Режим чтения
Скачать книгу

Путешествие Руфи. Предыстория «Унесенных ветром» Маргарет Митчелл читать онлайн - Дональд Маккейг

Путешествие Руфи. Предыстория «Унесенных ветром» Маргарет Митчелл

Дональд Маккейг

Сага о Скарлетт

Впервые на русском! Приквел к одному из самых любимых романов во все времена – «Унесенные ветром». Автор, которого наследники Маргарет Митчелл выбрали на написание истории о Ретте Батлере, в новом романе великолепно описал жизнь Мамушки – няни знаменитой Скарлетт О’Хара, – родившейся на Гаити и ребенком вывезенной в Америку. Много пришлось пережить юной Руфи: потерять близких и обрести новый дом, встретить любовь и пройти самое сложное испытание в жизни. И навсегда сохранить доброе сердце и несгибаемую волю, став самым родным человеком для нескольких поколений одной семьи – и одним из любимейших образов читателей всего мира.

Возвращаясь в события 1820-х гг., в период до начала Гражданской войны, перед нами предстает грандиозная картина войны и мира, любви и горя нескольких поколений – история, которая всегда будет освещать незабываемую классику Маргарет Митчелл «Унесенные ветром».

Дональд Маккейг

Путешествие Руфи. Предыстория «Унесенных ветром» Маргарет Митчелл

© Д. Макух, Л. Михайлова, 2015

© ООО «Издательство «Э», издание на русском языке, оформление, 2015

* * *

Посвящается Хэтти Макдэниел.

«Я не перестаю удивляться собственной жизни».

«Крупная пожилая женщина с маленькими, умными глазами, как у слона. Чистокровная африканка с чёрной, блестящей кожей, до последней капли крови преданная семье О’Хара, главная поддержка и опора Эллен, источник вечного огорчения для трех ее дочерей и гроза всех остальных домашних слуг».

Маргарет Митчелл. «Унесённые ветром»

Куда направишь ты свои стопы, туда пойду и я; и где остановишься ты, там же поселюсь и я: твой народ станет моим народом, и твой Бог – моим; и где окончишь ты свои дни, там же умру и я и там же буду погребена.

Книга Руфи

Эта книга – плод вымысла. Любые ссылки на исторические события, реальных людей или места являются вымышленными. Все имена, герои, места и события созданы воображением автора, и любые совпадения с событиями, местами или людьми, живыми или умершими, случайны.

Часть первая. Сан-Доминго

История её жизни началась с чуда. Не какого-то выдающегося чуда; Красное море не расступилось, и Лазарь не воскрес. Одного из тех повседневных чудес, что отделяют живых от мёртвых.

Чудо это произошло на острове, который, несмотря на скромные размеры, отличался изобилием. Плантаторы называли его Жемчужиной Антильских островов. Спустя три недели после премьеры «Свадьбы Фигаро» в Париже, оперу уже показывали в Кап-Франсе, здешней столице. Плантаторы, надсмотрщики и младшие сыновья управляли плантациями кофе и сахарного тростника, что умножало состояние богатых французов, а простых торговцев выводило в буржуа. Ежегодно остров давал больше дохода, чем все североамериканские колонии Британии вместе взятые.

Но то было в прежние времена. А сегодня плодородные поля сахарного тростника лежали под толстым слоем чёрного пепла, и разбитые плиты фундаментов некогда внушительных особняков проглядывали сквозь жёсткий, колючий кустарник.

Если не отдаляться от дорог, наполеоновским солдатам удавалось контролировать Плэн-дю-Нор вплоть до Вильнёва. И их фортам почти ничто не угрожало.

Но, когда спускалась ночь, солдаты устраивались на бивак внутри ограды или возвращались в Кап-Франсе. Горы же и днём, и ночью всецело принадлежали кабанам, козам, бунтовщикам и беглым рабам-маронам.

В тот день, когда случилось чудо, женщина, которая должна была стать владелицей ребенка, почти что матерью, сидела у окна и смотрела на восток поверх обвалившихся крыш и верхушек мачт запертого в гавани французского флота, на нежную лазурь бухты, поскольку прочие виды не сулили никакой надежды. А Соланж Эскарлетт Форнье, подобно лилии, что неизменно поворачивается к солнцу, всегда стремилась уловить хоть искорку.

Соланж, хоть и была молода, красотой не отличалась. Даже на своей свадьбе пару лет назад, в бабушкином платье с фламандскими кружевами и фамильных драгоценностях, она выглядела невзрачно. Но тот, кто рискнул взглянуть на нее второй раз, находил возможность и для третьего, задерживаясь на её высоких скулах, холодных серо-зелёных глазах, надменном галльском носе и сомкнутых губах, таящих обещание.

Постепенно становилось ясно, что одиночество сделало эту молодую женщину неуязвимой.

Соланж Эскарлетт Форнье выросла в Сен-Мало, процветающем порте на Бретонском побережье. Она хорошо знала свою родину и при разговоре едва заметно жестикулировала, как коренные жители этих мест. И ей отлично было известно, чьими руками и из какой шерсти изготавливается знаменитая пряжа Сен-Мало.

Здесь, на небольшом острове, Соланж Эскарлетт Форнье была загадкой для окружающих – провинциальной невестой без влиятельной парижской родни, замужем за непримечательным капитаном разгромленной армии. У самой Соланж никак не укладывалось в голове, как столь ужасная вещь могла произойти, и хоть она и осуждала своего мужа, Огюстена, но больше корила себя: как можно было допустить такую глупость?

В среде буржуазии Сен-Мало Форнье считались «важными», а Эскарлетты – «грозными». Анри-Поль Форнье и отец Соланж, Шарль, надеялись объединить свои дома с помощью брачного союза детей. Шхуны Анри-Поля перевозили товары Эскарлеттов, а авторитет Эскарлеттов усмирял алчность портовых чиновников. Каждому судну нужно два якоря.

Прямыми и обходными путями отцы подсчитывали выгоды будущего союза, ибо, как гласит бретонская пословица, на любви и бедности крепкого хозяйства не выстроишь.

Любовь? В присутствии старшей дочери Шарля Эскарлетта молодой Огюстен Форнье заливался краской и не мог вымолвить ни слова, и не имело значения, насколько Соланж равнодушна к своему поклоннику. Вне всякого сомнения, стерпится-слюбится.

Бедность? Отцы приложили немало усилий в предсвадебных переговорах, чтобы уравнять состояние жениха и солидное приданое невесты.

Ко дню свадьбы Огюстен владел девяноста процентами (Анри-Поль приберёг остаток в своих интересах) дальней плантации – Сюкари-дю-Жардан в 150 гектаров, с большим домом («настоящий Версаль!»), оснащённым по последнему слову сахарным заводом («чем белее сахар, тем выше цена, не так ли?») и сорока тремя («послушными и верными») работниками от пятнадцати до тридцати лет, не говоря уж о двенадцати рабынях детородного возраста и многочисленных детях, которые – если на то будет воля Господня – пополнят запасы рабочей силы.

Анри-Поль вел учёт доходов, которые ежеквартально поступали на его счёт в Банке Франции.

– Сто двадцать экю, – произнес Шарль. – Похвально.

Мурлыкая что-то про себя, он пошуршал бумагами и сделал пометку в блокноте.

– Очень недурно. У вас есть более свежие отчёты? За последние три года, к примеру?

Анри-Поль достал из кармана трубку, но, подумав, отложил её в сторону.

– События.

– Ах, значит, события…

Шарль Эскарлетт отлично знал, что никаких более свежих счетов нет и не могло поступить, но позволил себе развлечься, совсем чуть-чуть.

Двадцать лет назад, когда Анри-Поль взял ссуду под залог двух небольших шхун, чтобы купить сахарную плантацию на одном из Карибских островов, о котором в Сен-Мало
Страница 2 из 23

почти никто и не слыхал, Шарль Эскарлетт не присоединился к рядам зубоскалов, а всего лишь приподнял бровь.

«Недальновидность» Анри-Поля превратилась в «прозорливость», когда в Европе спрос на сахар возрос в два, три, а потом и в четыре раза. Даже в беднейших домах теперь обязательно варили варенье и пекли торты. Сахарный тростник лучше всего рос на почве именно того острова, и ни одна плантация не производила сахар белее, чем Сюкари-дю-Жардан. За первый же год владения плантацией прибыль покрыла все расходы. Впоследствии Анри-Поль вложил доходы в увеличение флота до восьми судов (который перешёл по наследству старшему сыну, Лео), и Форнье пригласили присоединиться к французскому Обществу перевозчиков и купцов, где на ежегодном балу Анри-Поль (который принял чуть больше, чем следовало), хлопнув Шарля Эскарлетта по плечу, фамильярно обратился к нему на «ты».

Вот из-за этого несчастного «ты» Шарль и спросил об отчётах, которых не стоило и ожидать.

Неблагодарные рабы на плодородном островке подняли мятеж против своих законных хозяев. Пока бунтарские настроения среди рабов нарастали, французы в метрополии начали свою революцию и казнили короля. Революционное правительство, состоящее из непрактичных якобинцев (которые жили в Париже и, верно, не имели ни локтя собственной земли под плантациями!), одурманенные собственными лозунгами: «Свобода! Равенство! Братство!», освободили всех французских рабов!

Спустя несколько лет, когда во главе правительства встал Наполеон Бонапарт, условия существования на островке по-прежнему оставались нестабильными, опасными и определённо невыгодными для торговли. Самопровозглашённый негритянский генерал-губернатор искал способы сохранить связи с Францией (раздав тем не менее лучшие плантации своим сторонникам), но другие мятежники, недовольные его правлением, захватили их себе.

Шарль Эскарлетт понимал, что Анри-Поль не отдал бы девяносто процентов плантации Сюкари-дю-Жардан сыну Огюстену, будь хоть малейшие гарантии прибыльности, но он, расплывшись в самой приятной улыбке, откупорил бутылку «Арманьяка» того же года, в котором последний несчастный Людовик взошёл на трон. Анри-Поль преисполнился признательности.

Распив второй бокал, Анри-Поль обратил внимание, что бедра и грудь Соланж способны произвести на свет и выкормить сильных внуков, но заметил:

– Не мой Огюстен станет в этой семье носить штаны.

Шарль взболтал вино в бокале, чтобы ощутить весь букет.

– Огюстена нужно будет направлять.

– Из него бы вышел отличный священник, – мрачно отозвался Анри-Поль.

– На мою дочь он смотрит вовсе не глазами священника! – хмыкнул Шарль.

– Некоторые священники так и смотрят.

Они пребывали в добродушном настроении и теперь посмеивались, будучи оба в юности противниками религии. Шарль Эскарлетт заткнул бутылку пробкой и протянул руку:

– Значит, до завтра?

– К вашим услугам.

Огюстен Форнье совершенно не подходил на роль перспективного зятя, да его бы никогда и не выбрали, если бы не эта далёкая плантация и вмешательство самого Наполеона.

Пока Шарль с Анри-Полем ломали головы, как вернуть себе Сюкари-дю-Жардан, Наполеон обдумывал, как бы направить богатства острова снова во Францию, чтобы на них перестали наживаться враждебные чернокожие, которые сами были собственностью французов, пока глупцы якобинцы не допустили своей ошибки. Более того, нахалы американцы так и вились вокруг Нового Орлеана, центра огромной территории Луизианы, и внушительный французский гарнизон на острове мог бы умерить их амбиции. Французы и британцы сейчас пребывали в мире, моря были открыты, и для замечательной наполеоновской армии дел было совсем немного. Первый консул поручил командование большим экспедиционным флотом своему зятю, генералу Шарлю Виктору Эммануэлю Леклерку.

После разговора с Форнье Шарль Эскарлетт переговорил с Рикаром д’Ажо, который потерял руку в битве при Аустерлице, тем самым завоевав в Сен-Мало авторитет военного эксперта. Рикар с благодарностью принял вторую рюмку лучшего коньяка Эскарлетта, после чего в раздумье приложил палец к носу и заявил: мол, высадившись, экспедиционный корпус Леклерка проведет не больше трёх-четырёх сражений, повесит кого-нибудь в назидание местным, и всё придёт в норму за несколько недель, и месяца не пройдёт. Перед французскими пушками наполеоновских ветеранов «чернокожие разбегутся, как стадо тулузских гусей».

– А потом?

– Ха-ха. Победитель получает всё!

Подобный прогноз до того точно соответствовал опасениям Шарля Эскарлетта, что он провёл ночь без сна, а за завтраком был мрачен. Когда Соланж спросила у «дорогого папа», что случилось, он резко оборвал дочь, отчего она засомневалась: в своём ли он уме?

Но спустя немного времени рассудок прояснился и стало ясно, как следует поступить. Осталось только расположить к себе Анри-Поля (разумеется, перейдя на «ты»), чтобы тот понял реальное положение вещей и свои возможности.

Огюстен Форнье провёл два вечера с будущей невестой под присмотром дуэньи. Несмотря на своё незнание прекрасного пола, выросший за высокими стенами особняка Форнье на Рю-де-Пешёрз, 24, Огюстен – когда его любовное исступление пошло на убыль, – даже он понял, что Соланж Эскарлетт – высокомерная провинциалка, равнодушная и погружённая в себя. Но что из того? Любовь не расчётлива.

Он страдал по ней. Родинка под левой бровью находилась именно там, где должна быть самая прекрасная родинка на свете. Господь Бог сотворил её грудь для ладоней Огюстена, а пышные ягодицы так и манили сжать их. Видения того триумфального момента, когда он овладеет Соланж, не давали Огюстену спокойно спать, а пропитанные потом простыни за ночь скручивались в жгуты. Может ли брак держаться на одном желании? Огюстен не знал этого и знать не хотел.

Соланж представляла, что свадьба гарантирует ей неделю превосходства над незамужними сёстрами и скучные супружеские обязанности с мужчиной, которого она находила, впрочем, вполне привлекательным. Долг так долг, не так ли? Отец всё устроил: крещение, домашнее обучение до двенадцати лет, а теперь вот и свадьбу. Как и повелось в Сен-Мало.

Вопрос был решён, и молодые поженились. Получив ссуду на два пункта выше базовой ставки под залог сахарного завода, Шарль Эскарлетт купил для своего зятя чин мичмана в Пятой бригаде экспедиционного корпуса.

В детстве Огюстен был спокойным мальчиком. Пока другие с упоением сражались на деревянных саблях, Огюстен опасался, как бы кто-нибудь не выбил ему глаз. Мальчишки стали мужчинами, у них появились настоящие сабли, и Огюстен вздрагивал от одного вида блестящей стали. Но теперь тесть пояснил:

– Сюкари-дю-Жардан находится полностью в твоём ведении, не так ли? После того как генерал Леклерк подавит мятеж и наши негры вернутся к работе, кто станет владельцем плантации – прежние законные хозяева или один из офицеров-любимчиков Леклерка?

Шарль похлопал Огюстена по спине:

– Не волнуйся, мой мальчик. Все закончится ещё до того, как ты это узнаешь, и… – тут он кашлянул, – как известно, чернокожие женщины весьма… примитивны.

Огюстен, которому обладание невестой доставило гораздо меньше удовольствия, чем он мечтал, счёл, что в этих
Страница 3 из 23

делах «примитивность» – не худшее качество.

Анри-Поль винил в вынужденном согласии на «regime de in fiparatum de bient»[1 - Re?gime de in fiparatum de bient – форма брачного договора, при котором жена сохраняла права собственности на своё приданое. – Прим. перев.] сыновнюю «неподобающую страсть». Солидное приданое Соланж Эскарлетт Форнье положили на депозит в Банке Франции – на её имя.

– Мой дорогой друг, – ободрял Шарль нового родственника, – им понадобятся эти деньги, чтобы восстановить завод. Не пройдёт и года, и твои десять процентов тоже начнут приносить прибыль.

Соланж посчитала, что быть хозяйкой большой плантации не так уж плохо, что вызвало немалую досаду сестёр. Вдобавок ко всему она мила, обходительна и если не красива (Соланж была реалисткой), то весьма, весьма недурно одета.

По воскресеньям после службы можно будет принимать жён других плантаторов, подавая чай в кобальтово-синем с золотом севрском бабушкином сервизе. Она наденет бабушкино ожерелье, а за каждым стулом будут стоять слуги, обмахивая приятельниц опахалами.

Новоиспечённая пара, погрузившись на корабль в Бресте, отправилась в долгое плавание на запад, продолжавшееся сорок два дня. В соответствии со званием Огюстену досталась кровать в крошечной каюте, которую молодожёны делили с двумя неженатыми офицерами того же ранга. Те деликатно делали вид, что не слышат и не видят того, что неминуемо должны были видеть и слышать. Поскольку места для ссор не было, Соланж оставалось делать это только глазами.

В один прекрасный момент утром 29 января то, что привело их на борт экспедиционного судна, стало реальностью. Когда показавшийся на горизонте остров стал приближаться, Соланж, стоя на палубе, заполнившейся людьми, вложила свою маленькую руку в ладонь мужа. То ли от этого рукопожатия, то ли от встречного ветра, пронизанного душистыми ароматами земли, на глаза младшему лейтенанту Форнье навернулись слёзы. Это правда! Жемчужина Антильских островов напоила воздухом надежды плантатора с женой.

Поскольку повстанцы сняли сигнальные буи в гавани Кап-Франсе, экспедиционный корпус генерала Леклерка, в который входила и Пятая бригада с нашим мичманом-новичком, двинулся вдоль берега, чтобы найти место для высадки, и Соланж осталась в каютке одна.

Пока Леклерк выбирал место нанесения первого удара, бунтовщики подожгли город, и дымный смрад поглотил благоухающий бриз. К черту буи! Адмирал отдал приказ зайти в бухту и пришвартоваться к причалу. В первой высадившейся партии французов были матросы, морские пехотинцы и штатские, среди них – и Соланж, которая размахивала совсем не дамским кинжалом. Несколько сот негритят высыпали им навстречу с криками «Papa Blan, Papa Blan» («Белый отец»). Когда сошедшие на берег занялись грабежом, Соланж привлекла детей для переноски багажа к дому, который огонь пощадил.

Соланж устроилась на каменном крыльце двухэтажного дома с кинжалом на коленях, просидев там до вечера, когда подоспели основные силы генерала Леклерка. Через два дня какой-то офицер с гордо закрученными гренадёрскими усами известил Соланж, что других уцелевших после пожара домов не осталось и она обязана уступить свой дом старшим офицерам.

– Нет.

– Мадам?

– Нет. Дом маленький и грязный, в нём всё разломано, но меня он устраивает.

– Мадам!

– Вы выселите жену французского плантатора силой?

Огюстен благоразумно не показывался им на глаза, и все попытки других офицеров выгнать из дома хозяйку оказались тщетными.

Пока что план Наполеона успешно претворялся в жизнь. Многие жители острова приветствовали помощь в подавлении мятежа, и немало чернокожих из правительственных полков перешли на сторону французов. Дома привели в порядок, настелили новые крыши, и Кап-Франсе восстал из пепла. Леклерк отправил большую часть французского флота домой. Многие мятежные командиры вновь присягнули на верность Франции и её Первому Консулу. Самопровозглашённого генерал-губернатора заманили на переговоры о мире, где и арестовали.

Форнье отправились осмотреть плантацию. Над Плэн-дю-Нор стояло холодное туманное утро, и Соланж куталась в шерстяную шаль. Равнина находилась под властью горы Морн-Жан, дающей начало множеству больших и мелких ручьёв, преграждавших путь.

В крошечных деревеньках молчаливые, истощённые дети глазели на них, а одичавшие собаки шарахались в сторону. Одни поля так заросли кустарником, что туда было не пробраться, другие были поделены на маленькие участки с хижинами новых вольноотпущенников; и лишь на нескольких зеленел неубранный тростник. Журчащие ручьи можно было перейти вброд, а через мрачную Гранд-Ривьер-дю-Нор, берега которой были усеяны сломанными ветками и поваленными стволами, оставшимися после зимних паводков, их перевезли на пароме.

Повернув на юг от Сегюрского перекрёстка, супруги наконец приблизились к источнику своего будущего счастья: Сюкари-дю-Жардан.

Прежде они были знакомы с далёкой, таинственной карибской плантацией лишь благодаря отчётам управляющего, купчим и картам; сегодня же их повозка наконец проложила колею на заросшей дорожке, затененной стенами сахарного тростника, колышущегося над их головами.

– Ваниль, – прошептала Соланж. – Пахнет ванилью.

Тростник зашуршал в ответ. В этих зарослях могло таиться всё что угодно, и супруги успокоились, только выехав на солнце, на вымощенную булыжником дорогу, ведущую к двухэтажному дому: выяснилось, что он был вовсе не таким большим, как рисовало им воображение, даже до того, как сгорел. Сквозь окна верхнего этажа виднелись почерневшие балки на фоне серо-синего неба. От парадной двери осталась лишь куча обгоревших обломков.

– О! – выдохнула Соланж.

В шелесте несрезанных стеблей тростника было слышно, как разбегаются последние негры, ещё остававшиеся на плантации.

– Мы отстроим всё заново, – сказал Огюстен.

– Думаешь, мы справимся? – спросила Соланж, кладя руку ему на колено.

Своё. Разрушенный дом. Сожжённый сахарный завод с покосившимися, сломанными балками, трубами и шестерёнками – свои. В голове роились планы. Они осмотрели нетронутую негритянскую деревню – их собственную. Жильё каждого работника защищали зелёные стены кактусов. Огюстен протянул руку и тут же отдёрнул, сунув палец в рот, а Соланж хихикнула. Все дворики были утоптаны и чисто выметены. Пригнувшись, Огюстен шагнул в сумрак хижины. Соланж закашлялась. Голова мужа почти касалась выходного отверстия для дыма, что было забавно. Обтрёпанные циновки лежали скатанными возле большой корзины для сбора маниоки. На дне чайника, висевшего над очагом, белели остатки какой-то еды. Огюстен представил, как будет учить негритят славным достижениям французской цивилизации. Он уже предвидел их благодарность и радость. Соланж подняла изящную фарфоровую миску, но край оказался оббит, и она бросила её.

