Режим чтения
Скачать книгу

Дорога в прошедшем времени читать онлайн - Вадим Бакатин

Дорога в прошедшем времени

Вадим Викторович Бакатин

Наш XX век

Книга В.В. Бакатина была написана в конце 90-х годов. Многое изменилось с тех пор, и автор внимательно переработал и дополнил текст, учитывая реалии нынешнего времени. Но многие события, участником и свидетелем которых он был, изменить невозможно. И тем интереснее их оценка государственным деятелем и честным благородным человеком. Эта книга займет достойное место в ряду очень немногочисленной литературы о нашем недавнем прошлом.

Вадим Викторович Бакатин

Дорога в прошедшем времени

Серия «Наш XX век» выпускается с 2013 г.

Издательство благодарит за помощь в издании книги Д.В. Бакатина

Предисловие издателя

Историческую память в наши дни можно, увы, вполне уподобить старческой: долговременная еще работает, картины далекого прошлого даже становятся ярче, а вот с кратковременной большая беда: никак не вспомнить, что произошло, даже очень важное, совсем недавно. И вправду, у нас в целом ясны представления, скажем, о войне 1812 года, о николаевской России, о революции 1917 года, образы и события сталинского времени буквально напирают на нас…

А вот о горбачевской эпохе и далее о ельцинской, о времени гайдаровских реформ, грандиозных фокусах приватизации воспоминания уже как-то смутны и неопределенны.

Травма, полученная страной в конце 80-х и в 90-х, привела к ретроградной амнезии. Чтобы не повторять ошибок, надо восстановить именно кратковременную память. Нужно, как в психоанализе, вновь пройти в памяти ситуацию этой травмы, четко структурировать саму ситуацию… В том числе и в школьных учебниках, которые тоже страдают ретроградной амнезией.

Однако это задача будущего. А сейчас мы предлагаем вниманию читателей не учебник, не монографию, а второе, переработанное и дополненное автором, издание книги Вадима Викторовича Бакатина «Дорога в прошедшем времени», вышедшей в 1999 году.

В истории нашей страны Бакатин сыграл роль драматическую. Он стоял у руля двух силовых структур в то время, когда страна трещала по швам, и тогда, когда с СССР было покончено. В целом оба кресла Бакатин занимал два с половиной года.

Система терпела его недолго. Он слишком отличался от политиков той поры: интеллигентный, умный, сдержанный. В тот момент он был жестким, но при этом хрупким, как стекло. В отличие от шедшего напролом Ельцина, сильного, но гибкого, как резиновый шланг.

Ельцин стал президентом, а Бакатина «ушли» при первой же возможности. Правда, не его первого. В истории таких примеров более чем достаточно. Но история ведь никогда ничему и никого не учит.

Бакатин попал в номенклатурную обойму еще при советской власти. И плавно завершил свою политическую карьеру в безвременье – в паузе между гибелью СССР и началом нового, непонятного периода новейшей истории России.

М.С. Горбачеву на посту министра внутренних дел нужен был не милиционер, а политик. Тогдашний президент понимал то, что не все понимают сегодня: одна милиция с преступностью никогда не справится. С ней должны бороться и государство, и общество.

Однако и убрал Бакатина из МВД Горбачев. Как назначил, так и снял. Ведь не только сегодня в России, но и раньше в Союзе интриги, нашептывания, кампании в СМИ имели большое значение в «кадровой работе».

Так называемые патриоты часто пеняют Бакатину, что он-де развалил КГБ, по словам академика Сахарова, не самую коррумпированную в тот момент структуру. Якобы в итоге нескольких месяцев его работы по очистке «авгиевых конюшен» из органов были выброшены профессионалы. А те, кто уцелел, когда пришло время, занялись «приватизацией» конспиративных квартир.

Однако сверхзадача Бакатина состояла в том, чтобы избавиться от КГБ как «щита и меча» партии, как от партийной охранки партийного государства, но сохранить и реформировать спецслужбы как таковые, приспособив их к условиям нового нетоталитарного государства. РСФСР никогда не имела своего КГБ, нужно было его создавать на базе союзного, но так, чтобы сохранить структуры, выполняющие основные функции. Система не заработала только потому, что кому-то мешал Горбачев, и ради этого решили покончить с Союзом.

Эта книга не исповедь. Автор честно и непредвзято высказал свое мнение о многих событиях, участником или свидетелем которых был. Не нам его судить. Совершенно ясно, что автор умеет держать удар и признавать свои ошибки.

Часть первая

Дорога

Глава 1

Год 1937

Сохраните только память о нас, и мы ничего не потеряем, уйдя из жизни.

    Д.Г. Уитьер

ПОДПИСКА

1920 года, апреля, 23 дня.

Я, нижеподписавшийся Александр Петров Бакатин, обязуюсь без разрешения Отделения Томской Уездной ЧК Анжеро-Судженского района с Анжерских копей никуда не отлучаться, в чем и подписуюсь.

Александр Бакатин

В этом тексте чувствуется достоинство. А если бы вы видели, каким энергичным почерком уверенного в себе человека написано это обязательство, как он нажимал на прописные и жестко заканчивал слова, вы бы согласились с моим предположением. Писал сильный, знающий себе цену человек. Именно таким представляю моего деда по отцу Александра Петровича Бакатина. Это он 23 апреля 1920 года давал ЧК подписку о невыезде с Анжерских копей.

С фотографии 1916 года доброжелательно и открыто смотрит молодой мужчина. У него правильный овал лица, волевой подбородок, высокий, переходящий в лысину лоб. Закрученные усы делают его похожим на циркового борца Ивана Поддубного. Сходство усиливают мощная грудь и крутые плечи. Офицерский мундир сидит на нем явно неважно. Тесен мундир. Руки спокойно и тяжело лежат на коленях. Шашка рядом с ними кажется игрушечной. Юная красивая женщина стоит рядом, и весь ее вид говорит о том, что она умиротворена, она счастлива, она как за каменной стеной. Так и есть на самом деле. Говорят, Александр обладал редкой физической силой, для него не составляло труда пальцами согнуть пятак.

Дед мой Александр Петрович Бакатин родился 10 апреля 1885 года в селе Булакихинское Томского уезда Западно-Сибирского края. Его отец, Петр Константинович, выходец из обер-офицерской семьи, работал в полиции города Бийска. Занимал достаточно высокие должности. Не случайно, наверное, его сын Александр приказом томского губернатора в 1904 году в возрасте 19 лет был определен в штат Бийского уездного полицейского управления.

Революция 1905 года подтолкнула его по карьерной лестнице. Губернатор назначает юношу полицейским надзирателем города Бийска. Конечно, в Московском университете он не учился, эту «легенду во спасение» придумала моя бедная бабушка. А учился он в Казанском пехотном юнкерском училище, из которого в 1909 году был неожиданно отчислен за «дурное» (?!) поведение и направлен в пехотный Бобруйский полк в город Царицын. Без права выезда.

В 1910 году отец Александра Петровича умер. Материальные трудности вынудили его мать Людмилу Васильевну переехать в Мариинск – пятнадцатитысячный уездный город на Транссибирской магистрали, к родственнику, занимавшему по тем временам солидный пост уездного инспектора школ и училищ. Он определил Александра учителем в старое сибирское село Тисуль в четырехклассную школу.

В 70-80-х годах прошлого века мне приходилось много раз бывать и в Мариинске, и в Тисуле. Это были
Страница 2 из 23

заброшенные, обветшалые центры, как тогда говорили, «бесперспективных» районов. О славе золотодобычи мариинской тайги здесь почти забыли, но с бесперспективностью соглашаться не хотели. Я осуществлял «партийное руководство» капитальным строительством, о котором сейчас едва ли кто знает, занимался созданием базы строительной индустрии, наезжая из Кемерова и в дождь, и в снег, и зимой, и летом. Это была будничная работа. Проводил я ее по всему Кузнецкому угольному бассейну. Но поездки в Мариинск, Тисуль да еще Анжеро-Судженск как-то по-особому были желанны. Как будто кто-то тянул меня к себе, посвящая в тайну, о которой я никому не рассказывал. Происходило странное возвращение в прошлое, туда, где быть не мог, но тем не менее необъяснимым образом попадал в смутно вспоминаемые, как будто давно знакомые места. Время бежало назад, как телеграфные столбы вдоль дорог, по которым мчалась обкомовская «Волга».

Старые пузатые купеческие дома, островки каменной мостовой, забелевшей вдруг из-под разбитого асфальта, черные от времени рубленые избы тисульских старателей, прижелезнодорожная бетонная водонапорная башня хранили вселенскую тайну. Помнили все и всех. Они видели моего деда. Казалось, и я, бредущий туманным осенним утром по тисульским деревянным тротуарам, общался с ним, а в какие-то то наплывающие, то исчезающие мгновения чуть ли не сам становился им. Эти чувства не объяснить. Здесь нет мистики. Это было. Каждый из нас, неповторимый сам по себе, повторяет в чем-то своих предков, вбирает в себя прошлые поколения. А если еще тебя не покидает мысль о несправедливо и рано ушедшем из жизни деде, то, наверное, не столь уж удивительно, что эти странные ощущения и чувства посещали меня. То ли я возвращался в Тисуль 1910 года к своему деду, то ли дед являлся из прошлого в советский райцентр…

Еще раз скажу, что я далек от мистики, вызывания и общения с духами предков. Над этим можно только посмеяться. Но такая необъяснимая тяга к этим местам, любимым уголкам Западной Сибири стала для меня понятной и объяснимой, когда я узнал, что здесь по берегам реки Томи по крайней мере с середины XVII века жила довольно многочисленная семья моих предков Бакатиных.

Эти старые дома, ворота, заборы и улицы, эта черная горная тайга, это большое колдовское озеро с тех пор не изменились. Они объединили нас, вызывая одно и то же чувство, чувство родины, чувство любви и грусти.

14 мая 1892 года в Вятской губернии на Воткинском заводе в семье купца Никиты Андреевича Шляева родилась девочка, которую назвали Юлей и которая станет матерью моего отца, моей бабушкой.

В 1900 году в восьмилетнем возрасте она одна уехала в Сарапул, где училась вначале в прогимназии, а затем в гимназии.

В 1904 году Никита Андреевич Шляев умер тридцати лет от роду. Мать Юли, Татьяна Алексеевна, осталась без средств к существованию. Вскоре она вышла замуж, продала дом и уехала искать счастья в Сибирь. Сибирь огромна, но совершенно случайно они остановились в Мариинске.

Юлия продолжала учиться в Сарапуле. Она была красивой и серьезной девушкой. Эталоны женственности со временем слегка меняются. В начале XX века русскую красавицу нельзя было представить без длинных волос, собранных в косу. Бабушка вспоминает, что была второй в гимназии по длине косы, до колен и толщиной в руку. Ее красота и коса не остались незамеченными. В последнем классе появился жених. Студент. Они нравились друг другу и договорились пожениться.

В 1910 году Юлия, окончив гимназию, должна была съездить к матери и вернуться в Сарапул к жениху. Но получилось так, что по приезде в Мариинск она заболела. Причиной явилось частое переохлаждение. Всю зиму в Сарапуле она ходила на каток и модничала, катаясь в короткой бархатной юбочке. Болела очень тяжело. Был период – думала, не выздоровеет. Написала письмо жениху, что не вернется и освобождает его от слова.

Она поправилась и знакомым уже нам инспектором школ и училищ была направлена учительницей в ту же школу, где только что появился Александр.

Юлия Никитична рассказывала мне, что хорошо помнит, как они с Антониной (так звали ее подружку) первый раз пришли в школу. Бревенчатое длинное одноэтажное здание. Огромный, заросший мягкой травой двор, посредине которого на свежевыструганном столбе установлено колесо «гигантских шагов». Встретили их два молодых человека – учитель Александр и директор школы Прокопий. К вечеру все четверо уже крутились на «гигантских шагах».

Ей исполнилось 18 лет. Она учила старшеклассников. Не все слушались молоденькую учительницу. Через коридор напротив – класс Александра. Они стали держать двери открытыми, и, когда возникала необходимость, Александр заходил и наводил порядок. Его не могли ослушаться.

Зимой они поженились. Венчались в церкви между Тисулем и Тяжином. Прокопий уступил им директорскую квартиру при школе. 23 декабря 1911 года родился их первенец. Назвали его Виктором. Он станет моим отцом.

