начала XIX века, хотя из-за ее невыгодного расположения некоторые астрономы уже тогда предпочитали работать из дома. Но чем выше становился уровень светового загрязнения от окружающих построек (что отрицательно сказывалось на точности измерений) и чем габаритнее делались астрономические приборы (что затрудняло их подъем на верхний ярус

), тем менее удобной была Круглая башня для наблюдения небесных тел, пока наконец и вовсе не перестала использоваться учеными для этих целей.

Илл. 2

Внутри Круглой башни. Спиральный пандус для подъема астрономических инструментов

Фу ты пропасть! У этой собаки глаза были ни дать ни взять две Круглые башни и вертелись, точно колеса.

– Мое почтение! – сказал солдат и взял под козырек. Такой собаки он еще не видывал.

Илл. 3

Вид со смотровой площадки Круглой башни

Сейчас Круглая башня работает в режиме любительской обсерватории, а днем открыта как смотровая площадка с отличным видом на крыши Копенгагена с теми самыми многочисленными шпилями и башенками.

Если не боитесь высоты, непременно залезьте туда и хорошенько рассмотрите улицы внизу – в этих окрестностях как раз и плутают в калошах счастья герои следующей сказки.

Калоши счастья

Дания: Копенгаген

Италия: Ареццо и его окрестности

Возвращаясь к взглядам классиков на детскую литературу – Чехов, конечно, малость покривил душой: не весь Андерсен одинаково легко читается и детьми, и взрослыми. Что-то взрослым кажется поверхностным, на чем-то, наоборот, начинают скучать дети. В этом смысле «Калоши счастья» – почти идеальный пример золотой середины, хотя открытие это далеко не всегда дается безболезненно. Например, кое-кто из моих друзей, взявшись с моей подачи перечитывать Андерсена, потом лез на меня с кулаками за испорченные впечатления из детства: мол, раньше «Калоши счастья» воспринимались как сказка про череду волшебных превращений, а теперь сидишь и думаешь, что люди дураки и сами не понимают, чего хотят. Да уж, только повзрослев, понимаешь, насколько осторожнее (и конкретнее) нужно быть в своих желаниях, а уж с волшебными калошами на ногах и подавно.

Кроме недетского подтекста, «Калоши» ощутимо взрослит их географическая привязка: почти все действие происходит в Копенгагене. Когда думаешь о городе из сказки, представляешь себе что-то идеальное, застывшее во времени – Брюгге, например, отлично бы подошел.

https://goo.gl/1WGM0I (https://goo.gl/1WGM0I)

Отсканируйте QR-код, чтобы открыть электронную карту

Копенгаген же для этой роли слишком несовершенен, ибо слишком жив, в нем столько реальности, что фантазии почти негде развернуться. Круглая башня стиснута со всех сторон жилыми кварталами, на Восточной улице – променад и оживленный шопинг, на Улице маленьких домиков (она до сих пор так и называется – Hyskenstrade) – офисы, строительные леса и нагромождение велосипедов… А еще проливной дождь и промозглый ветер (и никаких тебе описанных Вайлем загорающих топлесс в Розенборгском саду) – Андерсен даже шутит, что здесь надо на свадьбе вместо колец обмениваться зонтиками. Все это, естественно, настраивает скорее на реалистичный лад. Но стоит только чуть-чуть замечтаться, подобно героям «Калош», как тут же попадешь в какую-нибудь сказку или как минимум историю.

История советника Кнапа

Все злоключения первого героя, надевшего волшебные калоши, удивительным образом приходятся на Восточную улицу (?stergade), т. е. участок нынешней Стрёгет (Str?get) от площади Высокого моста (H?jbro
Страница 6 из 22

Plads) до Новой королевской площади (Kongens Nytorv). Казалось бы, что может случиться на почти прямом отрезке с полкилометра длиной, в окружении сплошных магазинов? Впрочем, если предварительно надрызгаться пунша, задача существенно упрощается (однажды я в похожем состоянии не смог найти выход с гостиничного этажа, и это оставаясь в своей эпохе, – а представьте, каково было несчастному советнику, попавшему благодаря калошам в Средние века).

Магазинов на Стрёгет хватало еще при Андерсене («Я не узнаю Восточной улицы! Ни единого магазина!» – сетует герой, перенесясь в калошах на четыреста лет назад), но далеко не всегда там было так заурядно и скучно, как сейчас (Lonely Planet[7 - См. http://www.lonelyplanet.com (http://www.lonelyplanet.com/).] рекомендует пройтись по ней один раз «для галочки», а за интересным нырять уже в окрестные переулки). В 1962 году, например, вокруг превращения улицы в пешеходную зону разгорелся такой скандал, что автору проекта даже угрожали смертью. А еще тремя сотнями лет ранее в одном из тамошних богатых домов жила юная Мария Груббе, с которой, как мы узнаем из главы про «Предков птичницы Греты», скучать не приходилось никому. В общем, если присмотреться, не самое плохое место для приключений.

Итак, попав в переделку по вине злополучной статьи Эрстеда[8 - Ханс Кристиан Эрстед был другом Андерсена и жил как раз на Восточной улице; не исключено, что начало сказки намекает на один из званых обедов у самого автора статьи.], изрядно наобедавшийся советник Кнап на протяжении всей главы мечется по Восточной улице взад-вперед в тщетных попытках сориентироваться. Здесь создается впечатление, что Андерсен сознательно напускает тумана. Например, в поисках извозчика советник направляется на запад до площади Высокого моста,

что логично, поскольку ему нужно в Христианову гавань (Christianhavn), а туда проще добираться через остров Слотсхольмен (Slotsholmen). Неясно, правда, куда при этом девается у Андерсена сам Высокий мост: ряд источников утверждает, что его предшественник (не такой уж, впрочем, и высокий – как и современный потомок) существовал как раз со Средних веков. Аналогичная нестыковка – с Восточными воротами (?sterport), в которые советник упирается в попытке выйти на Новую королевскую площадь, когда бредет по Восточной улице в обратном направлении. Андерсен написал «Калоши» в 1838 году, а Восточные ворота были демонтированы только в 1857, то есть по идее советник не должен был удивиться, увидев их. Или он удивлялся не воротам, а Восточному валу (0stervold) – дескать, ничего себе перекопали?

Илл. 1

Копенгаген. Площадь Высокого моста

Размышляя о только что виденном и не глядя ни направо, ни налево, советник вышел на площадь Высокого моста.

Моста, ведущего к дворцу на месте, однако, не оказалось, и советник впотьмах едва разглядел какой-то широкий ручей да лодку, в которой сидели двое парней.

Не менее интересно дело обстоит и с «Голландским мысом» – так, если верить Андерсену в переводе супругов Ганзен, во времена короля Ганса называли нынешнюю Новую королевскую площадь,

якобы из-за располагавшихся за ней лавок для голландских шкиперов. На самом деле название «Голландский мыс» – точнее, не «Голландский», а «Халландский» (Hallands?s) – закрепилось за этим местом только двумя веками позже, когда король Кристиан IV начал реализовывать свои наполеоновские планы по расширению Копенгагена. С этой целью в 1606 году им было куплено двести гектаров земли за пределами Восточных ворот и, соответственно, существовавших тогда городских фортификаций. Чтобы защитить новую территорию с севера, на месте нынешней крепости Кастеллет (Kastellet) был построен так называемый редут Святой Анны (Sankt Ann? Skanse). С появлением нового редута и перестройкой Северного вала (N?rrevold) в его направлении Восточный вал утратил свое оборонительное значение и был заброшен. Окрестную территорию выровняли и замостили только в начале 1670-х, уже при Кристиане V, а до того времени остатки вала, грязь и горы мусора делали это место совершенно непролазным, особенно в дождливую погоду, за что оно и было прозвано «Халландским мысом» – так издавна называли труднопроходимый холмистый участок между принадлежавшими до 1658 года Дании шведскими провинциями Халланд и Сконе.

Илл. 2

Новая королевская площадь

Наконец он отыскал калитку и вышел на нынешнюю Новую королевскую площадь, бывшую в то время большим лугом.

Кое-где торчали кусты, а посередине протекал какой-то ручей или канал; на противоположном берегу виднелись жалкие деревянные лачуги, в которых ютились лавки для голландских шкиперов, отчего и самое место называлось Голландским мысом.

Надеюсь, вы достаточно запутались, чтобы почувствовать себя на месте советника Кнапа. Так вот, для окончательно сбитого с толку человека он принимает неожиданно грамотное решение – искать помощи там, где люди настроены общаться, то есть в таверне. Я открыл для себя этот метод во время путешествия по Фландрии, и с тех пор он выручает меня почти везде. Разве что во Франции может не сработать: однажды бармен в парижском пабе отказался принимать у меня заказ, аргументируя это тем, что не понимает мой акцент. Зато дюжая шотландка за стойкой в баре напротив поняла меня с ходу, мы проболтали около получаса, и я узнал все, что хотел, и даже больше. На счастье андерсеновского героя, таверна, куда он заглянул, была не французской, а датской, поэтому хоть сложности с взаимопониманием у собеседников и возникали – как-никак четыре века разницы, – поддерживать разговор им это нисколько не мешало (нас ли, знатоков «особенностей национальной охоты», этим удивишь!).

Нынешние таверны на Стрёгет не столь колоритны, да и о средневековой литературе там вряд ли с кем поговоришь, а вот пенное бременское при желании отыскать все еще можно. Бокал-другой отлично настраивают на прогулку, – к примеру, проводите несчастного советника до дома, не поленитесь, тем более что от Восточной до Малой торговой улицы (Lille Torvegade)[9 - Так раньше назывался отрезок нынешней Торговой улицы (Torvegade) от моста Книппельсбро до канала Христиановой гавани (Christianshavns Kanal).], где он живет, всего-то с километр (тут начинаешь недоумевать, зачем вообще советнику понадобился извозчик). Перейдите по Высокому мосту на Слотсхольмен, пройдитесь по набережной до моста Книппельсбро (Knippelsbro), перейдите по нему на противоположный берег – вот вам и Христианова гавань.

Живущий там советник давно уже насмотрелся на окрестности, поэтому оставьте его отсыпаться, а сами пройдитесь дальше по Торговой улице до канала Христиановой гавани, перейдите его, сверните на набережной налево и сперва пройдите один квартал вперед, а затем один направо, по улице Святой Анны (Sankt Ann? Gade).

Илл. 3

Христианова гавань

Минуты две спустя он уже ехал на извозчике в Христианову гавань и, вспоминая дорогой только что пережитые им страх и ужас, от всего сердца восхвалял счастливую действительность нашего времени, которая со всеми своими недостатками все-таки куда лучше той, в которой ему довелось сейчас побывать.

Если успеете до четырех часов дня и прибережете немного сил, то будете вознаграждены: именно здесь находится церковь Спасителя (Vor Frelsers Kirke), та самая, у которой снаружи по шпилю идет винтовая
Страница 7 из 22

лестница, откуда открывается лучший вид на Христианову гавань.

Забираться на самый верх высоко (почти сто метров) и страшно: по мере приближения к верхушке шпиля лестница сужается, так что выше всех забираются самые худощавые. Зато там, наверху, обнимая шпиль на ступеньке в две пяди шириной, чувствуешь себя ангелом с Петропавловской крепости – знал бы, трубу бы захватил для большего сходства.

Илл. 4

Вид на Христианову гавань со шпиля церкви Спасителя

Со шпиля церкви Спасителя, кстати, отличный вид не только на Христианову гавань, но и на весь центр Копенгагена. Новая королевская площадь и Восточная улица оттуда почти строго на северо-запад, а если посмотреть на север, то можно разглядеть приметный зеленый купол церкви Фредерика (Frederiks Kirke). Нам как раз в ту сторону: в двух кварталах оттуда находится больница, куда привезли следующую жертву калош счастья – ночного сторожа, которому вздумалось прогуляться по Луне.

Истории ночного сторожа и студента-медика

Несмотря на доступность упомянутых у Андерсена лунных карт доктора Медлера, не будем все-таки уподобляться новому обладателю калош или тому самому Мюнхгаузену и останемся пока на грешной Земле. Проследим лучше за тем, как замечтавшегося сторожа вместе с его табельным моргенштерном (который в русских переводах почему-то называют то палкой, то буквально – «утренней звездой») привозят в больницу Фредерика (Frederiks Hospital) с подозрением на смерть. Выбор больницы не случаен: во-первых, на тот момент это была вообще единственная в Копенгагене больница в привычном смысле этого слова, а во-вторых, она бесплатно предоставляла свои услуги малоимущим пациентам (поскольку финансировалась королем с доходов Норвежского почтового ведомства). Ночные сторожа – народ, понятное дело, небогатый, поэтому патологоанатом полагался им за государственный счет. Но, к счастью, калоши успели снять до вскрытия, и наш герой благополучно ретировался, передав магическую эстафету дежурному студенту.

На этом месте в русских переводах «Калош» царит полнейший топографический раздрай. Где-то больница, куда привезли сторожа, упоминается как «центральная городская», а где-то даже как Фредериксбергская, хотя учреждение с таким названием открылось только через полвека и на другом конце города. Из классиков корректны в своем переводе только супруги Ганзен: во времена Андерсена больница Фредерика существовала именно под таким названием (в честь своего основателя, короля Фредерика V) и располагалась в здании нынешнего Музея дизайна, что на Бредгеде (Bredgade), дом 68. К началу XX века, правда, ее мощностей перестало хватать, и больницу перенесли на нынешнее место в Нёрребро (N?rrebro) (теперь это Национальный госпиталь – Rigshospitalet), а здание на Бредгеде отдали под музей.

Переводчики «Калош», напортачившие с названием больницы, заодно выкинули из картины сказочного Копенгагена еще два примечательных объекта, названий которых современникам и соотечественникам Андерсена было достаточно, чтобы понять, каких именно зевак боялся медик, застрявший головой между прутьями ограды. В разных переводах их называют по-разному – то «школьниками и окрестными жителями», то «школьниками и жителями Новой слободки», что ближе к оригиналу, но тоже не дает полного представления. На самом деле у Андерсена говорится об «учениках Синей школы и жителях Новой слободки» – и, естественно, неспроста. «Синей школой для мальчиков» назывался (за цвет униформы) королевский сиротский интернат, располагавшийся на Большой королевской улице (Store Kongensgade) и выходивший задним двором на Бредгеде, как раз напротив больницы Фредерика. Что же до «Новой слободки» (Nyboder), то так назывались расположенные неподалеку жилые кварталы – своего рода «хрущевки» середины XVII века, построенные для матросов королевского флота (в рамках упоминавшегося проекта расширения Копенгагена). Зная все это, легко понять студента-медика: попав впросак перед лицом почтенных горожан, он мог бы еще ожидать приличного поведения и даже помощи – но чего, кроме насмешек и грубостей, ждать от детдомовцев и матросни? Сравните (но лучше не пытайтесь проверить на себе): застрять головой в решетке Летнего сада или, скажем, где-нибудь в Купчино[10 - Для тех, кто не слышал об этом славном районе Петербурга, приведем такой анекдот: «В Купчино найден мальчик, воспитанный собаками. Это единственный воспитанный мальчик в Купчино».].

«Новая слободка», кстати, стоит в почти первозданном виде до сих пор (точнее, ее половина: вторую снесли еще при Андерсене), и там по-прежнему живут кадровые военные. Длинные желтые дома (этот цвет у датчан так и называется – «новослободский желтый»), выстроившиеся, как солдаты, ровными рядами, сильно выбиваются из окружения по своему стилю и создают характерное для «Калош счастья» ощущение, что ты попал куда-то не туда. Хотите это прочувствовать – сделайте небольшой крюк и загляните туда, когда пойдете в гости к Русалочке. Заодно и упоминавшуюся крепость Кастеллет посмотрите – это одно из немногих сохранившихся укреплений старого Копенгагена.