Управляющий особо предупреждал по поводу огородов, один из которых, хорошо ухоженный, начинался прямо за этой хижиной. Полевые работники скорее потратят силы на свои огороды, чем на господскую работу. Огюстен по-хозяйски заявил:

– Наши негры выполнят работу на плантации, прежде чем заниматься этими… пустяками!

«Интересно, есть ли у них дом ещё и в городе», – подумала Соланж.

Солнце ласково
Страница 4 из 23

смотрело с небес, озаряя их жизнь до скончания века. Они – вдвоём – смогут здесь что-то создать. Своё. Огюстен просто раздувался от гордости. Он поймает и вернёт заблудших работников на Сюкари-дю-Жардан. Разве это не их дом? Разве они не посвятили плантации свою жизнь, так же как и он? Ветерок пробежал по полю, и тростник зашуршал. Какой приятный звук!

– А дом… – сказал Огюстен. – Я даже рад, что он сгорел. Он был слишком маленький. Неудобный.

– Мы выстроим лучше, – добавила Соланж.

В заброшенном цветнике Огюстен расстелил плащ подле розового куста, который нашёптывал им счастливое будущее. Они разбогатеют. Будут хорошими хозяевами. Их будут любить. Они будут делать всё, чтобы понравиться. И Соланж отдалась мужу в полном исступлении любви.

К несчастью, после того как чернокожий генерал-губернатор был депортирован во Францию, волнения усилились, оставаться в деревне стало небезопасно, и Форнье больше ни разу не навестили свою плантацию, на которую возлагали столько надежд. Огюстен никогда не рассказывал жене, что творилось на армейской службе. Его повысили. Потом повысили ещё, но гордости это не прибавило. Огюстену больше не доставляли удовольствие ни балы, ни театр, а самые любезные и остроумнейшие беседы наводили на него скуку. Капитан Форнье прекратил появляться в обществе.

Вместе с летом пришла тропическая жёлтая лихорадка.

Необычные слухи распространились среди легковерных французских офицеров: будто бы их косят сверхъестественные силы. Много лет назад, ещё до того, как якобинцы освободили рабов, и задолго до того, как Наполеон отправил Леклерка вновь их поработить, на центральной площади Кап-Франсе публично сожгли жреца вуду. Суеверные чернокожие не сомневались, что он умел превращаться в зверя или насекомое, и потому его нельзя убить. Но – ха-ха, месье, – его жир так же пузырился на огне, как у всех! И хотя сгоревшие останки жреца соскребли с булыжников площади, то лето сопровождалось невероятным нашествием москитов и первой эпидемией желтой лихорадки.

Лихорадка жгла огнём. Больной задыхался, мучаясь от жажды. Его мозг сжимался, словно сочный плод в руке силача. Обречённый оставался в сознании и терял последнюю надежду.

Потом приходил черед передышки. Облегчение. Покой. Лихорадка отступала, и в висках прекращала стучать кровь. Больной выпивал прохладной воды и откидывался на спину. Какая-нибудь сердобольная душа вытирала с тела липкий пот. Многие жертвы надеялись на выздоровление.

Но и самые набожные утрачивали веру, когда лихорадка возвращалась, из носа и рта лилась тёмная кровь и зловонные потоки чёрной рвоты.

По причинам, ведомым только Ему, милосердный Господь пощадил Соланж с Огюстеном, но большая часть наполеоновского экспедиционного корпуса перемёрла, солдат не успевали хоронить. И генерал Шарль Виктор Эммануэль Леклерк, хоть и был погребён с большей пышностью и величием, чем десятки тысяч простых солдат, стал таким же покойником.

Жена генерала, сев на один из последних французских кораблей, успела покинуть остров, но через год после подписания франко-британского перемирия оно было расторгнуто, и британская эскадра устроила блокаду острова.

Когда британцы узнали, что Наполеон продал Луизиану американцам, оставшиеся в живых французы на островке поняли, что Наполеон продал и их.

После того как генерал Рошамбо принял на себя командование попавшими в окружение французскими силами, столицу охватило лихорадочное веселье. Покинутые своим народом и императором офицеры, плантаторы, их жёны и креолки резвились на ночных балах. И хотя «Свадьба Фигаро» осталась лишь воспоминанием, развлекательные представления устраивались в театре с пробитой крышей, под открытым ночным небом. Летучие мыши носились под балками, пугая женщин в зале.

Соланж не особенно любила вечеринки, но понимала, что в данных обстоятельствах разобщение подобно смерти. Хотя она предпочла бы прогулку в одиночестве по побережью, Соланж подавляла свои склонности, отправляясь на бал или в театр. Когда Огюстен прекратил сопровождать её, преданным спутником стал майор Александр Бриссо, необычайно порядочный офицер, на год или два старше Соланж. Поскольку майор был племянником генерала Рошамбо, он вызвался охранять её по долгу службы, и хотя Соланж могла позволить себе некоторые вольности, он никогда их не добивался.

Соланж была реалисткой. Кем бы ни был Бриссо, она была благодарна ему за протекцию. Дома Соланж ожидала найти то, что подобало любому из рода Эскарлеттов – достигшего пусть небольших успехов, преданного ей по большей части мужа, который бы заслужил уважаемое положение в обществе. Ничто в Сен-Мало не подготовило её к созерцанию непогребённых жертв лихорадки, разлагающихся под открытым небом, и к тошнотворному запаху. В её представления не укладывались удушающий дым, змеившийся по улицам осаждённого города, или плантация, которой они владели, но так и не осмеливались навещать. И каким странным сделался взгляд у её мужа! У человека, с которым она делила ложе!

За двадцать восемь месяцев, шесть дней и двенадцать часов ада капитан Огюстен Форнье увидел и сотворил такое, что было хуже всяких кошмаров. Он отверг несметное количество просьб, был глух к предсмертным мольбам. Своим ничем не выдающимся указательным пальцем он не раз нажимал на курок, а неловкими руками надевал петлю на шею.

– Когда мы победим мятежников, – сказала ему жена, – всё вернётся на круги своя. В точности, как раньше!

Он согласился, зная, что ничто не вернётся вспять, ничто не может стать прежним.

Как и предполагал отец, из Огюстена вышел бы неплохой священник. Но теперь он даже не знал, какой из совершенных смертных грехов обречёт его в конце концов на вечные муки.

Сегодняшний обход не имел вообще никакого смысла: сбежал некий Джоли, слуга племянника генерала Рошамбо, Александра Бриссо. К чему за ним гнаться? Рабы сбегали каждый день дюжинами, сотнями, тысячами.

Может, всё дело было в лошади, которую украл Джоли. Возможно, она была очень дорогой. Огюстен просто подчинялся приказам. Что пристало солдату, а что палачу – он давно уже не делал различий.

По какой-то причине генерал желал получить голову Джоли. Несмотря на то что шеи у людей тонки, снять голову не так уж легко. Если удар сабли не придётся точно меж позвонков, лезвие застрянет в кости, а из рассечённых артерий будет хлестать кровь, заливая белые панталоны.

Стежка следов, оставленных копытами украденной лошади, шла по заброшенным кофейным плантациям вдоль склона горы, возвышавшейся над Плэн-дю-Нор.

Огюстен со своим сержантом ехали верхом на мулах. Простые солдаты переводили дух, когда выпадала минутка. В далёком Сен-Мало сейчас начиналась осень. Прохладная, приятная осень.

Меж рядами кофейных деревьев открывались террасы, уходя далеко вверх от манящего, ласкового синего моря. Британская эскадра даже не пыталась скрываться: три фрегата (хотя хватило бы и одного) лениво курсировали туда-сюда. Детские игрушки. Что понимали эти скучающие английские офицеры, глядя в подзорную трубу на руины Кап-Франсе и вздымающуюся над городом Морн-Жан? Как же Огюстен завидовал этим офицерам.

Дальше уклон делался слишком крутым, и кофейные деревья там уже не росли,
Страница 5 из 23

а дорога, по которой двигалась повозка, сужалась, а затем и вовсе превращалась в звериную тропу огромных островных грызунов и диких кабанов. Огюстен спешился и повёл мула в поводу. Пот заливал глаза, патрули то тянули животных, то садились верхом, карабкались, продирались сквозь колючие кусты, которые цеплялись за них, как отвергнутые любовницы. Одни ругались, другие бормотали молитвы, которые выучили в детстве. Самые большие оптимисты уже не верили, что они когда-нибудь вновь увидят Францию. Каждый из них понимал, что он – mort, decede, defunt[2 - Мёртв, труп, покойник (фр.).]. Порой они запевали залихватскую песню о месье Смерти, славном парне.

Mort oui[3 - Пусть умрём (фр.).], но не прямо сейчас! Не в это утро, не в тот момент, когда роса висит на этих нефранцузских листьях, странные насекомые наслаждаются своей ничтожной жизнью, а солнце немилосердно печёт лоб. Устроим завтра рандеву, месье Смерть. Раз уж тебе угодно. Но не сегодня!

Жизнь Огюстена Форнье могла сложиться и по-другому. Если бы только Фортуна улыбнулась ему – едва заметно, робко улыбнулась, дружески подмигнула… Ah, bien[4 - Да ладно, чего уж там (фр.).].

А он ещё в Сен-Мало чувствовал себя несчастным! Что за ребёнок! Испорченный, глупый ребёнок! Да, отец был требователен к нему, но спрашивал ли с него больше, чем другие отцы со своих сыновей? В особенности добившиеся всего сами. На самом деле, перспективы перед Огюстеном открывались незавидные – его старшему брату, Лео, досталось в наследство Морское агентство Форнье – но, по крайней мере, у Огюстена были перспективы!

Как он тогда был счастлив!

Ветки цеплялись за куртку, перевязь и так часто срывали треуголку с головы, что Огюстен понёс её в руках.

На колючках терновника висел красный колпак, bonnet rouge, из тех, что любили носить якобинцы, а Наполеон считал отвратительными. Шёлковая саржа казалась слишком изысканной, чтобы принадлежать беглому рабу. Может, Соланж что-нибудь придумает сделать из неё.

Огюстен вскарабкался на прогалину на узкой террасе. Чёрно-бурая коза, пасшаяся там на привязи, испуганно замекала при виде солдат.

В дверном проёме маленькой хижины висел ковёр, который, вероятно, стащили из господского дома. Пальмовые листья на крыше были связаны полосками из того же ковра. Сержант взвёл мушкет, остальные последовали его примеру.

Здесь, на высоте, было прохладно. Небольшой водопад стекал по заросшей мхом скале, наполняя прудик размером с ванну.

Коза опять жалобно заблеяла, что-то залопотал зелёный попугай, будто деревянная колотушка замолотила по бревну. Ветерок щекотал волосы на затылке. Должно быть, приятно смотреть на кровавые схватки сверху. И чувствовать себя в безопасности.

У двери лежала мёртвая девушка. Смерть наступила недавно, так как кровь ещё не успела запечься. Огюстен не стал смотреть ей в лицо. Слишком много держалось в памяти лиц, которые следовало забыть.

Он вытащил пистолет. Отдёрнув полог, заглянул внутрь. Его окутал смрад смерти. Не дав себе времени отступить, капитан Форнье шагнул через порог.

Там лежала старуха с наполовину отрубленной головой и младенец с размозжённым черепом. Мозги красно-серым пятном забрызгали очаг. Крошечные ручки были сжаты в кулачки, как у маленького сумчатого зверька.

«В нас, людях, не осталось ничего человеческого», – подумал Огюстен.

Интересно, кто это сделал, мелькнуло у него в голове. Мароны? Повстанцы? Другой патруль?

Убийцы всё перевернули вверх дном, вытряхнули, рассыпали в поисках чего-то ценного в этом нищем доме.

Огюстену очень хотелось надеяться, что кровь, в луже которой он стоял, не просочилась внутрь. Если кровь пропитает швы ботинок, от неё уже не избавиться.

Перевёрнутая корзина для маниоки осталась цела. Мародеры высыпали всё, что можно, раскидав по полу, но корзину не тронули, хотя в ней как раз и могло таиться то, что они искали. Она стояла, как божок-хранитель домашнего очага.

Огюстен пнул её ногой, и та откатилась в угол.

А прямо оттуда, улыбаясь, показалась совершенно голая девочка лет четырёх-пяти с очень тёмной кожей. Ножки её были все вымазаны в крови убитых родных. Под пристальным взглядом Огюстена она спрятала испачканные кровью ручонки за спину и присела в неловком реверансе.

– Ki kote pitit-la? – спросила она на креольском.

И добавила по-французски:

– Добро пожаловать в наш дом. Наша коза Элоиза даёт хорошее молоко. Вы слышите, как она мекает? Я с радостью подою её для вас.

Капитан Огюстен Форнье стоял молча, разинув рот.

Малышка повторила:

– Вы, должно быть, проголодались. Я могу надоить вам молока.

Огюстен перекрестился.

Её улыбка светилась детской жизнерадостностью.

– Вы возьмёте меня с собой?

Капитан так и сделал.

Часть вторая. Низины

Беглецы

Когда Огюстен торжественно вручил прекрасное дитя своей жене, ангелы на небе затаили дыхание.

И что за улыбка расцвела на лице Соланж! Огюстен жизнь отдал бы за такую улыбку.

– Ты прелестна, – произнесла Соланж. – Правда?

Девочка важно кивнула.

Поразмыслив, Соланж объявила:

– Мы назовём тебя Руфь.

Соланж никогда не хотела ребёнка. Она признавала за собой долг произведения потомства (хотя с Огюстеном никак не удавалось зачать) и, несомненно, с помощью кормилиц и слуг, вполне справилась бы с задачей воспитания наследников, которых так ждали Форнье и Эскарлетты.

Но ещё в детстве, в отличие от сестёр, которые с удовольствием одевали лупоглазых фарфоровых кукол, поучали их и журили, Соланж уделяла внимание лишь своим нарядам. Она считала, что сёстры чересчур охотно принимают Евино проклятие.

Руфь идеально подходила ей: уже способная позаботиться о себе и сознавать превосходство господ, не ожидая от них взамен почти ничего. Покладистая, охотно выполняющая любые поручения, Руфь озарила жизнь Соланж. И в отличие от юного Эскарлетта она не была бесценной, но всё же – ношей. А если Руфь их разочарует, то всегда можно найти покупателей.

Соланж наряжала Руфь, как её сёстры – своих кукол. И хотя платья были довольно незатейливы, но отделаны лучшим кружевом из Антверпена. А шляпка из блестящего коричневого шелка прекрасно подходила к тёмным глазам девочки.

Поскольку Руфь знала французский, Соланж предположила, что она была из семьи прислуги в господском доме. Но никогда об этом не расспрашивала: её Руфь родилась в тот день, когда получила своё имя.

В один из тихих вечеров, пока Соланж ещё не закрыла ставни от ночной прохлады, задумчивая Руфь сидела у окна, разглядывая город. В мягком сумеречном свете она казалась загадочной африканкой, такой же дикой, как её родной континент, и столь же уверенной в себе, как королева какого-нибудь племени.

– Руфь, cherie![5 - Дорогая! (фр.)]

– Oui[6 - Да (фр.).], мадам!

Милее и покладистее собеседницы Соланж и придумать не могла. Руфь восхищала теми чертами характера, которые Соланж больше всего ценила в себе самой. Девочка сопровождала свою госпожу на балы и в театр, устраиваясь где-нибудь в уголке, пока не подходило время возвращаться домой.

Скрашивая печальное одиночество Соланж, Руфь тихо садилась на пол, прижавшись к ногам своей госпожи. Той казалось, что этот ребёнок, проникнув в её мысли, видит побережье Сен-Мало, которое она так любила: скалистые берега и неприступную дамбу, защищающую жителей города
Страница 6 из 23

от зимних штормов.

С Руфью Соланж могла позволить себе быть естественной. Не скрывать страха. Плакать. Можно даже было по-женски предаться молитве, которая каким-то образом всё наладит.

Она увлеклась чтением модных романов. Подобно чувствительным романистам, Соланж понимала, что современный XIX век утратил вещи куда более дорогие, чем то, что осталось, что развитие человеческой цивилизации перевалило свой пик и сегодняшний день ничем не лучше вчерашнего. Душа её поблекла и измельчала от пошлого окружения, банальных разговоров и бесчисленных ударов судьбы. Ежедневные лишения осаждённого города перед лицом смерти стали слишком обыденными.

Капитана Форнье перевели в форт Вилье, самый крупный из фортов в окрестностях города. Бунтовщики то и дело пытались пробиться через заградительный огонь батарей, но терпели неудачу и отступали с ужасными потерями. Капитан Форнье ночевал то в форте, то дома. После его ухода оставался привкус горечи. Соланж могла бы его утешить, но чувствовала, что тогда пришлось бы безвозвратно отказаться от чего-то важного.

Ничто в Сан-Доминго не внушало ощущения надёжности. Всё держалось еле-еле или уже наполовину было оплетено тропическими лианами.

Французский флот уже не пытался пробить блокаду британской эскадры. Больше не поступило никаких подкреплений, мушкетов, продовольствия, пороха или ядер. Жемчужина Антильских островов просто превратилась в миф. Патриоты настаивали на бескомпромиссной войне, а тем временем наполеоновские солдаты перебегали к повстанцам или просто старались пережить очередной день.

Пока их доминион сжимался, французы решили устроить карнавал: разгул веселья, череда балов, театральных представлений, концертов и свиданий бросали вызов повстанцам, осаждавшим ворота города. Военные оркестры исполняли серенады креолкам – любовницам генерала Рошамбо, а популярная баллада прославляла его стойкость при распитии крепких напитков.

Американские суда, которым удавалось проскользнуть сквозь блокаду с грузом сигар и шампанского, отбывали с отчаянными депешами от военных и трофеями Рошамбо. Город целыми днями задыхался от дыма, до самых сумерек, пока морской бриз не рассеивал его и дым не сменялся тучами жужжащих москитов. Начались дожди. Шумные потоки обрушивались на землю, переполняли сточные канавы, заставляя людей и собак искать укрытия.

Соланж запретила Руфи говорить по-креольски.

– Мы должны придерживаться своей цивилизации, хорошо?

Когда их кухарка сбежала и Огюстену не удалось нанять другую, Руфь принялась готовить рыбные супы и жареные бананы, а Соланж во время готовки читала ей, усевшись на высокий табурет.

Старшие офицеры отправляли младших на безнадёжные задания, чтобы потом утешать их вдов.

Генерал Рошамбо сжёг заживо троих чернокожих на площади Сен-Луи. А на берегу Монтикристи-Бей распял ещё нескольких.

Каждое утро Соланж с Руфью прогуливались по океанскому побережью. Как-то раз они увидели, что вся пристань заполнена закованными в цепи неграми.

– Мадам, мы верные подданные французской колониальной армии, – выкрикнул один из них.

Почему он обратился именно к ней?

Руфь хотела что-то сказать, но Соланж поспешила увести её прочь.

Ясным солнечным днём два фрегата вышли в море, а на третий день, во время отлива, широкий белый пляж оказался усеян телами утопленных негров. Стойкий металлический запах смерти заставил Соланж ахнуть. Когда она пожаловалась капитану Форнье, в его усталой, терпеливой улыбке появилось какое-то незнакомое выражение.

– А что ещё вы предложили бы с ними сделать, мадам?

Впервые Соланж почувствовала страх перед мужем.

В то утро, когда всё изменилось, Соланж проснулась от тихого пения Руфи и аромата свежесваренного кофе.

Соланж распахнула ставни и увидела внизу уныло бредущих солдат. Что за день предстоит сегодня? Вернётся ли Огюстен домой? Или очередная атака повстанцев прорвёт оборону?

– Что желает мадам? – спросила Руфь.

И правда, что? Как можно быть вечно недовольной и ничего не желать?

Соланж провела пальцем по золотому ободку на кобальтово-синей чашке. Эти стены, стены её дома, были сложены из грубого, неоштукатуренного камня. Ставни из какой-то местной древесины не крашены. А глаза Руфи, как и эта изящная чашка, отличались богатством оттенков и красотой.

– Я ничего не сделала, – сказала Соланж.

«А что вам следовало сделать?» – могла бы спросить Руфь, но промолчала.

– Меня, как неумелого моряка, отнесло на слишком большую глубину.

Руфь могла бы поднять её самооценку, но не стала этого делать.

– Мы в смертельной опасности.

Руфь улыбнулась. Утреннее солнце ореолом окружало её голову.

– Мадам поедет на бал к генералу Рошамбо? – спросила Руфь.

Соланж Форнье была истинной дочерью Шарля Эскарлетта, непоколебимого и трезвомыслящего. И зачем только она читала сентиментальные романы?

– Генерал устраивает бал на корабле, – сообщила Руфь.

– Он намеревается потопить своих гостей?

Лицо Руфи застыло. Может, она знала кого-то из тех обречённых пленников. Отпив глоток кофе, Соланж нетерпеливо махнула рукой, и Руфь добавила сахара.

Синяя чашка на грубом дощатом столе. Сахар. Кофе. Сюкари-дю-Жардан. Жемчужина Антильских островов. Чистый и прохладный воздух. Интересно, мятежники уже сожгли всё, что горит? До Соланж донёсся легкий запах местных цветов. Каким красивым мог бы быть этот остров!

– Да, – сказала Соланж. – Что же надеть?

– Может, зелёное муслиновое платье?

Соланж задумчиво приложила палец к подбородку.

– Руфь, ты поедешь со мной?

Девочка присела в реверансе.

– Как вам будет угодно.

Соланж нахмурилась:

– А как тебе угодно?

– Так же, как моей госпоже.