Цепь случайностей, которая привела к рождению сына, оборвалась, а жизнь Александра и Юлии продолжалась. Через год у них родилась дочь. В 1913 году семья переехала в Анжеро-Судженск. Работали учителями в железнодорожной школе. Это был самый обеспеченный период жизни. Два учителя вместе получали более ста золотых рублей. Жили в трех комнатах в казенном бараке, имели право бесплатного проезда по железной дороге. Школа имела свой вагон (!). Часто ездили в Томск. Ни в чем себе не отказывали. Главное же, учителей уважали. Александр Петрович пользовался большим авторитетом на Анжерских копях. По крайней мере, за ним прибегали, когда надо было погасить какой-нибудь конфликт, усмирить подгулявшую компанию или хулиганов. Ему это удавалось.

То было счастливое время для молодой учительской семьи. Но едва ли они могли предполагать, что их ждет в ближайшем будущем, какие испытания приготовила им судьба. Трагедия миллионов и миллионов людей в том, что они бессильны что-либо изменить, на что-то повлиять, предотвратить. Все свершается помимо их воли, желания. Никто людей, как говорят, «простых людей» не спрашивает. Этих «никто» или «некто», властолюбивых политиков, ограниченных борцов за идею хватало всегда. Они именем одураченного народа творят революции, войны, шоковые терапии и прочие издевательства и насилия над людьми. Народу предоставлена роль статиста. А каждому в отдельности роль «винтика», пешки, щепки. Человеческое Я растворяется, нивелируется, усредняется, и все вместе несутся в бездну в водовороте «исторических» событий.

Счастливая жизнь закончилась с началом Первой мировой войны.

В январе 1915 года Александр Бакатин был призван в армию. Служил в Ново-Николаевске в 22-м Сибирском полку начальником подразделения хозчасти. В то смутное время разложения самодержавия, политизации интеллигенции, увлечения демократией и теориями социальной справедливости он был далек от политики. После Октябрьской революции в конце декабря 1917 года был уволен со службы по декрету и вернулся домой.

Это была уже совсем другая жизнь. Жизнь в условиях революционного хаоса и Гражданской войны, да еще на Транссибирской магистрали – главной артерии большевистского, казачьего и прочего насилия и беззакония. Его возвращение совпало с установлением
Страница 3 из 23

советской власти на Судженских копях. Как писали партийные историки[1 - Здесь и далее я буду ссылаться на исследования, которые проводились в Кузбассе под руководством доктора исторических наук З.Г. Карпенко.], «…Советам досталось тяжелое наследство. Немногочисленные предприятия в результате саботажа предпринимателей влачили жалкое существование. Рабочие голодали. Катастрофический размах приобрела безработица. Обострился жилищный кризис. Не хватало средств для развития народного образования…». Судя по тому, что нам теперь известно, этих средств никогда уже больше не будет хватать. Золотое время для учительства завершилось вместе с крушением монархии. Но кто тогда мог об этом знать! Малограмотные люди с энтузиазмом, а некоторые по принуждению до основания разрушали мир своей прежней жизни. Начиналась Гражданская война.

В мае 1918 года растянувшиеся чуть ли не по всей Транссибирской магистрали пятьдесят тысяч чехословацких военнопленных подняли мятеж против советской власти. Начался он в знакомом нам Мариинске и моментально охватил весь Транссиб, всю Сибирь. Весьма зыбкая митинговая советская власть была свергнута, но не сдалась. Рабочие под руководством большевиков сопротивлялись. Крестьянская беднота под водительством пришлых комиссаров сбивалась в партизанские отряды, в составе которых было немало уголовников и анархистов. Насилие и беспредел, подогреваемые голодом и самогоном, были повсюду.

Контрреволюционное, эсеро-меньшевистское временное сибирское правительство призывает офицера А.П. Бакатина в Сибирскую армию и назначает начальником гарнизона Анжерских копей.

Как свидетельствуют историки, первым значительным выступлением рабочих против режима «демократической» контрреволюции была политическая забастовка на Судженских копях в июле 1918 года. Комиссар сибирского правительства на копях товарищ Дзепо докладывал: «Аресты не провожу, необходимо выдержать спокойствие». Очевидец описывает одно из рабочих собраний того времени: «Настроение собрания было бурное. Речь комиссара Дзепо прерывалась криками: «Зачем ты арестовываешь людей, в школе пулемет поставил, завел белую гвардию?!» «Белой гвардией», а точнее, дружиной по охране шахт и электростанции, только не на Судженке, а на Анжерке, командовал мой дед.

Министр внутренних дел сибирского правительства Крутовский в телеграмме комиссару Судженских копей приказал принять «экстренные меры… серьезного и решительного характера, опираясь на посланный в Ваше распоряжение отряд…».

Историк В.А. Кодейкин пишет: «На Судженские копи прибыл отряд белочехов со станции Тайга. Утром 9 июля начались новые аресты рабочих. Собрался митинг шахтеров. Решили начать забастовку.

Судженских шахтеров поддержали на Анжерских копях… Собрался многолюдный митинг. Эсер Литвинов пытался доказывать, что забастовка недопустима, так как она может остановить работу железной дороги. Но его стащили с трибуны… После митинга около пятисот рабочих с красными флагами направились на Судженские копи. Вечером 10 июля состоялся объединенный митинг шахтеров Судженки и Анжерки. Он был разогнан отрядом белочехов, которые открыли стрельбу по безоружным людям. Многие были ранены… К счастью, никто не убит. Но все равно, в советской историографии справедливо считается, что эсеро-меньшевистские правители потопили забастовку в крови».

Вот что пишет в своих дневниках один из видных военных чинов колчаковского правительства барон А. Будберг: «…никакие успехи на фронте нам не помогут, если местные агенты власти в тылу будут вести себя так, чтобы вызывать ненависть местного населения». Дед не вызывал ненависти своих земляков. Он не разгонял мирные митинги, спасал от расстрелов, освобождал незаконно задержанных. Он знал своих соседей по барачной колонии. Человеческая жизнь для него была бесценна. Это не осталось незамеченным. В конце 1918 года телеграммой председателя правительства Михайлова он был освобожден от должности, затребован в Томск, арестован и предан суду «за умышленное бездействие».

Он не занимался политикой. Не состоял в партиях. Бабушка рассказывала мне, что после Февральской революции дед высмеивал бурно вспыхнувшую моду на красные банты. Это, конечно, ничего не доказывает. Не любил банты, значит, монархист? Может быть. Но скорее всего, он был настоящим русским офицером.

В томской тюрьме дед провел четыре месяца. По решению суда в мае 1919 года был назначен младшим офицером в 11-ю роту 5-го Сибирского полка и отправлен в действующую армию на Пермский фронт, где в это время разворачивалось мощное наступление «красных».

Тот же А. Будберг так характеризует части, сформированные в то время в Томске: «Для этих спазматических формирований не было ни кадров, ни учителей, ни снаряжения; они только обманывали верхи своим наличием и своей численностью, они давали миражи армий и реальной силы там, где ни настоящих войск, ни реальной силы не было». Наверное, А. Будберг прав. Силы там было немного, но там было много реальных живых людей, очень быстро бессмысленно расстававшихся с жизнью…

Деду повезло. Он был только ранен и эвакуирован в Ново-Николаевск.

Разложение Белого движения нарастало. Армии потеряли способность даже сопротивляться. Никто никому не подчинялся. Авантюризм выскочек, анархия и атаманщина сделали свое черное дело. Белая армия начала откатываться назад.

А. Будберг пишет: «…сейчас большинство не желает воевать, не желает обороняться и пассивно уходит на восток, думая только о том, чтобы не нагнали красные; этот отступающий поток увлекает за собой немногие сохранившие порядок и боеспособность части и отдельных с непоколебленным духом солдат и офицеров…» В этом потоке шел или ехал в вагоне, а может быть, на телеге и мой дед, назначенный начальником хозяйственной части команды выздоравливающих. Как он прошел Анжерку, не знаю. Наверняка была тяжелая встреча с семьей, но он не остался, был еще верен долгу, как он его понимал, и пошел со всеми дальше на восток.

Однако, видимо, уже в Красноярске осознал перспективы этого отступления, которое могло закончиться только бегством от родины в эмиграцию. Он решил остаться и возвратиться домой.

Мне кажется, он хорошо представлял прием, который окажут ему большевики. Но все-таки не мог бежать, бросив Родину, жену, детей, сознательно предпочел эмиграции если не мученическую смерть, то уж мученическую жизнь точно.

Вот что записано в протоколе допроса арестованного: «При эвакуации отступающих белых войск я отстал в г. Красноярске 4 января 1920 г. В тот же день случился переворот, и я остался в городе. Был потом арестован как белый офицер…»

Вот такой круг от ареста белыми до ареста красными. Круг мытарств, совершенно независимый от его воли, противный его убеждениям.

Сергей Есенин признавался: «…с того и мучаюсь, что не пойму, куда несет нас рок событий…» Мне кажется, я не ошибусь, предположив, что и дед не понимал происходящего. Мерзость революционного безумия со всех сторон. Дед не допускал и не принимал глумления и бессмысленного насилия над кем бы то ни было. Но он ничего не мог изменить.

То было страшное время. Когда вернулись красные, Александра Петровича разыскивали. В квартире произвели
Страница 4 из 23

обыск. Все перевернули вверх дном. Даже пух из перин выпустили. Бабушка спрятала на чердаке дома семейные документы, фотографии и золотые рубли. Их не нашли. Но потом все сгорело.

Мой отец, уже незадолго до своей смерти, по моей просьбе написал несколько страничек воспоминаний об Александре Петровиче. Приведу из них дословно небольшую выдержку: «Отца может характеризовать следующее мое воспоминание: во время колчаковщины дома (в Анжерке) отец смазывал (или протирал) револьвер, мне было лет семь, я его спросил, много ли раз он стрелял из этого револьвера в красных. Он мне ответил, что ни разу не стрелял, что красные такие же русские люди и стрелять в них нельзя».

Удивительно, что тогда, в 1920 году, в этом хаосе, подобие судопроизводства все-таки существовало. Даже в ЧК. Это факт. Схваченный в Красноярске белый офицер А.П. Бакатин не был расстрелян без суда и следствия. С ним стали разбираться.

Приведу известные мне документы. На один из них я не могу смотреть без волнения. Вырванный из школьной тетрадки листок в линеечку исписан ученическим четким почерком моей бабушки. Она, конечно, страшно волновалась. Об этом свидетельствуют исправления, зачеркивания, вставки. Я не анализирую ошибки. Я благодарю судьбу за то, что могу через этот ветхий тетрадный листок соприкоснуться с маленьким кусочком давно ушедшей жизни моей любимой бабушки. Как мне кажется, могу понять ее чувства, и хотя уже знаю, чем все это кончится, вновь пережить вместе с ней отчаяние и надежду.

В Революционный Комитет

Судженско-Анжерского района.

…Мы, нижеподписавшиеся, просим освободить арестованного Александра Бакатина и ручаемся, что никакой агитации против Советской власти с его стороны не последует и что, до разбора его дела, он будет проживать на Анжерских копях, колон. № 1, барак № 5, кв. 2.

Другой документ (дается в орфографии и пунктуации оригинала).

В Чрезвычайную

следственную комиссию

Анжеро Суджинского района.

Заявление Члена Р.К.П. (Большевик)

Павла Копылова.

По приезде моего на Анжерскую копь с 9 Всероссийского съезда Р.К.П. я узнал от своей жены, что бывший учитель школы Анжерской копи А.П. Бакатин содержится под следствием, и обвинение против него то что он разгонял митинг на копи Мехелъсона силой оружия своей дружины, если только это обвинение, то смею удостоверить что обвинения эти неправильны. Митинг был разогнан и расстрелян отрядом чехов, вызван комиссаром Ивановым Андрияном, дружина же въ это время была расставлена Бакатиным на посты на Анжерке, где и сам находился Бакатин, и за то что он допустил митинг на Анжерке которые перешел на Мехелъсон Бакатин был смещен (Министром) Михайловым телеграммой Выше изложенное удостоверяем жена моя Екатерина тоже присутствовала на митинге и сам лично

Павел Копылов.

Анжерская копь кол. № 6 бар 88 кв 1

(апрель, дата неразборчива)

Спасибо тебе, дорогой большевик Павел Копылов! Наверное, это ты, честный человек, спас моего деда.