Здесь бы еще для ровного счета сходить с нашим героем в театр на улице Каноников (Kannikestrffide) (точнее, на углу Большой и Малой улицы Каноников – как раз напротив Борховской коллегии, где в «Предках птичницы Греты» жил студентом Людвиг Хольберг – ну да об этом позже). Но увы – театр снесли в 1918 году. Впрочем, за тайнами человеческих сердец не обязательно путешествовать за тридевять земель, поэтому эпизод с театром можно со спокойной совестью пропустить и отправиться на прогулку до Фредериксберга вместе с полицейским писарем.

История полицейского писаря

Этот персонаж, судя по всему, погулять был не дурак (впрочем, после многочасового сидения в канцелярии это только на пользу). Полицейская контора, в которую отнесли бесхозные калоши, вряд ли располагалась далеко от больницы, а оттуда до Фредериксбергского сада (Frederiksberg Have), куда писарь отправился подышать воздухом, топать три с лишним километра – пока только доберешься, уже успеешь нагуляться. По нынешним временам прогулка до Фредериксберга живописными пейзажами не балует, поэтому лучше прокатиться туда на подземке. Тем более что Копенгагенское метро – само по себе достопримечательность: во-первых, оно «беспилотное», и в вагоне можно сидеть у лобового стекла, а во-вторых, все станции там – закрытого типа, наподобие «Звездной» и еще нескольких в Петербургском метрополитене, только со стеклянными стенами. Когда накатаетесь, выйдите на станции «Фредериксберг» («Frederiksberg») и пройдите по Эллегеде (Allegade) пять-шесть кварталов на юг, после чего можете смело сворачивать на запад – не промахнетесь.

Фредериксбергский сад

задумывался изначально, при Фредерике IV, как барочный, но через сто лет, теперь уже при Фредерике VI, мода поменялась, и сад переделали по всем канонам в английский ландшафтный парк, каким он и является до сих пор. Пиши эту сказку не Андерсен, а Гоголь, его персонажа для сохранения декораций можно было бы отправить в Михайловский сад, что между Спасом на Крови и Михайловским замком, – уж больно они с Фредериксбергским похожи. Точно так же на холме в центре стоит дворец, а перед ним расстилается широкий луг,
Страница 8 из 22

обрамленный, как и положено в английских парках, идеализированным благородным редколесьем с петляющими дорожками, прудами и каналами. Вот только Фредериксбергский сад больше Михайловского раза в три, так что там и холм повыше, и редколесье погуще, да и воды побольше (одним из любимых развлечений Фредерика VI было рассекать по тамошним каналам на гондоле). Впрочем, гулять по Фредериксбергскому саду пешком – тоже сплошное удовольствие: все как по лекалу, и что ни ракурс, то открытка. Правда, до 1865 года позволить себе такую прогулку мог не каждый, например, матросы, нищие и владельцы собак в сад не допускались. Но на полицейских чиновников запрет не распространялся, что и предопределило дальнейший ход событий.

Илл. 5

Фредериксбергский сад

«Должно быть, вот эти мокрые – мои!» – подумал он, да и ошибся: это были как раз калоши Счастья; но почему бы и служителю полиции не ошибиться иногда? Он надел их, сунул некоторые бумаги в карман, другие взял под мышку: ему надо было просмотреть и переписать их дома. День был воскресный, погода стояла хорошая, и он подумал, что недурно будет прогуляться в Фредериксбергский сад.

Во время прогулки в саду происходит сцена, впоследствии доведенная до совершенства Куртом Воннегутом в его «Завтраке для чемпионов»: персонаж мало того что встречает собственного автора, так еще и временно перевоплощается в него. Автор, конечно, удачно маскируется под «сферического поэта в вакууме», дабы не быть узнанным, но мы-то знаем (то есть могли бы знать – но кто читает предисловия?), что сам Андерсен так же здорово натерпелся от критиков и пребывал в унынии, пока друзья не вытолкали его за границу в первое большое путешествие. Это было в 1833 году, и когда спустя пять лет он писал «Калоши счастья», то мог уже вдоволь посмеяться над прежним собой, что, собственно, и делает в этой сцене, – чего стоит одна «Зигбрита, трагедия в пяти действиях».

Однако романтическая натура в сочетании со сверхспособностями до добра не доводит – опоэтизированный писарь превращается в жаворонка и вскоре оказывается добычей какого-то ловкого мальца. Во Фредериксбергском саду действительно полно птиц всех мастей, выбирай не хочу; на некоторых не то что фуражку – и цилиндр-то не набросишь. Сейчас они совершенно не боятся людей (мне доводилось, например, видеть цаплю, позирующую фотографам на перилах пешеходного моста), но это и неудивительно: в современной Скандинавии за ловлю птиц можно и по той самой шапке получить. Во времена же Андерсена, очевидно, «свободы попугаям» и другим пернатым никто не требовал, по крайней мере точно не мальчишки, шастающие по Фредериксбергскому саду. Впрочем, нет худа без добра: школяры, купившие свежепойманного жаворонка и забывшие запереть клетку, жили на Готской улице (Gothersgade), что напротив Розенборгского сада (Kongens Have)

, а значит, писарю удалось здорово сэкономить на обратном пути. Вот и сходил погулять, называется.

Мы еще вернемся в Розенборгский сад, когда речь пойдет об «Ибе и Христиночке», да и во Фредериксбергский тоже, когда будем разматывать «Обрывок жемчужной нити», а пока послушаем, что сталось с последним «счастливчиком» в калошах.

Илл. 6

Розенборгский сад

История студента-богослова

Как именно писарь в обличии жаворонка добрался к себе домой, одному богу известно, – будем считать, что сработал птичий инстинкт ориентирования. И тут персонаж еще раз сталкивается со своим автором, причем опять на почве путешествий – это называется «у кого что болит». А «болеть» у Андерсена было чему: та первая заграничная поездка, в особенности ее итальянская часть, оставила такую массу впечатлений, что одним «Импровизатором» отделаться не удалось – надо было выместить еще на ком-то. Тут-то ему и подвернулся на свою беду студент-богослов с его грезами о путешествиях.

Мечтал он для начала о «чудной» Швейцарии и, выйдя как-то утром в соседских калошах подышать воздухом, домечтался до того, что там и оказался. И все бы хорошо, если бы не XIX век на дворе, когда львиная доля удовольствия в пути от «любования дивными окрестностями» съедалась убогостью транспорта: железные дороги тогда еще только зарождались, так что основным средством передвижения оставался медленный, душный и трясучий дилижанс. Его-то богослову-путешественнику и перепало сполна, но то были еще цветочки.

Чтобы вы могли в полной мере оценить ягодки, приведу сначала несколько цитат Андерсена, относящихся к той его первой поездке – точнее, к самому мучительному ее участку между Флоренцией и Римом. Вот, например, фрагмент из «Сказки моей жизни» (она появилась уже после «Калош», – видимо, и несчастного богослова Андерсену показалось мало):

На границе Папской области наши паспорта и чемоданы в очередной раз были подвергнуты тщательному осмотру, и вслед за тем мы продолжили путь в живописных лучах величественного заката. Красоты его я никогда не забуду, как не забуду и убожества постоялого двора: проваливающийся пол, толпа калек-попрошаек под дверью, одетая в грязную кофту хозяйка со злобной улыбкой ведьмы, которая сплевывала каждый раз, подавая нам очередное блюдо, и спешила убраться из комнаты.

Или вот еще, из итальянских писем Андерсена на родину:

Эти шестидневные муки привели нас в отчаяние. Красота Италии едва ли может перевесить ее свинство. Это настоящий хлев. Постоялые дворы столь убоги, столь грязны, столь полны клопов, что мы спали одну ночь из шести; пришлось ходить по комнате, искать убежища в стойлах, и все же нас едва не съели блохи и ядовитые мухи. В первую ночь у меня на одной руке было сто тридцать семь укусов. Лица у нас распухли, еду подавали отвратительную: прокисшее вино, петушиные гребешки, жаренные в растительном масле, и тухлые яйца.

Сто тридцать семь! До этого в дилижансе он насчитал еще пятьдесят семь. Это до чего надо довести человека, чтобы он начал считать укусы насекомых?

Неудивительно, что, когда богослов, хлебнув ледяного альпийского ветра, погружается в мечты о лете по ту сторону гор, калоши переносят его не куда-нибудь, а именно в окрестности Ареццо (Arrezzo), к Тразименскому озеру (Lago Trasimeno), – туда, где нашему сказочнику досталось больше всего. А дальше и объяснять ничего не надо – просто сравните приведенные выше цитаты с текстом «Калош».

Кстати, Андерсен неслучайно ссылается именно на Тразименское озеро, хотя в Тоскане и без него хватает ориентиров. Дело в том, что он направлялся из Флоренции в Рим той самой дорогой, на которой Гай Фламиний ожидал встретить Ганнибала во время Второй Пунической войны. Ганнибал, правда, предпочел уподобиться Бармалею и поступил как все нормальные герои, пойдя в обход через болота, а затем заманив Фламиния в засаду у озера и отделав его так, что в Риме решили на всякий случай разрушить мосты через Тибр.

Впрочем, до Вечного города ни Ганнибал, ни наш калошеносный богослов в итоге так и не добрались, в отличие от самого Андерсена. В Риме он тоже изрядно натерпелся, правда, уже во время второго итальянского путешествия: на этот раз его измучили зубная боль и промозглая погода, что по накатанной дорожке вылилось затем в «Мои сапоги». Более просторного места для Рима в сказках Андерсена почему-то не нашлось, и за
Страница 9 из 22

остальными его римскими впечатлениями придется обратиться к «Импровизатору».

А вот Флоренция составила гораздо большую часть андерсеновского сказочного пространства. Туда мы и отправимся далее, пересев на спину бронзового кабана.

Бронзовый кабан

Италия: Флоренция

Изначально «Бронзовый кабан» вместе с «Моими сапогами» входил в состав «Базара поэта», написанного Андерсеном через семь лет после выхода «Сказок, рассказанных детям», по возвращении из шестого заграничного путешествия (1840–1841). Впоследствии, при отборе материала для немецкого издания, «Кабан» был повышен до самостоятельной сказки, а «Сапоги» так и затерялись на «Базаре» – поэтому они в сказочных списках и не значатся.

На этом, однако, твердая текстологическая почва обрывается, и начинается странное.

Во-первых, логично было бы предположить, что «Кабан» навеян именно вторым[11 - По факту – третьим: во время своего первого итальянского вояжа (1833–1834) Андерсен проезжал через Флоренцию и на пути туда, и на обратной дороге.] визитом писателя во Флоренцию (1840) и написан по горячим следам, как в свое время «Импровизатор». Логично… но неверно. То есть не загляни исследователи творчества Андерсена в его дневники, так и спали бы себе спокойно, но с источником не поспоришь: заметка о бронзовом кабане на улице Порта Росса датирована 1834 годом. Сказки – штука эмоциональная; неужели задумка могла пролежать у Андерсена на полке семь лет и не «прокиснуть»?

https://goo.gl/n4j8H9 (https://goo.gl/n4j8H9)

Отсканируйте QR-код, чтобы открыть электронную карту

Во-вторых, к единому мнению об источнике сюжета исследователи так и не пришли (что необычно, поскольку Андерсен редко брал истории совсем уж с потолка, не оставляя даже намека, – сатирик, что с него возьмешь). Одни считают, что сюжет «Кабана» – автобиографическая метафора, другие усматривают параллели с «Импровизатором», третьи вообще указывают на сходство с историей Вильгельма Бендза – дескать, тот тоже художник, тоже умер, тоже в Италии и тоже молодым. Но явных зацепок нет.

В-третьих, зная способность Андерсена подмечать детали в окружающей действительности и вплетать их в сюжет, всегда настораживаешься, когда он описывает что-то чересчур подробно, – сразу думаешь: так, а это он откуда стянул? (Хорошая тому иллюстрация – история маленького Тука, о которой речь в соответствующей главе.) В «Бронзовом кабане» такое подозрение вызывают картины, написанные главным героем, но никакой информации об их возможных прототипах нигде нет. Очень непохоже на сказочника, в сюжетах которого реальный прообраз был даже у штопальной иглы.

В-четвертых, в одну только первую поездку Андерсен провел во Флоренции в общей сложности две недели, а все, что описано в «Бронзовом кабане», обходится без спешки максимум за два дня. Куда делись все остальные впечатления, и почему выборка настолько неоднородна?

Впрочем, все эти отклонения и неоднозначности очень хорошо вписываются в глубоко кучерявый характер самой Флоренции. Беглому взгляду галопирующего туриста она при всем богатстве кажется простой и понятной (плавали – знаем), но при попытке замедлиться и копнуть поглубже внезапно чувствуешь себя тем Мичуриным из анекдота, который полез было на елку за укропом, но тут его завалило арбузами. В этом городе все рядом – знай смотри в оба.

Идешь, скажем, по улице Святых Апостолов (Borgo Santi Apostoli), видишь надпись: «Отель Torre Guelfa» – вывеска как вывеска, три звезды. Поднимаешься на лифте в фойе верхнего этажа (окна там витражные, набраны из квадратных кусочков стекла, спаянных свинцом, – средневековая техника), потом узкая деревянная винтовая лестница, скрипучие ступени… куда вы меня тащите? Добираешься до самого верха, толкаешь дверь – и оказываешься на Торре-деи-Буондельмонти (Torre dei Buondelmonti), самой высокой башне старого города. Палаццо Веккьо и Санта-Мария-дель-Фьоре – только руку протяни. Когда-то – верх престижа, сейчас – один из самых пафосных гостиничных баров: два столика на самой верхушке (больше не влезает) и еще несколько на террасе уровнем пониже. Напитки носят пешком по лестнице (семьдесят две ступеньки), на предлагающих построить лифт смотрят как на дурачков. А что, все правильно: чтобы стоять, надо держаться корней. Три звезды, кстати, тоже принципиальная позиция, ведь, чтобы сделать пять, пришлось бы курочить историческое здание – с ума, что ли, сошли?

Красота Флоренции фрактальна, она как бесконечная матрешка: углубляться можно вечно. Но совершенно непонятно, как об этом обо всем писать, не будучи историком или искусствоведом: мало того что вокруг такая прорва деталей, так еще и про каждую из них обязательно кто-нибудь (и не он один) диссертацию защитил. Возможно, как раз поэтому Андерсен пишет только о том, что лежит на поверхности. Обжегшись на молоке, дуют на воду: хлебнув фирменного национального сарказма от соотечественников, волей-неволей поостережешься выходить на скользкую дорожку вдали от дома. Да, наверное, оно и правильно – иначе сказка была бы совсем о другом. Но чем рассуждать, пойдем-те-ка лучше прогуляемся.

Сады Боболи

История главного героя, флорентийского оборвыша, начинается с того, что он сидит «в герцогском саду, под сенью пихт» и выпрашивает милостыню. Садов на южном берегу реки Арно (Arno) наберется с десяток, но Андерсен, конечно же, имеет в виду сады Боболи (Giardino di Boboli)

, что на склоне одноименного холма, за палаццо Питти (Palazzo Pitti). Во-первых, только их можно в полной мере назвать герцогскими (палаццо Питти был резиденцией великих герцогов Медичи), а во-вторых, именно их упоминает Андерсен в своих флорентийских дневниках за 1840 год. С пихтами, правда, вышла промашка. То, что в русских переводах «Кабана» назвали «сенью пихт», в андерсеновском оригинале звучит как «сосновые кроны», но на деле в садах Боболи нет ни того, ни другого – мы честно проверили, излазав там все вдоль и поперек. Самое близкое по смыслу место – это центральная аллея (если и просить милостыню в садах Боболи, то именно там: больше всего народу), но она засажена кипарисами.