– Тогда сегодня вечером ты будешь моей защитой.

– Мадам?

– Да, cherie. Зелёное муслиновое подойдёт лучше всего.

Когда Огюстен вернулся после обеда домой, Соланж приятно удивила его поцелуем. Он отстегнул портупею и тяжело опустился на кровать, пока Руфь стягивала с него сапоги.

– Бедный милый Огюстен…

Он в замешательстве нахмурился.

– Ты не создан быть солдатом. Мне следовало бы понимать это…

– Я солдат, офицер…

– Да, Огюстен, знаю. Твой сюртук остался в сундуке?

Он пожал плечами:

– Наверное. Он не попадался мне на глаза уже несколько месяцев.

– Приведи его в порядок.

– Мы куда-то идём? В театр? На бал? Или ещё куда-нибудь? Ты же знаешь, что я ненавижу все эти забавы.

Она дотронулась до его губ:

– Мы уедем из Сан-Доминго, дорогой.

– Я – капитан, – упрямо повторил он.

– Да, мой капитан. Твоя честь не пострадает.

Вероятно, Огюстену следовало расспросить, что, когда и почему, но он слишком устал, и всё это было чересчур сложно. Он снял мундир. Оставшись в одних носках и панталонах, откинулся назад, что-то проворчал и заснул, похрапывая.

«Он постарел», – подумала Соланж, с удивлением вглядываясь в изборождённое морщинами, утомлённое лицо. Она избегала излишне чувствительного настроения, виня себя: зачем я сняла с себя ответственность? К чему Форнье решать судьбу Эскарлеттов? «Отдыхай, мой храбрый капитан. Скоро все наши беды закончатся».

Нет, Соланж ещё не знала, что предпримет. У неё не было слов для описания того яркого тока жизни, что теперь пульсировал в её веках и всём
Страница 7 из 23

теле, от кончиков пальцев до пят. Она была уверена только в одном: им нужно покинуть остров. Здесь у них нет ничего, ни плантации, ни положения, бесполезно даже уверять себя, что сегодняшний день будет таким же, как вчерашний. Если они останутся, то погибнут.

Соланж поймёт, что поступила верно, после того, как сделает это.

Чисто гэлльский дух преобразовал бедный старый «Эрмини», обросший ракушками за время блокады французский флагманский корабль, в арабский сказочный дворец: полотна красной, голубой, зелёной и золотистой ткани свешивались с рей и брасов, на пушечной палубе стояли пальмы в горшках, а светильники были расставлены так, чтобы не мешать любовному уединению в укромных уголках. Военный духовой оркестр негромко наигрывал, офицеры в серебристых шлемах с плюмажем провозглашали тосты в честь своих дам-креолок, пока чернокожие слуги в красных и синих тюрбанах скользили в толпе, наполняя бокалы. Генерал-майор Донатьен-Мари-Жозеф де Вимер, виконт де Рошамбо, стоя среди пальм на корме, встречал гостей. Генерал Рошамбо разъяснял суть Американской революции (где он был адъютантом своего отца) незнакомому капитану американского торгового судна.

– Капитан Колдуэлл, вы в самом деле уверены, что генерал Корнуоллис сдался генералу Вашингтону в Йорктауне, тем самым положив конец Войне за независимость? Точно? А, миссис Форнье. Вы нас совсем забыли. Когда мы имели удовольствие последний раз видеть вас?.. Кажется, в театре? На той неудачной постановке Мольера?

Под пластырем на его напудренной щеке, возможно, скрывался шанкр, и, когда генерал прижался губами к её руке, Соланж с трудом сдержалась, чтобы поскорее её не вытереть.

– Мой дорогой генерал, в вашем обществе я начинаю опасаться за своё целомудрие.

Капитан негромко рассмеялся.

– Дорогая миссис Форнье, вы меня перехваливаете. Позвольте представить вам капитана Колдуэлла. Он родом из Бостона. И, пожалуй, единственный честный человек в Кап-Франсе. Вне всякого сомнения, его судно одно тут сохраняет нейтралитет.

Улыбка у генерала была совершенно плотоядная.

– Я не спрашиваю, сколько моих лучших офицеров предлагали взятки капитану Колдуэллу. «Всего лишь маленькую каюту, месье…», «местечко в парусной кладовой…», «прямо на палубе в проходе…». Не станем называть имён, капитан. Пусть мои иллюзии останутся нетронутыми.

Американец пожал плечами:

– Что хорошего в деньгах покойнику – тратить их нужно на этом свете.

Рошамбо водил капитана Колдуэлла на Монтикристи-Бей, чьи скелеты говорили сами за себя. И теперь расплылся в улыбке.

– Как верно. Как чертовски точно.

Он погладил Руфь по голове:

– Очаровательное дитя… очаровательное…

Когда Соланж удалилась, генерал возобновил свой урок истории:

– Лорд Корнуоллис был так огорчен своим поражением, что не появился на церемонии капитуляции, поэтому адъютант Корнуоллиса, выбрав момент, вручил его шпагу моему отцу, графу Рошамбо. Британцы сдались нам, французам…

Американец расхохотался:

– Стало быть, тогда ваш отец – наш первый президент. Кто-нибудь сообщил об этом Джорджу Вашингтону?

– Иди обследуй судно. Разузнай всё, что сможешь, – шепнула Соланж девочке, и Руфь исчезла, как дым.

Страстные, примитивные островитянки вызывали у наполеоновских офицеров разочарование. Печальный опыт показывал, что у каждой соблазнительной креолки имелся брат, сидящий в тюрьме, или сестра с больным ребёнком, или престарелые родители, которые не могли платить за жильё. Эти темнокожие дьяволицы приносили сложностей не меньше, чем удовольствия в постелях.

Постоянный сопровождающий Соланж, майор Бриссо, напился и теперь лежал возле мачты, оказавшись в силах лишь слегка приподнять свой отполированный шлем. Соланж тем временем флиртовала с кавалерами, которые принимали её оживлённость за тайное желание, но на самом деле её жгло нетерпение другого рода. Соланж знала, что ей нужно, но не знала, как этого добиться.

Вымогательство? А кто остался честным в Сан-Доминго? Кого волнует, скольких негров замучил и убил полковник Х? А измена генерала Y французской армии и переход к мятежникам? Фи! Майор Z продал оружие врагу, спровоцировав новые потери, но если случай был удобным, то какой практичный человек не сделал бы то же самое?

В конце концов поклонники Соланж нашли себе более лёгкую добычу, и она с нетронутым бокалом шампанского уселась на кабестан, ожидая возвращения Руфи из разведки. Луна плыла по небу, оркестр звучал всё более нестройно, и наконец музыканты отложили инструменты. Повсюду раздавались смех, звон бокалов, брань, визг и опять смех. Капитан-американец удалился с какой-то креолкой. Генерал Рошамбо скрылся в адмиральскую каюту.

Жуя горбушку хлеба, Руфь взобралась на кабестан к своей госпоже. Она рыгнула и, прикрыв рот ладошкой, извинилась.

– Ну?

Как только поменяется ветер и отгонит британские суда с рейда, капитан Колдуэлл снимется с якоря с немалым количеством тяжёлых сундуков на борту (где, вероятно, лежат сокровища), которые передал генерал Рошамбо, и официальным пакетом с военными отчётами и просьбами привилегированных офицеров о переводе, который повезёт личный курьер генерала, майор Александр Бриссо, племянник Рошамбо.

Александра отправляли на материк за поведение, которое если и не так уж редко, но практикуется в узком – очень узком – круге равных по чину. Александр и прежде был несдержан. А здесь, на маленьком острове, где убийство, пытки и насилие стали обычным делом, он вновь проявил свою невоздержанность.

– Он любит мужчин, – сказала Руфь, доев хлеб и облизав пальцы.

– Без сомнения. Майор Бриссо единственный французский офицер, который учтиво обходится с дамами.

– Александр позорит генерала Рошамбо.

Соланж сморгнула:

– Что тут может быть позорного…

– Александр с тем парнем, Жоли. Он его любит. Дарит ему столько подарков, что другие офицеры смеются. Когда его дядя узнать об этом, он хочет убить Жоли, поэтому Жоли сбежать. Он не вернётся ни за что. Лучше всего не возвращаться.

– Жоли…

– Александр предупредить Жоли бежать. Генерал хотеть повесить Александра, но не может, ведь он сын сестры.

Многие из гостей теперь достигли той стадии, когда могли держаться на ногах, лишь прислонившись к чему-нибудь, и болтали на одни и те же темы, которые утром не стоило вспоминать. Слуги прибрали вино к рукам, и вечеринка благополучно перевалила за тот рубеж, когда благоразумным дамам пора отбывать восвояси. Трезвые солдаты охраняли каюту адмирала.

– Двое, – сообщила Руфь Соланж. – Генерал спит сегодня с двумя.

Девочка поморщилась и уточнила:

– Женщинами.

В душе Соланж всколыхнулась надежда – но ни идеи, ни плана не было…

– Руфь, беги домой. В сундуке с тканями найдёшь красный шёлковый колпак. Принеси его мне. Быстрее.

Нестройное трио младших офицеров затянуло непристойную песню:

Il eut au moins dix veroles…[7 - У него сифилис от десяти девиц… (фр.)]

Взъерошенный генерал со своей девицей-креолкой, прижимаясь друг к другу, вышли из каюты, освещённой свечами. Когда один из охранников Рошамбо подмигнул, Соланж притворилась, что не заметила этого.

Надежда стала ослабевать, и Соланж уже почти отказалась от своего безумного плана, когда вернулась Руфь с шёлковым
Страница 8 из 23

колпаком в руке.

– Мадам?

Присутствие Руфи придало Соланж решимости:

– Вон там. Офицер со шлемом на коленях. Разбуди его. Отдай колпак майору Бриссо и скажи: «Жоли».

Соланж с величайшими предосторожностями рассказала девочке всё, что требовалось сказать и сделать.

– Ах, Руфь, – произнесла она. – Я вверяю тебе нашу жизнь.

Повернув руку ладошкой вниз, девочка успокоительно сказала, усмиряя страх госпожи:

– И птичка по веточке гнездо строит.

Соланж устроила свою ловушку в каюте по левому борту, где один-единственный оловянный фонарь освещал пустые бокалы из-под шампанского и смятое покрывало на узкой кровати. Она перевернула покрывало и встряхнула его. Бокалы сунула в ящик без какого-либо определённого соображения.

Когда она погасила свечи, воздух наполнился ароматом пчелиного воска, чуть приглушив резкий запах недавнего сношения. Соланж сняла с себя всю одежду, прикрутила фитиль и стала ждать. Когда глаза привыкли к темноте, сквозь бортовой иллюминатор внутрь просочился лунный свет, осветив ее обнажённые, дрожащие руки.

За дверью послышались нетвёрдые шаги, лязг металла и прерывистый мужской шепот:

– Жоли…

Задвижка на двери повернулась, и обнажённая Соланж обняла свою жертву.

Прошло несколько секунд, а может, жизней, после чего в каюту вслед за племянником с рёвом ворвался генерал:

– Mon Dieu, Александр! Вы с Жоли теперь точно угодите в руки палачу!

Яркий свет переносных фонарей. В каюту вслед за генералом напирали другие офицеры. Соланж, ахнув, прикрыла свою наготу руками, как Ева в райском саду.

– Александр! – выдохнул генерал. – Ты? С этой женщиной?

Круглое лицо генерала, заглядывавшего через плечо племянника, исполнилось вожделения:

– Милый мальчик! Дорогой мой! Я не… буду мешать вашему тет-а-тет.

Окружавшим генерала офицерам передалась его похоть.

Соланж схватила платье, прижала к нагому телу.

– Александр – мой… мой сопровождающий. Прошу вас. Мой муж не должен узнать об этом.

Он приложил палец к ухмыляющимся губам:

– Нем, как могила. Он не услышит от нас ни слова, правда, джентльмены?

В ответ раздалось бормотание и приглушённый смех.

Генерал плотно закрыл за собой дверь.

Соланж, глубоко вздохнув, открыла фонарь. Мурлыкая, она без всякой спешки оделась.

Александр плюхнулся на кровать, обхватив голову руками. Его вырвало на пол, и он тупо уставился на вонючую лужу у себя между ног. Соланж открыла иллюминатор, пожалев, что генерал не оставил дверь приоткрытой. Она застегнула воротничок и взбила волосы.

– Простите, что делаю замечание, майор. Но вы смешны.

В его глазах было столько растерянности и грусти, что Соланж не могла в них смотреть.

– Жоли? Я думал, вы… Его колпак. Я подарил ему. Жоли…

– Я не сомневаюсь, что ваш Жоли в безопасности, вместе с повстанцами. Наверное, сражается против нас, французов. Месье, не пытайтесь понять. Утром разберётесь. Полагаю, провести ночь на этой кровати будет не хуже, чем на любой другой.

– Я люблю его, – тяжело вздохнув, всхлипнул Бриссо.

– Ах, месье. Вы всегда были ко мне так добры.

В дверях показалась Руфь, вопросительно глядя на Соланж.

– Oui, – сказала Соланж, и девочка улыбнулась.

Звезды на небе начали бледнеть, луна зависла над Морн-Жаном. Офицеры в уже не столь блистательных перепачканных мундирах валялись на палубе, словно на поле боя. Какая-то потаскуха, обчищавшая карманы толстого капитана, пристально посмотрела на появившуюся пару.

Пока Соланж с Руфью возвращались домой, над океаном занялся рассвет, у дамбы слышался плеск лёгких волн. Соланж взяла маленькую руку девочки в свою и крепко сжала её.

Позже в этот же день, пока Огюстен с Руфью укладывали вещи, Соланж отправилась в штаб генерала Рошамбо. Нет, мадам не станет излагать суть своего дела. Оно касается семейных и безотлагательных вопросов.

После того как Соланж миновала адъютанта и закрыла дверь кабинета, генерал Рошамбо приветствовал её улыбкой, которую крокодилы приберегают для полусгнивших трупов.

– А, мадам. Как приятно вас видеть. Что, наверное, не вполне взаимно… Скажите, миссис Форнье, мой племянник действительно вас сопровождает?

– Очень часто, – залилась нежным румянцем Соланж. – В театр. Он чудесно танцует.

– И только-то? Он…

Соланж усилием воли добавила краски щекам и робко произнесла:

– Именно о милом Александре я пришла просить…

– Ах да. Конечно. Мадам, вина? – Он подошёл к серванту. – Или чего-нибудь покрепче?

– О нет, мой генерал. Прошлой ночью… – Она дотронулась до виска и поморщилась. – Замужней женщине нельзя мешать любовь с вином.

– Мадам Форнье, мы не в силах ни создать, ни подавить своих желаний. До вчерашнего вечера, если позволите, я считал Алексанра… пылким юнцом… А молодым людям нужен… опыт. Чтобы найти своё истинное «я», не так ли?

Она мило улыбнулась:

– Генерал, мне следовало посоветоваться с вами. Я замужняя женщина. Но теперь другой не выходит у меня из головы… его волосы, чувственные губы, нежный взгляд…

Если бы генерал не утратил способность краснеть много лет назад, вероятно, сейчас бы его щёки запылали. Вместо этого он закашлялся.

– Как скажете, мадам. Как скажете.

– Нам суждено быть вместе.

Соланж в поисках подходящих чувств вытягивала из памяти диалоги из сентиментальных романов.

– Наша любовь предопределена свыше. Соланж и Александр. Наша судьба предначертана звёздами.

Рошамбо налил себе целый бокал чего-то покрепче.

– Без сомнения.

– Генерал, моё замужество… Форнье не ровня Эскарлеттам, они гораздо ниже, чем Рошамбо!

Его кивок подтвердил самоочевидность этого.

– Я принимаю предложение Александра. Но он такой… неискушённый.

– Александр…

– Нам нужны паспорта. После возвращения во Францию мы с Александром найдём свою судьбу!

– Мадам, я выдаю паспорта только старым и уродливым.

– Генерал, вы очень, очень любезны!

– А как же капитан Форнье?

– Мой муж принимает то, что не в силах изменить.

– Очень хорошо. Как вы, должно быть, слышали, мой племянник приставлен сопровождать депеши в Париж. Майору Бриссо нужен помощник. Вас это устроит, мадам?

Соланж захлопала в ладоши так рьяно, что генерал вздрогнул:

– Не так громко, мадам…

Он опорожнил бокал одним глотком и крякнул.

– Простите меня, генерал. Александр безмерно уважает вас, и грязная клевета причиняет ему такие муки! Если моё публичное унижение опровергло эти лживые домыслы, я удовлетворена.

Рошамбо потёр виски и посмотрел на неё воспалёнными глазами:

– Вам это удалось, мадам. Как вы отважились на такое?

– Генерал, не понимаю, о чём вы?

– Конечно же, понимаете, мадам.

Он опять потер виски.

– Я считал вас… обычной. А теперь жалею, что не успел узнать получше. И теперь остаётся лишь утешать себя, представляя, что вы с Александром «предназначены друг для друга».

– Генерал, вы смеётесь надо мной?

Он отвесил низкий поклон:

– Милая, милая миссис Форнье, на это я бы не осмелился.

Три ночи спустя поднявшийся резкий ветер заставил британскую эскадру закладывать крутые галсы, чтобы удержать свои позиции. Несмотря на заверения капитана Колдуэлла, что он предупредит Соланж о готовности к отплытию, Соланж с семьёй погрузились немедленно. Чтобы избежать «прискорбной» ошибки.
Страница 9 из 23

Когда майор Бриссо, подправив свою репутацию, покинет Сан-Доминго, супруги Форнье отбудут вместе с ним. Все их пожитки уместились в одну-единственную дорожную сумку, синий с золотом чайный сервиз завернули в мягкую ткань. Драгоценности, несколько золотых луидоров и заряженный четырехствольный револьвер поместились в ридикюль Соланж. Наиболее же ценные, брачное соглашение и аккредитив, она подшила в юбку Руфи.

К утру британские суда отнесло в открытое море, и горизонт очистился от их парусов, но майор Бриссо прибыл на борт лишь к десяти часам. Солдаты подняли на борт тяжёлые сундуки генерала, после чего началась перекличка, в результате которой выявили двух дезертиров, прятавшихся в укрытиях, которые пытались уехать тайком. Капитан Колдуэлл был встревожен поздним отплытием; американские суда официально находились под защитой нейтралитета, но если они перевозили французские трофеи, то считались вполне законной добычей.

Было свежо и солнечно, воздух сиял бриллиантовой чистотой. Майор Бриссо, стоя рядом с капитаном Колдуэллом, вздрогнул, когда с пристани прогремело два выстрела.

– Боже милостивый, – пробормотал он.

Капитан отдал приказ старшему матросу поднять ещё паруса, после чего повернулся к ценному пассажиру:

– Отличный день, месье. Прекрасный. Если ветер не переменится, мы быстро домчимся.

Александр грустно улыбнулся:

– Прощай, Сан-Доминго, проклятый остров. Твои жрецы вуду прокляли нас. Всех нас.

Капитан хмыкнул:

– Я христианин, сэр.

– Да. Они тоже.

Когда остров нырнул за линию горизонта, ещё долго виднелась струйка дыма, подымавшаяся над плантацией или над городком, а может быть, над перекрёстком, где схлестнувшись, теперь сражались и умирали люди.

Александр пожал плечами:

– Эти чернокожие… Обожают нас и в то же время ненавидят. Никогда этого не пойму…

– Всё это осталось позади.

– Я слишком многое там оставил.

Капитан Колдуэлл улыбнулся:

– Вы оставили меньше, чем думаете. Вы проверяли свою каюту?

– Сэр?

Зайдя в каюту, Александр остановился как громом поражённый, обнаружив там маленькую девочку, которая накрывала стол к завтраку мужчине, которого он где-то когда-то встречал, и женщине, которую помнил чересчур живо.

– Мадам!

– Ах, Огюстен, взгляни! Это мой любовник, Александр. Правда красивый?

Муж опустил вилку и спокойно оглядел своего противника.

– Добрый день, майор Бриссо.

– Александр, – сказала Соланж, – у вашего дяди весьма своеобразное представление о том, кого позволено или не позволено любить. Моя выходка спасла вас и вернула вам – и вашей семье – доброе имя.

У майора от возмущения слова застряли в горле. Почему, почему мадам Форнье позволяет себе вмешиваться в его дела?

– Сэр, – победно улыбнулась Соланж, – я восстановила вашу репутацию ценой некоторой утраты своей. Разве я не заслужила вашей благодарности?

Но тот, видимо, так не считал. Несмотря на ровный ветер и отличную погоду, путешествие вышло не из приятных. Александр угрюмо молчал. Огюстен был подавлен. Соланж, которая всё детство провела на воде, но не на больших судах, жестоко страдала от морской болезни. Но Руфь стала любимицей матросов. Они немилосердно баловали её конфетами и учили «американскому» английскому. Один крепкий матрос донёс её на спине до самой верхушки грот-мачты.

– Меня качало прямо над водой, – рассказывала она потом Соланж. – Оттуда весь мир видно.

Когда Александр высадился во Фрипорте, его вместе с трофеями генерала уже ждала быстроходная шхуна.

– Мадам, – с усилием произнёс на прощание Бриссо, – вы – страшная женщина.

– Нет, сэр. Я всего лишь заслуживаю уважения. Вы потеряли своего Жоли. Но наверняка ведь будут и другие Жоли?

Александр смотрел на Соланж в упор, пока она не отвела глаза.

– Неведение всегда жестоко.

Держа курс на Бостон, капитан Колдуэлл намеревался зайти в Саванну, по его заверениям, процветающий, космополитический город штата Джорджия, где (он кивнул в сторону Руфи) в отличие от Бостона рабство узаконено. Соланж сама взвесила все «за» и «против» и приняла решение, в чём Огюстен помочь ей не мог. В Саванне нужно остановиться.