Отец мой вспоминает, что в Красноярск ездила делегация рабочих хлопотать за бывшего учителя Анжерских копей. По-видимому, тогда и появилась эта «подписка», с которой я начинал рассказ о своем деде. Однако подписка эта не была реализована, на ней по диагонали размашисто и неразборчиво кто-то наложил резолюцию:

«Арестованного…..в Томск».

Подпись. Дата 13.6.20.

Дед был переведен в Томскую тюрьму. Приведу несколько выдержек из протокола допроса обвиняемого.

– Бакатин Александр Петрович, 35 лет.

– Место жительства: «Анжеро-Судженские копи, колония № 1, барак 5».

На вопрос: «Бывшее сословие» – написано и зачеркнуто: «Мещанин» – и сверху написано: «Из крестьян».

Профессия – «учитель».

Образование – «среднее».

Семейное состояние – «Женат. Жена Юлия Никитична, мать – 70 лет, дети 8 лет сын, 6 лет девочка».

Имущественное состояние – «никакого».

Средства к существованию – «служба».

И далее: «В расстреле рабочих на Анжерских копях 1918 года я себя виновным не признаю. Напротив, за все время службы я не сделал ни одного обыска или ареста. Допускал собрания и митинги, рискуя собственной жизнью, за что был предан суду. При мне часто устраивались митинги под видом делегатских собраний и под видом заседаний в зданиях. 10 июля был митинг, который на Анжерских копях прошел спокойно. На Судженских копях, несмотря на мои просьбы, был разогнан чешским отрядом и местными дружинниками.

Вскоре после переворота чехами было арестовано 20 человек рабочих. Но по моей просьбе комиссариат послал делегацию на станцию с просьбой о передаче их в мое распоряжение. Все были в тот же день мною освобождены…

…Больше ничего не знаю.

Прочитал. Со слов моих записано верно. А. Бакатин».

Состоялся суд. Не знаю за что, но он получил два года принудительных работ и вернулся в Анжерку.

На этот раз все закончилось относительно благополучно.

Однако учить детей новая власть А. Бакатину не разрешила. Трудился счетоводом, вычислителем в маркшейдерском бюро шахты, бухгалтером.

В 1929 году переехали в Томск. Александр Петрович работал бухгалтером на элеваторе, Юлия Никитична преподавала. Дети вскоре поступили в Томский технологический институт. Жили в светлой квартире двухэтажного обшитого тесом дома с высокими, украшенными резьбой окнами. Об этом периоде мало что известно. Тихая жизнь. У деда была лодка, и он летом часто рыбачил. В 1934 году Александра Петровича неожиданно призвали на переподготовку среднего комсостава, где за отличное прохождение сборов премировали малокалиберной винтовкой (ТОЗ). Он и здесь, в Томске, не оставил своего увлечения. Ходил на охоту, подолгу оставаясь в тайге. Мне кажется, он просто убегал, прятался от действительности, оставаясь один на один с природой.

В стране тем временем происходили бурные события. Сокрушительным разгромам подвергались старые троцкистско-меньшевистские и новые меньшевистско-троцкистские оппозиции. Были провозглашены сталинские курсы на коллективизацию сельского хозяйства и индустриализацию страны, принимались и досрочно выполнялись первые пятилетние планы.

В апреле 1929 года XVI партконференция призывает к чистке партии и борьбе с бюрократическими извращениями государственного аппарата как одной из важнейших форм классовой борьбы. Бухгалтера А. Бакатина, конечно, выгнали со службы. Думаю, что переезд в Томск в какой-то мере был связан с этим. 1929 год, год великого перелома в стране, стал годом смены места жительства, поиска новой работы. Не думаю, что семья жила слишком спокойно, полагая, что от всех революционных вихрей социалистического строительства ее убережет крыша дома на Коммунистическом проспекте в Томске. Они боялись эту власть, боялись чекистов. У них были для этого основания. Но они не сопротивлялись, приспосабливались и жили как все, по установленным правилам. Бабушка была прекрасным педагогом, регулярно получала грамоты и звания «ударника очередного года пятилетки, строителя социализма, активно проявившего себя в социалистическом соревновании по повышению производительности труда». Образцы этих грамот, выпускаемых миллионными тиражами, оформленных в лаконичном модерновом стиле «Окон РОСТА» с лозунгами типа «СССР – ударная бригада международного пролетариата», бережно
Страница 5 из 23

хранились вместе с документами, редкими фотографиями, семейными реликвиями.

Они честно занимались своим делом и таким образом вместе со всей страной «строили социализм», ни в малейшей степени не являясь врагами советской власти.

Только один раз они предприняли какие-то действия, оказали пассивное сопротивление. Дочь Эмилия прервала учебу в институте и была отправлена в Москву к знакомым. Это было паническое бегство от настойчивого предложения стать осведомителем НКВД.

Не сомневаюсь, что мои дедушка и бабушка знакомились из газет (в характеристике преподавателя НСШ № 10 Бакатиной Юлии Никитичны прямо записано: «систематически читает газеты») с историческими решениями XVII съезда ВКП(б), прошедшего в начале 1934 года. Знаю, что жили они тревожно, но не могу утверждать, что уже тогда почувствовали какую-то опасность в резолюции съезда, где «окончательная ликвидация капиталистических элементов, полное уничтожение причин, порождающих эксплуатацию человека человеком и разделение общества на эксплуататоров и эксплуатируемых, преодоление пережитков капитализма в экономике и сознании людей выдвигались в качестве основной политической задачи новой пятилетки…».

27 июля 1937 года в Западной Сибири была хорошая, теплая погода. Пятидесятидвухлетний, почти совершенно лысый, с жесткими подстриженными щеточкой усами, физически крепкий мужчина встал до рассвета, взял рыбацкие снасти и потихоньку пустыми улицами спустился к реке. Конечно, он и предположить не мог, что последний раз видит красавицу Томь, наслаждается тишиной и прохладой раннего утра. Клев, наверное, был неплохим, потому что вернулся он довольно скоро. Оставил улов на кухне и опять прилег досыпать. Бабушке в этот день нужно было пойти в школу. Утром, перед уходом, пожарила Александру Петровичу на сковородке карасей. Он еще спал.

Вернулась она в пустой дом. На кухонном столе стояла едва начатая сковородка с пожаренной утром рыбой. Засохший кусок хлеба и вилка лежали рядом на клеенчатой скатерти.

Она рассказывала мне, что ее почему-то сразу объял страх. Этот брошенный завтрак, казалось, был знаком какой-то непоправимой, огромной беды. Удивительно, но с тех пор, всю свою оставшуюся жизнь, она не могла не то что есть – смотреть на жареную рыбу.

Мужа ее Александра Петровича нигде не было. Соседи сказали, что утром его увезли. Бабушка, наверное, все поняла. Но она хотела знать, что с ним будет, где его найти, как увидеть, что можно передать. Куда она ни обращалась, нигде ей ничего не сказали, кроме того, что он враг народа и что революционная власть поступит с ним в соответствии с советским законодательством.

Двадцать восемь лет в семье не знали, жив он или нет. Ни на какие запросы никто не отвечал. И только в сентябре 1965 года отец получил из военного трибунала Сибирского военного округа справку № 93–61/523 ж.

Дело по обвинению Бакатина Александра Петровича, 1885 года рождения, работавшего бухгалтером отделения «Заготзерно» в городе Томске, пересмотрено военным трибуналом Сибирского военного округа 19 мая 1961 года.

Постановление от 27 августа 1937 года в отношении Бакатина А.П. отменено, дело производством прекращено. Бакатин Александр Петрович по настоящему делу полностью реабилитирован, посмертно.

Подпись, печать.

Может быть, лучше ничего не знать, как ничего не знали мои родные. Они так и умерли, ничего не ведая про то, что пережил после 27 июля 1937 года их муж и отец. Они могли только догадываться, и, наверное, они здесь не одиноки. Близкие люди очень многих несправедливо пострадали в годы сталинских репрессий, и до сих пор очень мало кому удалось узнать всю правду. Мне это удалось, только воспользовавшись служебным положением в то время, когда я был большим начальником. Рассказывать об этом надо, но это трудно, поскольку я просто не могу найти слов, способных выразить чувства, которые испытал, когда держал в руках дело моего несчастного деда. Дело № 12310 по статье 58 п. 2, 10, 11 начато 27 июля 1937 года, окончено 20 августа. Строго говоря, и делом-то его назвать нельзя. Серенькая тоненькая папочка, в которой подшиты несколько довольно небрежно исписанных листочков. Донос. Анкета арестованного. Протокол допроса и решение «тройки». Все.

Дело 1920 года, о котором рассказано выше, выглядело куда солидней. Приложены масса документов, свидетельские показания, даже вещественные доказательства. Не думаю, чтобы система деградировала в бумаготворчестве. Знаю, что и нынешние некоторые наследники ЧК в состоянии из ничего трудолюбиво раздуть в «нужном» направлении многотомное дело. В 1937 году ЧК просто очень спешила. Требовалось за короткое время расстрелять много народа и отрапортовать. Под эту кампанию террора советской власти над советскими людьми и попал с миллионами других граждан СССР мой многострадальный дед.

Итак, был донос. В нем сообщалось, что долг патриота советской власти обязывает нижеподписавшегося сообщить органам, что бывший белый офицер А.П. Бакатин, работающий на Томском элеваторе бухгалтером, на самом деле является японским и французским шпионом, активным участником созданной Волконским и Эскиным по заданию зарубежной белогвардейщины кадетско-монархической повстанческой организации, в которую завербован в 1936 году Нестеровым, завербовал в нее Покровского и обязался в момент вооруженного восстания отравить хлеб и поджечь элеватор (какая «фантазия» – и отравить, и сжечь одновременно).

Фамилию, имя, отчество подписавшего я не привожу. Во-первых, писал все это не он. Все сочиняла сама ЧК. У меня нет ни малейшего желания сводить с кем бы то ни было счеты. И не думаю, чтобы дед Александр этого хотел.

Анкета арестованного (форма № 5) заполнена крайне неразборчиво, неполно и небрежно. Как будто писали чернилами по влажной бумаге. Многое просто расплылось. Наверное, в тот день было жарко, и у сотрудника, допрашивающего Александра Петровича, сильно потели руки.

– Известные нам личные данные, адрес, место работы, должность, социальное положение, служба в царской армии и чин.

– Служба в Красной армии – «нет».

– Политическое прошлое – «нет».

– Имущественное положение в момент ареста. Предлагается перечислить все движимое и недвижимое. Ответ – «нет».

– Национальность и гражданство – «русский, СССР».

– Партийная принадлежность, с какого времени и № партбилета – «б/п».

– Состоял ли под судом и следствием – «1920 г. (далее неразборчиво) задержан Томским ГубЧека».

– Состояние здоровья – (неразборчиво) «…сердце».

– Четкая подпись арестованного – А. Бакатин.

– Кем и когда арестован – «27.7.37. Том 20 НКВД».

– Подпись сотрудника, заполнявшего анкету, и дата – та же 27.7.37.

Люди спешили. Пока бабушка металась по городу, искала мужа, его уже допрашивал разомлевший от жары и, судя по тому, как он не дописывал окончания слов, еле водя ручкой по влажной бумаге, видимо, сильно уставший сотрудник.

Потом были пытки и допрос. Вопросы точно повторяли положения доноса. Ответы обвиняемого точно повторяли в утвердительной форме текст вопроса. В ужас приходишь от этой наглой «гармонии правосудия».

Все выглядело примерно так.

Вопрос: «Вы признаете, что являетесь агентом японской разведки?»

Ответ: «Да, я признаю, что являюсь агентом японской
Страница 6 из 23

разведки».

Вопрос: «Вы признаете, что являетесь участником кадетско-монархической повстанческой организации, созданной Волконским и Эскиным?»

Ответ: «Да, я признаю, что являюсь участником кадетско-монархической повстанческой организации, созданной Волконским и Эскиным» и так далее и тому подобное.

На каждой странице внизу подпись допрашиваемого. Подпись была. Наверное, это была его подпись. Но это был не его почерк, четкий каллиграфический почерк уверенного в себе человека. Мой сильный дед не устоял перед чекистами. Он был сломлен. Абсолютно безвольной, дрожащей, неслушающейся рукой сходящая на нет подпись «Бакат…».

Вот и все. Последний документ на четвертушке бумаги: «Постановление тройки управления НКВД Западно-Сибирского края. Бакатина Александра Петровича подвергнуть высшей мере наказания – расстрелу с конфискацией имущества». Статья не указана. По одним данным, приговор приведен в исполнение 27 августа 1937 года, по другим – 8 сентября. Какая разница?