Остается либо списать на неточность перевода[12 - По ботанической классификации семейство кипарисовых относится к порядку сосновые, что находит отражение в народных названиях растений. Например, в английском языке одно из названий кипариса вечнозеленого (Cupressus sempervirens) – как раз такие растут в садах Боболи – звучит как «пирамидальная сосна» (pencil pine).], либо предположить, что Андерсен просто до этого ни разу не видел кипарис.

То, что главный герой выбирает для своего занятия именно сады Боболи, поначалу кажется нелогичным: они расположены в далеко не самом людном месте, что называется, на отшибе. Почему не центр города? Андерсен ответа на этот вопрос не дает, и приходится довольствоваться предположением, что там, во-первых, прохладнее (а значит, проще высидеть целый день), а во-вторых, настроение прохожих более благостное (а значит, выше, как сейчас говорят, коэффициент конверсии).

Илл. 1

Сады Боболи

В герцогском саду, под сенью пихт, где и зимой цветут тысячи роз, целый день сидел маленький оборвыш. Мальчуган мог бы послужить живым изображением Италии: он так и сиял красотой и в то же время был так жалок, так несчастен… Ему
Страница 10 из 22

страшно хотелось есть и пить, но никто не подал ему сегодня ни единой монетки.

Илл. 2

Сады Боболи. Центральная аллея

Сейчас вход в сады Боболи организован через палаццо, поэтому главная аллея оказывается задвинутой в угол, ближе к выходу. Во времена же Андерсена в сады можно было войти с площади Порта Романа (Piazzale di Porta Romana), через юго-западные ворота, ведущие прямо на центральную аллею. Очевидно, через них – не через палаццо же – сторож и выгнал мальчугана в конце дня. Ночью на южном берегу Арно делать нечего, так что главный герой после трудовой смены в садах направляется в центр. Попасть на северный берег с площади Порта Романа можно с равным успехом тремя способами – через мосты Понте Веккьо (Ponte Vecchio), Понте Санта-Тринита (Ponte Santa Trinita) и Понте-алла-Каррайя (Ponte alia Carraia). Однако, зная, что мост, с которого мальчуган смотрел на отражение звезд в Арно, был мраморным, а конечной точкой прогулки был рынок Меркато Нуово (Mercato Nuovo), где и стоит бронзовый кабан, логичнее всего предположить, что мальчик шел по Виа Романа (Via Romana), потом свернул на Виа Маджио (Via Maggio) и вышел на набережную к мосту Санта-Тринита. Вроде бы так себе прогулка, да и мост как мост. А между тем здесь тоже целая история.

Мост Санта-Тринита

Начнем издалека – иначе тут не получится.

С гиперболическим косинусом я впервые столкнулся на четвертом курсе института. Наш профессор называл его «чосинусом» (от математического обозначения «ch») и говорил, что это одна из самых важных функций в жизни женщины, ведь если взять золотую цепочку за кончики, то она провиснет в форме соответствующего графика. «И когда математик смотрит на такую женщину, он говорит: посмотрите, какая у нее изящная линия гиперболического косинуса» (математики шутят). Спасибо, Леонид Алексеевич, – кто бы мог подумать, что мне это когда-нибудь пригодится.

Так вот. Поскольку необходимость строить арки и своды возникла у человечества задолго до того, как был разработан внятный математический аппарат для точных расчетов, то поначалу строителям приходилось просто копировать природу. Удачных примеров вокруг было навалом (взять те же своды естественных пещер), однако скопировать их в произвольном масштабе было не так-то просто. Прорыв произошел только в XVII веке, когда за изучение формы кривой, по которой провисает подвешенная за концы цепь, взялся Галилей (правда, его хватило только на сомнения в том, что она является параболой), после чего Гюйгенс, Лейбниц и Бернулли наконец вывели ее уравнение. А незадолго до этого Роберт Гук (помните закон Гука из школьного курса физики?) догадался, что если перевернуть ее вверх ногами[13 - Этим методом впоследствии активно пользовался Гауди; в знаменитом соборе Святого Семейства (Sagrada Familia) в Барселоне можно посмотреть на одну из его моделей – конструкцию из цепочек и грузиков, зеркально отражающую будущие арки, купола и шпили.], то получится механически идеальная арка. Неудивительно, что эта кривая, названная Гюйгенсом «цепной линией» и соответствующая, как выяснилось позже, графику того самого гиперболического косинуса, тут же нашла применение в архитектуре, и строителям стало чуть легче жить.

Ну, как писал Андерсен, для начала и довольно. Теперь можно и про мост.

Итак, мы вывели, что на звезды герой «Бронзового кабана» смотрел с Понте Санта-Тринита (т. е. моста Святой Троицы – живущие во Флоренции петербуржцы по привычке называют его Троицким). Андерсен называет мост мраморным – на тот момент это было правдой, хотя так было не всегда: до Андерсена его перестраивали трижды. Первая версия была деревянной и простояла сто лет (до первого серьезного наводнения), вторую построили из камня, и она простояла еще двести (до второго серьезного наводнения). Считается, что автором проекта третьей версии был сам Микеланджело, и она могла бы пережить нас с вами, если бы не Вторая мировая война: в 1944 году мост был взорван отступавшими немцами за несколько дней до вступления во Флоренцию союзнических войск.

Работы по поиску фрагментов моста Санта-Тринита на дне Арно

(то еще удовольствие, к слову: Пикуль справедливо называл ее «мутной и коричневой») начались практически сразу после его взрыва и заняли почти год. С утверждением проекта реконструкции вышло куда сложнее: договариваться между собой – это вам не камни в мутной воде искать. Первые два проекта появились еще в конце 1940-х, но оба были отвергнуты: один неплохо решал механическую часть задачи, но нарушал исторический облик моста, второй – наоборот. А тут еще Министерство общественных работ со своими требованиями адаптировать мост к условиям современного трафика, укрепив его железобетонным каркасом. Местные интеллектуалы, конечно, негодовали, настаивая, что внутреннее устройство составляет такую же неотъемлемую часть произведения искусства, как и его форма, но все же один из «железобетонных» проектов был утвержден, а контракт на его реализацию подписан со строительной фирмой из Милана (ничего не напоминает?).

Илл. 3

Набережная Арно

Между тем стемнело, сад пора было запирать, и сторож выгнал мальчика вон. Долго стоял бедняжка, задумавшись, на мосту, перекинутом через Арно, и смотрел на блестевшие в воде звезды.

И тут случилось почти чудо. Внезапно были предъявлены результаты исследований, проведенных независимой технической комиссией и доказывавших, что мост можно восстановить в первозданном виде, сохранив оригинальную конструкцию XVI века и выполнив при этом современные требования по прочности. Математический анализ фотографий и серия механических тестов выявили, что в основе формы арок моста лежала не парабола, как изначально считали, а тот самый гиперболический косинус, в который превращается золотая цепочка в руках жены математика. Из этого, в свою очередь, следовало, что историческая конструкция обладала гораздо большим запасом прочности, чем ожидалось, а значит, необходимость в железобетоне отпадала. Новый проект был принят и реализован к 1957 году. Теперь, выйдя на мост Санта-Тринита, можно с полной уверенностью сказать, что это почти тот самый мост, на котором стоял герой Андерсена.

Вы спросите: ну и что? Так вот, юмор этой истории в том, что на момент строительства третьей версии моста Санта-Тринита об уравнении цепной линии еще никто не знал – его официально вывели только век с лишним спустя. Получается, что Микеланджело (если это был он) тайком рассчитал эту кривую, использовал ее при проектировании моста да так и умер, ни с кем не поделившись своим открытием. И никто бы, возможно, не стал во всем этом разбираться, не взорви немцы мост в 1944-м. Нет худа без добра, что называется.

Наш герой, однако, академиев не кончал и с гиперболическими косинусами знаком не был, поэтому просто стоял себе на мосту и смотрел на звезды. И был в этом, как мне кажется, глубоко прав. А насмотревшись, счастливый в своем неведении, прошлепал дальше в сторону рынка Меркато Нуово. Последуем за ним и мы.

Рынок Меркато Нуово и фонтан Порчеллино

Как и мост Санта-Тринита, бронзовый кабан, находящийся сейчас на площади Меркато Нуово, – почти тот же самый, да не совсем.

В начале XVI века во время то ли раскопок, то ли строительных работ (поди там одно от другого отличи) на
Страница 11 из 22

Эсквилинском холме в Риме был найден ряд фрагментов мраморной античной скульптурной группы, изображавшей, по всеобщему мнению, сцену охоты на Калидонского вепря. Особенно хорошо сохранились скульптуры самого вепря и одного из охотников. Когда в 1560 году Козимо I Медичи был с визитом в Риме, то получил их в дар от папы Пия IV и перевез во Флоренцию. Скульптуры разместили в галерее Уффици, а с вепря сняли бронзовую копию, которая поначалу была расквартирована в палаццо Питти, но в 1642 году назначена фонтаном и перемещена на всеобщее обозрение на площадь Меркато Нуово.

Там-то ее и застал Андерсен – правда, непонятно, на нынешнем месте или нет. Изначально скульптура располагалась на восточной стороне площади. На южную сторону, где вепрь стоит сейчас, его переместили, когда стало очевидно, что он мешает подвозу и разгрузке товара, – но когда именно это произошло, история умалчивает (возможно, в 1856 году, когда меняли постамент). Сам Андерсен при этом почему-то утверждает, что бронзовый кабан стоит на улице Порта Росса (Via Porta Rossa), хотя оба места, где он исторически располагался, оттуда даже не видны – их загораживают колонны рыночного павильона.

Илл. 4

Фонтан Порчеллино

Тут, перед овощным и зеленным рынком, стоит бронзовый кабан искусной работы; изо рта его бежит чистая свежая вода. Само животное совсем уже почернело от времени, одна морда блестит, как полированная: ее отполировали сотни рук бедняков, детей и взрослых, обнимавших ее и подставлявших под струю воды свои пересохшие рты.

Еще одна нестыковка: Андерсен почему-то называет Меркато Нуово «овощным и зеленным рынком». Рынок на этом месте существовал еще со Средних веков, но крытый павильон построили только в XVI веке, дав ему название «Меркато Нуово» («новый рынок»), чтобы отличать от Меркато Веккьо («старого рынка»), который располагался на месте нынешней площади Республики (Piazza della Repubblica).

Пишут, что изначально Меркато Нуово предназначался для торговли шелком и предметами роскоши, а затем переключился на соломенные шляпы – отсюда его второе название, Меркато-делла-Палья («соломенный рынок»); сейчас там сувениры, браслеты и кожаные сумки.

Никаких сведений о том, что в первой половине XIX века там торговали овощами, мне найти не удалось. Откуда тогда каштаны и салат? Впрочем, придираться к мелочам некрасиво – спишем на художественный вымысел, сказка же.

Илл. 5

Улица Виа Порта Росса и рыночный павильон Меркато Нуово

В городе Флоренции, недалеко от площади дель Грандука, есть небольшой переулок, который зовется, если не ошибаюсь, Порта Росса.

Но вернемся к судьбе зверя, давшего этой сказке название. В 1762 году в галерее Уффици случился пожар, и некоторые из скульптур, в том числе мраморные кабан с охотником, серьезно пострадали. Кабана удалось восстановить, а вот охотнику совсем не повезло, и Андерсену его не довелось увидеть. А кабан, будто почуяв свободу, начал размножаться почище кроликов: несколько десятков его бронзовых отпрысков теперь красуются по всему миру, от Канады до Австралии, сияя своими до блеска начищенными пятаками. Традицию тереть флорентийскому вепрю пятак в надежде на возвращение упомянул в своих путевых заметках еще Тобайас Смоллетт за полвека до Андерсена. К концу XX столетия состояние пятака стало внушать опасения – чай, не неразменный, и в результате в 1999 году исторический Порчеллино, как его здесь называют, был заменен копией, а сам переселился в музей Бардини (Museo Bardini), что в палаццо Моцци (Palazzo dei Mozzi), где и стоит сейчас. Хотите реализма – вам туда.

К вечеру рынок сворачивают, и можно, как у Андерсена, остаться с кабаном наедине. Я даже терпеливо дождался полуночи и прилег ему на спину в надежде на чудо – но увы (что поделаешь: не невинен, да и не дитя уже). Пришлось идти в галерею Уффици на своих двоих, за деньги и средь бела дня. До нее оттуда, кстати, всего один квартал, так что верхом на кабане особо не разгонишься. Хотя много ли надо в детстве, чтобы ветер засвистел в ушах?

Площадь Синьории и галерея Уффици

Когда герой Андерсена врывается верхом на кабане на ночную Пьяцца-дель-Грандука (сейчас – площадь Синьории, Piazza della Signoria),

все вокруг внезапно оживает, – и, оказавшись там, поверить в это нетрудно. Ночью на безлюдной площади единственным внешним источником эмоциональных переживаний становятся произведения искусства – а их густота здесь существенно превосходит среднефлорентийский показатель (если, конечно, галереи не считать). Ощущение «одушевленности» усиливается еще и тем, что, если приглядеться, между отдельными скульптурами как бы угадывается безмолвный диалог. Например, если встать за спиной Персея и посмотреть на Нептуна, то складывается впечатление, что первый хвастается своим трофеем, а второй в ответ скептически качает головой. Чтобы «поймать волну» в такой компании, особой фантазии не надо – просто открой глаза да смотри.

Илл. 6

Площадь Синьории. Лоджия Ланци

Прежде всего они направились на Пьяцца-дель-Грандука; бронзовая лошадь на герцогском монументе громко заржала; пестрые гербы на старой ратуше засветились, точно транспаранты, а Микеланджелов Давид взмахнул пращою; повсюду пробуждалась какая-то странная жизнь. Бронзовые группы «Персей» и «Похищение сабинянок» стояли, точно живые…

Населенная скульптурами площадь Синьории служит хорошим «разогревом» для перехода на следующий уровень – в галерею Уффици,

что сразу за углом. С непривычки и без прелюдии там можно и в обморок хлопнуться – это явление, вообще характерное для Флоренции, называют «синдромом Стендаля»: повышенная концентрация искусства создает такой мощный эмоциональный фон, что у неподготовленного зрителя буквально «вылетают пробки». Вы спросите, зачем кабан потащил туда несчастного парнишку? Так ведь у него и выбора не было: без невинного дитяти с места не сойдешь, а мраморного папу проведать уже двести лет как хочется (оригинал Порчеллино до сих пор выставлен в Уффици, в главном коридоре западного крыла).

Илл. 7

Галерея Уффици. Главный коридор западного крыла

Вот они вступили в длинную галерею; мальчик хорошо знал ее: он бывал здесь и прежде. Стены пестрели картинами, повсюду стояли бюсты и статуи, озаренные чудным светом; казалось, здесь царил светлый день.

Галерея Уффици изначально задумывалась вовсе не как музей, а как административный центр – ее название дословно переводится с итальянского как «галерея канцелярий». Однако грезам герцога Козимо Медичи о централизации городских служб не суждено было сбыться, и с конца XVI века в несостоявшийся офисный центр начала переезжать фамильная коллекция произведений искусства. Описывать ее бессмысленно – силы покидают еще на этапе составления перечня. Андерсен, похоже, вовремя это понял и ограничился тем, что особенно впечатлило лично его. Однако до такого простого способа почему-то додумались не все.

Илл. 8

Галерея Уффици. Мраморный оригинал Порчеллино

Однажды, например, супруга английского короля Георга III Шарлотта Мекленбург-Стрелицкая, покровительница искусств и, как принято считать, изобретательница шарлотки с яблоками, засмотрелась на полотно Якоба де Форментро «Кабинет
Страница 12 из 22

картин» и поняла, что хочет такое же. Реакция короля не заставила себя ждать, и в 1772 году во Флоренцию отправляется придворный художник Иоганн Цоффани с заданием изобразить наиболее значимые работы из собрания Медичи. Вот только масштаба катастрофы никто себе не представлял, особенно сам художник, командировка которого в итоге затянулась на пять лет.