И всего за два луидора Форнье сохранили за собой каюту. Выгодная сделка, уверил их Колдуэлл. Ирландским иммигрантам, которых он взял на борт, пришлось бы платить гораздо больше.

Соланж с Руфью вышли подышать воздухом на корме, не обращая внимания на пристальные взгляды и хорошо слышимые ремарки менее удачливых пассажиров. «Интересно, – подумала Соланж, – не оставил ли Огюстен чего-то важного на острове», – но не стала спрашивать. Муж редко выходил из каюты.

На мелководье неподалёку от Флориды погода испортилась, и лоцман нараспев выкрикивал свои команды день и ночь. Сильный дождь сёк палубу и сбившихся в кучу ирландцев. Два несчастных младенца умерли и были преданы морским волнам.

По мере продвижения на северо-восток дождь поутих, но пронизывающий ветер продолжал дуть.

Когда они подошли к дельте реки Саванна, где она впадала в Атлантический океан, капитан приказал убрать паруса.

– Миссис, миссис, идите посмотрите! – Руфь потянула Соланж к поручням и вскарабкалась повыше, чтобы лучше видеть.

– Новый Свет, – произнёс плотный ирландец без всякого энтузиазма.

Соланж, взвинченная после ссоры с Огюстеном, не нуждалась в новых знакомствах.

– Oui! – ответила она.

Густые сальные волосы ирландца были зачёсаны назад, от него крепко несло ромом, который он употреблял вместо воды и мыла.

– А вы, верно, из тех французов, от которых негры сбежали?

– Мой муж был плантатором.

– Ужасно трудная работа, весь день на ногах, сгибайся в три погибели да рыхли.

– Капитан Форнье был плантатором, а не рабом.

– Все кого-то свергают. Переворот – это честная игра, вот и всё.

– А вы, месье, тоже пострадали от бунта?

– Да. Мы оба, с братом.

Он улыбнулся. Несколько зубов было сломано, остальные испорчены.

– Разве важно, чёрная или белая рука затянет петлю на шее?

– Сэр, оберегите ребёнка, – сказала Соланж. – Она не знает ничего о таких вещах.

Ирландец изучающе оглядел Руфь.

– Нет, мэм, по-моему, она и не такое видала.

Лоцманская лодка ткнулась в отмель; матрос в дождевике, взобравшись по трапу, сказал что-то капитану Колдуэллу, после чего занял место рядом с кормчим, сложив руки за спиной.

Корабль осторожно вошёл в русло. Устье реки было усыпано заросшими островками, кругом белели песчаные отмели. Ничуть не похоже на Сен-Мало. Руфь взяла холодную руку Соланж в свои тёплые ладони.

Пробиваясь против течения, они скользили в глубь материка вдоль стены серо-зелёных деревьев, с которых свисали призрачные моховые пряди, и ярких жёлто-зелёных болот с солёной водой. Впереди дебри расступались, открывая вид на порт, где стояли в доках и на приколе большие и малые суда, а дальше, поверх мачт, на обрывистом берегу виднелся город.

Огюстен вышел на палубу, мигая от солнечного света.

Весь берег был усеян пятиэтажными магазинами-складами, и зигзаги лестниц, казалось, заполняли все пространство между ними. В доках было не протолкнуться от повозок и фургонов, длинные краны переносили грузы с кораблей на берег и обратно.

Лоцман провёл их судно вдоль этой суеты и спустился к себе в лодку по верёвочной
Страница 10 из 23

лестнице, не обращая внимания на исступлённые крики торговцев Нового Света:

– Я хочу купить ваши шелка и, клянусь Иосафатом, заплачу за них!

– Британские и французские банкноты обесценились! У меня можно купить банкноты США и Джорджии!

После того как спустили сходни, иммигранты поспешили навстречу своему будущему, прижимая к себе скудные пожитки. Какой-то коротышка в белом жилете и цилиндре преградил путь знакомому Соланж ирландцу.

– Работа по найму. Грузчики, ломовые извозчики, погонщики, лодочники, рабочие. Для ирландцев и вольных цветных условия, как для белых.

Когда Соланж подошла к крепышу-ирландцу, тот, опустив свою поклажу на землю, прислушивался к его словам. Потом он помотал головой, отказываясь, но коротышка в цилиндре схватил его за рукав, и ирландец, чтобы избавиться от него, швырнул его в реку.

– Привет тебе из Килларни, парень. Торговать работой – последнее дело.

– Шёлк, драгоценности, золото, серебро, украшения? Мадам? Во всей Джорджии вы не найдёте цен лучше.

Соланж прошла мимо, заметив:

– Сэр, те, кто проявляет столько рвения, стремясь помочь незнакомцам, всегда предлагают самую невыгодную цену.

Сгибаясь под тяжестью дорожной сумки, маленькое семейство с тремя передышками добралось до Бэй-стрит – широкого бульвара, где цветные разгружали тюки с хлопком и пилёным лесом, перенося их на склады.

Соланж, присев на деревянную скамью, вытерла лоб. Не обращая внимания на торговую суету, негров и ирландцев, словно их и вовсе не существовало, здесь прогуливались знатные господа, которые обменивались жизнерадостными приветствиями. Соланж почувствовала себя бедной.

Одни магазины, выходившие на бульвар, кишели народом, другие пустовали, словно изгои. Мимо прогромыхал запряжённый шестёркой лошадей фургон с брёвнами, одно колесо визгливо поскрипывало. Часть негров была одета прилично, на других едва держались какие-то обноски. Ветер с реки освежал воздух. Соланж ещё раз вытерла пот со лба. Огюстен притих и побледнел. Не хватало ещё, чтобы он заболел. Это было бы уж слишком! Она взяла его под руку и немного успокоилась, услышав его протестующее ворчание.

Соланж отправила Руфь разузнать насчёт ростовщика. Цветные должны знать, кто может предложить честную цену. Потом потребовала, чтобы Огюстен снял тёплое пальто. Он что, хочет свариться, как яйцо?

В улыбке мужа читалась мольба о нежности, чувстве, которого в Соланж было меньше всего. В этой суровой, грубой новой стране нежность только мешала бы прогрессу.

Дрожки затормозили, и извозчик начал перебранку с другим. Шумная стычка окончилась бодрыми похлопываниями по плечам.

Соланж стало очень одиноко.

– Огюстен?

– Да, дорогая.

Слишком знакомый, слишком ровный голос. Проклятое уныние!

– Ничего. Не важно.

Огюстен попытался продолжить разговор:

– Дорогая Соланж. Спасибо тебе за сообразительность, благодаря которой мы выбрались из ада! – Его бесцветные губы и страдальчески изогнутые брови добавляли веры его словам. – Le Bon Dieu… Он так милостив.

Что за человек достался ей в мужья? Что с ним сделал этот остров?

Руфь вернулась, ведя за руку пожилого негра.

– Мистер Миннис, самый честный еврей и джентльмен, мэм, – сообщил негр. – Будет рад купить или дать денег под залог ваших драгоценностей и золота.

– Драгоценностей и золота?

– О да, мэм. Эта малышка рассказала, как много вы привезли. Королевский выкуп. Да, да.

Прежде чем Соланж попыталась развеять недоразумение, Руфь потащила Огюстена за собой.

– Идёмте, масса Огюстен! – воскликнула она. – Скоро вы опять быть весёлым.

В доме мистера Соломона Минниса на Рейнолдс-сквер слуга попросил их подождать на веранде, заверив, что «мистер Миннис сейчас придёт, да, сэр, очень быстро».

В десять часов утра небритый мистер Миннис был ещё в ночной сорочке, тапочках и халате, но он купил у них шелка – в том числе и зелёное муслиновое платье Соланж – и дал ссуду под залог их драгоценностей и кобальтового чайного сервиза. Она может получить оплату наличными или чеками.

– С какой скидкой?

– О нет, нет. Никаких скидок, мадам. Эти чеки подлежат погашению сегодня, в этом городе, серебром. В Саванне учреждён филиал Банка Соединённых Штатов, и солидное здание банка возведут этой весной. Этого требует торговля хлопком.

Каждый чек был заверен словами, что «Президент и директора Банка Соединённых Штатов обещают выдать двадцать долларов в своих отделах кредитования и депозита в Саванне президенту оного или держателю».

– Подходит, – произнесла держатель, складывая чеки вместе с тремя серебряными испанскими реалами, которыми мистер Миннис завершил сделку и оплату.

Пока негр-слуга осторожно убирал драгоценности Соланж, мистер Миннис расспрашивал о Сан-Доминго: правда ли, что негры-повстанцы были так жестоки, как о них писали в газетах? Правда ли, что белых женщин склоняли к…

Соланж сказала, что бесчинства мятежников были слишком ужасны и многочисленны, чтобы о них рассказывать, но всё в прошлом, а сейчас её семья нуждается в пристанище на время пребывания в Саванне.

Несмотря на то что беженцы и иммигранты рвали на части и без того скромный фонд жилья в Саванне и немало семей расположилось лагерем прямо в скверах, мистер Миннис знал одну вдову, которая может сдать жильё кучера над своим каретным сараем.

В тот же день они заняли две полупустые комнаты, и Соланж наняла кухарку.

Доведённые до нищеты иммигранты хватались за любую работу наравне с цветными слугами вроде кухарки Соланж, которую её хозяин сдавал в услужение другим.

Если Огюстен Форнье не способен ничего «делать», решила Соланж, он должен «быть» кем-то. Соланж сказала мужу, чтобы тот представлялся «видным колониальным плантатором, одним из самых храбрых офицеров Наполеона».

Воодушевив его таким образом, Соланж легла с ним рядом и осыпала ласками. После соития Огюстен погрузился в глубокий, сладкий сон, а неудовлетворённая Соланж, обливаясь потом, напряжённая, лежала подле него. И хотя с соломенного тюфяка в ногах их кровати доносилось мерное дыхание Руфи, Соланж была уверена, что девочка не спит.

Если необходимо, за хорошенькую служанку можно получить неплохую цену. Да, Руфь восхищается ею, и она любит девочку, но каждый делает то, что должен. Что имел в виду Александр, когда говорил о «неведении»? Чего не знала Соланж Эскарлетт Форнье?

Огюстен, похрапывая, продолжал спать и ещё не проснулся, когда Соланж отправила Руфь с кухаркой на рынок и села писать письмо дорогому папа. Который находился так далеко! И которого так недоставало!

Она написала, что пришлось перенести его любимой дочери. Сюкари-дю-Жардан оказалась обманом со стороны Форнье! От мужа никакого толку. Если бы не острый ум Эскарлеттов, они бы так и остались в западне в Сан-Доминго, во власти дикарей-повстанцев! Спасибо Всевышнему, что они теперь в безопасности в Саванне. Если бы любимой дочери папа было известно заранее всё, что она знает теперь, она бы никогда не уехала из Сен-Мало!

Соланж не обещала дорогому папа внука. Она только намекнула, что его ожидает чудесный сюрприз! Потом посетовала на то, что пришлось заложить драгоценности и кобальтовые чайные чашки, но вычеркнула это предложение. Дорогой папа скорее стал бы жить впроголодь, чем
Страница 11 из 23

заложил хоть одну из семейных драгоценностей Эскарлеттов!

В этом полушарии для цивилизованных французов нет ничего. Можно ли ей приехать домой?

Она вытерла перо и закрыла чернильницу. Сквозь окно просачивались лучи утреннего солнца. Раздавался неумолчный птичий гомон, камелии выставляли напоказ свои непристойно яркие цветы. Посыпав лист песком и сложив письмо, Соланж немного засомневалась. Может…

Несчастья так и сыплются на них, как из рога изобилия!

Какая-то истома охватила тело; ей полегчало, и певчие птицы Америки словно ждали её одобрения своим трелям.

Соланж растолкла кофейные зёрна в шёлковом мешочке и налила через него кипяток в чашку. Крепкий аромат защекотал ноздри.

Она по-новому взглянула на положение вещей. Они теперь в Америке – она с мужем и девочкой, которая больше, чем просто прислуга. Если они вернутся во Францию, каковы их реальные перспективы? Бедный Огюстен навсегда останется младшим сыном, но в Сен-Мало он стал бы младшим сыном, повинным в утрате Сюкари-дю-Жардан, ценность которой в представлении каждого с годами, как понимала Соланж, будет только расти.

Негры живут в Африке. Что бы случилось с Руфью в Сен-Мало? Когда помощница Соланж с эбеновой кожей вступит в пору женственности (Соланж содрогнулась от одной мысли при этом), что останется делать? Она не сможет продать её во Франции.

Старшая сестра Соланж вышла замуж за судебного чиновника и произвела на свет крепкого внука. Вторая сестра была помолвлена с кавалеристом и тоже, в свою очередь, даст здоровое потомство.

А Соланж Форнье – бездетная супруга неудачника, младшего сына, у которой есть лишь необычная служанка с очень тёмной кожей.

Допив кофе, она разбудила Огюстена, накормила его булкой и апельсином и стряхнула крошки с его пальто. Она подогревала его гордость, называя его своим героем.

– Храбрецы делают то, что должно быть сделано.

Когда вернулись Руфь с кухаркой, они болтали между собой на каком-то варварском языке, но после того как Соланж выразила своё неудовольствие, Руфь очень мило принесла извинения.

После обеда Соланж отправилась к мистеру Хавершему, гостиная которого временно (пока не построено постоянное здание банка) служила помещением Саваннского филиала Банка Соединённых Штатов. Вишнёвые панели, цветастые обои и элегантный медальон на потолке контрастировали с огромным железным сейфом, вделанным в узкий дверной проход, который некогда вёл в кладовую дворецкого Хавершема.

Мистер Хавершем внимательно изучил аккредитив с внушительной печатью и подписью.

– Очень хорошо, мадам. Пожалуйста, передайте своему мужу, чтобы он подошёл в банк и открыл счёт.

Тогда Соланж приложила к письму согласие о залоге приданого.

Мистер Хавершем, не обратив на это никакого внимания, терпеливо, как ребенку, объяснил, что по законам штата Джорджия, Соланж является Fem Covert и, будучи замужней женщиной, не может владеть собственностью, записанной на своё имя. Он мило улыбнулся:

– Некоторые либеральные мужья передают все дела в руки жён. Собственно, моя дражайшая супруга полностью ведает хозяйственными счетами…

Соланж нетерпеливо развернула и резко положила на стол договор.

– Вы читаете по-французски?

– Мадам…

– Этот договор удостоверяет моё право на владение собственностью под своим именем в соответствии с In fiparatum de bient. Посему этот договор имеет большую силу, чем моё замужнее положение, и мой муж беспрекословно принял его, а я, по французским законам или законам любой цивилизованной страны, являюсь Fem Sole – то есть обладаю такими же правами, как если бы была незамужней наследницей или вдовой.

Банкир, слегка удивлённый, приподнялся, но в его лице не читалось неодобрения.

– Мадам, не каждый американец – провинциал. Я хорошо знаком с французскими законодательными актами.

Он подвинул очки повыше на нос и через очень сильное увеличительное стекло принялся тщательно проверять документ, все печати, подписи и заверения. Потом он откинулся назад, и стул под ним скрипнул.

– Ваши документы в порядке. Естественно, я должен получить подтверждение о вашем счёте во Франции, прежде чем дать вам ссуду.

Он вытащил «Джорджия газетт» из плетёной корзины внизу и открыл её на расписании отправления судов.

– «Л’Эрмини» отправляется сегодня после обеда в Амстердам, это быстроходное судно. Мы можем получить подтверждение… скажем… через девять недель. – Он встал и поклонился. – Ваш покорный слуга, мэм. Добро пожаловать в Саванну. Уверяю, что вы здесь преуспеете.

Хотя Соланж с радостью приняла бы совет относительно того, как претворить в жизнь желаемое, она не стала давить на банкира. Выйдя на широкую, песчаную улицу, обрамлённую деревьями, она не спеша пошла домой, греясь под лучами нежаркого ноябрьского солнца, утешаясь тем, что драгоценное письмо о кредите надёжно спрятано в железном сейфе мистера Хавершема, и в то же время с тревогой думая о нём, как мать, когда её малыш, только начавший ходить, оказывается вне поля зрения.

В Саванне существовало даже не одно, а два французских сообщества. Французские «emigres», приехавшие в Джорджию после Французской революции 1789 года, были богачами, но большинство беженцев из Сан-Доминго не имели за душой почти ничего.

Декабрь принёс новости, которые доставили изгнанникам и беженцам не меньше тревог, чем их ожидание. Новости долетели из шумных доков до шалаша одинокого поселенца в глубине здешних сосновых лесов едва ли не быстрее, чем на самой резвой лошади. Сан-Доминго больше не принадлежит французам! Отныне Жемчужина Антильских островов – Чёрная Жемчужина! Несмотря на решительное сопротивление французов и крупные потери, бунтовщики прорвали кольцо фортов, защищающих Кап-Франсе, и вынудили генерала Рошамбо сдаться. Французских офицеров и солдат, которые битком набились на полусгнившие суда, ожидала единственная участь стать британскими военнопленными; больных и раненых бросили на пристани. Они страдали много дней, пока их не утопили. Ликующие мятежники переименовали остров в Гаити.

Когда второй богатейший в Саванне француз, Пьер Робийяр, нанял одного из благородных офицеров побеждённой армии, капитана Форнье, к себе на работу в качестве клерка, эта благодать, дарованная семье беженцев, раздула у французов гордость за свою нацию. И хотя жалованье было небольшим, жёсткая экономия на содержании дома и тех средствах, которые остались от ссуды мистера Минниса, помогли Форнье продержаться, пока аккредитив Соланж не обратится в наличные.

Пьер Робийяр наладил в Джорджии импорт французских вин и тех шелков, муслинов и духов, обладание которыми сильно отличали теперь жён нуворишей из Низин от их простоватых матерей с грубыми руками из первых поселенцев.

Двоюродный брат Пьера Филипп Робийяр, моложе и богаче него, владел индейскими языками эдисто и маскоджи и помогал в переговорах с индейцами о территориях в Джорджии – о чём он не забывал упомянуть в любом разговоре. Кузены Робийяры заправляли в светских кругах Саванны, и приглашение на ежегодный бал, который они устраивали, было самым желанным.

Уроженцы Джорджии преклонялись перед французской учтивостью, но считали новых горожан излишне утончёнными, чересчур французами. Фигура француженки, так ясно
Страница 12 из 23

различимая под переливчатой тканью прозрачной накидки, безупречно смотрелась бы в Париже или в Кап-Франсе, но в Джорджии, где путешественники в отдалённых районах порой сталкивались с враждебно настроенными индейцами и Великое Пробуждение заставляло многих пересмотреть свои (и чужие) грешные натуры, такие одеяния казались безрассудными и безнравственными.

Если не считать этих мелких разногласий, жители Джорджии сочувствовали положению беженцев, а католическая церковь Иоанна Крестителя раздавала пособие, собранное из добровольных пожертвований.

У плантаторов Низин сложились определённые, несколько отличающиеся, но решительные мнения насчёт восстания в Сан-Доминго. Одни утверждали, что с рабами обращались слишком сурово, другие – что не хватало порядка и дисциплины. И хотя каждый белый житель Саванны приветствовал слова мистера Генри[8 - Патрик Генри (1736–1799) – известный борец за освобождение американских колоний от Британии. В 1775 году выступил в парламенте Виргинии с пламенной речью, в которой прозвучали слова «Дайте мне волю иль дайте мне смерть». – Прим. перев.] «Дайте мне волю иль дайте мне смерть» и относительно Сан-Доминго, но были уверены, что страстное стремление якобинцев к свободе тут перехлестнуло все границы. К французским неграм саваннцы относились с подозрением. Не заразились ли те мятежными идеями? Их цветастое платье выглядело вызывающе, а кое-кто из них даже в подражание белым щеголял в жилетах с кармашками и цепочками для часов! А весной, когда из Сан-Доминго пришли новости о жестокой резне белых, оставшихся там, за упокой их душ было отслужено немало месс, и некоторое время французские негры появлялись лишь в скромной воскресной одежде.

Соланж Форнье скучала по морю, по прогулкам в Сен-Мало, где солёный морской воздух холодил щёки, а ноздри раздувались от пряного запаха водорослей. Булыжные мостовые Сен-Мало в разное время отзывались на шаги римлян, средневековых монахов и дерзких корсаров. А Саванна была молодым городом, не старше, чем революция, которой американцы так бесцеремонно гордились. Очень немногие отдавали дань уважения генералу Лафайетту, но о французском флоте, который отказался поддержать окружённых британцев в Йорктауне, и войсках, которые взяли приступом британскую цитадель, саваннцы толком ничего не знали.

– Вы были нашими союзниками, не так ли, когда мы освободили наш народ от британского ига?

Соланж отвечала: «Ессстественно», что весьма походило на шипение.

Франция сама себя скомпрометировала, поддерживая этих неблагодарных лесорубов, и из-за этого расточительный король Луи лишился головы. Но что было – то прошло. В отличие от других беженцев Соланж не тратила силы на сожаление о том, что Франция протянула руку помощи неблагодарным американцам, а не собственным мятежным колониям, в частности Сан-Доминго.

Соланж разменяла два последних луидора у мистера Хавершема. Не сомневающийся, что подтверждение из Банка Франции должно прийти со дня на день – «Мы должны иметь терпение, мадам», – он всё же не мог, учитывая его ответственное положение, выдать аванс. Очаровательная мадам непременно поймёт его позицию. Он сожалеет, что воды Атлантики столь беспокойны. Несколько судов, в том числе и британское почтовое судно, не пришли в срок, как ожидалось, и есть опасения, что они утонули. Нет, письмо с подтверждением для Соланж не должно было прибыть на британском корабле. Абсолютно исключено! Non![9 - Нет (фр).]