Конечно, и сейчас, по прошествии нескольких лет, после того как я об этом узнал, тяжело об этом писать. Но ни с чем не могу сравнить чувство острой жалости к моему несчастному деду в те минуты, когда я впервые держал в руках и читал эти ветхие, пожелтевшие листки, молчаливые, бесстрастные свидетели и свидетельства его финальных дней и часов. Его подпись на последнем листке допроса, проведенного сотрудниками тупой и слепой машины в руках большевистских приспособленцев к безжалостному сталинскому курсу.

Все эти годы меня не покидает одно абсолютно неосуществимое желание. Я пытаюсь понять, хочу узнать, догадаться, о чем он думал в те летние дни и ночи 1937 года. Что он хотел сказать мне? Он ведь знал, что скоро у него будет внук.

Конечно, и в самом кошмарном сне, в бреду ему не могла прийти в голову дикая мысль, что его внук через полвека возглавит НКВД – КГБ, ведомство его палачей и мучителей, и будет читать его так называемое дело. Если бы он хоть на йоту допускал такую возможность, наверное, оставил бы мне какой-то знак на последней странице последнего, в цепи многих в его жизни, допроса.

Что бы он мне сказал? О чем он думал? Этого я никогда не узнаю. Но я уверен, что он не завещал мне мстить. Это было не в его правилах. «Красные такие же люди, сынок».

Можно ли его упрекать за то, что не пошел до конца с «белыми», за то, что не стал «красным»?

Наши деды сделали то, что смогли. Они смогли погибнуть. Много это или мало? Как считать? Чем измерить? Их детям и внукам досталась жизнь. Жизнь строителей коммунизма. Это тоже немало. Никогда и никому в человеческой истории не удастся повторить то, что случилось в России в ХХ веке. Мы со своими отцами и дедами были свидетелями и участниками уникальных лет и событий.

Глава 2

Социалистическое детство

Дети пьяны постоянно – пьяны жизнью.

    П.Ж. Туле

Через тридцать дней после того, как душа Александра Петровича Бакатина покинула эту землю, у него родился внук. Произошло это накануне двадцатой годовщины Великой Октябрьской социалистической революции – 6 ноября 1937 года. Примерно в то же время, как свидетельствуют документы КПСС, в стране появился социализм. Был в основном построен. Таким образом, наше с социализмом детство началось и проходило в одно и то же время. Оно казалось мне счастливым. По крайней мере, в то далекое время, сколько себя помню, я, воинствующий безбожник, часто возносил неведомо кому какое-то подобие молитв. Благодарил за то, что повезло, что родился не в ужасной прогнившей царской России и не в буржуйской жестокой Америке, где дети страдают в нищете, работая день и ночь, а в нашем прекрасном СССР, где в Кремле постоянно думает обо мне дорогой товарищ Сталин. Хорошо помню, как в этих детских благодарностях, обращенных к подушке, я хотел жить со своими родителями очень долго, но не хотел, чтобы Сталин умер раньше меня.

Несколько позже в моих отношениях к И.В. Сталину появились другие чувства. Отроческий критицизм и недоверие. Возникли они как реакция на слащавые рапорты «Дорогому Иосифу Виссарионовичу…» о постоянно случавшихся в то время трудовых подвигах. Мои насмешливые декламации рапортов сталеваров, колхозниц, рыбаков всегда немедленно пресекались бабушкой с непонятной мне серьезностью.

Весь этот случайный скептицизм моментально исчез и сменился искренним уважением к Сталину после его смерти. Хорошо помню те небывало теплые для Сибири первые дни марта 1953 года. Многочасовое стояние на траурном митинге. Мое школьное сочинение по поводу смерти Вождя было признано лучшим среди восьмых классов.

Не думаю, что уже подведена черта под нашими общими и частными отношениями с И.В. Сталиным. Влияние этой зловещей фигуры на жизнь страны еще далеко не исчезло. Но определенно лучше, безопаснее изучать и давать оценки его деятельности, чем жить с ним в одно время. Я прожил в сталинское время пятнадцать лет, но тогда опасности этой не чувствовал, искренне считал себя счастливым и даже по-детски любил Иосифа Виссарионовича.

Я ведь и понятия не имел, что он уничтожал людей. Что мой дед был им расстрелян. Никто об этом не говорил.

Удивительно другое. Мир моего детства, создаваемый моими родителями, не был ограничен семьей и улицей. Но тем не менее окружавшие меня убогость, нищета не то чтобы не замечались, а как-то естественно входили в общий круг жизни. И детские сопереживания несчастьям, случайным смертям, бездомным и голодным, по большому счету, не делали мою жизнь менее счастливой.

В нашей детской было два окна. Одно на восток. Из него были видны стайки[2 - С т а й к а – так в Сибири назывались сделанные из теса стойла для коров.], углярки, кучи навоза, огороды. Не знаю, что прекрасного в этом перечне, но вид был изумительный. Дальше в полукилометре была железная дорога. За ней невысокие, летом красно-рыжие сопки с пунктирами обвалов по траверсам горных выработок. Над ними небо, удивительно часто меняющее свой цвет.

Второе окно вместе с дверью на широкий деревянный балкон выходило на юг. На юге был двор с погребами, волейбольной площадкой, турником и березами. А дальше соседний, такой же, как наш, трехэтажный кирпичный дом. Таких замечательных, крытых красной черепицей жилых домов с собственными котельными в городе было всего четыре. Это были новые дома – ровесники социализма. Тогда все было новым. И город, который обидно и несправедливо назывался Киселевском, состоявший из шахт и барачных поселков, заносимый сугробами зимой и утопающий в осенней непролазной грязи, тоже был новым. Мы любили его, радовались новостройкам, гордились успехами земляков-шахтеров.

Каждый день начинался веселой какофонией звуков. Гудки паровозов, гул поездов, крики петухов, мычание коров, отправляемых в стадо, бодрое пение из репродуктора… Почему-то не могу вспомнить пасмурной погоды. Как будто в детстве всегда было солнце. Помню дожди, но и они были «слепые», веселые. Все было прекрасно и пронизано солнцем. Весна и первые ручьи, смывающие накопившуюся за зиму угольную пыль. Голубые лужи и антрацитовая грязь. Скворечники и первая листва. Яркие солнечные головки одуванчиков на южном склоне железнодорожной насыпи, где мы любили сидеть за щитами, наблюдая, как очередной состав ритмично раскатывал своими
Страница 7 из 23

колесами подложенный на рельсы пятак.

Лето – это велосипед. Это непрерывные футбольные битвы в пыли и жаре. Это прохлада подъезда или, еще лучше, погреба, в котором утоляешь жажду молоком из глиняной крынки.

Это пионерские отряды, костры и «падэспань» под баян на веранде, полной комаров, пота и трепетного общения. Это земляничные знойные поляны на загородных сопках, пронизанные звоном кузнечиков и тонким-тонким неповторимым ароматом перезревших ягод. А наша чудесная, чистейшая и тишайшая речка Чумыш, петляющая в высоких берегах по лесам и полям неведомо куда… Нет теперь таких речек…

К концу лета на американских «студебеккерах», «фордах» или на наших трехтонках привозили душистое сено. Забивали им сеновалы, ставили стога. Осенью все вместе копали картошку, молотили просо, гречку.

Зима – ожидание чуда под новогодней елкой и постоянное бесценное счастье игр короткими морозными днями. Походы на лыжах не вызывали у меня энтузиазма. Другое дело – коньки. Их приклепывали к ботинкам, точили на самодельных станках. Клюшки для русского хоккея делали сами. Заготавливали летом березовые крюки или, кто посмелее, разживались дугой с шахтовых конных дворов. Крюк прострагивали, оборачивали изолентой или резиной и оплетали тонким сыромятным ремнем. Для ручек использовали толстые прямые ветки черемухи или акации. Они прекрасно пружинили. Такой клюшкой хорошо получался удар «хлюпом».

Мы жили совсем рядом с единственным в городе стадионом «Шахтер». Его каток, всегда открытый для детей, был нашим вторым домом. Порезанный после хоккейных баталий лед не ленились к вечеру залить. Зажигали прожектора, включали музыку, и каток снова заполняла уже более прекрасная публика. Все вместе и каждый в отдельности, подчиненные тайному, одному льду известному закону, творили чудо, называемое вечерний каток. Если ты был обладателем редких в начале 50-х годов коньков, которые назывались «канады», ты мог бешено мчаться против общей круговерти, лавируя как слаломист, вызывая счастливый визг той, вниманию которой эта опасная глупость и представлялась.

Когда началась война, я не заметил. Я этого не помню. Помню, что война была. Помню, как она закончилась в мае сорок пятого на солнечном, красном от флагов городском стадионе ликованием множества людей. И я в этом участвовал, восседая на отцовских плечах. Пишу только о том, что помню. Я был еще мал и рос вместе с войной, переживал вместе со всеми, ненавидел фашистов и Гитлера, старался не отставать от дворового мальчишеского братства. Мы изготавливали оружие. Как настоящее. Даже пулеметы с трещотками. Рыли за огородами окопы, блиндажи, подземные ходы. Мы серьезно играли в войну, каждый раз побеждая фашистов.

Собирали и менялись редкими в первое время почтовыми марками. Выше всего ценились марки о фронте, о героях. Постепенно их становилось все больше и больше. А. Матросов, Н. Гастелло, В. Талалихин… Число наших кумиров росло. Все хотели быть летчиками. Мы, мелюзга, страшно завидовали тем, кто, закончив седьмой класс, шел не в ФЗО, а уезжал в загадочный Фрунзе поступать в летное училище. Нам же ничего не оставалось, как подрастать.

Появились эвакуированные. В нашу квартиру подселили симпатичную пожилую супружескую пару эстонцев. Приехали тети из Подмосковья с маленькими дочками. Десять человек жили в двух комнатах. Но тесноты я не запомнил.

Вместе с новыми незнакомыми словами: «бандеровцы», «спецпоселок», «власовцы» – пришли и другие поселенцы, жившие по окраинам за колючей проволокой.

Не могу отфиксировать, когда и как оказались в городе немцы Поволжья. Их было много, и такое впечатление, что они были всегда. Мальчишеским кумиром стал вратарь сборной города по футболу, которого звали Карл. Он был из немцев Поволжья и, наверное, до войны играл в серьезных командах.

Появились пленные немцы. Вначале их водили на работу колоннами под охраной с собаками. Позже некоторых из них расконвоировали.

Прекрасно, как сейчас, помню: бабушка открывает дверь, в светлом проеме высокая, серая, в длинных одеждах, в характерной шапочке с козырьком, совсем не страшная, скорее жалкая, фигура. Бабушка идет на кухню. Фигура стоит и бесцветными глазами смотрит на меня. Это худой мужчина. Я смотрю на него. Бабушка возвращается. Происходит обмен, и у меня оказывается сделанный из тонких досочек маленький грузовичок на деревянных колесиках. Дверь опять закрывается на крючок. Бабушка говорит: «Это немец. Какой ужас…»

Абрам, немец из военнопленных, жил и работал в нашем дворе, выполняя любую работу за копейки. Потом он ушел на шахту. Женился. Построил дом в Вахрушевском поселке. И таких было немало.

Через дорогу от нашего дома была больница. Ее называли «белой» по цвету стен. Во время войны там был госпиталь. В нем работала хирургом моя мама. Девичья часть двора ходила ухаживать за ранеными, устраивала время от времени концерты. Мальчики толпились у дверей.

Осталось ощущение напряженного ожидания, с которым слушали сводки, извергаемые черным бумажным кругом репродуктора. Помню, как все кричали, радовались и бежали в соседнюю комнату, где всю стену занимала карта европейской части СССР. «Киев! Наши взяли Киев!!» И я со всеми разглядывал на зеленой карте этот загадочный Киев, отмеченный кружочком в красной звездочке.

Детским потрясением, запомнившимся на всю жизнь, явилось для меня возвращение с войны солдата. Это был сын живших на третьем этаже Патрушевых. Он пришел на костылях, без ноги и потом все время сидел на балконе, грустно смотрел на нас. Была весна 1946 года… Я закончил первый класс с похвальной грамотой. А это значит – родители были обязаны выполнить мое желание. Конечно, другого желания, кроме как иметь футбольный мяч, в то время у меня не могло быть. Это была трудная задача. Мячи не продавались. Где его взять? Не знаю, как это произошло, но мама купила футбольный мяч у мамы Патрушева. «Сыну он все равно теперь не нужен…» – сказала та.