Жемчужины коллекции выставлялись в зале «Трибуна» галереи Уффици, и за основу картины Цоффани взял именно его интерьер (работу так и назвали – «Трибуна Уффици»). Однако содержимое одного зала при всей своей выразительности задачу «насвистеть Моцарта» решало не слишком достоверно, поэтому пришлось импровизировать. Как потом писали критики, Цоффани, вероятно, ставил себе цель показать не стилистически цельную выборку, а наоборот, срез всего представленного многообразия. У меня же при первом взгляде на картину возникло объяснение иного толка: паникуешь – смейся. Когда богатый заказчик-сумасброд (у Георга III действительно было не все в порядке с головой) делает тебе предложение, от которого невозможно отказаться, единственный способ выйти из ситуации победителем – это довести ее до политкорректного абсурда. Цоффани, судя по всему, так и поступил. В результате на холсте размером чуть менее двух квадратных метров утрамбовались в общей сложности восемьдесят произведений скульптуры и живописи, скопированных с точностью до завитушек на рамах, а оставшееся свободное место (не спрашивайте, как) заняла группа из двадцати английских туристов, которую Хорас Уолпол впоследствии обозвал «стадом юных путешественников».

Прием сработал на ура. Король сдержанно «высказал удивление столь неуместным поступком, как включение в композицию портретов сэра Горацио Манна и прочих», и больше никогда не нанимал Цоффани, однако за работу все-таки щедро заплатил. Картина некоторое время провисела во дворце Кью, после чего была перемещена в Верхнюю библиотеку Букингемского дворца, где и находится по сей день, служа немым напоминанием о душевном недуге своего заказчика. Впрочем, в каждой шутке есть доля правды: несмотря на свою визуальную комичность, картина Цоффани удивительно точно передает первое впечатление от галереи Уффици – сплошная каша в голове.

Экскурсия, которую проводит главному герою бронзовый кабан, тоже начинается с Трибуны. Во времена Андерсена там выставлялись рядом обе описанные им Венеры, образуя, так сказать, эстетический тандем. Глядя на них обеих одновременно, почти кожей ощущаешь разницу температур: одна холодная, божественная, недосягаемая, вторая жаркая, земная, плоть и кровь. Сейчас, когда от одной к другой приходится тащиться с этажа на этаж, впечатление, конечно, смазывается, а вот Андерсен должен был почувствовать себя как под контрастным душем.

Венера Медицейская

традиционно больше привлекала поэтов: этих хлебом не корми, дай только культ недосягаемого[14 - Хотя в некотором смысле не такая уж она и недосягаемая: точная гальваническая копия этой Венеры (кстати, современница Андерсена) красуется в Царском Селе; а если вам, как поэту, ближе мрамор, то пожалуйте в Пушкинский музей в Москве или в Петергоф.]. Байрон в «Паломничестве Чайльд-Гарольда» посвятил ей целых пять строф, а некоторые (не будем показывать пальцем) вообще бегали на свидания с ней чуть ли не ежедневно. И это уже после реставрации 1815 года, в результате которой она, как недавно выяснилось, лишилась сусального золота на локонах и красной краски на губах – Маяковский бы такое точно не одобрил. (Кстати, оказалось, что у нее еще и уши проколоты – в общем, давала жару, когда помоложе была.)

Илл. 9

Галерея Уффици. Венера Медицейская, Гладиаторы и Точильщик

Вот перед ним прелестная нагая женщина – такое совершенство природы могло быть воспроизведено в мраморе только искусством несравненного художника. <…>

Люди зовут ее Венерой Медицейской.

Венера Урбинская,

напротив, навязывает ближний бой, провоцирует на грани фола – ее даже одно время завешивали репродукцией «Небесной любви», чтобы посетителей не смущать. И тут уже подключаются прозаики – эти народ приземленный, невербальный язык читают хорошо, а он у Венеры такой, что сам Аллан Пиз мог бы позавидовать: пока соображаешь, ты уже пропал. По описанию Андерсена это не так очевидно (Венеры застали его на полпути между поэзией и прозой), а вот Марк Твен, например, побывавший в Уффици сорока годами позже, в выражениях не стеснялся. В «Пешком по Европе» он клеймит полотно Тициана «самой греховной, самой развратной, самой неприличной картиной, какую знает мир», причем даже «не из-за того, что богиня разлеглась голая на кровати, но из-за одного лишь положения ее руки». И сразу думаешь: ага, Юпитер, ты сердишься – значит, зацепило. Венера Боттичелли ведь точно так же держит руку, но куда там благочестивой Симонетте Веспуччи до куртизанки Анджелы дель Моро!

Илл. 10 Галерея Уффици. Венера Урбинская

Тут было еще одно изображение Венеры, земной Венеры, полной жизни и огня, какою грезилась она Тициану <…> Прекрасное, ничем не прикрытое тело Тициановой Венеры покоилось на мягком ложе; грудь ее тихо вздымалась, голова слегка шевелилась, пышные волосы падали на круглые плечи, а темные глаза горели страстью.

Мужское окружение богинь тоже примечательно. Андерсен описывает то, что лежит на поверхности: двое юношей борются, третий точит меч, все это перед богиней красоты, а значит, и ее ради. В действительности же эти персонажи никогда не принадлежали к одной скульптурной группе – но ведь тем и жива профессия рассказчика, что позволяет связывать несвязанные вещи.

Борцы, которых Андерсен называет гладиаторами, на самом деле панкратионисты, то есть атлеты, занимающиеся древнегреческой борьбой панкратионом (гладиаторские бои появились много позже греческого оригинала этой скульптуры, да и сражались гладиаторы вооруженными). Фигуры были изначально найдены без голов (их статуям приделали уже по заказу Медичи), так что личности героев остались невыясненными. Известно, впрочем, что одним из чемпионов по панкратиону был сам Платон, так что, возможно, мы являемся свидетелями не столько спортивного состязания, сколько жаркого философского диспута.

Точильщик тоже непрост. Поначалу его считали крестьянином, затем цирюльником и только в XVII веке, проведя аналогию с изображением на одной из античных гемм, догадались, что это персонаж мифологического сюжета «Наказание Марсия». Марсий был сатиром и попал под божественную раздачу дважды, по нарастающей. В первый раз бедняге досталось от Афины за то, что подобрал выброшенную ею флейту, а во второй – уже от Аполлона, за то, что благодаря этой самой флейте превзошел его в искусстве музицирования. И если в случае с Афиной незадачливому музыканту удалось отделаться оплеухой, то Аполлон по мелочам размениваться не стал и живьем содрал с бедолаги кожу. Ее потом демонстрировали на правах аттракциона, поскольку при звуках флейты она начинала пританцовывать, как бы напоминая: не подбирай то, что бог выбросил, и уж тем более не используй это, чтобы бога превзойти. И тут становится понятна форма лезвия, которое Точильщик держит в руках, – никакой это, конечно, не меч, а
Страница 13 из 22

обычный шкуросъемный нож.

Некоторое время вся эта дружная компания обитала под одной крышей, но, поскольку долго выносить коктейль из философских споров и музыкальных состязаний не всякой женщине под силу, в конце концов Венера Урбинская не выдержала и сбежала в зал № 83 ко всему остальному Тициану. С тех пор контраста в Трибуне поубавилось, и стало поспокойней. Но не Андерсену с его героем.

После Трибуны кабан последовательно обходит все залы галереи – и тем интереснее, что из всей остальной коллекции внимание Андерсена привлекает именно картина «Сошествие Христа в Чистилище» Аньоло Бронзино.

Поначалу это сбивает с толку: мало, что ли, в Уффици шедевров? Почему именно она? К счастью, в тексте на этот счет есть авторская подсказка. Персонажей на полотне битком (как и положено в Чистилище), но Андерсен останавливает внимание только на двух – и это дети, на лицах которых читается «выражение твердой уверенности в том, что они взойдут на небо». Взрослый религиозный человек всегда немного завидует этому: когда у тебя в душе постоянно происходит перетягивание одеяла, сила веры может ослабнуть, и останется только «робкая, неуверенная надежда и смиренная мольба». Невинные же дети идут на небо без суда и следствия – Бронзино поймал этот момент очень точно, и Андерсен не мог этого не оценить.

Илл. 11

Музей церкви Санта-Кроче. «Сошествие Христа в Чистилище»

Рисовал картину флорентиец Аньоло Бронзино. Лучше всего в ней – выражение на лицах детей твердой уверенности в том, что они взойдут на небо. Двое малюток уже обнимаются друг с другом; один, стоящий повыше, протягивает руки стоящему пониже, указывая при этом пальцем на самого себя, как бы говоря: «Я иду на небо!» На лицах же взрослых написаны робкая, неуверенная надежда и смиренная мольба.

Сами флорентийцы, однако, восторгов Андерсена по поводу этой картины не разделяли – собственно, так она и оказалась в Уффици. Изначально «Сошествие Христа в Чистилище» писалось для капеллы Занчини в церкви Санта-Кроче, но в 1821 году после долгих препираний полотно было выдворено оттуда как содержащее слишком много обнаженной натуры для религиозного произведения. Провисев в галерее Уффици более сотни лет – и попав благодаря этому в сказку Андерсена, – картина серьезно пострадала во время наводнения 1966 года и потом долгие годы ждала очереди на реставрацию. Но конец у этой истории не по-андерсеновски счастливый: блестяще восстановленная, в 2006 году она вернулась в Санта-Кроче, правда, не в саму церковь, а в ее музей. Мы тоже сейчас туда заглянем – нам с нашими героями как раз по пути. Выйдя из галереи на площадь Синьории, обогните фонтан Нептуна по часовой стрелке – и Виа-деи-Гонди (Via dei Gondi), переходящая в Борго-деи-Гречи (Borgo dei Greci), выведет вас почти по прямой.

Санта-Кроче и окрестности

Базилика Санта-Кроче (La basilica di Santa Croce, или попросту церковь Святого Креста) для итальянцев – примерно как Кремлевская стена для русских или Кафедральный собор Роскилле для датчан. По населению элитных некрополей отлично читается национальная система культурных приоритетов: в Роскилле покоятся королевские особы, в Москве – партийная верхушка, маршалы и космонавты, а во Флоренции – видные деятели науки, искусства и политики. И если причина, по которой бронзовый кабан направился в Санта-Кроче, не совсем понятна (разве что взял след «Сошествия Христа в Чистилище»), то интерес автора вполне закономерен: где бы Андерсен ни оказался, он непременно стремился познакомиться с коллегами по цеху в самом широком смысле. Подымавшему ли с постели Александра Дюма не поднять из-под могильной плиты Микеланджело Буонарроти?

Илл. 12

Церковь Санта-Кроче. Гробницы в правом приделе

Изображения, помещавшиеся на мраморных саркофагах в правом приделе церкви, казалось, все ожили. Тут стоял Микеланджело, там – Данте с лавровым венком на челе, здесь – Альфьери, Макиавелли – повсюду великие мужи, гордость Италии.

Церковь Санта-Кроче великолепна, куда красивее, хоть и не так велика, как мраморный Флорентийский собор.

Илл. 13 Фасад церкви Санта-Кроче

В церкви Санта-Кроче

похоронены порядка трехсот именитых итальянцев, но далеко не сразу понимаешь, как они все туда помещаются. Мраморный неоготический фасад, которым церковь выходит на площадь,

настолько эффектен, что сразу отвлекает внимание от других частей здания; а поскольку он еще и очень компактен, то и сама церковь анфас кажется игрушечной – когда на самом деле она огромна. Пишут даже, что Санта-Кроче – самая большая францисканская церковь в мире (хотя что-то подсказывает, что оговорка «францисканская» добавлена неспроста).

Может показаться, что из упокоившихся в Санта-Кроче знаменитостей Андерсен называет только самые громкие имена, однако дело здесь не только в громкости. Изображенный набожным Андерсеном бронзовый кабан – оживший персонаж языческого мифа, поэтому дальше открытых дверей церкви ему хода нет, таковы уж правила. А с этой точки видны как раз только гробницы Микеланджело, Галилея,

Данте, Альфьери и Макиавелли, потому что они самые приметные и расположены ближе всего к центральному входу.

Илл. 14

Церковь Санта-Кроче. Гробница Галилея

С надгробного памятника, помещавшегося в левом приделе церкви, струился какой-то удивительный свет, словно вокруг образовалось сияние из сотни тысяч движущихся звезд. На памятнике красовался герб: красная, словно пылающая в огне, лестница на голубом поле.

То была гробница Галилея; она очень проста, герб же полон глубокого значения. Он мог бы послужить гербом самого искусства или науки: представителей их ведь тоже ведет к бессмертию пылающая лестница…

Не спешите, однако, совсем уж благоговеть: здесь тоже свои подвохи. Так, упомянутая Андерсеном гробница Данте – на самом деле не гробница, а кенотаф (то есть, попросту говоря, мемориальная пустышка). Отношения с родиной у Данте были сложные, и окончательное примирение не наступило до сих пор. Настоящая могила Данте находится в Равенне, местные жители заправляют лампаду над ней флорентийским маслом, но согласия на перезахоронение останков поэта в изгнавшем его когда-то городе не дают. Замаливая свои грехи перед Данте, флорентийцы даже поставили ему в 1865 году помпезный памятник в самом центре площади Санта-Кроче – в лавровом венце и с четырьмя львами по углам. Правда, потом поняли, что он мешает играть в кальчо[15 - Флорентийский предок современного футбола, о котором Генрих III Валуа отзывался как «мелковато для войны, жестковато для игры».], и передвинули на нынешнее место – на центральную лестницу чуть слева от входа в церковь, то есть так, чтобы не загораживал фасад. Как бишь там говорится: любовь – это поступки?

Не пуская кабана внутрь церкви из соображений религиозной корректности, Андерсен лишает читателя не только фресок Джотто и капеллы Пацци, но и еще кое-чего на букву «к» – клуатров[16 - Крытая галерея, обрамляющая прямоугольный внутренний двор в средневековых монастырях или университетских колледжах.] (наконец-то я узнал, как это называется). В ансамбле церкви их целых три, и самый красивый, конечно, – работы Брунеллески. Впрочем, не спешите туда сразу: во-первых, здесь сама
Страница 14 из 22

атмосфера не располагает к спешке, а во-вторых, рискуете проскочить неприметный вход в музей и так и не увидеть «Сошествие Христа в Чистилище». Картина выставлена в самом дальнем зале, в помещении бывшего рефектория (то есть попросту столовой), и пока до нее дойдешь, голова уже начинает лопаться от впечатлений. Но не вздумайте сломаться раньше времени: это прекрасная кульминация, после которой можно уже и в клуатр Брунеллески. Там, напротив, царят покой и умиротворение: в каменных галереях – прохладный ветерок, по углам внутреннего сада – раскидистые розовые кусты, вот только рядом с каждым, как бы в напоминание о национальном темпераменте, – облупленная фанерная табличка: «Розы не рвать». «Помнишь, девочка, гуляли мы в саду…»

Умиротворившись клуатрами и выйдя обратно на площадь, можно для полноты картины прогуляться по соседним кварталам, хотя и необязательно: окрестности Санта-Кроче крайне невыразительны. Единственное, ради чего это может иметь смысл, – это поиск прототипа мастерской перчаточника, взявшего главного героя к себе в ученики. Увы, Андерсен не дает ее точного описания, кроме как «маленький домик на одной из боковых улиц». Боковые улицы

есть только к северу от церкви, и маленькие домики на них можно по пальцам перечесть – но кто сказал, что застройка этих кварталов не изменилась с XIX века? Чтобы проверить это, пришлось бы лезть в городские архивы, а делать это ради второстепенного объекта нам было, признаться, лень. Поэтому мы пошли по пути наименьшего сопротивления и назначили мастерской перчаточника один из домиков

у сада на улице Борго Аллегри (Borgo Allegri) – это, пожалуй, самое милое место в округе, и где, как не здесь, жить доброму перчаточнику.