Когда Соланж оказалась вместе с кухаркой и Руфью в здании рынка, освещённом факелами, она была поражена количеством, просто засильем чёрных, галдящих на своих варварских языках. «Говорите по-английски! – хотелось ей крикнуть. – Или, если нужно, по-французски! У слуг нет права вести разговоры, которые хозяева не могут понять».

Торговки с почтением относились к Руфи, и это раздражало Соланж. Когда белые женщины восхищались Руфью, комплименты тешили самолюбие хозяйки, как если бы нахваливали её чистокровную лошадь. Но на рынке эти странные восторги никак не касались Соланж; её попросту не замечали!

Соланж освоила английский, но Огюстену язык не давался, и американский образ жизни он принять не мог. После рабочего дня он вместе с другими безутешными беженцами задерживался в питейном заведении, где в ходу был французский, обсуждали наполеоновские кампании и без конца горевали о провале попытки Первого Консула по спасению Сан-Доминго. Соланж прозвала новых друзей мужа «Les Amis du France»[10 - Друзья Франции (фр.).].

Несмотря на то что Огюстен никогда не организовывал сбор сахарного тростника и даже никогда и не видел, как его выращивают, он с видом эксперта обсуждал сельское хозяйство колонии, словно Сюкари-дю-Жардан за его непродолжительное посещение дало очень высокие урожаи.

Огюстен настаивал на том, что новое гаитянское правительство должно возместить ему утрату плантации («Они же украли её у нас, не так ли? Обязаны заплатить.»), и, в конце концов, принялся писать французскому консулу в Новом Орлеане.

Руфь быстро выучилась болтать по-английски, хотя и на простонародном наречии. Пока Огюстен занимался заказчиками Пьера Робийяра и прославлял победы Наполеона, Соланж и Руфь исследовали новый мир. По утрам, как только кухарка разводила огонь в очаге и едкий дым заполнял кухню, Соланж с Руфью выходили прогуляться по прекрасным французским площадям Саванны и гадали, какой известной в городе семье принадлежит тот или иной из изысканных домов. (Руфь, которая могла ходить повсюду и расспрашивать о чём угодно, была отличным шпионом.) Француженка со своей служанкой-негритянкой посещали окрестности, где трудились ремесленники, торговали животными и находились склады леса и кирпича. Грубый ирландец с корабля обзавёлся на пару с братом повозкой, купил тощего вола с выпирающими рёбрами и стал ломовым извозчиком. Ирландец каждый раз приветствовал Соланж, приподнимая шляпу, но она неизменно подчёркнуто игнорировала его.

Такие прогулки часто заканчивались на берегу реки, ниже безлюдного бульвара, в вечно заставленных грузами, полных движения доках, где слышались гэлльский, африканский племени ибо и креольский говоры, где на большие и малые суда поднимали тюки с хлопком и бочки с индиго и сгружали с них изысканные товары и предметы домашнего обихода.

Если бы не Руфь, Соланж наверняка могли бы принять за жрицу любви, обслуживающую моряков и докеров. Кое-кто из этой братии пытался завязать знакомство, но Соланж презрительно отвергала всякие поползновения.

Позже, когда на улицах появлялось больше белых лиц, Соланж с девочкой проводили время в кафе: там, угощаясь кофе с пирожными, политыми тупеловым[11 - Тупеловое дерево – нисса, дерево из семейства кизилоцветных, которое хорошо растёт на переувлажнённых почвах, о чём говорит его индейское название «тупело» – ito (дерево) and opilwa (болото). Особо ценится светлый, некристаллизующийся из-за высокого содержания фруктозы и глюкозы мёд из нектара цветов, сейчас производится во Флориде. – Прим. перев.] мёдом, Руфь болтала с каждым встречным и поперечным.

Ко времени их возвращения домой о присутствии Огюстена напоминали лишь грязные тарелки, оставшиеся от завтрака, и запах табака. Соланж меняла прогулочное платье
Страница 13 из 23

и переодевала Руфь к мессе. Однажды она посетила утреннюю службу в половине седьмого утра, на которую ходили извозчики, грузчики и прачки. Тот самый ирландец подошел к Соланж и без всяких извинений поинтересовался, как она «поживает» в «Новом Свете», и имел наглость представить ей «своего брата Эндрю О’Хара и Марту, его супругу». Несмотря на ледяное молчание Соланж, этот человек позволял себе развивать их краткое знакомство на борту. После этого миссис Форнье со своей служанкой ходили на более позднюю службу. Если в 6.30 была месса для ирландцев, то в 10.30 – для светского общества. Соланж не повторяла ошибку О’Хары, вежливо кивая только в том случае, если кто-нибудь кивал ей, а после службы, в притворе, она старалась заняться служебником или чётками, пока знакомые приветствовали друг друга, шумно щебеча, как было принято в Саванне. Когда утончённые дамы отпускали в адрес Руфи благосклонные замечания, она приседала со словами: «Спасибо, госпожа», – а Соланж с улыбкой взирала на неё, стоя поодаль.

После службы господа садились в повозки, чтобы проехать четверть мили до Бэй-стрит. Соланж и Руфь шли пешком, неспешно прогуливаясь по бульвару среди более преуспевших горожан. Если бы не расовые предрассудки, Соланж могла бы выглядеть гувернанткой для Руфи, которая по дороге указывает на тот или иной предмет, представляющий интерес в целях обучения.

Дамы, которых Соланж не замечала, в свою очередь, игнорировали её, предпочитая посудачить о скандальных слухах и алчно предвкушая новые скандалы. Они особенно интересовались такими делами, в свете которых превозносились их достоинства.

После прогулки все разъезжались по домам, где ужин и непродолжительный сон подкрепляли их перед званым вечером.

Соланж с Руфью возвращались домой и уже никуда не выходили. Соланж не переставала мучить тревога. (Что делать, если Банк Франции подведёт? А вдруг драгоценный документ утонул в бурных водах Атлантики?) И хотя она никогда не прикидывала, сколько может стоить Руфь, но понимала, что продажа девочки способна принести больше, чем заработок Огюстена за несколько месяцев. Каждый день наслаивался новым беспокойством на глухой тревожный фон. Сколько же придётся ещё ждать, прежде чем можно будет начать жить?

Сентиментальные романы, которые занимали её в Кап-Франсе, стали выводить Соланж из терпения. Чтобы лучше понимать по-английски, она стала читать вслух Вордсворта, пока не споткнулась на строке: «Излей на лист дыхание души»[12 - Fill your paper with the breathings of your heart – известная строка из «Письма жене» Уильяма Вордсворта 29 апреля 1812, которая стала девизом многих программ творческого письма.], от которой они с Руфью весело рассмеялись.

Пасмурным апрельским днём, когда не причалило ни одно судно и часы тянулись медленнее, чем могла выдержать Соланж, она решила посмотреть, где работает муж.

Большинство зданий на Бэй-стрит были из кирпича, но сохранилось и несколько дощатых одно- и двухэтажных домов, переживших все пожары и ураганы. На облупившейся веранде одного из них сидел седовласый старик в сюртуке и треуголке времён революции, кивая каждому прохожему.

Магазин месье Робийяра «Л’Ансьен режим» приткнулся между аптекой и бакалеей. Когда Соланж проходила мимо, она всегда приветливо махала рукой, на случай, если кто-то смотрел наружу, но никогда не переступала порог этого дома.

На этот раз Соланж надела неброский наряд, подходящий для жены клерка, добавив ему присущего Эскарлеттам достоинства.

Руфь осталась ждать снаружи. У Соланж не было настроения пускаться в сложные объяснения, которые она, как жена клерка, должна была дать.

Она остановилась у витрины магазина полюбоваться: жаккардовый шёлк был наброшен на стул с позолотой, золотой набалдашник трости, прислонённой к стулу, был на дюйм сдвинут, обнажив смертоносную сталь шпаги. Изящные сосуды с кремами, мазями и снадобьями стояли вокруг бутылок шампанского «Вдова Клико» на фоне гирлянды красно-бело-синих флагов.

Когда Соланж ступила в полумрак магазина, в глубине прозвенел колокольчик и чей-то голос поинтересовался: не за духами ли из новой партии, распакованной только вчера, пришла мадам? Причём, заверил тот же голос, именно этот аромат обожает императрица Жозефина, когда она с придворными дамами прогуливается по Тюильри.

У похожего на алтарь высокого столика с миниатюрными стеклянными флаконами Соланж протянула служащему руку, и он нанёс на тыльную часть запястья драгоценную каплю.

– Аромат неброский, но как у туберозы, в честь которой назван, проявляется постепенно.

Соланж, поднеся запястье к носу, почувствовала нежный аромат майского утра.

На высоком, лысеющем клерке была помятая льняная рубашка и морской шейный платок. К тому же он был чёрный; точнее, пепельно-чёрный, словно его кожа выгорела от слишком жаркого солнца. Он говорил по-французски так, что Соланж вспомнились парижские кузины, которые удостаивали её своими визитами в «восхитительный, оригинальный» Сен-Мало. Соланж представилась.

Он низко поклонился.

– Господин Огюстен скрывал вас от ваших поклонников. Я – Неемия, мадам, ваш покорный и преданнейший слуга.

Он поклонился второй раз, ещё глубже и церемоннее, чем в первый.

– Мой муж…

– Капитан Форнье занят с мистером Робийяром, мадам. Они читают газеты. Все газеты.

Он покачал головой, восхищаясь этой неправдоподобной образованностью.

Служащий повёл её по узким коридорам меж полотнами тканей, белой с золотом мебели и искусно расставленными ящиками с вином к двери, которую открыл без стука.

– В этот день, четырнадцатого апреля, мадам Форнье любезно почтила нас своим присутствием.

Соланж впустили в небольшую комнатку, где над волнами сигарного дыма где-то высоко виднелся потолок.

Как этот негр осмеливается распоряжаться ею! Соланж отпустила служащего, по-английски поблагодарив его ледяным тоном.

Неемия не спешил уходить, словно она ничего не сказала, и тем же тоном добавил:

– Миссис Форнье понравился аромат туберозы. Правда.

– Спасибо, Неемия, можешь идти, – нашёлся Огюстен.

Краснощёкий Пьер Робийяр, просияв, встал:

– Как хорошо с вашей стороны оказать нам милость лицезреть вас… как хорошо.

И по-старомодному поцеловал Соланж руку.

Весь офис состоял из двух изношенных кресел, заваленного бумагами письменного стола, нераспакованных ящиков и подставки для газет, которую скорее можно было представить в интерьере кафе или кофейни. Перехватив её взгляд, Робийяр рассмеялся:

– Одни мужчины действуют, а другие считают, что могут сделать лучше, чем те, кто действует. И хотя меня завораживают пути грешного человечества, я слишком разборчив, чтобы чинить препятствия. Но, – он театрально сделал паузу, – я совсем забыл о правилах приличия. Не желаете ли присесть? – спросил он, спохватившись. – Капитан Форнье скрывал вас от наших глаз, но я ему этого не прощу.

Его безупречный французский объяснял, почему его слуга говорил столь чётко, но не совсем восстановил чувство порядка в душе Соланж. Она опустилась в глубокое, чересчур плюшевое, слишком ветхое кресло.

Когда она отказалась от рюмочки тонизирующего напитка, месье Робийяр попросил Неемию заварить чаю, и Огюстен вышел ему помочь.

Робийяр притворно горестно
Страница 14 из 23

всплеснул руками:

– О мадам, не станете ли вы меня ругать за это!

– За что, месье?

– Так оно и есть. Именно за это. Мадам угодно было преувеличить моё любострастие. Мадам убедила себя, что целомудрие красивой женщины рядом со мной находится под угрозой. А вы смогли бы соблазнить и святого.

Эти волнующие слова, произнесённые с таким сияющим самодовольством, вызвали у Соланж улыбку.

– Понимаю, как, должно быть, беспокоится ваша жена, сэр.

– Правда?

– Если бы я не была замужней женщиной…

Он вздохнул:

– Увы, так обстоят дела с большинством женщин. Или они слишком молоды, а их отцы посвятили себя дуэльному кодексу, или их братья без труда попадают в центр игральной карты, или у этих дам есть любовники, или они скованы обычаями и закрыты вуалью; в саваннском обществе, мадам, честолюбивый повеса связан по рукам и ногам. Вероломные британцы понимают такие вещи гораздо лучше нас, французов. Fais ce que tu voudras – Делай, что можешь – вот и всё.

– Разве мой муж не должен находиться в этой комнате? – спросила Соланж, не испытывая ни малейшего интереса к Робийяру.

Тот взял её за руку. Ладонь у него была горячей и влажной.

– О, дорогуша, я вполне безобиден. Хотя, – добавил он жалостливо, – моя Луиза так не считает.

Он хлопнул в ладоши:

– Ну ладно, хватит. Пока капитана Форнье нет – а он не приемлет никаких комплиментов, – позвольте сообщить вам, что мне очень повезло, что он поступил ко мне на службу.

Затем Робийяр принялся на все лады расхваливать Огюстена, как старалась делать и Соланж, повышая его самооценку. Робийяр называл его «бравым наполеоновским капитаном», «героем сан-доминговского восстания», «настоящим джентльменом» и – тут улыбка Соланж улетучилась – «бывалым и опытным человеком». Месье Робийяр отметил, что он сам имел великую честь служить под началом императора, когда тот был всего лишь лейтенантом Бонапартом, много-много лет назад.

– Но, увы, никаких сражений нам увидеть не довелось, – сказал он, и брови его поползли на лоб. – Нигде не было никаких боёв. Можете себе представить?

Говоря как эмигрант, которому длительное пребывание в городе помогло составить о нём определённое мнение, Робийяр утверждал, что военная репутация капитана Форнье сослужит ему хорошую службу в саваннском обществе.

– Пока я не переехал в Америку, я и подумать не мог, что здесь столько полковников и майоров, и даже генералов. А что касается меня, – лучезарно улыбнулся Робийяр, – то я служил только простым солдатом. Благодарю вас, мадам, что позволили мне взять капитана Форнье на службу.

Соланж не сомневалась, что он поцеловал бы ей руку ещё раз, если бы смог дотянуться.

В «Л’Ансьен режим» Огюстен как раз и обслуживал этих многочисленных саваннских полковников, капитанов и майоров. Кто лучше разбирается во французских винах, чем французский офицер? В представлении Соланж, многие американские дамы не вытерпели бы, чтобы их обслуживал негр. Впрочем, у Неемии были свои обязанности.

– Он проверяет наши счета, распаковывает и расставляет товар. Разве он действует неумело? Да Неемия, – добавил владелец магазина, – разбирается в наших товарах лучше меня, хотя я не посвящаю его в наши тайны! – Он прижал палец к носу и подмигнул. – Благодаря капитану Форнье и Неемии Пьер Робийяр чувствует себя лишним в своем собственном заведении!

В улыбке Соланж удивление сменялось восхищением и наоборот. Конечно, она не перебивала. И естественно, не спрашивала: если Огюстен такой ценный работник, разве он не заслуживает большего жалованья? Она лишь отвечала на комплименты Робийяра, если ей удавалось вставить словечко, и узнала гораздо больше о его жене.

– Мадам, когда Луиза уступила моим мольбам, она вышла за меня, хоть и была выше по положению!

И ещё больше о его дочери, Кларе, в которой Робийяр души не чаял.

Когда Соланж собралась уходить, хозяин магазина преподнёс ей флакон с ароматом туберозы, заявив, что он лишь старается «позолотить лилию».

Руфь, долго дожидавшаяся на улице, при её появлении шумно втянула воздух и сморщила нос.

Никто не в силах избежать прихотей изменчивой фортуны, но сгибаться перед ними нет нужды. И Соланж так не поступала. Но всё же плакала над письмом отца. Плакала так безутешно, что Огюстен сбежал из дому подальше, в компанию сочувствующих беженцев и остался с ними выпивать, то есть допустил ошибку, которую совершают все молодые мужья. Руфь никогда не оставляла госпожу плакать в одиночестве. Её тёмные глаза были полны слёз, когда она делила с ней горе, не позволяя себе при этом навязываться.

Шарль Эскарлетт писал, что дражайшая мамуля протёрла себе все колени, молясь за свою любимую доченьку, и даже заказала мессу за два экю. Когда она прочитала о победе повстанцев, то упала в обморок и слегла. Шарль Эскарлетт так благодарен судьбе за спасение дочери, что готов снизить плату за предоставленную Огюстену ссуду с пяти до четырёх процентов.

Далее в письме говорилось о том, что для Сен-Мало наступили тяжёлые времена. Британские каперы совершенно нарушили каботажные перевозки, и Анри-Поль Форнье потерял три безобидных торговых судна. «Неужели эти пираты не в состоянии отличить торговый корабль от военного?»

В результате Морское агентство Форнье обанкротилось, брата Огюстена, Лео, мобилизовали в армию, и сейчас он, вероятно, в Испании.

Несмотря на такие неприятные новости, как положение дел Форнье (известия об этом принесло отцу Соланж явное удовлетворение, которое было ощутимо, будто запах свеженадломленного листка мяты), у Эскарлеттов тоже не всё, как прежде. Их бизнес по импорту и экспорту товаров пошёл на спад, из-за пошатнувшейся экономики Сен-Мало определённые займы так и остались неоплаченными, а некоторые капиталовложения оказались неудачными.

Вне всяких сомнений, его благоразумная дочь поймёт, что деньги, предварительно отложенные для неё, сейчас нужнее дома. Несмотря на то что британцы разрушили мирную торговлю, они создали выгодные возможности для производства военной амуниции. Шарль Эскарлетт договорился об аренде здания, служившего раньше оптовым магазином, для переделки его под фабрику по пошиву униформы. Согласно этому плану он совершил визит в Банк Франции и с изумлением узнал, что в соответствии с Кодексом Наполеона аккредитив дочери может быть переассигнован только самой дочерью и в любом случае Соланж Эскарлетт Форнье уже перевела эти сбережения в Америку!

Она вместе с Огюстеном должна немедленно вернуться домой. Любое нейтральное американское судно, направляющееся в Голландию или Бельгию, сможет пройти через британцев. После высадки на берег, почтовыми дилижансами они доберутся в Сен-Мало за четыре дня. Некоторые наглецы, чьи имена не стоит упоминать, так и «рыщут, как гончие», вокруг выбранного здания, и хотя Шарль Эскарлетт мог похвалить себя за прозорливость, другие торговцы могут прийти к сходным соображениям насчёт спроса на униформу. Отец Соланж выражал искреннее сожаление, что его дорогая доченька и милейший Огюстен не смогут купить билеты в первый класс, но пассажиры второго класса прибудут не позже первого, а дома нужен каждый пенни.

Письмо от Шарля Эскарлетта заканчивалось фразами, передающими родительскую любовь и заботу. В
Страница 15 из 23

постскриптуме выражалась уверенность, что Соланж, как примерная дочь, всё поймёт.

Соланж поняла всё слишком хорошо и немедленно отправилась к мистеру Хавершему, чтобы сделать запрос о подтверждении от Банка Франции.

Мистер Хавершем был удручён своим бессилием, но заверил, что ему ничего не известно. И он ничего не слышал. В тот же вечер за ужином он с облегчением признался миссис Хавершем, что не завидует тому, на кого обрушится гнев миссис Форнье.

Соланж писала одно письмо за другим, но так ни одно и не отправила. Что мог сделать отец! И как советовали ему поступить умнейшие юристы Сен-Мало?

Она внимательно изучала все новости о судоходстве в последнем выпуске «Джорджия газетт», в ту же минуту, когда его вывешивали возле редакции. Другие ранние пташки, которые могли занять её место, усвоили, что интерес этой симпатичной француженки к прибывающим судам во много раз превосходит их собственную заинтересованность. Соланж провела столько времени в доках, что уже знала каждого лоцмана, проводящего прибывающее судно по выбранному курсу. Задолго до начала рабочего дня она появлялась в приемной мистера Хавершема, ожидая его самого, сидя рядом с его подчинённым и мешками с почтой.

– Если бы всё зависело от меня, мадам… – говорил он, перебирая корреспонденцию. – Если бы не строгие правила, которые Филадельфия обязывает выполнять каждый филиал этого банка, уверяю вас, что первый бы отрёкся от этих утомительных формальностей.

Соланж натянула на лицо сдержанную улыбку.

Это письмо адресовано не ей. И то не для неё. И третье тоже. Банкир, слегка нахмурившись, отложил последний конверт, но улыбнулся Руфи.

– Ваша маленькая служанка такая бойкая девочка. Детишки у негров прелестные, правда?

Руфь находила на рынке самые дешёвые товары, и после того как Соланж рассчитала кухарку, Руфь стала готовить сама.

Как-то вечером, когда Огюстен напился больше обычного, он пригласил к себе домой приятеля графа Монтелона на ужин, состоящий из жареной фасоли, риса и окры. Если этот сухой старик и был обижен предложением Форнье, то у него хватило вежливости съесть свою и также вторую порцию, которую собирались оставить на завтра. Он подробно рассказал о своей выдающейся семье. Когда Соланж созналась, что, к сожалению, не слыхала об этих достопочтенных особах, он спросил:

– А, так вы из Сен-Мало, да?

Руфи он не сказал ни слова, но пожирал её глазами с такой жадностью, что девочка выбежала из комнаты.

Когда Соланж убедила мужа, что экономить нужно ещё больше, поскольку почти все деньги кончились, Огюстен сказал, что он должен угощать приятелей выпивкой, как они угощали его.

– Я солдат, – добавил он. – А не священник.

Как-то утром, когда Руфь сидела, скрестив ноги, на причальном столбике и что-то мурлыкала про себя, баркентина под голландским флагом перекинула на берег сходни. Соланж обернулась, когда девочка резко прекратила напевать. Интересно, что это миссис Робийяр делает в доках?

– А, миссис Форнье. Вот вы где обитаете. Нам вас не хватает на прогулках. А то все эти негры, ирландцы… Эти, э-э-э… моряки.