Настоящий довоенный футбольный мяч. Его разбили во дворе за неделю. А потом все лето зашивали, клеили камеру.

Патрушев осенью поступил в нашу школу, в десятый класс. В свое время война не дала ему доучиться.

Сейчас трудно в полной мере разделить воспоминания раннего детства времен войны с информацией, полученной позже из рассказов вернувшихся с фронта родных. Помню, по крайней мере, одно письмо. Солдатский треугольник, полученный от мужа жившей у нас с маленькой дочкой тети Мили, сестры отца. Письмо Дмитрия Алексеевича Шигина было полно любви, юмора, бодрых описаний солдатского быта, иллюстрированных рисунками. Я гордился дядей Димой и мамиными братьями: Николаем, Владимиром, Василием, Константином Куликовыми, воевавшими еще с Финской войны. Николай Афанасьевич Куликов погиб на фронте. Трем другим повезло больше. Они были зенитчиками на разных фронтах. Написали письмо К.Е. Ворошилову, чтобы свели их в одну батарею. Просьбу удовлетворили. Вместе отвоевали всю войну, вынесли от начала до конца блокаду Ленинграда.

Уже в более старшем возрасте я очень любил встречаться с моими дядями-фронтовиками. Их жизнелюбию, юмору, рассказам не было конца.

– Дядя Володя, как ты медаль «За отвагу» получил?

– Да чего тут рассказывать. Как все.

– А как? За что?

– Да ни
Страница 8 из 23

за что. Как только стрелять перестанут, командир появляется в окопах, а за ним старшина мешок с медалями тащит. Как-то раз остановился около меня и говорит: «Награждаю вас, товарищ боец…» Старшина руку в мешок засунул, вытаскивает орден Красной Звезды. Заминка вышла… Командир ему кулаком грозит. «Не то ты, – говорит, – вытащил». Старшина снова в мешок. Вытаскивает эту медаль. Ну, командир мне ее и вручил. «Служу Советскому Союзу», – говорю. Как обычно. А ты как думал?

Моя школьная жизнь началась с окончанием войны.

Бабушка была учительницей и, уж конечно, своего любимого внука подготовила к школе должным образом. Делать мне, честно говоря, в первых классах было нечего, но в школу идти надо. Хорошо помню, как на меня с трудом натянули страшно за это нелюбимый голубой американский свитер, и мы пошли поступать в школу. Там оказалось совершенно неинтересно. Было чисто, пусто, гулко. Пахло свежей краской и мочой. Какие-то тети о чем-то посмеялись с бабушкой, и все. «Приняли», – сказала бабушка, когда мы опять вышли на свежий воздух.

Первый урок. Учительница добрая и седая. Руфина Васильевна. Бабушка сказала, чтобы я показал учительнице тетрадки со своим письмом. Это были очень хорошие, оставшиеся еще с дореволюционного времени тетрадки из лощеной бумаги, с полями, исписанные мной дома. Руфина Васильевна подходила к каждому ученику. Я сижу на последней парте со своими тетрадками, жду, чтобы выполнить бабушкино поручение. И вот добрая рука на моей стриженной под машинку голове. Я что-то лепечу… «Можно, – говорит Руфина Васильевна, – можно писать и на этой тетрадке. Вот здесь, между строчек…»

Она не поняла меня! Это меня поразило, почему я и запомнил. Чуть позже я узнал, что некоторые ребята первое время писали на тетрадках, сделанных из старых газет. Страшная нищета и бедность были всюду.

На большой перемене нам давали кусочек хлеба и маленький, свернутый из газеты кулек с желтым сахарным песком. Измученная войной страна, как могла, заботилась о своих детях.

У нас была мужская школа. МСШ № 1. Учиться было легко, не буду на эту тему распространяться. Я любил литературу, историю, физику, астрономию, но больше всего – игровые виды спорта.

В то время массовая физкультура и спорт еще многое значили в народной жизни. Большой популярностью пользовались регулярно разыгрываемые первенства города по футболу, русскому хоккею, волейболу, настольному теннису, штанге. Давайте вспомним, что Рудольф Плюкфельдер шагнул в чемпионы мира из клуба Киселевской шахты 4–6.

Команда МСШ № 1, составленная из старшеклассников, допускалась к соревнованиям на первенство города. И я горжусь, что играл вратарем в футбол и нападающим в русский хоккей.

Но больше всего я горжусь тем, что мой старший внук Вадик – кандидат в мастера спорта по футболу и член юношеской сборной России. Он профессионально занимается футболом. Оказывается, это не только радость, но и тяжелая работа. А какими шикарными мячами сейчас играют даже маленькие «детсадовские» мальчишки! В нашем детстве это невозможно было представить.

Кроме того, я посещал кружок ИЗО (рисования) и выставлялся на художественных выставках. Активно участвовал в оформлении школьной стенной газеты «Оса». Хорошая была газета. Выходила она под строгим патронажем директора школы, очень яркой, сухой, с хриплым прокуренным голосом женщины, которую почему-то, надеюсь, не из-за газеты, обвинили в безродном космополитизме, и она исчезла, забрав с собой на память номера «Осы» за многие годы своего директорства.

Номер газеты не мог быть меньше четырех листов ватмана. И был событием в школьной жизни. Иногда за карикатуры меня грозились побить. Но ни разу не били. Или не решались, или добрые тогда были юноши. А может быть, школа была хорошая, с детства прививала азы демократизма и понимания того, что ныне стало широко распространенным: лучшая защита от любой критики – ее игнорирование.

У каждого пруд пруди воспоминаний детства. И это правда. Я тону в этом «пруду». Хаотическое нагромождение все новых и новых воспоминаний захлестывает меня. Очень о многом, о чем вспомнил, я просто не смогу написать. А как отобрать, что важно, а что нет? Нет ничего важного, как нет ничего, что стоило бы забыть.

Можно целую симфонию написать о том чуде, которым в детстве был патефон. А как мы сажали тополя и ухаживали за ними… Можно ли забыть первое в жизни знакомство с яблоками, с огромными, алма-атинскими, которым я обязан был своей очередной болезни. Кажется, это был всего лишь брюшной тиф.

А как тогда читались книги! «Война и мир» проглатывалась за несколько дней. А ночи напролет за фотоувеличителем! Или как мы ловили первыми радиоприемниками репортажи В. Синявского. О замечательных ребятах нашего двора и о подвижниках – школьных учителях ничего не сказал…

А каким чудесным событием была укладка первого асфальта! Как я трусил прыгать с парашютной вышки. Нельзя не вспомнить первомайские демонстрации. Я знаменосец дружины в белой рубашке, красном галстуке. Меня бьет нервная дрожь от гордости и счастья, а в голове гудит что-то собственного сочинения вроде: «Красным флагом в порыве ветра май врывается в нашу жизнь…»

А первый полет планера, собственноручно изготовленного из бамбука и папиросной бумаги? Улететь можно очень далеко и не вернуться. Надо кончать…

Напоследок – самое яркое впечатление детства. Летом 1947 года мы с мамой и сестрой Ириной поехали в Москву, столицу нашей Родины.

Наша любимая, уютная, засыпанная углем и шлаком, заросшая кленами и акациями станция «АКЧУРЛА Зап. Сиб. ЖД». Подошел и встал на две минуты поезд из зеленых вагонов. Первая ступенька лестницы в вагон была очень высоко. Но даже если бы она была под крышей, мы бы все равно со своими в тряпочных чехлах чемоданами, авоськами и бидоном моментально вскарабкались в вагон. Тем более что папа подсаживал маму и Иру.

Вагон был общий. Мама повесила между нашими полками и проходом белую простынку и гордо сказала незнакомое слово: «Ку-п-п-пе!»

Ехали семь дней, не отходя от окна. Жизнь вдоль дороги была интереснее любого кино. Это был другой мир, хоть и очень похожий на наш Киселевский. Другая жизнь, о которой я знал, слышал, читал, но видел первый раз. Широкие реки, горы, железные мосты, большие города, вокзалы, затерянные полустанки, озера, степи и люди, люди, люди… А как мы проезжали Урал! Как радовались, что не проспали обелиск на границе между Азией и Европой! А Казанский кремль и Волга в оранжевом освещении заходящего солнца! Все это было безумно интересно и прекрасно. Но все равно над всем довлело ожидание ни с чем не сравнимого счастья. Ожидание Москвы.

С огромной скоростью мимо проносились мостики над небольшими речушками, рощи из высоченных, прямых, как карандаши, сосен, бетонные платформы, деревянные домики, обитатели которых, занятые своими делами, почти не обращали внимания на наш поезд. Разве что изредка кто-нибудь помашет в ответ тебе рукой. Они казались мне загадочными, счастливейшими существами. А Москвы все не было и не было…

И вдруг… Нет. У меня нет слов. Москва появилась неожиданно, сразу и очень быстро. А потом начала плавно и медленно раскручивать до горизонта невиданные громады заводов, домов, колоколен, перспективы
Страница 9 из 23

дорог и улиц… Заиграла музыка, поезд стал замедлять ход, и мы въехали на забитый веселой толпой перрон, крытый полукруглой крышей на узорчатых чугунных столбах…

Нет. Все это не так и не то. Главное, неповторимое чувство радости, волнения и гордости, какого-то душевного трепета. Москва! Какое счастье, мы в Москве, любимой Москве! Наверное, это и есть патриотизм. Хотя теперь этим словом называется что-то совсем другое.

В последующие годы, приезжая в Москву, я не раз испытывал нечто подобное, но, к сожалению, постепенно острота ощущений исчезла. Праздник пропал, все стало буднично и серо. Но тогда, в 1947 году, праздник только начинался. Весь этот калейдоскоп событий, а главное, те по-настоящему высокие чувства в мальчишеском сердце старому бюрократу ни испытать, ни передать невозможно.

Мама прекрасно знала Москву. И мы с площади трех вокзалов, как мне казалось запруженной людьми и автомобилями, по эскалатору нырнули в метро. Метро – это чудо из чудес.

Красная площадь, Третьяковка, Исторический музей, зоопарк, слоны, тигры, обезьяны, мороженое, газированная вода, трамвай, магазины, фонари… и так далее и тому подобное. И все это было впервые, все было грандиозно.

Поражали и более простые, чем газированная вода, вещи. Вечер. Улица Горького. Прошел дождик, и красные фонарики стоп-сигналов машин, отражаясь в мокром асфальте, как в перевернутом небе, куда-то бегут и бегут и не могут убежать. Сотни красных огней… Это была Москва.

Москва отмечала свое 800-летие. Я это помню, но каких-то особенностей, отличий от обычных лет, конечно, не мог заметить. Не заметил и шрамов войны. Сувенир – круглая, из розовой пластмассы коробочка с изображением памятника Юрию Долгорукому – долгие годы стояла на мамином комоде, напоминая о прекрасном московском лете 1947 года.

Глава 3

Художник А. Куликов

Художник принадлежит своему времени, он живет его нравами, привычками…

    Г.В.Ф. Гегель

В маленьком русском городке Малоярославце на тихой, утопающей в садах и сиреневых палисадниках улице есть старый дом. Это родительский дом моей мамы. Там жили ее отец Афанасий Ефремович Куликов и мать – Ксения Трифоновна.

Мой дед Афанасий Куликов был и остается самым знаменитым из всех родственников. Он был художником. Правда, знаменитым, то есть в какой-то мере известным в стране, он стал через много лет после того, как умер. Вспомнили о художнике Афанасии Куликове в конце 70-х годов, когда вдруг вернулась мода на русский лубок советской революционной тематики. Когда теоретикам искусства на какое-то время понадобились иллюстрации и подтверждения к известной формуле: «Искусство должно быть народным, национальным по форме и социалистическим по содержанию». Тогда прошли выставки, низвергся и затих водопад хвалебных статей, подгоняющих творчество художника под стандарты «социалистического реализма». Писали все. Даже орган ЦК КПСС газета «Правда». Ее похвала для того времени была высшим признанием.

Практически все авторы варьировали одну и ту же тему. «…В синтезе классических и народных традиций, переработанных художническим талантом, и берет свое начало русский советский лубок, возрожденный к новой жизни Афанасием Куликовым…» Я прекрасно понимаю всю идеологическую обусловленность и официозную заданность этой оценки, но тем не менее какая-то правда во всем этом есть. Избитый штамп «вышел из народа» художнику Куликову просто не подходит. Он никуда из народа не выходил. Как родился, так до смерти своей жил и творил в народе, среди земляков своего любимого провинциального Малоярославца. Народное искусство от лубочной детской картинки, вышивки на полотенце или старинной иконы – та среда, в которой он прожил свою жизнь. Таким образом, истинная правда – традиции народного русского искусства были ему прекрасно известны и, я бы добавил, им любимы. Правда и то, что он очень серьезно и скрупулезно изучал наследие великих старых мастеров, художников классической реалистической традиции.