Илл. 15

Улица Борго Аллегри

Мальчик ответил, и старик повел его в маленький домик на одной из боковых улиц неподалеку от церкви.

Они вошли в перчаточную мастерскую: пожилая женщина прилежно шила, а по столу перед ней прыгала маленькая беленькая болонка, остриженная так коротко, что сквозь шерстку просвечивало розовое тельце. Болонка кинулась к мальчику.

Илл. 16

Возможно, тот самый домик перчаточника

Возвращаясь же к церкви Санта-Кроче, могу подсказать лучший вид на нее – от сувенирной лавки Джорджи (Giorgi), которая выходит на площадь в десяти метрах от перекрестка Виа-деи-Бенчи (Via dei Benci) и Борго-деи-Гречи (Borgo dei Greci). Я был во Флоренции дважды с разницей в пять лет и оба раза делал там один и тот же снимок: справа от входа в лавку висит большое зеркало в резной деревянной раме, и в нем отражается мраморный фасад. Здесь, сделав фото на память, мы попрощаемся с бронзовым кабаном – ему уже пора вернуться на свой постамент на Меркато Нуово, а сами перемотаем пленку вперед и прогуляемся немного в будущее нашего героя – до галереи Академии.

Галерея Академии

Галерея флорентийской Академии изящных искусств, или попросту галерея Академии (Galleria dell’Accademia), – не меньшая когнитивная катастрофа, чем галерея Уффици. Возможно, и хорошо, что Андерсен упоминает ее только в контексте воображаемой выставки – иначе там тоже можно было бы увязнуть навсегда.

Для полного погружения хотелось бы, конечно, чтобы описанная Андерсеном выставка была настоящей, а картины главного героя имели реальные прототипы. Все возможности для этого были: Андерсен был в галерее Академии (правда, не в 1834, а в 1833 году – за год до выставки, на которую он ссылается в «Бронзовом кабане») и запросто мог «срисовать» работы своего персонажа с увиденных экспонатов. Подтвердить это предположение можно было только одним способом – изучив каталоги выставок галереи за 1833–1834 годы (ведь оцифровано в современном виде еще далеко не все, да и поиск по картинкам работает через пень-колоду). Работы это, конечно, сулило невпроворот, но соблазн раскрыть тайну «Бронзового кабана» был так велик, что пришлось искать способы – а кто ищет, тот, как водится, всегда найдет.

При активной поддержке одного видного флорентийского искусствоведа (а по совместительству – любимой троюродной сестры) мне удалось добраться до архивов Академии и взглянуть на документацию за 1833–1834 годы – антикварный «кирпич» в несколько сотен страниц красивого рукописного итальянского. Сестра потом благодарила за интересно проведенное время и новые профессиональные знакомства, но опыт, как известно, – это то, что мы получаем, не получив результат. В документах, увы, оказались упомянуты только выставки тематических конкурсов, но никаких кабанов и собачек с полотен андерсеновского героя там и близко не лежало. На этом поиски пришлось свернуть и, скрепя сердце, признать картины выдумкой сказочника – хотя верится, конечно, с трудом.

Впрочем, частные неудачи – не повод игнорировать галерею Академии, даже если ты не искусствовед и вооружен только своим первичным восприятием. Идти туда стоит в любом случае, как минимум ради микеланджеловского Давида. Мраморный оригинал ослепителен, он размазывает и сворачивает в трубочку, от него хочется то ли восторженно остолбенеть, то ли прижать уши и забиться в угол. Копия, что стоит на площади Синьории у входа в палаццо Веккьо (Palazzo Vecchio), по сравнению с ним аморфна, уныла и тускла. Колорита оригиналу добавляет и веселая компания других, незавершенных, скульптур Микеланджело, выставленная в соседнем коридоре, который оттого становится похож на лабораторию по клонированию из «Чужого-4». Описывать остальное не имеет смысла: так ли ценно искусство вне контекста истории искусств? Главное – бронируйте билеты заранее, лучше за пару месяцев, а то рискуете не попасть. И берите в гиды искусствоведа (или, как мы, трех). Это, кстати, ко всей Флоренции относится.

Из галереи Академии – прямая дорога по Виа Рикасоли (Via Ricasoli) до собора Санта-Мария-дель-Фьоре (La Cattedrale di Santa Maria del Fiore), и здесь можно было бы продолжить с новой силой, но у Андерсена, как впоследствии у Кортнева, «внезапная смерть героя разрушает идиллию».

Когда сказка неожиданно обрывается, начинаешь недоумевать: подождите, это что, вся Флоренция? А где история про купол Брунеллески? Где смотровые башни, где тайный подземный ход внутри плотины Святого Николая, где Понте Веккьо, где панорама с площади Микеланджело и церковь Сан-Миниато-аль-Монте? Но потом понимаешь: нельзя написать книгу, в которую Флоренция влезла бы целиком. Каждая книга будет давать свой срез в зависимости от того, о чем она, кем и когда написана. Потому что Флоренция – фрактальна, а литература – нет. И это хорошо, потому что значит, что мы сюда еще вернемся. Как и Андерсен.

Хольгер Датчанин

Дания: Хельсингёр

Хольгер Датчанин стал сказочным героем задолго до Андерсена – причем самое интересное, что даже не стараниями датчан. Он многократно фигурирует во французской средневековой романтической литературе (впервые в «Песни о Роланде») как вассал и соратник императора Карла Великого. Французы называют его на свой манер Ожье, но с обязательным добавлением «Датчанин», ведь по одной из версий он был сыном датского короля Гудфреда – того самого, что построил Даневирке (Dannevirke) – «Великую ютландскую стену», призванную оборонять Данию от вторжений с юга.

Впрочем, давайте по порядку.

Как принц датский стал королем под
Страница 15 из 22

горой

Начинается легендарная история Ожье Датчанина там же, где и заканчивается, – в подземелье. Дело в том, что Гудфред, отец Ожье, все свое правление посвятил борьбе против империи франков. Став королем, он первым делом начал готовить вторжение в Саксонию, на что Карл Великий решил ответить симметрично: Ожье, состоявший на тот момент у императора на службе, как сын потенциального агрессора был взят в заложники и посажен в темницу. Это немного охладило пыл Гудфреда, и конфликт временно угас.

https://goo.gl/xdx0LJ (https://goo.gl/xdx0LJ)

Отсканируйте QR-код, чтобы открыть электронную карту

Долго сидеть в темнице, однако, Ожье не пришлось: Карл Великий как раз в то время готовил поход против сарацин, и разбрасываться крепкими воинами было негоже. Незадолго до выступления Ожье заводит роман с дочерью тюремщика и приживает с ней бастарда, после чего со спокойной совестью уходит в поход и совершает там множество ратных подвигов, за что получает от Карла полное прощение (как будто он чем-то провинился). За двадцать лет, проведенные Ожье в походе, его сын успевает вырасти и стать пажом при дворе. Впоследствии из этого выходит некрасивая история: сын Карла Великого предлагает ему сыграть в шахматы, но с треском продувает и, вспылив от обиды, проламывает ему череп шахматной доской (привет «Джентльменам удачи»)[17 - Считается, что именно после этого инцидента шахматы были из соображений безопасности запрещены у тамплиеров.]. Ожье требует от Карла справедливости по принципу «кровь за кровь», но вместо нее напрашивается на изгнание. Ничего не поделаешь: что позволено Юпитеру, не позволено быку.

Изгнанный Ожье в конце концов находит приют у лангобардов, а когда в их земли вторгаются войска Карла Великого, из чувства мести возглавляет сопротивление. Изрядно потрепав захватчиков, сопротивленцы все же терпят поражение, и Ожье снова оказывается у Карла в темнице. И тут, откуда ни возьмись, появляются сарацины, прознавшие, что их заклятый враг Ожье Датчанин теперь в лютой немилости, а значит, бояться больше нечего и можно спокойно идти бить франков. Карл понимает, что без Ожье ему сарацин не одолеть, и выпускает узника на свободу. Верный своему долгу (у вас глаз не дергается еще?), Ожье соглашается встать во главе войска и вновь разбивает сарацин, за что получает еще одно, теперь уже полнейшее, прощение, несметные богатства и английскую принцессу в жены.

Вроде бы похоже на счастливый конец, но в более поздних источниках история получает совсем уж фантастическое продолжение в виде путешествия Ожье на Авалон и дружбы с королем Артуром. Именно это в результате и переводит его из разряда исторических лиц в статус мистического «короля под горой», из-за которого весь сыр-бор. Но не может же быть так, чтобы у всех был свой «король под горой» (вспоминаем нашего Илюшу), а у датчан не было?

Естественно, история такого великого соотечественника не могла пройти мимо датских патриотов. В XVI веке французские предания про Ожье Датчанина переводят на датский язык, а в процессе как бы невзначай оказывается (см. известный анекдот про Рабиновича), что не Ожье, а Хольгер, не королевич, а король, не бился с сарацинами для Карла, а защищал свою страну от врагов, и не уплыл на Авалон, а отправился домой с миром. И уже на родине, устав в пути, присел отдохнуть где-то в пещере да там как был, в доспехах и с мечом, так и уснул вечным сном. И будет спать до тех пор, пока Дании снова не будет угрожать смертельная опасность – а если такой момент, не дай бог, настанет, то он проснется, перевернется, и тут уж врагам несдобровать.

Легенда эта всем понравилась и с тех пор многократно всплывала в датской литературе и драматургии (см., например, историю с оперой «Хольгер Датчанин» в главе про «Обрывок жемчужной нити»). Единственное, что в большинстве случаев оставалось за кадром, – это где именно великий воин спит. Впрочем, об этом чуть позже, а пока поговорим о тех, кому от него уже успело перепасть.

Хольгер Датчанин против адмирала Нельсона

Не будь Андерсен самим собой, он бы, возможно, просто художественно пересказал сюжеты легенд о Хольгере Датчанине да на том бы и успокоился. Однако маэстро пошел другим путем, который подсказало ему событие, произошедшее незадолго до его рождения и получившее название Копенгагенского сражения.

В то время – на рубеже XVIII–XIX веков – в Европе вовсю бушевали войны: Франция отрабатывала хорошо знакомую нам концепцию «экспорта революции». Изначально Россия входила во Вторую антифранцузскую коалицию, но после ряда обидных разногласий[18 - Одним из таких разногласий стал захват англичанами Мальты – см. историю ордена госпитальеров в главе про «Обрывок жемчужной нити».] откололась от нее и начала искать новых союзников в борьбе против старых. На эту роль хорошо подходили нейтральные страны, имевшие зуб на англичан за то, что те задерживали и обыскивали их торговые суда на предмет грузов для Франции. Так появилась Вторая лига вооруженного нейтралитета, куда, кроме России, вошли Пруссия, Швеция и Дания.

Англичане восприняли Лигу как угрозу для своих интересов: во-первых, она ослабляла экономическую блокаду Франции, а во-вторых, могла поставить под удар поставки английскому флоту корабельного леса из Скандинавии. В результате в начале 1801 года англичане отправили к берегам Дании полсотни кораблей под командованием адмирала Паркера и вице-адмирала Нельсона (да-да, того самого) с задачей добиться выхода Дании из Лиги «путем дружественных переговоров или военного вмешательства», а затем атаковать отряд русского флота в Ревеле (нынешнем Таллине), пока не вскрылся лед и у противника отсутствовала возможность выслать подкрепление из Кронштадта.

«Дружественные переговоры» в английском стиле, как вы догадываетесь, не задались. Более того, пока англичане ждали ответа на свой ультиматум, датчане успели основательно подготовиться к обороне. В этом им помогла и сама природа: пролив Эресунн (?resund) изобилует отмелями, а ни достоверных карт глубин, ни местных лоцманов у англичан не было – в результате три их судна сели на мель еще до начала сражения, и тяжелые корабли с глубокой осадкой пришлось вообще оставить за пределами поля морского боя. Пересмотрев тактику и проведя тщательную рекогносцировку, утром 2 апреля (кстати, в день рождения Андерсена) англичане наконец атаковали. Оборонялись датчане яростно. В ходе пятичасовой перестрелки обе стороны понесли серьезные потери; некоторые историки даже полагают, что англичане могли бы и проиграть сражение, дойди дело до введения в бой резервов. Однако те не пригодились: заключив перемирие на сутки, стороны вступили в переговоры, в самый разгар которых пришло известие из Санкт-Петербурга об убийстве Павла I. Это, в свою очередь, означало скорый конец Лиги и развязывало датчанам руки, так что уже через неделю было подписано мирное соглашение. Англичане, спалив большую часть захваченных датских кораблей, убрались восвояси, начались переговоры о расторжении Лиги, а русский отряд ушел из Ревеля под защиту кронштадтских фортов. Впрочем, англичане еще вернутся через шесть лет, и все будет гораздо грустнее – но об этом в главе про «Маленького Тука».

Поражение «по очкам»
Страница 16 из 22

в противостоянии с английским флотом вполне можно было считать крупным военным достижением (считается, что Копенгагенское сражение далось англичанам даже труднее, чем Трафальгарское). Датчане очень гордились, что дали прикурить самому Нельсону, и тут как бы сам собой напрашивался мистический подтекст: раз утерся столь грозный противник, значит, с нами сила – не иначе как сам Хольгер Датчанин помогает. Эту-то тему и подхватывает Андерсен: персонаж его сказки – дедушка, служивший во время Копенгагенского сражения на линейном корабле «Дания», рассказывает о неизвестном матросе, который бился с ним плечом к плечу, распевая старинные песни, и был якобы неуязвим. Старик подозревает, что это и был Хольгер Датчанин, очнувшийся ото сна и пришедший им на помощь. Откуда он пришел? Давайте-ка разберемся.

Романтика против фактов

По одному из предположений, «та самая» гора, где заснул по дороге домой Хольгер Датчанин, располагается где-то в районе Хауреберга (Havrebjerg), что неподалеку от Слагельсе (Slagelse). С одной стороны, это было бы логично, потому что это как раз на пути в столицу, а с другой – не очень, поскольку в окрестностях Хауреберга нет никаких гор.

Неизвестный автор другой, более «ванильной» версии, вероятно, рассудил, что легендарному королю не пристало спать вечным сном где попало, в какой-то грязной пещере. Гораздо лучше для этого подошло бы подземелье какого-нибудь величественного старинного замка. Вот, например, Кронборг (Kronborg),

что под Хельсингёром (Helsing?r),

– прекрасный вариант: замок древний, прославленный, к тому же всего в сорока километрах от Копенгагена (если вдруг что, то и доплыть недалеко).

Обе эти версии были представлены в сборнике датских народных преданий Юста Маттиаса Тиле,[19 - Одна из ключевых персон датского Золотого века, друг и покровитель Андерсена, а также отец прототипа главной героини его сказки «Цветы маленькой Иды».] вышедшем за два года до «Хольгера Датчанина», – и угадайте, какую из них выбрал Андерсен.

Илл. 1

Замок Кронборг

Илл. 2

Хельсингёр

Тут нужно еще заметить, что он был знаком и со Слагельсе, и с Хельсингёром не понаслышке. Так уж заведено, что тот, кто хочет стать поэтом, должен уметь не только тонко чувствовать, но и грамотно писать. В юные годы Андерсен пытался было игнорировать подобные мелочи на пути к мечте, но, к счастью, старшие товарищи и покровители быстро смекнули, что так дело не пойдет, и отправили начинающего автора подучиться в гимназию – и, что символично, как раз сначала в Слагельсе, а потом в Хельсингёр. В Хельсингёре состоялось знакомство Андерсена с Кронборгом, затем вышел сборник Тиле – таким образом, на момент созревания идеи «Хольгера Датчанина» все декорации для него уже были готовы.