– Дорогая миссис Робийяр, я искренне надеюсь, что вы нас специально не искали.

– Нет-нет. Случайно проходила мимо…

– Вы ожидаете посылку? Или партию товара?

– Ах нет же, – рассмеялась Луиза Робийяр. – Неемия ожидает тут за нас.

Соланж вежливо улыбалась, пока женщина не перейдёт к задуманной теме разговора.

– Я часто вижу вас на службе в 10.30. Моя близкая подруга Антония Севье говорит, что нам следовало бы познакомиться давным-давно, но приходится признать, что нам, увы, так и не довелось.

Руфь помчалась по пристани к знакомому лоцману, который наверняка припас для неё конфетку.

– После столь длительного «почти» знакомства мы ведь можем не обращать внимания на формальности, как вы считаете?

Соланж предпочла бы как раз соблюсти вежливые формальности, но если эта голландская баркентина снова не привезла ей никакого подтверждения… Вчера вечером Соланж объявила мужу: денег осталось так мало, что, солдат он или не солдат, ему придётся отказаться от щедрых жестов своим приятелям.

– Ну что вы, конечно, мадам. Очень приятно познакомиться.

– Как вы добры. (Что означало: «Естественно, вам приятно. Ваш муж служит у нас».)

– Капитан Форнье, – парировала Соланж, – очень высоко отзывается о мистере Робийяре. «Джентльмен старой закалки».

Вернулась Руфь. Она была полностью поглощена большим куском чёрной патоки.

– Вы так понравились Пьеру. – Её улыбка выражала обратное. – Легко понять почему.

– Как вы знаете гораздо лучше меня, мистер Робийяр – обходительный, благородный джентльмен.

– Без сомнения.

Глядя на водянистые глаза и лошадиную челюсть этой женщины, Соланж подумала, что у неё всегда найдётся повод для ревности.

– Мой муж рассказывал, что капитан Форнье служил вместе с Наполеоном?

– Не думаю, что кто-нибудь, кроме маршалов, служит с Наполеоном. Капитан Форнье воевал под командованием императора.

– В походах по Европе?

– Огюстена Форнье отправили в Сан-Доминго из-за событий в колонии. Он заработал звание капитана за беспримерную доблесть. Его повысили бы и до майора, но, увы, французское правительство предало Сан-Доминго.

– Боже, боже. Мой дорогой Пьер очень гордился бы, если бы у него служил майор.

Соланж подсчитывала в это время в уме, сколько дней они протянут без жалованья Огюстена.

– На нашей плантации, Сюкари-дю-Жардан, была самая лучшая, плодороднейшая почва на всём острове. Капитан Форнье служил под командованием генерала Леклерка.

– Ах, этого бедняги. Погиб вдали от дома.

– Прекрасный офицер…

Миссис Робийяр решила сменить тему:

– Какой чудесный ребёнок.

Руфь присела.

– Сколько тебе лет?

Ещё один реверанс.

– Думаю, шесть, миссас. А может, семь.

– Ну что ж, хорошо, очень хорошо.

Миссис Робийяр завертела головой по сторонам, отыскивая знакомое лицо среди прогуливающихся подальше от этих грязных доков. Она помахала рукой, словно кого-то заметила, хотя не разглядела никого из друзей.

Когда Луиза повернулась опять к Соланж, её подбородок торчал вперёд, как нос корабля.

– Вы почти так же симпатичны, как о вас рассказывал мой глупый супруг.

Желая сохранить жалованье Огюстену, Соланж сдержалась:

– Вы очень добры.

– Очаровательное создание. Просто очаровательное. Ты ведь не станешь воровать у своих хозяев, правда, Руфь?

– Mais non[13 - Конечно же, нет (фр.).], мадам.

– Говори по-английски, дитя. Это грубый язык, но он должен стать твоим.

В чудесный майский день, когда мостовые были усыпаны нежными лепестками магнолий, прибыл корабль, которого Соланж так долго ждала. Неприметный небольшой кеч[14 - Кеч – двухмачтовое парусное торговое судно.], приняв на борт почту в Брюгге, потерял мачты неподалёку от Холэбаут-Пойнт, чуть не потонул под тяжестью груза и был на грани списания.

В горле у Соланж всё сжалось так, что стало трудно сглотнуть. А если бы судно пошло ко дну? Что бы тогда с ними стало?

Но теперь, с официальным подтверждением, которое удовлетворило даже дотошный Банк Соединённых Штатов, счёт миссис Форнье был открыт, а Шарлю Эскарлетту был направлен немногословный ответ.

Форнье переехали в скромный домик в захудалом районе, который Соланж купила
Страница 16 из 23

прямо за наличные.

Следующее письмо от отца было более дипломатичным. Банк Франции уведомил Шарля Эскарлетта о том, что приданое его дочери теперь находится в Банке Соединённых Штатов. Какой сюрприз! Он даже не подозревал, что в Соединённых Штатах есть банк!

Дома всё по-прежнему. Фабрику он взял в аренду, но, чтобы нанять рабочих, нужны наличные. Портных и швей хватает, остаётся только дождаться большого заказа от армии. Он начнёт с панталон. Они должны принести прибыль.

До конца сезона ему нужно получить официальную бумагу о выдаче кредита из Банка Соединённых Штатов. На всякий случай он высылает документы, которые может потребовать банкир его дочери. Там есть место и для подписи Огюстена. И хотя подпись мужа, по наполеоновскому кодексу, не требуется, кто знает, каким примитивным законам подчиняются американцы?

Если Соланж пожелает, она может привезти документы сама. Сёстры и мамочка так соскучились по ней!

Когда Соланж, всхлипывая, разорвала письмо и документы, Руфь затянула странную печальную песню на высоких тонах. С этого момента супруги Форнье стали американцами.

Новости об улучшившемся положении семьи каким-то образом проникли сквозь плотно сомкнутые губы мистера Хавершема, и Форнье стали приглашать на скромные крестины, приёмы на открытом воздухе и тому подобное.

Как новоиспечённые американцы, капитан и миссис Форнье должны были посещать обязательный Grand Fete Саванны, бал по случаю дня рождения Джорджа Вашингтона. («Билеты один доллар. Посторонним вход воспрещён».)

За лёгким ужином миссис Робийяр поинтересовалась, знакома ли миссис Форнье с Антонией Севье.

– Разве она не ваша лучшая подруга? – с лёгкостью спросила Соланж у женщины, в разговоре с которой раньше нужно было взвешивать каждое слово.

Она положила себе на тарелку пирожное между сладкими пикулями и куриной ножкой.

– У вас нет практически ничего общего, – визгливый смех Луизы, к счастью, не очень резал слух. – Но Антонию знают все, и вам тоже следует познакомиться.

– Знакомство с ней составит мне честь, – ответила Соланж, выбирая в вазочке сладости.

Неровное миндальное печенье она брать не стала и, облизав палец, добавила:

– Скажите, дорогая миссис Робийяр, на всех американских балах так же чопорно, как здесь?

– Только на патриотических. Вы должны называть меня Луиза. К сожалению, у американского патриотизма постоянно охрипшее горло, и он кутается в побитые молью знамёна. – Луиза встряхнула головой. – Мне рассказывали, что на ваших балах в Сан-Доминго было… довольно… risque.

– Ближе к концу да, очень.

– А, – отозвалась Луиза, отрезая тоненький кусочек утки, так как не любила мясо дикого кабана. – Антония очень недовольна своей кухаркой. Все только и говорят о том, как она готовит креветки и кукурузную кашу. Об этом все знают. В общем, Антония отказалась платить восемьсот долларов за кухарку. Восемьсот долларов, – поморщилась Луиза. – Что за времена.

– Поскольку мне ни разу не приходилось обедать у Севье, я не могу ничего сказать о её кукурузной каше. Без сомнения, она выше всяких похвал.

– Антония в этом году собиралась пригласить вас вместе с дорогим капитаном Форнье к себе на приём в саду. Хотелось бы знать, почему вилки и ножи лежат в начале буфетного стола, а не в конце, когда тарелка полна и они так нужны.

Луиза сделала паузу, чтобы привлечь внимание.

– Но, увы, дорогая миссис Форнье, ни вы, ни я не сможем отведать знаменитого блюда в этом году, потому что Антония отменила свой приём! Кухарка не хочет ходить на рынок! Она напрочь отказывается! Антония приняла жёсткие меры, – миссис Робийяр взмахнула рукой, словно сжимала хлыст, – чтобы не остаться внакладе. Теперь все покупки на рынке делает кучер! Перезрелые фрукты, неспелые овощи и все такое. Может, сядем на диванчик вместе?

– Конечно, – подвинулась Соланж.

– Вы же знаете, как они суеверны.

– Ну-у-у…

– Кухарка вбила себе в голову безумную идею, что ваша служанка (Руфь, кажется?), не знаю, как сказать, сглазила её, что ли. Она говорит, что Руфь «видит разное» – что бы это ни значило. И утверждает, что этот ребёнок – жрица культа вуду. – Теперь смех Луизы прозвучал резко и неприятно, как надтреснутый колокол. – Все это чушь, будьте уверены. Но всё-таки…

– Конечно чушь, – отозвалась Соланж с большим жаром, чем следовало бы. Победная улыбка миссис Робийяр показала, что даже при полной невиновности Соланж, опасные бредни на этом не остановятся.

Жрица вуду.

На следующее утро, после службы в 10.30, очаровательная миссис Форнье собственноручно принесла свежие газеты с только что прибывшего испанского судна в «Л’Ансьен режим», где, в свою очередь, оставила скромное пожелание весьма почтенному джентльмену.

Не поддаваться лести гораздо легче, когда к ней привыкнешь, но Пьеру Робийяру дома не особо льстили.

– Сделаю всё, что смогу, – пообещал он, целуя руку Соланж.

Это «всё», как выяснилось, касалось дела необычного, но незапрещённого.

Несмотря на то что Пьер Робийяр не был католиком (как он позже заверял свою разъярённую жену), он был весьма терпим, да и пути к спасению неисчислимы.

И вот, в одно апрельское утро, спустя восемнадцать месяцев после прибытия в Америку, чернокожая девочка в белом платье, отделанном фламандскими кружевами, очень волнуясь, стояла перед алтарём в церкви Святого Иоанна, где совершился обряд крещения.

Сияющий Пьер Робийяр стал крёстным отцом ребёнка.

Оранжерея

Руфь негромко напевала:

Апельсиновое дерево,

Расти, расти, расти.

Апельсиновое дерево,

Апельсиновое дерево,

Расти, расти, расти,

Апельсиновое дерево.

Мачеха – не мама,

Апельсиновое дерево…

Оранжерея Робийяров благоухала так, словно под остроконечными листьями скромно прятались корица, мускат и фрукты. Девочка, рассеянно мурлыкая, погладила пальцем жёлто-зелёную корку круглого апельсина. Здесь, в оранжерее, выстроенной из стекла и кирпича на южном фасаде быстро возведенного особняка, звуков танцевальной музыки почти не было слышно. Поскольку молодой британский архитектор, которого наняла Луиза Робийяр, не понимал саваннских обычаев, это помещение, предназначенное для созерцания, выходило на хозяйственный двор, где с рассвета до наступления темноты мыли, разделывали туши и стирали. Сегодня, тихим вечером, окна оранжереи были темны, и только фонарь у домика кучера освещал лакированные коляски гостей, да вспыхивали крошечные искорки сигар, раскуриваемых кучерами.

Соланж присела на каменную скамью, обмахиваясь веером.

Хотя финансовое положение Форнье и улучшилось, позволив им купить дом и вновь нанять кухарку, Соланж понимала (и не раз напоминала мужу), что деньги не растут на деревьях, даже на американских. Держать коляску с собственным кучером было излишней тратой, и Форнье приехали на бал в кебе.

Соланж пыталась оценить: говорила ли она то, что следует, или, что важнее, не сболтнула ли лишнего? Соланж Эскарлетт Форнье ни за что не останется за бортом в этом недоброжелательном, чересчур демократичном Новом Свете.

Пока оркестр пытался играть бодрое аллегро, Соланж улыбнулась Руфи:

– Малышка, мы подступили прямо к вратам Рая.

Девочка поскребла шею и ответила:

– Да, миссис, верно, так и есть.

Она отвела глаза.

– А
Страница 17 из 23

этот граф Монтелон, он здесь?

– Не видела.

– Они с господином Огюстеном друзья?

– Французский дух в них сильнее, чем в самом Наполеоне, – рассмеялась Соланж, чтобы отвлечь ребенка, но Руфь так внимательно рассматривала апельсин, словно видела его впервые в жизни.

– Он хочет купить меня?

– Милая девочка, с чего ты взяла?

Руфь пожала плечами.

– Нипочём не пойду в другое место, – помедлив, заявила она. – Хочется быть с вами.

– Если тебе вздумалось погрустить, лучше пойди и помоги другим слугам. Неемии, например.

– Неемии не нужна моя помощь.

– Поищи, кому нужна! – воскликнула Соланж и пошла на звуки музыки.

Поскольку Филипп Робийяр был холостяком и вёл соответствующий образ жизни, рождественский бал Робийяры устраивали у Пьера и Луизы, и, учтя возможные осложнения для хозяйки дома, Филипп не стал приглашать своих друзей-индейцев. В качестве компенсации он пристроился у чаши с пуншем, пока не накачается в лёжку для транспортировки домой. Не дойдя ещё до такого состояния, он со своим новым другом капитаном Форнье обсуждал несправедливое обращение с индейцами маскоджи и эдисто и добродетели французских плантаторов из Сан-Доминго. Несправедливости подробно разобрали, выразили сожаление и подняли тост за их забвение.

Последний из строителей нового особняка уехал четыре дня назад, их сменили слуги, пустившие в ход метлы, швабры и щётки. Пьер с Луизой и дочерью Кларой провели в новом доме всего две ночи.

Луиза истово гордилась им, Пьер же лишь задавался вопросом, так же ли смелы молодые английские архитекторы у себя на родине.

В традиционных саваннских домах-шкатулках в гостиных и смежных комнатах часто открывали двери так, чтобы создать для танцев беспрерывное пространство. А в доме Робийяра эти комнаты отделяли друг от друга центральный зал и лестница, откуда музыкантов было слышно, но не видно. В результате гости разделились на отдельные группы. Танцующие, члены Общества трезвенников и старики оккупировали гостиную, а те, что помоложе и без особых связей в обществе, плюс сильно пьющие, расположились в более уединённой задней комнате, где розовые пологи и раскрашенные купидончики должны были служить для удовольствия дам, вкушающих послеобеденный чай. Несмотря на сильные разногласия с архитектором, Луиза в честь сезона оформила арочное окно остролистом и развесила повсюду омелу. Это нарушение так оскорбило молодого англичанина, что он рассорился с заказчиком и, топнув ногой, выпалил:

– Я здесь больше не работаю. И ни за что не отвечаю!

Луиза считала, что присутствие архитектора украсит его творение, а высокий уровень его работы поднимет и престиж хозяйки. Поэтому она поспешно дала обратный ход, что было для неё нехарактерно; слуги убрали нежелательные украшения, а Неемию отправили за англичанином.

Но, увы, Неемия вернулся ни с чем.

– Он не хочет приходить, миссас. Этот человек напился и говорит чего-то.

– Что?

– Он говорит, что вы с массой Робийяром, вы «филистимляне», – озадаченно сообщил Неемия. – Филистимляне, это те, что в Библии?

В отсутствие Украшения вечера, Таланта, одарённого богатым воображением архитектора Луиза велела развесить веночки и омелу на место, а подругам сказала, что отпустила юнца погулять.

Но праздник шёл своим чередом и без него. Свечи весело горели в подсвечниках и канделябрах, отражаясь в настенных зеркалах и трюмо, и их огоньки плясали на хрустальном ободе чаши для пунша. С пуншем вечер начался вполне благопристойно, но после того, как немало весельчаков добавили в него содержимое своих фляг, праздник стал походить на еретическую вакханалию.

Бизнес братьев О’Хара по перевозке грузов пошёл в гору, и они присоединили к своему делу ещё торговлю упряжью, подержанными экипажами, прошлогодним сеном и грязным овсом по сходным ценам.

– Выгодное местечко, – говорил Джеймс О’Хара всякому, кто хотел его слушать.

До этого О’Хара напомнил капитану Форнье, что они прибыли на одном корабле, намекая, что у них равные возможности в Новом Свете, а теперь, смотрите-ка, какой прогресс. И О’Хара гордо оттянул большими пальцами свои широкие подтяжки.

Огюстен ответил ему по-французски.

О’Хара, ухмыляясь, по-гэлльски обозвал его дураком.

Когда объявили новомодный танец котильон, О’Хара вместе с другими мужчинами отошли от чаши, чтобы найти себе пару.

– Французский танец, – заметил Огюстен, вновь наполняя бокал.

– В отличие от американцев, – сказал Филипп, – мы, французы, всегда обращались с индейцами справедливо.

– А мы, плантаторы, всегда были добры к своим неграм! И вот как дорого французы расплачиваются за свой идеализм.

Что бы ни означали эти слова, Филипп с Огюстеном чокнулись бокалами в честь последней сентенции.

Музыканты надели лучшие из нарядов, отданные им хозяевами. Они изо всех сил улыбались, и шерстяная шапочка, лежавшая перед ними, готова была принять любые монетки, которые пожелали бы пожертвовать белые.

Из дальней гостиной вышел Неемия с подносом, угрожающе переполненным грязными бокалами.

– Там ещё больше, детка, – сказал он Руфи. – Захвати сколько сможешь, да смотри, ничего не разбей.

– Я тут не служанка, – возразила Руфь, сложив руки на груди.

– Деточка, ты слишком мала, чтобы знать, как мало у тебя прав.

В большей проходной комнате выстроились квадраты котильона, и самые смелые саваннцы – со смехом и извинениями – выполняли непривычные па.

Пьер Робийяр подошёл к Соланж с каким-то молодым человеком.

– А, миссис Форнье. Это мой друг Уэсли Эванс, который, как вы можете догадаться по его весьма скромному наряду, истинный янки. Он приехал к нам из Коннектикута. Уэсли – незаменимый помощник мистера Эли Уитни. Нам с Уэсли случается быть партнёрами при торговле хлопком, и он в этих делах разбирается лучше меня. Но я всё-таки тоже стараюсь понять, что к чему. Делаю всё от меня зависящее, дабы не добавлять хлопот капитану Форнье. Где этот добрый малый? Он не танцует?

– Он с вашим умным кузеном Филиппом решает Индейский Вопрос.

Пьер расплылся в улыбке:

– Этой работе, как скрипучей тележной оси, необходима смазка.

Рядом с мужем возникла Луиза:

– А, очаровательная миссис Форнье со своей чудной служанкой. Граф Монтелон вспоминал её.

Вышеупомянутый джентльмен стоял в противоположном конце комнаты, скрытый танцующими, заполнившими середину.

– Как мило с вашей стороны, что вы присоединились к нам сегодня вечером, миссис Форнье. Рождество – время совершенно особенное, не правда ли? Мой дорогой Пьер, – добавила она, крепко сжав ему руку, – боялся, что мы не успеем подготовить наш новый дом, но мы трудились день и ночь.

– Неемия… – начал Пьер.

Жена легонько шлёпнула его по губам:

– Больше ни слова о своем чернокожем, дорогой. Ты и вправду портишь его. Я попросила музыкантов следующим танцем сыграть менуэт. В отличие от некоторых архитекторов, которые останутся неизвестными, мы с Пьером ценим «надежность и верность».

Гости похлопали хозяина по плечу, когда жена потащила его прочь.

Янки улыбнулся Соланж:

– Мадам Робийяр – серьёзная дама.

– Мадам – опасная дама, – ответила Соланж, сама удивившись своим словам.

– И что же, нам затрепетать от страха? Или начать возводить укрепления?

Соланж
Страница 18 из 23

взяла его под руку.

– На самом деле, мистер янки, я бы лучше потанцевала.

Поджарому, преждевременно облысевшему Эвансу, как вскоре узнала Соланж, было всего двадцать восемь лет. Он приехал в Низины вместе с Уитни, чья хлопкоочистительная машина делала выгодной продажу хлопка, а он сам пытался получить монопольный патент на её производство.

– К сожалению, изобретение Кира, – доверительно сообщил янки, – остроумное, но слишком простое. Не особенно порядочный механик, присматривающий за этой машиной, сразу поймёт, как её скопировать. Сборка машины не требует никаких инструментов и дорогих «специальных» механизмов. Боюсь, что эта машина скорее обогатит других, чем самого изобретателя.

– А вы бы хотели войти в их число?

– Я уже среди них. Вам знакомы эти фигуры?

– Сэр, я француженка. Или была француженкой. Не решила, кто я сейчас.

– Американкой быть легко. Нет ничего проще.

– Да, но… – поморщилась она. – Миссис Севье сегодня вечером чересчур энергична.

Названная дама в объятиях Джеймса О’Хары «танцевала» так, будто её «дергали за ниточки».

– Подозреваю, что мистер О’Хара больше привык к народным пляскам.

Соланж с Уэсли удались все фигуры танца. Когда музыка кончилась, Уэсли, поклонившись, сказал:

– Могу я принести вам пунша?

– Сэр, вы уже достаточно пьяны. Я начинаю опасаться за своё целомудрие.

Он, улыбнувшись, просиял:

– Не могу обещать, что не предприму никаких попыток.

– Сэр! Я – замужняя женщина.

Он отвёл Соланж в сторону:

– Какое горькое разочарование! А кто это прелестное дитя?

– Руфь, продемонстрируй мистеру Эвансу свои манеры.

Девочка сделала дежурный реверанс.

– Миссис, этот гадкий граф так и пялит на меня глаза.

– И что за беда?

– А то, что он перекупщик рабов!