Творчество А. Куликова было многогранно. Призванием была живопись. Пейзаж, портрет, натюрморт, тщательная, дотошная работа над классической жанровой картиной на любимые темы истории России.

А что же лубок? Мои дяди, его сыновья – художники, говорили мне, что и лубок он любил. По крайней мере, относился к нему не менее серьезно, чем к живописи. Что это такое – лубок? Думаю, не каждому писателю, не говоря уж о читателях, точно известно значение этого слова. В таких затруднительных для меня случаях беру с полки солидный том изданного в начале нашего века «Энциклопедического словаря» Ф. Павленкова. Чудесная книга. На ее титульном листе надпись, выполненная каллиграфическим почерком, выцветшая от времени: «Эту книгу я дарю на память другу моему Александру от Прокопия. 1911 г. Апреля 10-го дня. С. Тисуль». Обращаю внимание читателя на эту отметину давно прошедших дней и ушедших людей для того, чтобы прочувствовать связь времен, которая иногда неожиданно остро и зримо проявляется в таких мелочах, как надпись на книге. Герои нашей первой главы не бесследно канули в вечность. Малая толика их чувств, отношений, любви, их жизни, материализованная в том числе и в этой книге, дошла до нас. И даже помогает в разных жизненных ситуациях. Из этой старой книги, подаренной деду в день его двадцатишестилетия, его внук узнает, что лубок – это «лубочные картины, аляповато исполненные картины для простонародья, получившие свое название от того, что первоначально вырезывались для них клише (печатные формы) на лубе, то есть на деревянных досках. В России появились в XVI веке».

А. Куликов был настоящий художник, с хорошим вкусом. Его лубки, наверное, нельзя назвать аляповатыми. Они были просты, лаконичны, доходчивы. И занялся он вплотную лубком в 20—30-х годах не потому, что хотел сказать что-то новое в технике этой графики. А потому, что надо было кормить большую семью. Семеро детей мал мала меньше да племянники, постоянно жившие в построенном им доме.

Советская власть мало заказывала ему живописных полотен. Не могло тогда быть и частных покупателей. Политически выдержанная в революционном рабоче-крестьянском духе и стиле дешевая лубочная картинка с броским стишком на злобу дня – вот что было надо многочисленным политотделам контор и учреждений советской власти. И Афанасий Куликов, не разгибая спины, не жалея глаз, трудился над плакатами, открытками, стенками для календарей, книжками и другими формами агитационного искусства. Поскольку он был профессионально честен, даже работая для заработка, не халтурил. Многие его лубки поражают знатоков мастерством, отточенностью и исключительной верностью традициям русской лубочной книги. За эту трудоемкую, требующую большого терпения работу художник получал жалкие гроши. Но у него не было выбора, и в то тяжелое время это спасало семью.

Вот, собственно, и весь секрет возрождения русского лубка, о котором вдруг вспомнили в более сытые годы развитого социализма.

Художник – пленник своего времени. И если он яркими народными картинками прославляет электрификацию, коллективизацию или праздник Восьмое марта, совсем не значит, что это как раз те заветные темы, к которым он долго шел в своих творческих исканиях. Не думаю, что дед плохо
Страница 10 из 23

относился к электрификации. Скорее, даже очень хорошо. Но то, что было истинным выражением его души, общественного или, точнее, государственного спроса не находило. Прекрасные пейзажи окрестностей Малоярославца, портреты родных людей, ностальгические картины, отображающие уходящий, разрушаемый коллективизацией патриархальный быт русской деревни… Все это годами складывалось за большой занавес из серого холста к торцевой стенке его небольшой мастерской.

Дед был глубоко русским человеком по своему воспитанию и мировоззрению. Психология русского крестьянина не исключает веселья, удали, даже хулиганства, но мне кажется, в основе своей она степенна, неспешна и консервативна, то есть противна всякому революционному модернизму, любому декадентскому умничанью. А. Куликов был до мозга костей художником-реалистом, художником-классиком. Он писал заказные картины на советские, особенно военные темы. Но, строго говоря, он не был советским художником. Как не был и антисоветским. Он просто тихо жил в свое время. Жил вместе с народом, сопереживая несчастьям и радуясь удачам, пытаясь, не мудрствуя, точно отражать жизнь и время своей кистью.

Я не раз имел основания сетовать на нашу российскую беспечность к сохранению семейных хроник. В отношении Афанасия Ефремовича этого не скажешь. Он сам написал свою биографию. Позже писали о нем. Но главное, остались его картины. Время и какой-то злой рок развеяли их по стране. Но все равно они могут о многом рассказать. Они запечатлели прошедшие годы, настроения, лица давно живших людей, мгновения вечной природы. Я люблю смотреть на работы своего деда Афанасия Куликова и часто это делаю. Мне кажется, я понимаю и разделяю чувства, которые владели им в минуты творчества. Картины много могут рассказать о жизни художника, но пусть он о себе расскажет сам. Несколько коротких выдержек из его автобиографии. Должен честно сказать, что не уверен в абсолютной подлинности текста. Рукописи в годы немецкой оккупации Малоярославца закапывались в землю и были сильно испорчены. Восстановлены они уже после смерти художника его другом Иваном Макаровичем Касимовым. Наверное, не удалось избежать додумывания и некоторых конъюнктурных дополнений в нужном для советского издателя духе.

Итак, предоставим слово самому художнику. Отрывки из его автобиографии:

Родная деревня Исаково стоит в низинке. На горку подымешься – за тридцать верст виден из-за леса город наш Малоярославец. Недалеко пролегает большак – старая дорога от Москвы до Калуги; по бокам ее вековые березы.

Отец мой – захудалый крестьянин. На сходках был последний: всегда молчал, хоть и был грамотный. Зато играл на гармошке, чинил часы и читал псалтырь по упокойникам. Мать – повитуха, «бабка»…

…В 1884 году, в январе 11-го дня рождение мое. По рассказам отца, матери для меня было устроено несколько качулек – так я был криклив. Кроме меня, было четверо: брат и три сестры…

…Вот что сохранилось в моей памяти в раннем детстве. Лежа в люльке, я смотрел из-за занавески и видел на стене избы картинки около божницы. Сейчас это кажется просто: вся в складках просвечивающаяся кубовая (синяя) занавеска – шубка матери; из этого шатра виден красный угол избы с божницей и лубочными картинками. Но детское впечатление от этого уголка неописуемо и невыразимо. А может, это был сон…

…4 декабря 1896 года было воскресенье. Накануне я вымылся под присмотром, мать обрядила меня в чистую холщовую рубаху и милистиновые портки. Эту ночь я долго не мог заснуть: завтра утром меня повезет невестка в Москву…

…На Смоленском слезли. Подошли к воротам фабрики, угол Шубинского на берегу Москвы-реки. Вышел брат в опорках и фартуке, повел нас на спальни, в общее место…

…Проводил меня брат в Колониальный магазин купца Мясникова в первом Зачатьевском переулке. Вставали рано, сна пять часов, кончали поздно. Бить не били, но держали в строгости…

…Пять лет прожил в мальчиках у живописца. Каждую неделю пороли ремнем по всем правилам этого симпатичного искусства. Крепко научили писать «студени», т. е. головки, ручки, ножки (остальное же закрывалось медной ризою). Отжив пять лет учения, ушел. Поступил в «стенолазную» мастерскую учиться расписывать стены церквей…[3 - Дважды – перед Первой мировой и после Великой Отечественной – А.Е. Куликов расписывал знаменитый Елоховский собор.]

…В 1905 году призывался в солдаты, но был оставлен на год «на поправку». Учился в Московском училище живописи, ваяния и зодчества под руководством художников: в головном классе – Корина, Горского, в фигурном – Касаткина, Милорадовича, в натурном – Архипова, Пастернака, в портретном – Серова и Коровина. За некоторые эскизы получал похвалы. Ходил – земли под собой не чуял… Мечтал научиться работать как Серов…

…В 1912 году вышел из портретного класса, окончив его с правом писать картину на звание… Не написал, считая себя не созревшим для столь высокого дела…

…С каждым годом, наряду с возрастанием моей беззаветной преданности искусству, возрастали и обязанности к своей семье. Пять лет прошло, как я женился во исполнение высоких чувств в картине Репина «Какой простор!». Но с первого же года пошли дети, нужно было подумать о гнезде…

В 1917 году А. Куликов попал на военную службу в пехотный полк рядовым. В 1918 году был демобилизован и работал в московском Пролеткульте по росписи вагонов. Затем уехал на родину в Малоярославец, где поступил на службу в уездный отдел народного образования. С 1921 года стал рисовать лубки для Госиздата и выполнять образцы росписей для Московского кустарного музея.

В 1930 году вступил в члены Союза советских художников.

Он был скромнейшим человеком, талантливым самобытным художником и высокопрофессиональным мастером. О его художественном наследии есть немало литературы. Хотя так и нет альбома репродукций.

Больше всего я ценю маленькую книжку-раскладушку, изданную задолго до «лубочного» бума. Называется она просто – «А.Е. Куликов». Издана в 1952 году[4 - Издательство «Советский художник», редактор Т.Г. Гурьева.]. В ней короткая биография художника и несколько иллюстраций. Я хотел бы здесь привести их перечень, чтобы у читателя сложилось впечатление о круге его интересов: «Чапаев в деревне», «Укрепление Московского Кремля при Дмитрии Донском», «Александр Невский», «Молодая мать», «Цветущий сад», «Александр Невский на новгородском вече», «Портрет жены», «А.С. Пушкин слушает слепцов», «Автопортрет».

Издание такой книжечки в то время говорило о признании художника художниками. Не более того. Дед был мастером своего дела, но, к сожалению, большую часть своей жизни потратил на других, более заслуженных и народных собратьев по цеху.

Мои личные впечатления и воспоминания об Афанасии Ефремовиче очень невелики. Но они были. И только благодаря нашему недолгому общению я получил представление об отношениях внука и деда. Благодаря этому я смог понять, что этих отношений мне так не хватало в жизни. Бабушки – это прекрасно: «Россия наша держится на бабушках», но мне жаль того мальчика, который не имел общения и дружбы со своим дедом.

Жарким летом 1947 года мы с мамой и сестрой приехали в Малоярославец. После Москвы, полностью завладевшей сердцем провинциального
Страница 11 из 23

мальчишки, чем мог поразить меня этот маленький городок? Я ехал не то чтобы с неохотой, но с некоторым скепсисом, о котором, правда, сразу забыл, как только мы со своими набитыми московскими батонами и колбасой сумками очутились на пышущих зноем, выцветших малоярославецких улицах. Они были вымощены каким-то белым булыжником. Вдоль улиц заросли кустов и деревьев. За ними в сетке из солнечных зайчиков прятались низкие домики с резными наличниками. Только поросшие травой подходы к крытым глухим воротам были свободны от буйства зелени. Мы изрядно устали и нажарились, пока мама не сказала: «Все. Добрались. Вот наш дом» – и повернула щеколду голубой калитки. Перед нами был дом. Такой же, как множество других, мимо которых мы тащились с вокзала, но часть его крыши была сделана из стекла. Не обратить на это внимание было невозможно. Солнце, отражаясь от стеклянной крыши, било прямо в глаза. Наверное, поэтому я не заметил, откуда вдруг разом появились, зашумели, начали нас тискать и целовать какие-то веселые люди. Это были Куликовы.