Однако при всей романтичности данной версии заснуть в Кронборге исторический Хольгер Датчанин не мог – хотя бы потому, что в его времена на этом месте не было никакого замка. Только через шестьсот с лишним лет после событий, описанных в «Песни о Роланде», королю Эрику Померанскому пришла в голову отличная бизнес-идея: поставить по крепости на противоположных берегах пролива Эресунн (он же, на немецкий манер, просто Зунд) в самой узкой его части и сделать пролегающие через него морские торговые пути платными. Так появилась «зундская пошлина», а гарантом ее получения стали крепости Кернен (Kernen) на восточном берегу, в Хельсингборге (Helsingborg), и Кроген (Krogen) на западном, в Хельсингёре; последняя как раз и была «бабушкой» Кронборга. Пошлина эта, кстати, просуществовала аж до 1857 года, то есть на момент написания «Хольгера Датчанина» (1845) она еще взималась. А значит, пушечные сигналы,

которыми андерсеновский Кронборг обменивается с проходящими мимо кораблями, следует читать не как «Здравия желаем!» и «Спасибо!», а как «Деньги на бочку!» и «Слышу, не глухой».

Илл. 3

Береговые батареи Кронборга, обращенные к проливу

Есть в Дании старинный замок – Кронборг; лежит он на самом берегу Зунда, и мимо него ежедневно проходят сотни кораблей: и английские, и русские, и прусские. Все они приветствуют старый замок пушечными выстрелами: бум! Из замка тоже отвечают: бум! Это пушки говорят: «Здравия желаем!» – «Спасибо!»

Как говорят французы, самые умные речи исходят из желудка. По мере развития военных технологий крепость Кроген постепенно перестала быть весомым аргументом в деле сбора зундской пошлины – требовалась модернизация. Затеяли ее в XVI веке: начали с добавления бастионов по углам крепостной стены, а потом, видно, уже не смогли остановиться и перестроили вообще всю крепость в ренессансный замок – его-то и назвали Кронборгом. А поскольку использовать его планировалось еще и как королевскую резиденцию (и он даже успел побыть ею какое-то время), то в проект, помимо оборонительных сооружений, включили также палаты для короля, королевы и фрейлин, бальный зал, часовню и площадку для театрализованных представлений (правивший тогда Фредерик II был большим поклонником театра). Ну а дальше, естественно, все было как в анекдоте про «а теперь попробуем со всем этим взлететь».

Неприятности начались уже менее чем через пятьдесят лет: в 1629 году в результате неосторожного обращения с огнем замок полностью сгорел. Восстановление одного только экстерьера заняло десять лет, а вскоре после этого, в 1658 году, разразилась очередная датско-шведская война, так что интерьер не особо и понадобился. Шведы подошли тогда вплотную к Копенгагену и, опасаясь вмешательства голландского флота, решили перекрыть Эресунн, для чего захватили сначала Хельсингборг, затем Хельсингёр и взяли штурмом Кронборг. Когда же выяснилось, что затея себя не оправдала – голландцы все-таки прорвались, – захватчики оставили замок, но в качестве клока шерсти с паршивой овцы прихватили с собой оттуда все восстановленные к тому времени детали интерьера, которые смогли унести, включая потолочную роспись.

Датчане сочли это намеком и вторично модернизировали фортификации замка, добавив внешние оборонительные валы и кронверк,

что сделало Кронборг самой на тот момент неприступной крепостью в Европе. С тех пор, как и следовало ожидать, в войнах он больше не участвовал (хочешь рассмешить Бога – запланируй что-нибудь). Королевская фамилия тоже утратила к замку всякий интерес, и он был всецело отдан под юрисдикцию военных, а какое-то время даже выполнял по совместительству функцию тюрьмы – именно таким его и застал Андерсен. (В этой тюрьме, кстати, отбывал наказание еще один из его героев – но об этом в главе про «Предков птичницы Греты».)

Вот так и выходит, что Хольгер Датчанин с Кронборгом хоть оба и из глубины веков, а все же совсем не ровесники.

Илл. 4

Фортификации Кронборга со стороны Хельсингёра

Однако оказаться в казематах Кронборга Хольгер Датчанин теоретически мог – если вспомнить о его пребывании на Авалоне. На этом острове, как известно, время замедляет свой бег, так что, проведя там по ощущениям какую-нибудь неделю, можно вернуться на грешную землю спустя несколько веков. Такая трактовка, кстати, присутствует в одной из легенд – там, правда, Хольгер Датчанин переносится вперед всего на двести лет, а по-хорошему надо бы на шестьсот. Впрочем, сказочное ли
Страница 17 из 22

это дело – точность! Поселивший Хольгера Датчанина в Кронборге здраво рассудил, что логика и факты бессильны перед лицом романтики. Тем более когда последняя получает мощное подкрепление в виде сказки почтенного господина Андерсена, а затем еще и материальное свидетельство – статую Хольгера Датчанина. Ее бронзовый оригинал был изготовлен в 1907 году по заказу одной гостиницы; скульптура вышла такой удачной, что ее гипсовую пресс-форму решили поставить в кронборгских казематах (что любопытно – рядом с гарнизонной пивоварней). Впоследствии ее заменили бетонной копией, которая стоит там и по сей день, так что каждый побывавший в подземельях замка может подтвердить, что видел спящего защитника Дании собственными глазами. Пойдемте-ка тоже посмотрим.

Один замок на двоих

Казематы Кронборга колоритны даже сами по себе, а уж для такого персонажа, как Хольгер Датчанин, окружения лучше и не придумаешь. Освещения там почти нет (едва хватает, чтобы отличить стену от прохода), поэтому, прежде чем наткнуться на статую, некоторое время бродишь впотьмах – ровно столько, чтобы почувствовать, что почти заблудился[20 - Заблудиться там, к слову, немудрено: казематы были своего рода гибридом казармы и бомбоубежища, рассчитанным на долговременное – до полутора месяцев осады – пребывание нескольких сотен человек.]. И тут наталкиваешься на него

– настолько убедительного, что так и хочется сказать: верю. Поза, выражение лица, детали, пропорции, а главное – подсветка: мягкая, холодная (под стать микроклимату подземелья), она медленно пульсирует, то разгораясь, то угасая, как бы в такт дыханию спящего. Если повезет войти в зал между «выдохом» и «вдохом», громадная фигура прямо на глазах проявится из темноты. Впечатляющее зрелище.

Чтобы спуститься в казематы к Хольгеру Датчанину, нужно купить билет – а он действует на всей территории замка. И тут наконец смиряешься с тем, что в Кронборге андерсеновскому герою приходится потесниться рядом с еще одной литературной знаменитостью – Гамлетом (ведь шекспировский Эльсинор – это на самом деле Хельсингёр, только в англоязычной адаптации названия). Два датских принца делят между собой замок хоть и не совсем по справедливости, но вполне естественно: Хольгера трудно представить себе в покоях, а Гамлета – в подземельях. Кстати, у Андерсена в «Хольгере Датчанине» о Гамлете ни слова[21 - Принц Гамлет (точнее, его прообраз) появляется у Андерсена только в истории «На дюнах», и то в виде собственного могильного кургана (см. соответствующую главу).], что и логично: не восхвалять же английскую литературу там, где только что отбивался от английского флота. Зато кронборгский аудиогид как раз «заточен» под Шекспира, так что хотите совместить реальности – смело вверяйте себя голосу в наушниках.

Илл. 5

В подземельях замка Кронборг

В его глубоком, мрачном подземелье, куда никто не заглядывает, сидит Хольгер Датчанин.

Он весь закован в железо и сталь и подпирает голову могучими руками. Длинная борода его крепко приросла к мраморной доске стола.

Он спит и видит во сне все, что делается в Дании.

Несмотря на ничуть не меньшее количество нестыковок, чем в истории с Хольгером Датчанином, а также на чудовищно несуразные скульптуры Гамлета и Офелии на привокзальной площади Хельсингёра, Кронборг как замок Гамлета воспринимается очень органично. Возможно, именно поэтому впечатления от подземной и надземной части замка совершенно не пересекаются: там своя органичность, тут – своя. Входя в очередной зал, всякий раз ловишь себя на мысли: «Хм, а не здесь ли…» Даже настроение Гамлета становится понятнее (особенно если представлять его в исполнении Смоктуновского): серо, ветрено, промозгло, – как уроженец колыбели трех революций готов подтвердить, что в таком климате черт знает до чего можно додуматься. Отсюда, кстати, и обилие во внутреннем убранстве замка гобеленов, один из которых сослужил дурную службу Полонию. Болтают, кстати, что портрет короля на каком-то гобелене выткан так, что кажется, будто он следит глазами за проходящими мимо туристами, но я специально по нескольку раз ходил туда-сюда – врут, конечно. Королям, даже вытканным на гобеленах, как и в жизни, совершенно не до нас.

Персональный Хольгер

Единственное место в Кронборге, где четко разделенные миры двух принцев сливаются в пеструю какофонию, – это выход из замка, традиционно организованный через сувенирный магазин. Волей-неволей вспоминаешь лавку Йогурта из «Космических яиц» Мэла Брукса – бесконечное множество безделушек на любой, даже самый извращенный вкус (чего стоят одни магнитики на холодильник в виде конструктора средневековых литературных ругательств). Обычно такие места минуешь наспех и зажмурившись, так как обилие мишуры смазывает все впечатление. Но я в этот раз не успел: прямо на меня смотрела маленькая копия той самой скульптуры Хольгера Датчанина – металлическая, литая, блестящая, тяжелая, филигранная. Знаете, бывают такие вещи, которые берешь в руки и сразу понимаешь – мое. Интересно, у нас в Муроме делают аналогичные?

Вообще, наверное, будь я датским мальчишкой, мне было бы очень хорошо от мысли, что где-то есть большой дядя Хольгер Датчанин, который в случае чего придет и всем накостыляет. Даже если он сказочный и костылять все равно придется самому. Потому что когда ты не один, то уже не боишься.

Маленький Тук

Дания: Кёге – Престё – Вордингборг – Корсёр – Роскилле – Сорё

Когда читаешь детское издание «Путешествия Нильса с дикими гусями» Сельмы Лагерлёф, не отпускает ощущение, что что-то не так. Как будто познавательная часть книги изначально была больше, но потом ее обрезали, и теперь то там, то тут аукаются фантомные смыслы. Ощущение не обманывает: если начать раскапывать, то выясняется, что «Удивительное путешествие Нильса Хольгерссона с дикими гусями по Швеции» задумывалось в первую очередь как учебник географии для младших классов и уже потом как сказка; полный текст «Нильса» в русском переводе занимает, на секундочку, семьсот с лишним страниц. Естественно, большинству детей такая книга показалась бы «Улиссом» Джойса, так что впоследствии ее адаптировали, убрав почти всю «учебную» часть (а заодно и фамилию главного героя в заголовке) и сделав основной упор на «сказочную». Но осадочек, конечно, остался.

https://goo.gl/DPGg6Y (https://goo.gl/DPGg6Y)

Отсканируйте QR-код, чтобы открыть электронную карту

Андерсеновский «Маленький Тук» вызывает аналогичное ощущение. Пропадает оно только после прочтения «Обрывка жемчужной нити», потому что тогда понимаешь, куда все делось. Обе эти сказки по отдельности выглядят какими-то недоделанными: первая часть «Обрывка жемчужной нити» содержательна, но слишком приземлена и оттого скучновата; «Маленький Тук» же, наоборот, фантастичен и потому кажется немного поверхностным. Не все, конечно, так просто, но мораль сей басни такова: эти сказки лучше всего воспринимаются в паре – хотя бы потому, что обе они посвящены Зеландии и хорошо друг друга дополняют с точки зрения топографии. В «Обрывке» речь идет о городах, «нанизанных» на железнодорожную ветку, пересекающую остров с востока на запад, поэтому жемчужины зеландского юга
Страница 18 из 22

остаются в стороне. «Маленький Тук» восстанавливает справедливость, присоединяя к копенгагенско-корсёрскому ожерелью несколько сверкающих подвесок, отчего оно превращается в форменное колье.

Разберем-ка его, пока мастер не видит.

Кёге: курицы и деревянные башмаки

Кёге (K?ge)

с ходу производит впечатление одного из самых эмоционально теплых датских городов. Даже визуально там как будто тепло и жизнерадостно: домики в центре – почти тыквенного цвета, рыночная площадь бурлит, на Нёррегеде (N?rregade) плотный поток гуляющих, из щелей между домами и тротуаром растут ярко-красные маки. В каждой подворотне что-то происходит: где-то сидят в плетеных креслах с бокалами вина и слушают скрипку, где-то разливают местный портер и отплясывают рок-н-ролл. Даже городская скульптура хоть и странная, но оптимистичная: выходя с вокзала, первым делом натыкаешься на фонтан, в центре композиции которого сидящий по-турецки антропоморфный конь пытается не дать крылатой львице упорхнуть из его объятий. В общем, здесь с первой минуты настраиваешься на позитивный лад.

Илл. 1

Кёге

Это была курица, да еще из города Кёге!

– Я курица из Кёге! – И она сказала Туку, сколько в Кёге жителей, а потом рассказала про битву которая тут происходила, – это было даже лишнее:

Тук и без того знал об этом.

Андерсен вроде бы тоже представляет Кёге в положительном свете – дескать, вот и местная курица-всезнайка, и битва тут была какая-то историческая… Предложение про битву, правда, заканчивается странной оговоркой «это было даже лишнее», и сразу настораживаешься: уж больно похоже на очередной намек для посвященных. Начинаешь разбираться, и тут-то все и выясняется.

Взять, например, кёгскую курицу. Супруги Ганзен в комментариях к своему переводу «Маленького Тука» рассказывают, что у датчан выражение «показать курицу из Кёге» означает то же самое, что у нас «показать Москву», то есть, потянув за уши, приподнять от земли. (Так себе, кстати, развлечение – шансы умереть в процессе существенно выше, чем в известной поговорке про «увидеть Париж».) О происхождении идиомы Ганзены деликатно умалчивают (возможно, из педагогических соображений), а между тем история эта мрачноватая. Дело в том, что исторически у Западных городских ворот (Vesterport) Копенгагена, по внешнюю сторону оборонительного вала, стояли виселицы (Андерсен, кстати, упоминает их в другой своей сказке, «Альбоме крестного»). А поскольку от Копенгагена до Кёге всего-то километров тридцать и ничто не загораживает обзор, то про осужденных на смерть говорили, что, когда их вздернут, они увидят кёгских куриц[22 - Это также могли понимать не буквально: есть гипотеза, что «кёгскими курицами» тогда называли группу ветряных мельниц к северу от Кёге, которые своими вращающимися лопастями издалека напоминали хлопающих крыльями наседок.]. Хорошенькая сказочка – а нам еще Максим Горький с его «пермяк солены уши» в школе ужасом казался!

Не очень весело дело обстоит и со вскользь упомянутой битвой. Андерсен неспроста увиливает от подробностей – так частенько делают, когда речь заходит о щекотливых исторических моментах. Вроде бы и историю знать надо, и в то же время кто старое помянет, тому глаз вон. Название этой битвы будто бы само просится в сказку Андерсена – в учебниках она фигурирует как «Битва деревянных башмаков». Звучит романтично, да? А вот как все было на самом деле.