Уэсли нахмурился:

– Вокруг графа Монтелона ходит много… неприятных… слухов, миссис Форнье. Его не привечают в чарлстонском обществе.

– Руфь, ты в полной безопасности. Сбегай за хозяином. Ему следует познакомиться с мистером Эвансом.

– И принеси нам заодно пунша. Миссис Форнье, разрешите называть вас Соланж?

Соланж привыкла к менее напористым мужчинам. Но, почувствовав, что конь закусил удила, она скорее развеселилась, чем встревожилась.

– Сколько народу… – произнесла она. – Вам не кажется, что здесь слишком жарко?

– Уверен, что нам удастся найти местечко… э-э… попрохладней.

Соланж взяла вожжи в свои руки.

– Странный дом, правда? Говорят, они обходятся без ночных горшков.

Уэсли откашлялся.

– Такой принцип устройства известен с незапамятных времён. Вода течёт с чердака через ватерклозеты, а оттуда – в подвал. Ещё римляне знали, как это делается.

– Римляне были такими… такими развитыми, вы не находите?

– Да, они…

Сосредоточенно закусив нижнюю губу, Руфь осторожно несла два наполненных до краев бокала с пуншем.

– Хозяин говорит, что не придёт, миссас. Говорит, послушает ещё об этих благородных дикарях.

– Спасибо, Руфь. Можешь идти.

Девочка нахмурилась:

– Куда я пойду, миссас?

– Куда-нибудь. Мистер Эванс, вы уже видели оранжерею?

Руфь хмуро проводила их глазами.

– И куда я должна идти? – прошептала она.

В тишину оранжереи почти не проникали звуки оркестра усердных музыкантов.

– Стыдно признаться, но я с удовольствием предвкушала этот вечер. Мистер Эванс, если в Коннектикуте общество столь же скучно, как в Саванне…

– Хуже, смею вас заверить. Гораздо хуже. Мы, янки, не вполне убеждены, что нам следует увеселяться на наших увеселениях.

Он принялся чистить апельсин – вероятно, тот самый, который недавно изучала Руфь.

– Муж утверждает, что граф Монтелон «истинный француз», но не упоминал о его занятиях. Должно быть, прибыльное дело. Верно ли, что раба, который стоит тут восемьсот долларов, в Африке можно купить всего за пятьдесят?

– Мадам занимается бизнесом? – спросил Уэсли, бросая кожуру в кадку, где росло дерево.

– Я – леди, сэр, – ответила Соланж, отказываясь от протянутой дольки. – Робийярам доставили эти деревья из Флориды.

– Я не возражаю против любой законной торговли, а по Конституции рабство будет легальным вплоть до 1808[15 - Конституцией США в 1789 г. был запрещён ввоз рабов в страну с 1808 г. Однако контрабандный ввоз продолжался вплоть до Гражданской войны 1861–1865 гг. – Прим. редактора.] года. Но на работорговле богатеют единицы, большая часть разоряется. Сначала вы покупаете судно, а потом должны нанять опытного капитана – человека с сильными связями в Новой Англии, где он может выгодно закупить товары, и с ещё более сильными связями в Западной Африке, где нужно будет обменять эти товары на грубых, диких, немытых и непокорных созданий, готовых в любой момент перерезать ему глотку, лишь бы не оказаться в Америке. Чтобы остаться в выигрыше, капитан должен разместить груз между палубами как можно плотнее, что неизбежно ведет к заболеваниям. Потери всегда составляют от двадцати до тридцати процентов. И еще нужно не попасться пиратам у берега и британским судам в открытом море. Вы же понимаете, что Атлантика – это не запруда у мельницы, и корабли, везущие рабов, при шторме имеют не больше преимуществ, чем суда с миссионерами на борту, идущие в противоположном направлении.

– Рабство необходимо для производства сахарного тростника. А также риса и хлопка.

Он пожал плечами:

– Может быть. Я бы не хотел оказаться на месте раба и, осмелюсь предположить, вы тоже.

– Руфь счастлива мне служить.

– А!

– Она очень необычная девочка и порой кажется… загадочной.

– По крайней мере, она явно не хочет приближаться к графу, – улыбнулся Уэсли.

Долька апельсина, которую согласилась принять Соланж, оказалась пряной и очень сладкой.

– Простите мне мою дерзость, – сказал он, вытирая платком сок с её подбородка.

Пьер с Луизой поссорились. Начало разладу дала невнимательность Пьера. Он сообщил жене (словно та не заметила смешков над её «нововведениями» в доме), что мистер Хавершем спрашивал, действительно ли они избавились от ночных горшков, отчего Луиза, готовая разрыдаться, припомнила мистеру Хавершему его общеизвестные недостатки, не говоря уж о его помощи миссис Форнье, супруг которой не больше плантатор, чем сама Луиза! И что за «странное» (особо подчеркнула она) у этой миссис Форнье влечение к чернокожей девчонке! А тут ещё в минуту малодушия, не подумав посоветоваться с супругой, Пьер становится её крестным перед алтарём католической церкви Святого Иоанна Крестителя, несмотря на то что он сам (вместе с Луизой) – всю жизнь был методистом, да только туда-то этот самый мистер Хавершем, который так интересуется ночными горшками Робийяров, не явился!

Пока жена переводила дыхание, Пьер Робийяр пригласил дочь на танец, что вернуло ему обычное хорошее расположение духа.

Но его сияющее лицо разъярило рассерженную жену ещё больше:

– Ночные горшки! Крестница! Да уж!

Руфь проскользнула в оранжерею.

– Мы скоро поедем домой, да?

– Всему своё время, дорогая. Принеси нам, пожалуйста, ещё пунша.

Она неохотно взяла у них бокалы.

– Иди же, деточка! Ступай!

Когда они остались одни, Уэсли Эванс продолжил разговор:

– Бизнес – это вложение капитала в такое предприятие, где можно заработать максимум при минимуме риска. Ах да, я забыл. Вам, как
Страница 19 из 23

даме с более тонкой душевной организацией, грубая коммерция претит.

– Я дама, сэр. Но не глупышка.

– Итак, – он придвинулся ближе, – как вы знаете, нелегко найти капитал для расширения бизнеса. Пьер – славный парень, но, как партнёру, ему недостает – как бы поделикатнее выразиться – чутья. Вы, может, сочтёте, что это странный термин для делового человека.

– Мои капиталы находятся у мистера Хавершема под шесть процентов прироста.

– Похвально, – заверил Уэсли.

И, помолчав, добавил:

– Но можно было бы и выгоднее разместить.

У подруги Луизы Антонии Севье никогда не хватало сил отказать ей в чём бы то ни было, к тому же и очаровательная простушка, жена Джеймса О’Хары, весь вечер бросала в её сторону убийственные взгляды, и ведь, как знать, жена-то была ирландкой, с неё сталось бы взгляды перевести в дело! Поэтому Антония позволила подруге выставить напоказ все свои новшества. И вынуждена была признать, что ватерклозет и вправду очень интересен! Что еще принесёт новый век?

– И ты садишься прямо на него?

– Сначала, дорогая, нужно поднять крышку. – и Луиза подняла её вверх.

Антония оглядела сиденье с аккуратной круглой дыркой.

– И что, садиться прямо на это?

– Да, это сиденье для того, чтобы облегчиться. Как на горшке. Точно так же.

– А потом?..

– А потом, моя дорогая, природа делает своё дело. Как видишь, комочки чёсаной шерсти подходят для… э-э…

– А потом…

– Бросаешь использованный комок в это приспособление, а затем…

Луиза дёрнула цепочку, свисающую с лакированного деревянного бачка наверху, и вода с оглушительным шумом закрутилась внизу.

– Но куда всё это уходит?

– В резервуар в подвале.

Миссис Севье приложила руку ко рту.

– Луиза, ты так… оригинальна.

Возможно, она выбрала не лучшие слова для похвалы. Глаза у Луизы наполнились слезами:

– Этот… этот неблагодарный англичанин. У нас он получил свой первый заказ в Америке. Наш дом стал бы его образцом для демонстрации. Простая вежливость… Обычные правила приличия… Можно было бы и появиться хоть ненадолго сегодня вечером!

– По-моему, этот… э-э… предмет совершенно чудесен. Как же я тебе завидую, Луиза. Как бы мне хотелось обладать твоим мужеством!

– Да, спасибо. Ну что ж. Хочешь попробовать?

Антония захихикала, прикрывшись веером.

– Если бы я была тобой, Луиза, но я всего лишь Антония. Ты наверняка припрятала несколько горшков для своих консервативных друзей.

Луиза вздохнула:

– В комнатке за библиотекой.

Дамы вышли. В малой гостиной, мимо которой они прошли, стоял такой густой дым, что у Луизы заслезились глаза. Мужчины, развалившись в креслах, храпели, открыв рты. Кто-нибудь обязательно здесь останется до утра.

Большие напольные часы пробили час. Антония подавила зевок.

Капитан Форнье с кузеном Филиппом топтались у чаши с пуншем, словно она могла убежать. В начале вечера пунш, приготовленный по рецепту матери Луизы, имел розоватый оттенок и благоухал цитрусом. Теперь, когда чаша была почти пуста, он приобрёл тёмно-коричневый цвет и разил спиртом.

Но оркестр до сих пор сохранял бодрость! Луиза услышала, как кто-то выкрикнул. О, боже! Неужели ирландцы заказали джигу?

– Рождественский бал у Робийяров, – напомнила Луиза подруге, – устанавливает новые стандарты в Саванне – нет, во всей Джорджии!

– Ну конечно же, дорогая, – вздохнула Антония. – Мы все так признательны.

Кроша в пальцах невидимую землю, капитан Форнье объяснял разомлевшему Филиппу, какой должна быть «хорошая почва – La Bonne Terre».

Дамы уводили мужей домой и благодарили Луизу.

А эта чернокожая служанка – крестница Пьера! – сидела, скрестив ноги, на оттоманке у окна, наполовину скрытая занавесками.

На её оттоманке! Крестница Пьера!

Луиза втянула воздух, словно волчица, почуявшая жертву, как бы ни потрясло её это сравнение.

– Бедняга, – сказала она, как бы про себя. – Если бы он только знал.

Было уже поздно, у Антонии начала болеть голова.

– Кто «бедняга», дорогая? Филипп?

– Что ты! Вовсе не он.

Они вошли в зал, где уставшие музыканты выжимали из себя остатки энтузиазма.

– Ах, стать бы снова молодой, – сказала Луиза.

– Кто? Кто «бедняга»?

– Хмм.

– Служаночка миссис Форнье такая миленькая.

– Хмм.

– Нетрудно понять, почему Пьер согласился… – Она хлопнула себя по губам. – Дорогая Луиза, ты ведь не была против, правда?

Эта крестница, этот капризный архитектор, абсурдные ватерклозеты – во всём виноват Пьер.

– Бедный капитан Форнье.

– Что? Капитан Форнье?

Луиза философски печально покачала головой, выказывая сожаление о многочисленных неудачных современных браках.

– Партнёр моего мужа – янки. Как можно от него ожидать, что он поймёт наш образ жизни? Принятый в Саванне – такой надёжный и правильный.

Антония удивилась, но пришла в такой восторг, что не смогла скрыть улыбки:

– О, боже! Ты, безусловно, не хотела сказать…

– Ума не приложу, куда они могли отлучиться. Верно, в библиотеку. Скорее всего обоих не оторвать от книжек. Антония, дорогая, обещай, что не скажешь никому ни слова.

Антония гордо выпрямилась, словно сахарное изваяние.

– Луиза! Разве я не само благоразумие?

Луиза похлопала её по руке:

– Конечно, дорогая. Без сомнения. Бедный капитан Форнье. Сначала его выгнали с великолепной плантации – Форнье не жалели денег! – а теперь ещё это! И невинное дитя на скамье под окном. Возможно ли, – понизила голос Луиза, – что детские глаза видели больше, чем пристало ребёнку?

– Ребёнок – не лучшая дуэнья, – хихикнула Антония и удалилась.

Луиза почувствовала укол совести, наблюдая, как подруга беседует с другими женщинами, но не особенно ощутимый.

Огюстен почувствовал, как на него поглядывают. И услышал пересуды.

Дело не в алкоголе. Солдаты – офицеры Наполеона – привыкли к выпивке! Он окунул бокал прямо в тёмный пунш и протянул его новому закадычному другу, Филиппу. Заметил тот бокал или нет, осталось неясным. Филипп внезапно тяжело сел, откинув голову назад, и захрапел. Неемия отправился за его кучером.

А теперь эта проклятая девчонка дёргает за рукав.

– Масса, я схожу за госпожой, и мы поедем домой.

– Чёрт с ней, – услышал Огюстен свой собственный голос.

– Масса, мы едем домой сейчас.

– Кто здесь хозяин? – сказал он, обращаясь к утратившему способность реагировать Филиппу. – Кто здесь хозяин?

Клара была уже вполне взрослой девочкой, чтобы ложиться спать самостоятельно, но родители пошли вместе с ней наверх.

Взяв мужа под руку, Луиза сказала:

– Как же мы будем скучать по этим незабываемым мгновениям, когда наша девочка вырастет.

Пьер с облегчением накрыл её пальцы ладонью, радуясь, что ссора окончена. Но когда из оранжереи донёсся какой-то шум, хозяева не смогли ничего сделать, чтобы предотвратить скандал.

Станешь драться?

«Я обвиняю Уэсли Эванса в трусости и малодушии».

Вызов Огюстена Форнье появился 2-го числа в январском выпуске «Коламбиан мьюзеум энд Саванна эдвертайзер». Секундант Форнье, граф Монтелон, поместил его и на доске Дома Аукционов среди других объявлений о продаже рабов, о скачках и племенных жеребцах-производителях. Когда граф зашёл в таверну Ганна, её завсегдатаи забросали его вопросами: явились ли друзья того янки, чтобы принять вызов? На что
Страница 20 из 23

граф с обычной жёсткостью отвечал, что вопросы чести – это не повод для развлечения.

Французы-беженцы так полюбили таверну Ганна, что саваннцы прозвали её «Брат Жак»[16 - Frere Jacques – «Брат Жак» (фр.), известная всем во Франции песенка, которую часто поют как колыбельную. – Прим. перев.], а родившийся и выросший в Джорджии Уильям Ганн переделал своё заведение на французский манер. Большинство посетителей «Брата Жака» были, как и капитан Форнье, беженцами из Сан-Доминго, а несколько эмигрантов, в том числе и граф Монтелон, прибыли к этим берегам, по неточным сведениям, вместе с генералом Лафайетом. Граф поддерживал своё благосостояние продажей лошадей неизвестного происхождения и смазливых мулаточек и мулатов. Он тщательно разработал меры предосторожности, чтобы его не отравили, и избегал появляться в некоторых местах после наступления темноты. В доки он старался не заглядывать.

Хотя граф никогда не упоминал генерала Лафайета, французские патриоты любили спрашивать его:

– Кто из генералов лучше? Наполеон или Лафайет?

– Le Bon Dieu, один Он ведает.

Сдержанность графа явно свидетельствовала о его проницательности. Хулителей, упоминавших о чарлстонских скандалах, находилось мало, да никто о них толком ничего и не знал, и в любом случае то дело было полностью замято.

В таверне Уильяма Ганна бурно отмечали каждую победу французов. В варварской, негостеприимной, нефранцузской Америке эти победы поддерживали гордость беженцев, и это был вопрос чести: ведь не будь проклятой британской блокады, каждый завсегдатай «Брата Жака» наверняка вернулся бы во Францию, чтобы поступить на военную службу.

Победы Наполеона были популярной темой для разговоров и среди коренных саваннцев, чья налаженная торговля была подорвана блокадой и повадками британцев насильно вербовать американских моряков.

За несколько дней до Рождества в Саванну стали просачиваться новости о великой битве, поначалу – в виде слухов, затем – в виде разрозненных фактов и, наконец, хлынули широким потоком. В самых первых сообщениях говорилось, что пруссы одержали победу над французами, и по этому поводу саваннцы мрачно осушили немало бокалов. Со следующим сообщением – не прошло и двадцати четырёх часов! – те же самые бокалы наполнились в честь победы Наполеона. Новости о втором сражении – и втором триумфе Наполеона – достигли Саванны уже в новом году, когда «Брат Жак» полностью увяз в собственном скандале. Капитан Форнье (bon homme[17 - Джентльмен (фр.).], если он таковым когда-нибудь был) обнаружил, что его жена (французская дама с ранее безупречной репутацией) скомпрометирована неким Уэсли Эвансом, приезжим янки. Капитан спугнул эту парочку в новой оранжерее Пьера Робийяра на рождественском балу вышеупомянутого джентльмена, где само место и повод попахивали скандалом. Несмотря на то что Пьер Робийяр ни разу не появлялся в «Брате Жаке», его там уважали. Когда Робийяры обедали с губернатором Джорджии Милледжем, французское сообщество Саванны преисполнялось приятной гордостью.

Завсегдатаи «Брата Жака» единодушно одобряли Пьера, его внушительный новый дом и, впрочем, даже оранжерею, но с тем же единодушием осуждали его кузена Филиппа, защищающего грубых дикарей, – ибо его речи выставляли остальных французов бесчувственными или излишне чувствительными.

Сам Огюстен мало что помнил о том вечере – в голове остались лишь искаженные, разрозненные образы. Соланж с этим янки сидели слишком близко – вот что он запомнил. Ему показалось, что они полностью одеты. И все трое кричали друг на друга, это Форнье тоже помнил. Помнил, как Руфь спрятала лицо в ладонях. Его поразило жалящее ощущение пощёчины: удар по щеке он помнил отлично. Именно совершенное рукоприкладство и перевело обычную пьяную перебранку в дело чести.

Наутро после рождественского бала Огюстен не вставал с постели до полудня, после чего его вырвало, и, умывшись, он со всей решимостью отправился в «Брата Жака», где с порога выслушал немало кривотолков. Огюстен, который не знал, что и думать, и не мог объяснить, что именно случилось, пожал плечами.

– Эванс не причинил мне никакого вреда. Он янки и не понимает наших обычаев.

Завсегдатаи разделились на тех, кто считал невозмутимость Огюстена проявлением благородства – tres gentil[18 - Очень благородной (фр.).], и тех, кто полагал, что эта пощёчина, след от которой рдел на щеке Огюстена, была нанесена всем французам.

И сочувствующие, и обиженные угощали Огюстена, потому он вернулся домой поздно и навеселе. Подойдя к серванту, он налил себе ещё бокал, не обращая внимания на грустное выражение лица Руфи.

– И ты туда же? Даже ты? – спросил он.

– Господин, – торжественно произнесла девочка, вытаскивая маленький томик из книг Соланж, – почитайте мне, пожалуйста.

Огюстен заплетающимся языком принялся декламировать:

Терзала страсть меня порой:

Лишь тот, кто сам влюблён,

Понять рассказ сумеет мой,

Причудливый, как сон.

Июньской розы юный цвет —

Вот та, что я любил;

Я ехал к ней, и лунный свет

Проводником мне был[19 - Отрывок из стихотворения У. Вордсворта «Люси I». – Пер. В.О.].

Он закрыл книгу:

– Нет никакого настроения читать стихи.

Он опрокинул бокал с виски, от которого защипало в носу и в горле.

– Госпожа тоже не читает мне больше, – печально сказала девочка.

«Ну так почитай сама», – вертелось у него на кончике языка. Почему она не в состоянии читать? Она не так глупа, как другие ниггеры.

В комнату вошла Соланж. Её глаза вспыхнули, когда она заметила бокал в руках мужа, и он быстро его допил.

– А, – сказала она. – Ты дома.

Он выпрямился:

– Как видишь.

– Хорошо провёл вечер?

Огюстен пытался понять, что именно её интересует:

– Французское правительство требует от гаитян возмещения убытков.

Соланж вздохнула:

– Мы получим компенсацию за Ле-Жардан.

– Правда?

Они не обсуждали происшествие в оранжерее. Огюстен – потому, что не помнил, а Соланж – по той причине, что была неосмотрительна и отказывалась испытывать чувство вины за это.

– Миссис, пожалуйста, почитаете мне?

– Не сейчас.

– Торговка на рынке – та, что продаёт апельсины, – вот она говорит, что граф Монтелон очень их любит. Говорит, что граф спрашивает обо мне. Обо мне, миссис.

– Иди спать, деточка.

– Я так рада, что живу здесь, с вами и капитаном. Я единственная счастливая негритянка, да, я!

– Огюстен, – мягко сказала Соланж, – ты можешь узнать, какова наша доля в этих волшебных возмещениях? Я имею в виду, официально. Без глубокомысленных обсуждений со своими собутыльниками?

– Как?

– Ах да. Вот в том-то и дело.

Огюстен, налив ещё бокал, предложил его жене и был вознаграждён холодным взглядом, исполненным презрения.

– Я стараюсь сделать вас счастливыми! Вы единственная семья, которая у меня есть! – выкрикнула Руфь.

Огюстен почувствовал, что дрожь, начавшаяся в коленях, охватила всё тело. Его так трясло, что он едва смог выдавить из себя:

– Я по… по… посмешище. Я презренный ро… ро… рогатый муж.

– Миссис! Миссис! – закричала Руфь. – Я открою окно. Здесь так жарко!

– Конечно, я не стала отвергать знаки внимания со стороны Уэсли Эванса, – холодно сказала жена Огюстена Форнье. – По крайней мере, он – мужчина.

На следующее утро, когда
Страница 21 из 23

Уэсли Эванс сортировал хлопок на складе Робийяра и Эванса, в дверях появился его партнёр в парадном виде и с торжественным выражением. Пьер положил Эвансу на письменный стол футляр из красного дерева.

Уэсли в этот момент объяснял плантатору из глубинки, почему его хлопок неважного качества.

– Если считаете, что можете получить лучшую цену, – говорил Уэсли, – попробуйте обратиться к другим скупщикам.