Дом был старым и очень загадочным. Скрипели половицы. Манило жерло невиданной мною русской печи, куда я не преминул слазить. Рядом с печью – полати, заваленные какими-то подушками, одеялами, в которых копошились котята. Крутая лестница вела на чердак, где было жарко и пыльно и где находилось немало незнакомых вещей. Самовары, прялки, плетеные лари и корзины… Самым изумительным местом в доме была мастерская дедушки. Через стеклянную часть потолка светило солнце на огромное, как мне казалось, полотно. С него смотрело знакомое усатое лицо. Дед писал портрет генералиссимуса в золотых погонах и белом кителе[5 - Этот портрет заказчик забраковал. Со слов дяди Володи, не понравилось выражение глаз.]. Мастерская была полна картин. Они были повсюду. Прислонены к стенам, развешаны по ним. Единственное свободное от картин пространство занимало большое зеркало в черной старинной раме. Еще там была этажерка, забитая толстыми книгами в золоченых переплетах. Под потолком резная полка с темными иконами и деревянными фигурками каких-то старцев. В углу стоял перепачканный краской огромный стол, над ним полки. Все было завалено бесценными сокровищами. Тюбики красок, кисти, какие-то сосуды, гильзы от снарядов, чугунная картечь, осколки ядер, деревянные игрушки, подковы, сухие ветки, опять иконы, маленькие и большие колокольчики. Чего там только не было. Очень много нужных и полезных вещей.

Хозяином всего этого богатства был тихий бородатый человек с прищуренными глазами, внимательно смотревший через круглые очки в тонкой металлической оправе.

Он был очень худ, говорил глухим спокойным голосом и все время гладил меня по голове. Это и был мой дедушка. Художник. Афанасий Ефремович Куликов. Я сразу проникся к нему огромным любопытством, приставая с многочисленными вопросами, на которые он терпеливо и обстоятельно отвечал. Какие могли быть темы разговоров у впервые встретившихся деда и десятилетнего внука? Любые. Конечно, его интересовала моя учеба. Меня – только что закончившаяся война. Подумать только, совсем недавно, всего пять лет назад, фашисты были в этом доме! Как это было? Я засыпал его вопросами о сюжетах многочисленных картин. Меня интересовало, откуда у него эта картечь. Он повел меня к расположенному недалеко от дома памятнику героям 1812 года. Оттуда, с кручи, открывалась бескрайняя долина, по которой среди плакучих серебряных ив петляет река со странным названием Лужа. И здесь, на местности, щурясь от солнца, дед объяснял мне позиции французов и русских, эпизоды и детали знаменитого сражения под Малоярославцем Кутузова с Наполеоном.

Он всегда находил минутку, чтобы похвалить и тут же слегка подправить мои детские рисунки. Помню его похвалу за якобы хорошо переданное мной движение скачущего коня. Я не в полной мере понимал, где он тут увидел движение, но был весьма доволен собой. Хорошо было с дедом. И с бабушкой не было проблем. Однако я слышал, как она отчитывала маму за то, что мы с сестрой некрещеные. С нами она была добра, ласкова и часто заводила разговор о Боге. Ей иногда помогали постоянно бывавшие в доме маленькие старушки в черных одеждах – монашки. Моего экстремистского атеизма эти разговоры поколебать не могли. Бога нет, и все тут. А меня скоро примут в пионеры. Потерпев поражение, но не сдавшись, баба Ксения на внука не сердилась. Все последующие многие и многие годы до самой своей смерти она жалела меня и корила себя и маму за то, что не сумели меня убедить. «…Как же это так… нехорошо… Так вот и не сумели окрестить Вадима… Нехорошо…» Мне тоже было ее жалко. Зато сестра Ирина сразу согласилась. Ее сводили в церковь, окрестили, и бабушка все время была к ней особенно ласкова.

Однако это был хоть и важный, но эпизод. Главным содержанием нашей жизни стали речка, песчаные кручи карьеров, вызывающие одновременно и жуткий интерес, и страх развалины часовни и поросшие мхом плиты на старом кладбище… Вне конкуренции был сад, начинавшийся сразу за сараем, окаймлявшим двор. Это было какое-то чудо. Яблоки росли прямо над головой, валялись в траве. Вкус уже перезревших к тому времени вишен был ни на что не похож. А сливы, а груши! Ничего, что многие плоды еще не дозрели. Все равно это было чудо, совершенно незнакомое для нас, детей из суровой Сибири.

За садом внизу были овраг и ручей, заросший высоченными вековыми липами. По утрам и вечерам над ними иногда зависал колокольный звон, плывущий над городом. Хорошо было.

Я ходил с ведром на соседнюю улицу за ключевой водой. Бывало, мне поручали стоять в длиннющей очереди за парой буханок тяжелого черного хлеба. Очень любил сидеть за столом, когда вечерами собирались мамины братья и сестры, и слушать их непрерывный веселый разговор о всякой всячине. Остроты сыпались как из рога изобилия. Каждый спешил блеснуть недюжинным артистизмом. Доставалось всем: родным, близким, соседям, друзьям-художникам, попам, командирам-начальникам… Велись и серьезные, на мой взгляд, разговоры о войне, о мире, о положении в колхозах и даже о коммунизме. Помню одну такую дискуссию, где я робко подал голос о необходимости построения коммунизма, тогда всем будет хорошо.

– Да, – сказал дядя Володя, – ты прав. Каждому по потребностям, от каждого по способностям. Я лично давно согласен. А ты где будешь работать при коммунизме? – спросил он меня.

– Наверное, летчиком. – Я был не совсем уверен.

– Ну, как хочешь, а я буду на почте трудиться.

– На почте? Тоже мне работа! А почему?

– Ну, не скажи. Очень хорошая работа. Буду со своими способностями сидеть и высовывать язык, когда гражданам надо будет марку на конверт наклеить. Он ее о мой язычок – и на конвертик. Лучше работы не придумать. А получать буду по моим потребностям. Машину куплю. Дом. Коммунизм ведь. Как ты считаешь?

Я смеялся и не знал, что ответить. Такой вот странный получался коммунизм.

Дед Афанасий в разговорах не участвовал. Посмеивался в свою бороду и молча сидел за столом, весело оглядывая свое большое куликовское семейство. Талантливая, между прочим, получилась семейка. Артисты и рассказчики великолепные. Да еще к рисованию почти у всех наклонность. Кто доски расписывает, кто ковры. А Куликовы Василий
Страница 12 из 23

Афанасьевич и Владимир Афанасьевич – так те вообще заслуженными народными художниками стали. Между прочим, братья-близнецы. Василий старше Владимира ровно на один месяц. Не верите? Я и сам не верил, пока они не показали свои паспорта.

В тот первый свой приезд в Малый (так мама всегда говорила «Малый» вместо Малоярославец) запомнилось мне еще одно маленькое событие. Рисовать я любил с раннего детства. Но только здесь, стоя за спиной у деда, в его мастерской первый раз увидел, как здорово у него получается масляными красками. Это тебе не цветные карандаши или акварель. Очень мне хотелось самому попробовать маслом. Дед же мне все давал цветные карандаши да бумагу. И как я сейчас понимаю, совершенно справедливо не думал допускать меня раньше времени к баловству масляными красками. Мне же очень хотелось.

Я уже присмотрел маленький, размером с развернутую тетрадку, холст, натянутый на подрамник, и размечтался, как я на нем что-нибудь изображу…

Но вдруг однажды утром (это было после Ирининого крещения) сажает он ее на стул в мастерской. Берет этот самый, мною присмотренный холст и начинает писать портрет моей сестры. Горю моему невысказанному не было предела. Но я сдержал слезы. Меня захватил процесс переноса на холст физиономии сестренки. Это завораживало. На следующий день утром был второй сеанс, и портрет готов. Он и сейчас висит у Ирины дома, выделяясь среди других работ своей искренностью и профессионализмом… Рука старого мастера всегда видна.

Мы вскоре уехали к себе домой в Киселевск. И больше деда Афанасия не видели. Он умер весной 1949 года.

Каждый год, по крайней мере два раза, мы с женой и сестрами ездим в Малый. Посещаем все более и более дряхлеющий родительский дом моей мамы, зарастающий заброшенный сад, тихое малоярославецкое кладбище, где похоронены мама, бабушка Ксения Трифоновна и наш дед, художник.

На гранитной плите так и написано: «Художник Афанасий Ефремович Куликов 14 января 1884 – 15 марта 1949».

Если пройти по кладбищенской аллее очень старых, умирающих берез, через пару минут будет видна долина реки Лужи, а справа, на холме, скромный обелиск – памятник героям 1812 года, около которого стоял я с дедом жарким летним днем 1947 года.

Я часто вспоминаю своих дедов Александра и Афанасия. Они прожили разные жизни. Один в Сибири воевал с советской властью, а позже был ею расстрелян. Другой рисовал лубки, агитировавшие за эту власть, безбожие которой было противно его мировоззрению. Но у них было много общего. Оба не принимали сталинизма, но приспособились к нему. Наверное, они не могли считать себя счастливыми. А жестокое всевластие только обостряло их любовь к искореженной революцией Родине. В этой любви, будничной любви на каждый день они находили свое спасение и смысл жизни. И не потому ли я часто их вспоминаю, что эта российская искореженность, странным образом изменившись, никуда не исчезла.

Глава 4

Молодость

Коммунизм – это молодость мира, и его возводить молодым…

    Надпись на стене

Команда пятой шахты не явилась на встречу. Углемашевцы постучали по воротам, собрались было уходить, недовольные. Вечер был хороший. Самый настоящий футбольный. Нежарко. Поле отличное. Жаль было терять такой вечер.

Парни, завсегдатаи стадиона, быстро организовали «сборную». Получили у старого кладовщика выцветшие майки, и игра началась. Потом она кончилась.

Маленький деревянный сарай в углу стадиона – душ.

– Черт возьми, не повезло, ногу подвернул, а завтра ехать, – сказал длинный, тощий, плохо загорелый юноша. Это был я. Завтра ехать… Кончилась школьная жизнь.

Поезда на запад на станции Акчурла летом берут штурмом. Шахтеры едут в отпуска, на курорты, к родным… да мало ли куда. Вот и я еду. Еду поступать в институт. Меня примут. В 1955 году последний раз действовало правило, согласно которому обладатели серебряной медали поступали в институт без экзаменов.

Когда рано утром поезд подходил к Новосибирску и я слез с жесткой полки, первое, что почувствовал, – начинается что-то новое, незнакомое, может быть, даже хорошее, а уже потом – что болит нога. Но это не горе…

По прохладному гулкому пространству гигантского вокзала, задирая голову, вышел из детства в свою взрослую жизнь. Судя по табличке, это называлось проще: «Выход в город». Никто этого не заметил. Все куда-то спешили. Было утро. Был июль. Небо золотое, чистое. Косые лучи солнца освещали верхние этажи огромного серого здания справа от вокзала…

Когда-то, не помню кому, я присочинил, а потом придерживался этой версии, что хотел поступать на архитектурный факультет, да вот нога помешала. Вранья тут было немного. Я действительно хотел быть архитектором. Но оказалось, что гидротехникам стипендию дают с тройками. Этот неизвестно откуда взявшийся ранний рационализм и сработал. А нога тут ни при чем…

Итак, светило солнце… В справочном бюро сказали, как проехать в Сибстрин. Автобус № 7, остановка «Октябрьский рынок». На первом забитом рабочим классом автобусе я отправился в свое будущее… Мимо окон проползали улицы незнакомого пробуждающегося города. Кондуктор объявлял ничего не значащие для меня остановки. «Комсомольская», «Красный факел», «Центр», «Маяковского»… Люди выходили и входили. Я присматривался к ним, присматривался к городу. Я был тихим, наверное, был и казался скромным. Хотя это сомнительно. Сам себе признаваться я в этом не хотел. Провинциальный мальчик. Столица Сибири поглотила меня с первых же минут.

«Октябрьский рынок». Булочная. Очередь в полквартала. Пожилая женщина с авоськой, полной свежего хлеба, показала мне, как пройти к институту.

НИСИ. Новосибирский инженерно-строительный институт имени В.А. Куйбышева. Короче, Сибстрин. Бетонная лестница уходит вверх под здание на квадратных массивных колоннах. Гипсовые фигуры юноши и девушки. Книги в руках. Нога вперед, голова к небу. Я постарался быть похожим на этих образцовых студентов, изобразил независимый вид и поднялся по лестнице.

Вестибюль института. Доска объявлений и атмосфера суеты, показной деловитости, скрываемой неуверенности, встреч и веселья. Абитуриенты и студенты. Меня как будто бы ничего не интересовало, кроме местонахождения «приемной комиссии». Еще раз прочитал рекламный плакат: «Молодежь! Твое место на великих стройках коммунизма!» Гидротехникам стипендия с тройками. Пошел строить коммунизм и сдал документы на гидрофак. Все!