За первое десятилетие XIX века наличие у Дании флота несколько раз давало Англии серьезный повод для беспокойства. В 1801 году англичанам не понравилось нарушение нейтральными странами торговой блокады Франции – и Дании пришлось отдуваться за всех (см. главу про «Хольгера Датчанина»). Затеяв Копенгагенское сражение и формально выиграв его, Англия добилась главного – расторжения Второй лиги вооруженного нейтралитета, а потому не стала усердствовать и оставила у Дании приличное количество боеспособных кораблей. Но к 1807 году это обернулось новой проблемой: после поражения Пруссии в Войне четвертой коалиции возникла прямая угроза вторжения Наполеона в Данию, а захват датского флота французами автоматически означал бы для англичан потерю контроля над Балтикой. Английская разведка со всех сторон докладывала, что Наполеон стремится склонить Данию к военному союзу против Англии и даже как будто в этом преуспел. Естественно, датские войска стояли у южных границ, готовясь отразить вторжение французов в случае дипломатической неудачи, но хрен редьки не слаще: все шло к тому, что мирным ли, военным ли путем, но датский флот в конце концов окажется в распоряжении Наполеона. Англичане попробовали было устранить сам предмет спора, предложив датчанам добровольно сдать им флот на временное хранение в обмен на военную помощь, но получили от ворот поворот. Тогда стало ясно, что других вариантов, кроме «превентивного удара возмездия», у Англии не остается.

Справедливо рассудив, что с суши Копенгаген защищен не так хорошо, как с моря, а большая часть сухопутных сил Дании скована в этот момент на юге ожиданием французского вторжения, англичане решили не ограничиваться морской операцией и отправили к берегам Зеландии, кроме военной эскадры, еще и тридцатитысячный десантный корпус. Подавив слабое сопротивление датских канонерок, английский десант благополучно высадился на зеландском побережье, взял Копенгаген в кольцо, смонтировал осадные батареи и направил защитникам города ультиматум о сдаче флота. Когда ультиматум был отвергнут, англичане со спокойной совестью начали массированный артобстрел – расход боеприпасов осаждавшими достигал нескольких тысяч снарядов в день. К разрушениям от артиллерийского огня добавились масштабные пожары, вызванные применением зажигательных ракет, – пишут, что в них сгорело до трех четвертей городских построек (а заодно и манускрипты «Беовульфа», на восстановление которых ушло перед этим двадцать лет, – такой вот английский юмор). В результате к концу первой недели военных действий командующий копенгагенским гарнизоном вынужден был подписать капитуляцию (за что впоследствии попал под суд). Англичане на правах победителей частично конфисковали, частично уничтожили датские корабли и убрались восвояси, оставив после себя груду дымящихся развалин и новый военно-морской термин «копенгагенизация». Осенью того же года ошарашенная Дания присоединилась к Наполеону – но уже без флота, что и требовалось доказать.

Так вот, про башмаки. Пока английские артиллеристы занимались оборудованием позиций вокруг Копенгагена, датчане попытались организовать прорыв окружения извне. Поскольку на тот момент сил регулярной армии в Зеландии было катастрофически мало, пришлось созывать ополчение, и одним из центров мобилизации как раз выступил Кёге. Шила, однако, в мешке не утаишь: английский штаб вовремя получил разведданные и организовал под Кёге упреждающий удар. Силы сторон оказались примерно равны по численности, но куда ополчению тягаться с регулярными войсками? В результате англичане одержали легкую и уверенную победу, захватив одними только пленными порядка двух тысяч человек. При этом традиционные деревянные башмаки, в которые были обуты бойцы зеландского
Страница 19 из 22

ополчения, сыграли с ними злую шутку: бегать в такой обуви очень неудобно, и при отступлении их приходилось сбрасывать, чтобы поскорее унести ноги. А теперь представьте себе поле битвы, усеянное десятью тысячами деревянных башмаков. История безжалостна: каков пейзаж, таково и название.

Есть места, где к невеселым эпизодам прошлого относятся с иронией. В бельгийском Динане, например, самым ходовым сувениром является так называемый «динанский пряник», рецепт которого, по легенде, возник во время голода при осаде города войсками Карла Смелого в период Льежских войн. Выбираешь себе такой пряник с понравившимся узором (их традиционно пекут в резных деревянных формах – не пряники, а настоящие изразцы), покупаешь, пробуешь откусить – и ломаешь себе все зубы; лавочники добродушно смеются, ты щербато смеешься вместе с ними. А потом пытаешься представить себе аналогичную сцену веков через пять с нашими ста двадцатью пятью блокадными граммами – и волосы дыбом встают. Есть вещи, с которыми защитная функция юмора не срабатывает: не смешно. Возможно, именно поэтому ни в текстах Андерсена, ни на улицах Кёге нет никаких башмаков. Да их и не ожидаешь.

А вот памятник курице напрашивается, особенно после Перми с ее солеными ушами (спросите у местных про «Уши на Компросе» – заработаете плюсик к карме), но не тут-то было. Покидаешь Кёге со смешанным чувством – вроде и пропавшую идею жалко, и исподтишка гордишься за пермяков: что ни говори, а по части здорового юмора над собой Урал уверенно лидирует. Впрочем, об этом – в путеводителе по сказкам другого автора. Вернемся-ка лучше к нашим птичкам.

Престё: деревянный попугай и глиняные люди

Попугаи и прочая экзотика – это последнее, что ожидаешь увидеть в Дании. Однако после первой же экскурсии на пивоварню Карлсберг, встречающую гостей статуями слонов, становишься готов уже к чему угодно.

Впрочем, деревянный попугай, свалившийся на постель маленького Тука, ничего особо экзотического к образу городка Престё (Pr?st?)

не добавляет: призовая стрельба по мишеням в виде попугаев практиковалась по всей Европе еще за несколько веков до Андерсена[23 - Пишут, что традиция пошла от французов, как и само слово «попугай» – от старофранцузского «papegai», восходящего к арабскому «babaga», что наводит на мысль о культурном наследии крестовых походов.]. Возможно, автору просто нужен был какой-то волшебный персонаж, который бы помог перевести разговор на прославленного скульптора Бертеля Торвальдсена. С волшебством в Престё серьезный дефицит, поэтому пришлось цепляться за соломинку. Вышло хорошо.

Илл. 2

Престё

– Крибле, крабле, буме! – и что-то свалилось; это упал на постель деревянный попугай, служивший мишенью в обществе стрелков города Преетё.

Попугай неспроста называет Торвальдсена соседом. Примерно в километре к северо-западу от Престё находится усадьба Нюсё (Nys?),

которая была одним из самых известных художественных салонов датского Золотого века – периода культурного расцвета, пришедшегося на первую половину XIX века. Хозяева усадьбы, барон Хенрик Стампе и его жена Кристина, принимали у себя в гостях многих известных деятелей искусства, включая Андерсена и Торвальдсена, – фактически усадьба Нюсё была вторым «домом у холма» (о первом читайте в главе про «Обрывок жемчужной нити»).

Илл. 3

Усадьба Нюсё близ Престё

Птица сказала мальчику, что в этом городе столько же жителей, сколько у нее рубцов на теле, и похвалилась, что Торвальдсен был одно время ее соседом.

Андерсен был знаком с Торвальдсеном еще со времен своего первого визита в Италию. Они познакомились в Риме и сразу же сошлись на почве общей любимой мозоли: Андерсен как-то пожаловался Торвальдсену на едкую эпиграмму с родины, на что тот сквозь зубы процедил, что, останься он в Дании, ему не дали бы сделать ни одной статуи. Что может быть лучшим основанием для дружбы двух пророков, чем непризнание в своем отечестве? Когда же Торвальдсен все-таки вернулся на родину (естественно, уже героем, хотя и стариком), то предпочитал держаться подальше от столичной круговерти и большую часть времени проводил как раз в Нюсё у супругов Стампе. Для него там даже построили летнюю студию, где и были созданы большинство работ этого периода. Это и есть те самые «мраморные статуи, изваянные близ Престё», о которых пишет Андерсен в «Маленьком Туке», – только на самом деле они были не мраморные, а гипсовые. К слову, формы для гипсовых отливок делались по глиняным моделям, которые затем, как правило, размачивались, и глина снова шла в дело, однако некоторые модели баронесса Стампе распорядилась сохранить и обжечь в местной кирпичной мастерской. Теперь они составляют часть коллекции Торвальдсена, выставленной в музее при усадьбе – он расположен в левом крыле, если смотреть от центральных ворот.

Андерсен часто гостил в Нюсё. Ему нравилась и компания, и само место – наедине с природой, на берегу фьорда; городишко хоть и рядом, но тихий и крохотный, никакой политики, никакого Гегеля. Здесь родились несколько его сказок, включая «Оле Лукойе» и «Штопальную иглу». Последняя, кстати, обязана своим появлением на свет именно Торвальдсену: веселый старик, очень любивший сказки Андерсена, вечно подначивал его, – мол, ну когда же уже, деточки хотят сказочку, а вы ведь про что угодно написать можете. Вот вам, к примеру, штопальная игла…

С той поры здесь многое изменилось, и в нынешней усадьбе Нюсё, что называется, «нет того веселья». То, что поначалу производит впечатление парадного подъезда – обсаженное деревьями ответвление от дороги на Престё, – на самом деле ведет к задним воротам, за которыми угадывается заросший сад с прудом. По ту сторону пруда, между ним и самой усадьбой, как раз и стоит летняя студия Торвальдсена, но добраться до нее невозможно: во-первых, висячий замок на воротах, во-вторых, заросший сад, а в-третьих, пруд. Чтобы оказаться у центрального входа, надо обогнуть усадьбу против часовой стрелки и зайти ей в тыл, но и там дальше внутреннего двора не пройдешь – частная собственность. Пускают только в музей, да и то только по выходным и только четыре часа в день. О причинах догадываешься по стоящим во дворе тракторам и телегам с большими белыми «шайбами» упакованного сена: теперь это не столько усадьба, сколько действующая ферма.

Кстати, о сельском хозяйстве. Точнее, снова о птицеводстве, и на этот раз – о гусях.

Вордингборг: три Вальдемара и золотой гусь

О примечательном золотом гусе на единственной сохранившейся башне Вордингборгского (поди еще выговори) замка (Vordingborg Slot) Андерсен, как и о деревянных башмаках в Кёге, не рассказывает. Хотя оно и понятно: гусь, птица перелетная, на момент написания «Маленького Тука» (1847) был в отлучке и на свое законное место вернулся только двадцать с лишним лет спустя – в 1871 году. Однако это не единственный побочный эффект «сжатия с потерей качества», которой в «Маленьком Туке» подверглась история Вордингборга: в действительности там и танцующих Вальдемаров было больше, и с башнями у каждого из них было по-своему. Давайте-ка попридержим коня, на котором мчится наш герой, и оглядимся.

Вордингборг был основан королем Вальдемаром I Великим в 1157 году
Страница 20 из 22

– факт вроде бы ничем не примечательный, если не афишировать, что примерно в то же время (если быть точным, то десять лет спустя) зародился и Копенгаген, а его основатель епископ Абсалон приходился Вальдемару I побратимом. Таким образом, Копенгаген и Вордингборг – не только сверстники, но и почти родственники. Тем драматичнее рассказ: что называется, два башмака – а какие разные судьбы.

На месте Вордингборга и раньше существовало поселение, но стратегического значения оно не имело – ферма как ферма. Положение дел в корне изменилось с момента постройки замка, служившего одновременно королевской резиденцией и пунктом сбора датского флота в военных операциях против вендов (читай – соседних славян). Операции эти, к слову, имели не только политическое и экономическое, но и религиозное значение. Например, в 1169 году в результате одного из таких рейдов датскими войсками была захвачена вендская крепость Аркона на острове Рюген[24 - По одной из версий – прототип того самого острова Буяна из «Сказки о царе Салтане» Пушкина.], вследствие чего братья славяне дружно приняли христианство. (Датчан того времени вообще было хлебом не корми, дай кого-нибудь крестить. Их проповедники добирались аж до Исландии и везде имели бешеный успех, в основном благодаря убедительности своих методов[25 - В «Саге о Ньяле», например, описывается случай, когда датский проповедник вышел на поединок с исландским берсерком, используя распятие вместо щита. Берсерк пал от руки проповедника, что наглядно демонстрировало преимущества новой религии, после чего все поселение единогласно обратилось в веру Христову.], – и здесь нельзя не отдать должное прозорливости нашего Владимира Святославича.)

Следующий король, Вальдемар II Победоносный, продолжил в том же духе. В 1200 году по его указу Вордингборгский замок кардинально перестроили, в результате чего он превратился из деревянной крепости в собственно замок. А в 1219 году оттуда выдвинулась военная экспедиция (читай – крестовый поход) в помощь Тевтонскому ордену, надрывавшемуся в попытках крестить Эстонию. Оценив по достоинству прибывшее к противнику подкрепление, эсты поначалу пошли на попятную, но потом, улучив момент, внезапно и яростно атаковали датский лагерь – пишут даже, что аккурат после обеда и с пяти сторон одновременно. Захваченным врасплох датчанам пришлось настолько туго, что оставалось лишь уповать на помощь Всевышнего – и их молитвы были услышаны. По легенде, в самый разгар сражения датчанам явилось божественное знамение в виде парящего в небе красного полотнища с белым крестом; это укрепило моральный дух датского войска, и в результате вероломные язычники были разгромлены. Так у датчан появился национальный флаг – Даннеброг, а у эстов – новая религия и основанный датчанами на месте высадки город Таллин[26 - Началось все, конечно, с крепости (той, что на холме Тоомпеа), от которой произошло и название города: «Taani linn» означает по-эстонски «датская крепость».].

Однако величие Дании при первых двух Вальдемарах вышло боком сорок лет спустя, когда Эрик VI Менвед[27 - Сын Эрика V Клиппинга, убитого заговорщиками якобы во главе с Марском Стигом, – эту историю см. в главе про «Ветер рассказывает о Вальдемаре До и его дочерях».] решил восстановить ослабшее к тому времени датское влияние на Балтике, да вот беда – немного не рассчитал с экономической моделью. Военная экспансия – вещь затратная, а деньги надо где-то брать. При этом чрезмерное повышение налогов чревато голодными бунтами, а получение ссуд под залог государственных земель – выкручиванием рук со стороны кредиторов (особенно если эти кредиторы еще и помогают в подавлении тех самых голодных бунтов). Эрик VI этого почему-то не учел, и на момент его смерти в 1319 году Дания оказалась фактически банкротом: почти все земли датской короны были заложены немецким и датским магнатам, государственная казна пуста, а королевская власть ничем не обеспечена. Сменивший брата на престоле Кристофер II только усугубил положение: при коронации его заставили подписать хартию, не оставлявшую ему власти практически ни над чем, кроме выплат по ссудам. С этого момента королевское правление фактически стало марионеточным, а после смерти Кристофера II в 1332 году и вовсе переросло в военную диктатуру герцогов Хольштейнских во главе с Герхардом III. Дания как государство прекратила свое существование, и в Вордингборге стало не до танцев.

За следующие десять лет раздробленная страна стремительно сползла в никому не выгодный хаос. Датская знать быстро осознала побочные эффекты иностранного правления и стала присматриваться к законному наследнику престола – сыну Кристофера II Вальдемару. Почуяв, что пахнет жареным, Герхард III стал планировать уход с датской политической арены, но реализовать свои красивые планы не успел, будучи убит при подавлении очередного крестьянского мятежа в Ютландии. Коронованному в 1340 году Вальдемару IV пришлось фактически создавать государство с нуля, и первое, что он сделал, – это начал выкупать заложенные своими предшественниками земли (для чего в том числе продал тевтонцам датские владения в Эстонии). То, что не удалось выкупить, было отобрано силой – особенно символично это вышло в 1346 году с самим Вордингборгом, служившем хольштейнцам штаб-квартирой. Вот тут уже можно было и потанцевать с фрейлинами: страна наконец вернулась из царства политической ночи, и Вальдемар IV получил от благодарных соотечественников прозвище «Аттердаг» (дословно с датского – «снова день»). Вордингборгский замок опять стал королевской резиденцией и к середине 1360-х достиг своего расцвета – протяженность его внешней стены на тот момент составляла около километра, а количество башен выросло до дюжины. Об этом периоде, очевидно, и идет речь в «Маленьком Туке».