– Других тоже перепробовали, – отвечал плантатор. – Да я просто надеялся, что тут не очень станут придираться. – Он снял шляпу и энергично почесал лысину. – Но совсем забыл, что вы янки.

– И? – озадаченно спросил Эванс.

– Да вы, янки, ни на минуту не отвлекаетесь, глаз с весов не сводите. Ладно, принимаю ваше предложение.

Пока Уэсли отсчитывал деньги, рабы плантатора сгружали его товар.

Когда фургон плантатора укатил прочь, Уэсли повернулся к Пьеру:

– Итак, что, чёрт возьми, происходит?

– Вот именно затем я и пришёл.

Пьер достал сложенную газету из кармана пальто.

– У меня нет времени слушать новости, – сказал Уэсли. – Сейчас везут и везут. Передерживают хлопок на поле и всё равно хотят получить за него лучшую цену.

Робийяр сунул газету Эвансу, тыча пальцем в объявление.

– Что, чёрт возьми?

– Я не могу быть твоим секундантом.

– Секундантом? Из-за чего? Из-за того, что я взял миссис Соланж за руку, а её пьяный муж осыпал меня ругательствами, пока я не привёл его в чувство пощёчиной? Ничего не было. Пустое. Иди, Пьер. Я слишком занят, чтобы заниматься всякой чепухой.

– Для почтенного капитана это явно не чепуха.

Услышал ли Уэсли в голосе своего партнёра нотку удовлетворения?

– Дуэль? Он ожидает, что я буду драться с ним на дуэли? Мы больше не устраиваем дуэлей.

– А, тогда мы, тёмные жители Джорджии, ошибаемся, думая, что не так давно, прямо на окраине Нью-Йорка Аарон Бэрр убил Александра Гамильтона именно на дуэли.

– Мы не устраиваем дуэлей. Этот обычай теперь не наш, – заявил Уэсли, кладя шляпу на заваленный бумагами стол.

– Ну что ж, мой друг. Значит, он наш. И джентльмен, который игнорирует публичный вызов… он… больше не джентльмен.

Уэсли улыбнулся:

– А я когда-нибудь выдавал себя за такового?

Пьер скорбно посмотрел на Эванса:

– Вопреки твоему пренебрежению обычаями Низин наше дело, без сомнения, пострадает. К нам будет обращаться всё меньше плантаторов. Кто же продаст свой урожай трусу, если его так же легко можно продать джентльмену?

– Господи боже мой! Гос-по-ди!

Уэсли швырнул шляпу на неметёный пол.

Довольный тем, что Эванс принял его точку зрения, Пьер Робийяр продолжал:

– Таков наш обычай, Уэсли. Вы, янки, превосходно делаете разные вещи. А мы в Джорджии и за тысячу лет не изобрели бы хлопкоочистительной машины. Мы бесшабашны, придирчивы к недостаткам, гостеприимны и по большей части спокойны. Но когда молодой кавалер моей дочери Клары явится ко мне домой, мне захочется спросить его: «Готов ли ты за неё драться?»

Уэсли положил руку на плечо Пьеру:

– Месье Робийяр, вы меня удивляете своей разносторонностью.

– Что вы, сэр. Я был простым солдатом в армии Наполеона, а теперь я простой торговец.

В футляре из красного дерева лежала пара незатейливых пистолетов. Пьер провёл пальцем по светлому блестящему стволу:

– Из них застрелили пятерых.

– О-о.

– Мастера, изготовившего их, Манона, обвиняли в том, что он сделал нарезку в стволах – не разглядишь и самым намётанным глазом, но всё-таки сделал. Эти пистолеты из лондонского оптового магазина Манона. У них очень чувствительные спусковые крючки, малейшее нажатие приводит их в действие. Я тебя умоляю, не взводи курок, пока не соберёшься стрелять. Но я не могу быть твоим секундантом, – сказал он под конец, – против капитана Форнье. За него выступает граф Монтелон.

Уэсли громко застонал.

– Твоим секундантом может стать джентльмен твоего же ранга.

– Да я же почти никого не знаю в Саванне.

– Будь спокоен. На наших секундантов можно положиться. Твой человек с графом уладят все формальности и будут наблюдать за строгим их выполнением. Если в тот день тебе будет нездоровиться, секундант может драться вместо тебя. Если ты вдруг вздумаешь праздновать труса, он имеет право сразить тебя на месте.

Пьер улыбнулся.

– Таковы правила. Уэсли, – кашлянул он, – я взял на себя вольность…

– …попросить кого-то выступить за меня?

– Да, мой дорогой мальчик. Мой кузен Филипп, возможно, эксцентричен, но он джентльмен вне всяких сомнений. Никто не будет оспаривать твой выбор. Прежде брату не приходилось выступать в таком почётном звании, но я дам ему все необходимые инструкции, поверь. Хоть я и не могу выступить за тебя против капитана Форнье, я буду руководить Филиппом.

– Филиппом, помешанным на индейцах?

Пьер вспыхнул:

– Он учится у наших краснокожих братьев.

– Господи Иисусе.

Уэсли поднял шляпу, выбил её об ногу и снова швырнул на пол.

Огюстен пребывал в состоянии спокойного счастья, как моряк, вернувшийся домой после многомесячного плавания. Он пребывал в межвременье, и впервые в жизни ему казалось, что всё идёт как следует. После публичного вызова на дуэль он погрузился в мрачное молчание, которое могли прервать лишь колкие ремарки или слова любви.

Руфь обращалась с ним так, будто он был соткан из паутинки, неотступно следуя за ним по пятам, словно он мог улетучиться, стоило выпустить его из поля зрения. Когда они с Соланж занимались любовью (что было единственно верным и правильным), он прямо чувствовал, как глаза девочки буравят закрытую дверь спальни.

Оскорблённый супруг не помнил ни самой сцены в оранжерее, ни как там оказалась скомпрометированная жена с этим янки. Теперь это было не важно – если вообще когда-нибудь имело значение.

Соланж, со своей стороны, ничего не старалась объяснить, но, как ни странно, она, казалось, впервые в жизни воспылала к мужу любовью. Огюстен не мог плюнуть в лицо своей фортуне.

В назначенное утро он, проснувшись подле жены, услышал у дома скрип колёс и позвякивание упряжи. Фыркнула лошадь. Тело Соланж согревало, как дыхание новой жизни. Рука потянулась погладить жену, но он остановил её. Вчера вечером он побрился, прежде чем лечь. Щека, печально известная своей пощёчиной, по ощущениям ничем не отличалась от другой.

Тихо поднявшись, он натянул свою лучшую рубашку, ту самую, с воланами, которую надевал на рождественский бал. Пятна от вина с неё вывели, саму рубашку накрахмалили.

Интересно, что остаётся после нашего ухода. Воображению Огюстена рисовались расходящиеся круги от брошенного в пруд камня, которые постепенно всё слабеют, смешиваются друг с другом и набегают на берег, стремясь к покою.

– Je vous salut, Marie, pleine de graces…[20 - Радуйся, Мария, благодати полная… (текст католической молитвы Аве Мария).] Радуйся, Мария…

Выучит ли он когда-нибудь молитву на английском? Он выжил в Сан-Доминго в отличие от многих других. Может, у Господа Бога есть определённые планы насчёт Огюстена Форнье? Он пожал плечами. Bon Dieu.

Судя по учащённому дыханию, он понял, что Соланж проснулась, но сделал вид, что не заметил, как она притворяется спящей. Он наслаждался своим одиночеством, да и что они могли друг другу сказать? Любовь Соланж согревала его. Он и не смел надеяться на столь
Страница 22 из 23

многое… Огюстен надел сапоги, которые Руфь заботливо начистила вчера, и тот же сюртук, который носил на работу. Подойдя к трюмо, он завязал треугольный шейный платок пышным бантом.

Руфь ждала на крыльце. Под взглядом её неподвижных тёмных глаз он почувствовал, как по спине пробежала дрожь. Огюстен положил ладонь ей на голову, ощущая тепло кожи под курчавыми волосами.

– Я скоро вернусь.

Она не мигая посмотрела на него:

– Я буду молиться за вас.

Шагнув в туманную дымку, поднимавшуюся с влажной песчаной дороги, Огюстен подумал – почему за меня? – но граф Монтелон поторопил его сесть в коляску.

– Смотрите, не простудитесь, – произнёс Огюстен.

Граф спрятал обе кисти в рукава.

Они поехали на запад от города к еврейскому кладбищу, которое было излюбленным местом дуэлянтов благодаря высоким тёмным стенам и отдалённому расположению. Да к тому же евреи, которые обязательно стали бы возражать, будь они живыми, здесь их попрекать не могли.

Вскоре после приезда, как только кучер слез, чтобы открыть дверь, рядом остановился второй экипаж. Его лакированные дверцы были украшены кричаще яркими сине-зелёными гербами, а по краю крыши шли извилистые линии тех же цветов. Наверху красовался белый плюмаж, который внушал не меньший ужас, чем чёрные перья похоронных дрог.

– Какие-то индейские мотивы, – предположил граф Монтелон.

У Огюстена так окоченели руки, что он пытался их согреть, зажав между ног.

Из индейской повозки вышло три человека. Вспыхнула спичка, зажжённая Филиппом, и в глазах у Огюстена заплясали слепящие пятна.

– Пардон, – сказал граф и пошёл к противнику посовещаться.

Врач выглядел так же сдержанно и неприветливо, как его чёрный чемодан. Огюстен улыбнулся Уэсли, который горестно покачал головой.

Руки совсем заледенели. Как же спускать курок?

Огюстен вошёл в ворота кладбища, где у южной стены теснились могильные холмики. Похоже, надгробные камни были евреям не по вкусу.

Эванс со своим секундантом, как ответчик, выбрал оружие и место дуэли. Граф спросил Огюстена, какое расстояние для него предпочтительнее.

– Я не продумал…

– Вы хорошо стреляете?

– Полагаю, что нет.

– Тогда пятнадцать шагов. Может, вы промахнётесь, может, он. Филипп заверил меня, что стрелок из Эванса никудышный.

– О, боже.

– Каждый сделает по одному выстрелу, после чего, если никто из вас не сможет продолжать, честь будет восстановлена. Когда прольётся кровь, можно принести извинения.

– Со стороны Эванса.

– Естественно, с его стороны. Он нанёс оскорбление своим ударом.

Пока секунданты выбирали оружие, восходящее солнце позолотило чёрный край кладбищенской стены. Как это было красиво!

– Не взводите курок, пока не будете готовы стрелять, – сказал Монтелон. – Взведёте, когда поднимете пистолет. Цельтесь в туловище, держа палец на курке.

– О, как всё просто.

Пистолет свинцовой тяжестью лежал в руке Огюстена.

Филипп надтреснутым голосом отдал последние распоряжения, и два человека встали спина к спине, почти касаясь друг друга. Огюстен прямо чувствовал тепло, исходящее от тела Эванса. Стволы их пистолетов чуть не соприкасались, что озадачило Огюстена, пока он не понял, что его соперник – левша. От этого ему почему-то захотелось плакать.

Один, два, три… каждый шаг торжественно объявлялся, как важная особа. Огюстен шёл к серо-бурому холмику свежей могилы. Сверху лежали почерневшие цветы.

– Повернитесь. Джентльмены, оборачивайтесь и стреляйте!

Огюстен с улыбкой развернулся. Какие же люди глупцы! Какие идиоты! Он поднял пистолет, заметив, что Эванс поднимает свой. Эванс показался Огюстену на удивление маленьким. Огюстен не успел ещё поднять пистолет до горизонтали, когда из пистолета Эванса вырвалось облачко белого дыма, но звука выстрела не донеслось.

Граф крикнул:

– Осечка засчитывается за выстрел. Капитан Форнье, можете стрелять!

Всё ещё улыбаясь абсурдности происходящего, Огюстен поднял дуло вверх. Курок спустился так легко, словно сам собой. Выстрел оказался громче, чем ожидал Огюстен, и пистолет дёрнулся в руке.

Пока секунданты совещались, Огюстен не сводил глаз с противника, затуманенных собственным добросердечием. Славный парень! Какой смельчак! Секунданты подошли к Огюстену.

– Эванс ударил вас, не так ли?

– Он держал за руку мою жену, – в замешательстве ответил Огюстен.

– Это не имеет значения. Он ударил вас? – Тонкие губы графа заметно посинели. – Тогда продолжим. Вам придётся сойтись снова, если только мистер Эванс не согласится на порку розгами.

– Что? – Огюстен до боли нахмурился.

Граф стал терпеливо, как ребёнку, растолковывать:

– По дуэльному кодексу, ни один джентльмен не может ударить другого безнаказанно. Эта пощёчина, капитан Форнье, физический удар – непростительное оскорбление.

Лицо у Филиппа блестело от пота.

– Мистер Эванс глубоко сожалеет о своих действиях в оранжерее, но не может согласиться на порку.

Порка? Почему Огюстен должен его сечь? Он ничего не имеет против этого молодого человека. Он отрицательно помотал головой, но граф был неумолим.

– Капитан, поскольку вы джентльмен, вы должны стреляться. – И, пожав плечами, добавил: – Не обязательно до смерти. Первая пролитая кровь восстанавливает честь.

Пока секунданты перезаряжали пистолеты, Огюстен смотрел на свежую могилу, гадая, что за цветы на неё возложили.

Филипп перезаряжал пистолет с мрачным, непроницаемым лицом подчёркнуто чёткими движениями. Больше он такой ошибки не допустит. Огюстен не мог сдержать улыбки. Все улыбались, глядя на Филиппа. Филипп ничего не замечал, а у окружающих не было никакого намерения оскорбить его.

Огюстен присел на каменный бордюр, шедший вокруг могилы, а Эванс прислонился к стене и принялся набивать трубку. Сигара! Как было бы чудесно ощутить вкус сигары, но руки у Огюстена так дрожали, что он не смог бы её зажечь.

Мысли Огюстена обратились к повседневным делам. Надо будет попросить Неемию сменить оформление витрины. И ещё новые носки нужны. Вечером он купит выпивки на всех в «Брате Жаке». Соланж не осмелится возразить. И почему бы ей на этот раз не пойти вместе с ним?

Секунданты, зарядив пистолеты, церемонно пожали друг другу руки. Эванс выбил трубку, и из неё вылетел сноп искр.

Вот и мы словно искры.

Дуэлянтам сказали встать с опущенными пистолетами там, откуда они стреляли в первый раз. По команде они должны были одновременно поднять оружие, прицелиться из длинных стволов без мушки и выстрелить.

«Эванс, может, и не станет стрелять», – подумал Огюстен, вытянув руку с пистолетом вперёд. Он чувствовал себя маленьким, уставшим, запачкавшимся мальчишкой.

Хорошие манеры

На неделе после рокового выстрела, убившего капитана Форнье, Уэсли Эванс купил хлопок «миддлинг», уплатив по девятнадцать центов за фунт. Спустя два года, в день свадьбы Уэсли и вдовы Форнье, даже «хай миддлинг» шёл лишь по десять центов. Саваннцы винили президента Джефферсона в этом обесценивании, поскольку тот запретил продажу всех американских товаров, даже хлопка, Франции и Англии. Несмотря на то что оба государства нарушали американский нейтралитет, Британию, насильно завербовавшую не одну тысячу американских моряков, ненавидели больше, к тому же её торговые
Страница 23 из 23

суда захватили утраченную американцами торговлю. Хотя существовала контрабанда и ткацкие фабрики Новой Англии стали закупать больше хлопка, для торговцев Саванны наступали тяжёлые времена.

Соланж никогда не допускала мысли, что Огюстена могут убить: такой исход не укладывался у неё в голове. Глупые мужчины – вроде Огюстена – вечно либо сносили обиды, принося извинения, или в худшем случае, вступаясь за честь, получали лёгкое, красивое ранение. Позёры – таковы все мужчины! Хотя в сокровенных мыслях Соланж порой представляла себе смельчаков, сражающихся из-за неё, что было весьма романтично, как в тех утончённо-сентиментальных романах, которые ей теперь прискучили.

В то страшное утро Огюстена привёз домой Филипп. Руфь с пронзительным криком кинулась к экипажу. Соланж приказала ей замолчать, умоляла остановиться, прекратить кричать, но всё было напрасно.

Филипп принёс неуклюжие соболезнования. Граф Монтелон заверил вдову, что всё прошло должным образом, и честь восстановлена.

– Больше этот вопрос подниматься не будет. Будьте уверены.

Руфь сорвалась с места и умчалась прочь по улице, только пятки замелькали. Во рту у Соланж пересохло, горло саднило.

Пьер Робийяр, а может, Неемия, уладил все дела. Соланж подъехала, куда ей сказали, и села между ними на передней скамье в церкви Святого Иоанна Крестителя. Руфь домой ещё не вернулась. Луиза с Кларой, к сожалению, приболели и не смогли прийти на церемонию. Похоже, большая часть знакомых испытывала такое же недомогание. Присутствовали завсегдатаи «Брата Жака», показались и О’Хара, но на кладбище за гробом никто не последовал.

На третий или, может, четвёртый день после похорон явился граф Монтелон, выказывая преувеличенное почтение.

– Вы хорошо знали моего мужа? – спросила она.

Граф поведал, что капитан Форнье был истинным джентльменом «старой школы». Осторожно, как кот, распутывающий моток пряжи, Монтелон заявил, что он, конечно, не хотел бы навязываться, но, учитывая обстоятельства (ведь её супруг служил клерком в «L’Ancien regime», не так ли?), он может предложить реальную помощь вдове Форнье. Он немного занимается покупкой-продажей. У миссис Форнье есть служанка. Как там её зовут?

Соланж не могла сказать имени. Назвать Руфь значило открыть больше, чем хотелось бы Соланж. Она покачала головой:

– Нет, месье. Её сейчас здесь нет.

Монтелон улыбнулся, и Соланж подумала, что лучше бы ничего не говорила. Неужели она сбежала? Он мог бы навести справки. И порекомендовать надёжных охотников за рабами, которые гарантированно приведут к нему добычу. Бывает, что те продавали пойманных рабов, не ставя хозяев в известность. Дамам невдомёк, насколько изворотливы могут быть мужчины…

– Она не сбежала, – нашла в себе силы сказать Соланж. – Я не нуждаюсь в ваших услугах.

– Ну почему же, мадам. Только представьте…

Он не отступался, пока Соланж не выпроводила его, после чего сразу направилась к Неемии.

Руфь видели на рынке, но никто, казалось, не знал, где она ночевала. Ну конечно, он расспросит. И будет осмотрителен. Ох уж этот граф.

На следующее утро или, может, через день слуга Эванса принёс письмо.

Дорогая Соланж!

Примите мои искренние соболезнования. Ваш супруг был более храбрым человеком, чем я.

До этого ужасного события я не придавал значения обычаям южан. И отдал бы что угодно, чтобы оставаться в прежнем неведении!

Я знаю, что вы благоразумная и целомудренная женщина, и уверен, что вы не принимаете близко к сердцу злобные слухи, которые дискредитируют лишь самих сплетников, а не невинную даму!

Как вы понимаете, я не могу вас навещать. Но всегда готов оказать вам материальную помощь. Вы можете рассчитывать на Неемию, как на надёжного посредника.

Я, как и вы, скорблю по капитану Форнье. Он не стал стрелять, в то время как мог бы убить меня наповал.

    Ваш покорный слуга, Уэсли Роберт Эванс

На Соланж обрушилось осуждение саваннского общества. Мистеру Эвансу был брошен вызов, а, как знал каждый ребёнок в Джорджии, янки не отличаются здравомыслием. Бесстыдное поведение жены покойного капитана «посеяло зёрна трагедии» (как удачно выразилась Антония Севье), и некоторые шутники (скабрезно подмигивая) прозрачно намекали, мол, неизвестно, какие ещё «семена» были «посеяны».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/donald-makkeyg/puteshestvie-rufi-predystoriya-unesennyh-vetrom-margaret-mitchell/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Re?gime de in fiparatum de bient – форма брачного договора, при котором жена сохраняла права собственности на своё приданое. – Прим. перев.

2

Мёртв, труп, покойник (фр.).

3

Пусть умрём (фр.).

4

Да ладно, чего уж там (фр.).

5

Дорогая! (фр.)

6

Да (фр.).

7

У него сифилис от десяти девиц… (фр.)

8

Патрик Генри (1736–1799) – известный борец за освобождение американских колоний от Британии. В 1775 году выступил в парламенте Виргинии с пламенной речью, в которой прозвучали слова «Дайте мне волю иль дайте мне смерть». – Прим. перев.

9

Нет (фр).

10

Друзья Франции (фр.).

11

Тупеловое дерево – нисса, дерево из семейства кизилоцветных, которое хорошо растёт на переувлажнённых почвах, о чём говорит его индейское название «тупело» – ito (дерево) and opilwa (болото). Особо ценится светлый, некристаллизующийся из-за высокого содержания фруктозы и глюкозы мёд из нектара цветов, сейчас производится во Флориде. – Прим. перев.

12

Fill your paper with the breathings of your heart – известная строка из «Письма жене» Уильяма Вордсворта 29 апреля 1812, которая стала девизом многих программ творческого письма.

13

Конечно же, нет (фр.).

14

Кеч – двухмачтовое парусное торговое судно.

15

Конституцией США в 1789 г. был запрещён ввоз рабов в страну с 1808 г. Однако контрабандный ввоз продолжался вплоть до Гражданской войны 1861–1865 гг. – Прим. редактора.

16

Frere Jacques – «Брат Жак» (фр.), известная всем во Франции песенка, которую часто поют как колыбельную. – Прим. перев.

17

Джентльмен (фр.).

18

Очень благородной (фр.).

19

Отрывок из стихотворения У. Вордсворта «Люси I». – Пер. В.О.

20

Радуйся, Мария, благодати полная… (текст католической молитвы Аве Мария).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.