К этому же времени относится и история с золотым гусем, тесно связанная с дальнейшей судьбой города. Упадок Дании позволил Ганзейскому союзу (см. главу про «Ночной колпак старого холостяка») расширить свое влияние в Скандинавии, и для возврата былых позиций в регионе Вальдемару IV нужно было потеснить ганзейцев. Делал он это весьма дерзко и показательно (как оказалось впоследствии, даже слишком): в числе прочего, датчане в 1361 году захватили и обложили данью важную ганзейскую торговую базу – город Висбю на острове Готланд. Но, продемонстрировав тем самым силу и пополнив казну, Вальдемар IV разбудил спящего медведя: ганзейцы отказались проглотить пилюлю и развернули против Дании военную кампанию. Поначалу датчанам сопутствовал успех: ганзейский флот из-за несогласованности действий участников выдвинулся недоукомпектованным и был разбит, после чего все в том же Вордингборге в 1365 году был подписан мирный договор. Тогда-то, по преданию, Вальдемар IV и заклеймил Ганзу «птичьим двором»[28 - Поводом для насмешки послужила игра слов: «hanse» (нем.) – «союз», «gans» (нем.) – «гусь», «h?ns» (дат.) – «куры».] и водрузил на одну из башен Вордингборгского замка золотой флюгер в виде гуся (с тех пор эта башня так и называется – Гусиная, G?set?rnet

). Однако вскоре ганзейцы обросли союзниками и уже через четыре года взяли уверенный реванш – вплоть до того, что Вальдемару IV пришлось бежать из страны и
Страница 21 из 22

делегировать подписание Штральзундского мира архиепископу Лундскому. Вордингборгу, как и ряду других датских прибрежных городов, в тот раз крепко досталось; по одной из версий (Андерсен вскользь упоминает ее в «Альбоме крестного»), ганзейцы, взяв замок штурмом, сняли золотого гуся с насиженного места и увезли в качестве трофея в Любек. По другой версии, гусь был снят шестьдесят лет спустя по приказу другого датского короля, продолжившего препирания с Ганзейской лигой и также потерпевшего поражение, – Эрика Померанского. Как бы там ни было, до 1871 года Гусиная башня простояла без своего талисмана. Зато сохранилась – в отличие от всех остальных.

Илл. 4

Вордингборг. Гусиная башня

Но вот настало утро, и, едва взошло солнце, город с королевским замком провалился, башни исчезли одна за другой, и под конец на холме осталась всего одна…

После того как в 1433 году все тот же Эрик Померанский перенес свою резиденцию в Копенгаген, Вордингборг начал постепенно угасать. За последующие два века замок обветшал настолько, что к 1660 году был признан непригодным для жилья, и в 1665 году его снесли, чтобы построить на том же месте дворец для принца Йоргена, сына Фредерика III. Избежала сноса только Гусиная башня (ее и имеет в виду Андерсен, говоря, что «осталась всего одна»), и то лишь потому, что иначе негде было бы держать тюрьму. Принц, однако, так и не приехал; до 1700 года дворец простоял без дела, затем использовался в качестве кавалерийских казарм, а спустя полвека повторил судьбу своего предшественника. Такие дела.

С того момента время в Вордингборге как будто остановилось. По официальной статистике, за период с 1672 по 1760 год прирост его населения составил двадцать девять человек: было семьсот тридцать шесть – стало семьсот шестьдесят пять. Век спустя Андерсен пишет в «Маленьком Туке», что в городе на тот момент не набиралось и двух тысяч жителей. Даже сейчас, когда там живет двенадцать тысяч человек, Вордингборг производит впечатление заброшенного – как, впрочем, и многие другие маленькие датские города. Я провел там два дня (оттуда было удобно добираться до пролива Грёнсунн, где работала паромщицей Мария Груббе из «Предков птичницы Греты») и за все это время встретил человек десять, включая портье в гостинице и двоих приветливых смуглых парней в привокзальной пиццерии. Музей автоматизирован, оба паба закрыты, по плавно извивающейся центральной улице – Альгеде (Algade) – ветер кружит что подвернется. Подворачивается мало, разве что ты сам.

Примерно десять минут по этой улице пешком от вокзала – и упираешься в коротко стриженый зеленый холм, окруженный цветущим (я про воду) рвом. На холме то тут, то там угадываются фрагменты крепостной стены и фундаментов прежних построек.

У насыпи через ров – высоченный флагшток с белым флагом Музея Зеландии, укрепленный от ветра подпорками из досок. Чуть поодаль слева (по ощущениям – в самом дальнем углу), в окружении цветущих вишен, – одинокая, непропорциональная, как будто не отсюда, кирпичная башня с конической крышей и тем самым золотым гусем на шпиле. Фрагменты музейной экспозиции на территории – в ржавых, но опрятных на вид грузовых контейнерах. Кое-где из земли торчат длинные железные балки, возможно, обозначая контуры былых зданий, но не очень убедительно. Все это напоминает выставку современного искусства: разумная деятельность налицо, трудозатраты поддаются оценке, но идея не просматривается. И только обойдя стену по периметру, поднявшись на башню и измерив внутренний двор собственными шагами, вдруг осознаешь пропорции и мысленно пририсовываешь к холму недостающий замок. И уже с замком в голове, довольный, идешь за ужином в ту самую пиццерию – больше некуда.

Илл. 5

Вордингборг. Руины замка

Они проехали лес и очутились в старинном городе Вордингборге. Это был большой оживленный город; на холме города возвышался королевский замок; в окнах высоких башен ярко светились огни. В замке шло веселье, пение и танцы. Король Вальдемар танцевал в кругу разодетых молодых фрейлин.

Корсёр: поэты и пароход

О произведенном на свет в Корсёре (Kors?r) «забавном поэте» Йенсе Баггесене (Андерсен имеет в виду именно его – он такой один) и роковом расписании автобусов будет отдельная история в главе про «Обрывок жемчужной нити», а здесь непременно надо рассказать про пароход.

На месте современного Корсёра еще со времен викингов существовало поселение, служившее перевалочным пунктом на переправе через Большой Бельт (Storeb®lt) – пролив между Зеландией и Фюном. Однако статус города Корсёр получил только при вышеупомянутом Эрике Померанском, примерно в то же время, когда для контроля за судоходством в проливе Эресунн была построена крепость Кроген (см. главу про «Хольгера Датчанина»). Совпадение? Не думаю: век спустя датчане начали аналогичным образом взимать пошлину с судов, проходивших через Большой Бельт, и тем самым надолго лишили всех удовольствия бесплатного грузового трафика между Балтийским и Северным морями. Впрочем, Корсёр, в отличие от Хельсингёра, так и остался при этом «захудалым городишкой» – то ли из-за несоизмеримости грузооборота, то ли благодаря материализации художественной мысли (переправа-то никуда не делась, и по Корсёру регулярно проезжались – как в прямом, так и в переносном смысле – многие датские литераторы, включая знаменитого Адама Эленшлегера).

От чистого сердца стремясь восполнить урон, нанесенный репутации Корсёра колкостями коллег, Андерсен однажды пообещал написать о городе пару добрых слов. Обещанного, однако, три года ждут, а к моменту написания «Маленького Тука» Андерсен и сам уже имел зуб на Корсёр, так что город опять попал под горячую писательскую руку. Дело в том, что в начале 1840-х годов Корсёрский торговый дом затеял громкое имиджевое предприятие – решил отправить один из своих новых пароходов в двухлетнее кругосветное плавание. Идея вызвала бурный интерес вплоть до того, что короли Дании и Пруссии заявили о готовности командировать в кругосветку коллектив ученых-натуралистов. Пресса же отреагировала на это дельным замечанием: дескать, ученых все посылают, а между тем поэт в составе такой экспедиции мог бы принести национальной культуре куда больше пользы, чем нудные академики; больше того, на эту роль уже и идеальный кандидат в лице господина Андерсена имеется. Господин Андерсен, видевший тот пароход собственными глазами во время визита в Корсёр в 1842 году, затрепетал, конечно, в предвкушении – но увы: достаточного количества пассажиров так и не набралось, и предприятие пришлось свернуть за недостатком финансирования. А дальше, что называется, собака выросла и забыла, а Павлов вырос и не забыл.

Не расстраивайте поэтов – не отмоетесь потом.

Роскилле: источник королей

Тех, кого не обошел стороной «Беовульф», может удивить появление в «Маленьком Туке» легендарного короля Роара (читай – Хродгара), но только до тех пор, пока, как обычно, не копнешь глубже. Исследователи склоняются к тому, что описанный в «Беовульфе» чертог Хродгара, Хеорот, располагался не где-нибудь, а в Лайре (Lejre), что в нескольких километрах к юго-западу от Роскилле. Сам же Роскилле (Roskilde), по легенде, был основан Хродгаром в VI веке,
Страница 22 из 22

и место было выбрано не случайно: в этом районе выходит на поверхность множество пресных источников

(пару веков назад их насчитывалось более двух десятков). Отсюда и название города: слово «источник» по-датски звучит как «килле» (kilde), а «Роар» сокращается до «Ро» (Roe); таким образом, «Роскилле» буквально означает «Роаров источник».

Тем самым, Роаровым, считается самый мощный из роскилльских источников, Маглекилле (Maglekilde, буквально – «большой источник»). В XVII веке он приводил в движение целых пять мельниц, выдавая около восьмидесяти тысяч литров (то есть чуть больше объема типовой железнодорожной цистерны) воды в час – очевидцы пишут, что его можно было принять за гейзер. Сейчас его мощность упала примерно в пять раз; более слабые источники вообще дышат на ладан, а многие зацвели или пересохли вовсе – гуляя по склонам холма вокруг Кафедрального собора, периодически натыкаешься на их каменные ограды. Во времена Андерсена при Маглекилле действовала водолечебница, и копия тогдашнего бювета стоит там до сих пор, – очевидно, где-то здесь Андерсен и посадил седого Роара в золотой короне. Впоследствии водолечебницу снесли, чтобы не транжирить воду попусту, а от источника вниз по склону холма провели подземный водовод, заканчивающийся каменным порталом с маской Нептуна.

В таком виде он и сохранился по сей день.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=21175372&lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

См. http://www.andersen.sdu.dk/ (http://www.andersen.sdu.dk/)

2

По нынешним меркам эта цифра уже не так впечатляет, но здесь нужно учитывать время и место. Во-первых, добрая половина путешествий Андерсена пришлась на период, когда в Европе еще не было железных дорог и основным средством передвижения на дальние дистанции служил медленный и неудобный конный дилижанс. Во-вторых, в датском обществе того времени вообще было не принято покидать пределы родины, так что путешествующий датчанин был чем-то из ряда вон выходящим.

3

В той же «Сказке моей жизни» описан эпизод, когда юного Андерсена так растрогала сцена разлуки влюбленных в опере «Поль и Виржини», что он разревелся прямо в театре, и сердобольным соседкам по галерке пришлось скормить чувствительному юноше два больших бутерброда с колбасой, чтобы он наконец утешился.

4

Перевод В. Тихомирова.

5

Забегая немного вперед: это не тот остров Вен, который по легенде смыло штормом, – о нем речь пойдет в главе по сказке «Вен и Глен».

6

Вопрос состава сплава долго мучил исследователей и в результате – нет творческим личностям покоя даже в загробной жизни – сподвиг их в 2010 году на эксгумацию (очередную) останков Браге. Как и следовало ожидать, реальность победила сказку: по результатам экспертизы в носу гения обнаружилась обычная латунь.

7

См. http://www.lonelyplanet.com (http://www.lonelyplanet.com/).

8

Ханс Кристиан Эрстед был другом Андерсена и жил как раз на Восточной улице; не исключено, что начало сказки намекает на один из званых обедов у самого автора статьи.

9

Так раньше назывался отрезок нынешней Торговой улицы (Torvegade) от моста Книппельсбро до канала Христиановой гавани (Christianshavns Kanal).

10

Для тех, кто не слышал об этом славном районе Петербурга, приведем такой анекдот: «В Купчино найден мальчик, воспитанный собаками. Это единственный воспитанный мальчик в Купчино».

11

По факту – третьим: во время своего первого итальянского вояжа (1833–1834) Андерсен проезжал через Флоренцию и на пути туда, и на обратной дороге.

12

По ботанической классификации семейство кипарисовых относится к порядку сосновые, что находит отражение в народных названиях растений. Например, в английском языке одно из названий кипариса вечнозеленого (Cupressus sempervirens) – как раз такие растут в садах Боболи – звучит как «пирамидальная сосна» (pencil pine).

13

Этим методом впоследствии активно пользовался Гауди; в знаменитом соборе Святого Семейства (Sagrada Familia) в Барселоне можно посмотреть на одну из его моделей – конструкцию из цепочек и грузиков, зеркально отражающую будущие арки, купола и шпили.

14

Хотя в некотором смысле не такая уж она и недосягаемая: точная гальваническая копия этой Венеры (кстати, современница Андерсена) красуется в Царском Селе; а если вам, как поэту, ближе мрамор, то пожалуйте в Пушкинский музей в Москве или в Петергоф.

15

Флорентийский предок современного футбола, о котором Генрих III Валуа отзывался как «мелковато для войны, жестковато для игры».

16

Крытая галерея, обрамляющая прямоугольный внутренний двор в средневековых монастырях или университетских колледжах.

17

Считается, что именно после этого инцидента шахматы были из соображений безопасности запрещены у тамплиеров.

18

Одним из таких разногласий стал захват англичанами Мальты – см. историю ордена госпитальеров в главе про «Обрывок жемчужной нити».

19

Одна из ключевых персон датского Золотого века, друг и покровитель Андерсена, а также отец прототипа главной героини его сказки «Цветы маленькой Иды».

20

Заблудиться там, к слову, немудрено: казематы были своего рода гибридом казармы и бомбоубежища, рассчитанным на долговременное – до полутора месяцев осады – пребывание нескольких сотен человек.

21

Принц Гамлет (точнее, его прообраз) появляется у Андерсена только в истории «На дюнах», и то в виде собственного могильного кургана (см. соответствующую главу).

22

Это также могли понимать не буквально: есть гипотеза, что «кёгскими курицами» тогда называли группу ветряных мельниц к северу от Кёге, которые своими вращающимися лопастями издалека напоминали хлопающих крыльями наседок.

23

Пишут, что традиция пошла от французов, как и само слово «попугай» – от старофранцузского «papegai», восходящего к арабскому «babaga», что наводит на мысль о культурном наследии крестовых походов.

24

По одной из версий – прототип того самого острова Буяна из «Сказки о царе Салтане» Пушкина.

25

В «Саге о Ньяле», например, описывается случай, когда датский проповедник вышел на поединок с исландским берсерком, используя распятие вместо щита. Берсерк пал от руки проповедника, что наглядно демонстрировало преимущества новой религии, после чего все поселение единогласно обратилось в веру Христову.

26

Началось все, конечно, с крепости (той, что на холме Тоомпеа), от которой произошло и название города: «Taani linn» означает по-эстонски «датская крепость».

27

Сын Эрика V Клиппинга, убитого заговорщиками якобы во главе с Марском Стигом, – эту историю см. в главе про «Ветер рассказывает о Вальдемаре До и его дочерях».

28

Поводом для насмешки послужила игра слов: «hanse» (нем.) – «союз», «gans» (нем.) – «гусь», «h?ns» (дат.) – «куры».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.