Я спускался от института по улице маленьких домишек. Мне было жарко в черном пиджаке с ватными плечами. Болела нога. Впереди блестела, манила прохладой река. Большая, незнакомая, притягивающая к себе. Я был голоден и неопытен. План был прост. Дойти до реки, снять пиджак, сесть под кустик и съесть котлеты, которые бабушка, завернув в газету, положила вчера в мой чемоданчик, наказав скушать в поезде. Однако я никак не мог дойти до реки. Она казалась совсем рядом. Я все шел и шел. Она была рядом, но не приближалась, отгороженная какими-то дворами, заваленными бревнами, заборами, кранами, канавами, затянутыми лопухами, крапивой и вообще черт знает чем.

Позже я удивлялся, как это тогда при первой встрече не мог дойти до Оби. Ведь она действительно была совсем рядом. Но если поразмыслить, удивляться нечему. Судьба посылала свыше свой
Страница 13 из 23

знак. Не быть тебе гидротехником! И как бы ты ни любил реки и речки, работать тебе на них не придется. Коммунизм будешь строить в другом месте.

Я, конечно, тогда не расшифровал этого предзнаменования. Свернул на боковую, заросшую плющом улочку к водоразборной колонке. Достал и быстро проглотил котлеты, запив водой, забрызгав при этом брюки. Отряхнулся и вернулся в центр города на автобусе.

Нога страшно распухла. На нее невозможно было ступить. Добрые люди мне помогли, и я с их помощью оказался в забитом вагоне поезда, отправлявшемся в два часа ночи.

В поезде понял, что умираю. Это было еще более интересное чувство, чем то утреннее ощущение новой жизни, с которым начинался сегодняшний день. Разница была в том, что утром свет, простор и легкость наблюдались снаружи, а ночью все это перешло вовнутрь. Мне казалось, что моя голова и грудная клетка вмещают в себя пространство космических масштабов, в котором с необычайной легкостью перемещались, сталкивались, рассыпались оперный театр, вокзал, кино, Сибстрин, автобусы и ледяная вода из водонапорной колонки.

Не помню, как добрался до родительского дома. Нашли меня на крыльце без сознания. Оказалось, заражение крови, и я должен был умереть через день. Но мама меня вылечила, и я все-таки смог получить высшее образование.

Надо сказать, что подобные катаклизмы в начале моей жизни были нередки. В детстве я успел переболеть всеми мыслимыми и немыслимыми инфекционными заболеваниями. А началось все, когда мне не было и года. Мама рассказывала, заболел я диспепсией. Непрерывная рвота. Умирал на глазах. Фельдшера Афонинского поселка помочь не смогли. Отец взял на шахте лошадь, и меня на санях повезли в белую больницу. Там спросили: зачем привезли ребенка? Умирать? Ему уже ничего не поможет, везите назад, домой. Мама, в то время студентка-медичка, говорит, что и сама это понимала.

Но мне повезло. Кто-то посоветовал дать младенцу столовую ложку коньяка. Может быть, поможет. Выбора не было. Коньяк я выпил, уснул и поправился. С тех пор с уважением отношусь к этому напитку и потому пить предпочитаю водку.

Было время, приезжал я в родительский дом. Вечерком на столе появлялась бутылка армянского «три звездочки». Убиралась скатерть, и под укоризненные взгляды бабушки втроем садились мы за преферанс. «Расписать пульку» было любимым занятием моих стариков, проживших вместе почти шестьдесят лет. А коньяк присутствовал здесь как некий знак из далекого прошлого, как свидетельство настоящего благополучия и жизнелюбия.

Летом 1932 года Виктор Бакатин, студент Сибирского геолого-разведочного института, проходил маркшейдерскую практику на Центральном руднике Сибзолота. И как-то вечером на волейбольной площадке встретился с белокурой девушкой… Ее звали Нина. Попала она в эти глухие места шишковской «Угрюм-реки», где вовсю начиналось строительство социализма, конечно, не случайно, а по воле партии большевиков. Поездкой в Сибирь искупляла грех своего неправильного происхождения, которое не было рабоче-крестьянским. Ее отец был художником.

Нина Куликова 10 апреля 1932 года с отличием окончила Калужский медполитехникум, но сразу продолжить учебу в институте не имела права. Она должна была предварительно отработать два года фельдшером на стройках индустриализации Сибири. Ее направили в Сибзолото на Центральный рудник. Я считаю, это было очень правильное и своевременное решение. Страшно подумать, что бы произошло, если бы ВКП(б) не заботилась о кадрах для отдаленных перспективных районов и если бы не было поручения Госплану совместно с Наркомздравом значительно укрепить сеть лечебных учреждений Кузбасса и укомплектовать ее необходимым медицинским персоналом. Виктор не встретился бы с Ниной, и… ничего бы не стало. По крайней мере, не было бы меня и много другого со мной связанного. Так что искреннее спасибо партии от дитяти индустриализации.

Решение было. Благодаря ему мои родители встретились. Полюбили друг друга и вместе достойно прожили долгую жизнь самоотверженных высокопрофессиональных тружеников и честных людей. Горный инженер и врач-хирург. Создание второй угольной базы страны – Кузбасса – было делом их жизни. За это партия и правительство награждали их орденами и медалями, бесчисленными почетными грамотами и еще более бесчисленными подписками на госзаймы. В итоге они получили звания заслуженный шахтер и заслуженный врач республики, пенсию по 120 рублей и маленькую квартиру в Москве на площади Гагарина.

Оба многие-многие годы были членами ВКП(б) – КПСС. Мало того, Н.А. Бакатина почти в каждой больнице-поликлинике, где работала, избиралась парторгом. Настолько она была активна, эмоциональна, располагала, притягивала к себе. Отец был разумнее и спокойнее. В общественной жизни он никогда не высовывался, ограничиваясь общей для всех инженеров обязанностью пропагандиста. И тем не менее какую-то критику советской действительности я слышал только от матери, но не от него. Происходило это, как правило, в малоярославецкой среде. Ничего серьезного не было. Так… поругивали. Ленина – за безбожие. Сталина – за развал деревни и ГУЛАГ. Последних комвождей – вообще ни за что: «Разжирели там на спецпайках…» Отец никогда не позволял себе и этого. Молчал. Но как оказалось, недостатки нашего социализма переживал гораздо глубже. Задумывался над тем, что происходит, серьезнее. Не верил он в возможность коммунизма, который строил, а обновление социализма приветствовал. Наши «кухонные» разговоры на закате перестройки подтверждают это.

Идеологическое многообразие, выразившееся в публицистическом буме, критика и очернительство советского прошлого захлестнули двух старых членов КПСС. Они часто спорили. Насколько я могу судить, прав был всегда отец. Стоило мне об этом сказать – спор прекращался. Мать соглашалась. Я был для нее авторитетом. Родители никогда не были фанатиками, а со временем перестали быть энтузиастами социализма. Период повального отрицания марксистско-ленинского курса не стал для них мировоззренческим крахом, крушением жизненных идеалов. Как оказалось, они были к этому внутренне готовы. Жизнь сама подвела их к переоценке прошлого. Они жили в стране, где можно было только строить коммунизм. Строить на воле, по возможности получая от этого удовольствие. Или строить в ГУЛАГе. Они, как все нормальные люди, выбрали первое, и смысл жизни находили не в служении Идее или Вождю, а в Работе. В итоге получилось то, что должно было получиться. Чистые технари, они без остатка отдавались творческому труду, находя в этом и жизненный интерес, и признание, и самоутверждение.

Ни отец, ни мать по большому счету никогда не жаловались на свою судьбу и прожили вместе, как мне кажется, счастливую жизнь.

Правда, последние годы от матери все чаще можно было услышать слова обиды на власть: «Трудились всю жизнь как проклятые, неплохие были специалисты, а что в итоге? Ничего. Накоплений на старость никаких. Ни машины, ни дачи. Нищенская пенсия. Могу я на свою пенсию в Японию съездить, как вон они к нам ездят? Жизнь прожила и ничего, кроме работы, не видела».

Потом, смягчаясь: «У нас-то с отцом еще ничего. Есть какие-то льготы. А ты на других посмотри…» И всегда называла своих сестер,
Страница 14 из 23

братьев-фронтовиков, малоярославецких соседей. Но такие настроения появились уже на закате жизни, отданной партии во имя индустриализации Сибири.

Я пишу о том, что было. Никогда и ни за что я не могу осуждать свою мать. Она заслужила право давать оценки коммунистической власти, в структуры которой последнее время входил ее сын.

Но если посмотреть из сегодняшних дней, когда «тоталитарная власть» нашими общими усилиями давно скончалась…

…Если посмотреть и сравнить возможности… Ужас берет.

Мама мечтала на свою пенсию слетать в Японию. Она не могла этого сделать. Но в Сибирь, в Кемерово она могла на пенсию и слетать и вернуться. Сегодняшнему пенсионеру периода «демократического произвола» надо на это дело потратить пенсию за полгода. Обнищание в шесть раз. За что боролись?! Это пессимистический вопрос нетипичных большевиков времен нэпа мог бы стать актуальным и для перестройщиков-демократов. Только они себе его, как правило, не задают. «Они» – это «мы» и «я». Признаю, что индустриализация Сибири, результатами которой в какой-то мере была недовольна мама, неизмеримо лучше той тотальной деиндустриализации страны, которую реально осуществили горе-демократы.

В 1955 году по воле родителей и собственным убеждениям, начиная путь к высшему образованию, я, конечно, не знал таких настроений и даже не мог их предвидеть. Буду инженером. Строителем гидротехнических сооружений. Может быть – проектировщиком. Будущее сияло ясным и ровным светом. Все было определенно. Даже мысли о какой-то несправедливости, нищенстве, а тем более безработице не могло прийти в голову. Стране нужны инженеры. Инженер – это звучит гордо. Райкинскую миниатюру, где товаровед ставился выше инженера, в то время еще не сочинили. Да если бы и знал, что в торговлю идти выгодней, все равно ни за что бы не пошел. Рационализм мой имел границы. Не наше это дело. Хотя ведь если в прадедах покопаться, то можно было найти среди них купцов, а вот инженеров не было. Но кто об этом думал? Впереди одна задача – диплом инженера и вперед на стройку, в жизнь.

Студенческие годы, годы учебы в Сибстрине – самые прекрасные годы моей взрослой жизни. Никого не буду в этом убеждать. Тот, кто был студентом, и так поймет и поверит. Бессмысленно тратить время и на подробные воспоминания. Сколько было студентов, столько и воспоминаний. У каждого – абсолютно индивидуальные, личные, свои, и у всех – абсолютно одинаковые, как воспоминания инкубаторских цыплят. Как бы жизнь ни пошла, кем бы вы в итоге ни стали, большим ученым или прорабом, министром или агрономом, ваши студенческие воспоминания в своей эмоциональной основе едины. Их объединяет и роднит общий оптимизм молодости, ожидание настоящей большой жизни, чувства товарищества, братства, любви.

Не думаю, что смутные годы серьезно поколебали эту основу студенческой жизни, настроений молодости. Наверное, что-то изменилось… Говорят, больше стало голого, граничащего с цинизмом практицизма. А в наше время разве его не было?

Если раньше главным приработком для студента была разгрузка вагонов, то теперь – занятие коммерцией. Дело не в том, что хуже или лучше. Работа есть работа. Просто вагонов стало меньше, а коммерции больше. Но думаю, главное отличие студента времени недоразвитого социализма от студента нынешнего полукриминального-полурыночного существования в разной степени уверенности в будущем. То есть раньше она, как правило, была, а теперь, как правило, ее нет. У нас проблем с трудоустройством не было. Все брал на себя Госплан. Отличие было не в суммах будущих должностных окладов, а в географии и, что весьма немаловажно, в жилищных условиях.

Студенчество начиналось с колхоза. И так каждый год, каждый курс. С начала сентября иногда до конца октября. Чем выше урожай и ниже атмосферное давление, тем дольше студенты в колхозе.

Подрабатываем и плицами грузим зерно в автомашины. Хорошо, если еще надо сопровождать их на элеватор. Чудное занятие – лежать на зерне в кузове автомобиля, особенно по ночам.

Копаем картофель и грузим его мешками или тачками в вагоны для северных потребителей, а потому спешим.

Строим какие-нибудь незамысловатые склады или хранилища.

Мне такая студенческая жизнь нравилась. Вечера, а то и ночи отводились укреплению нашего студенческого братства. Пирушки, задушевные разговоры «бывалых» юнцов, походы по грязи в кромешную тьму на сельские клубные танцульки. Песни под баян и гитары…

С окончанием сельхозработ все это переносилось в более комфортабельные условия культурно-массовой толкучки большого города и быта студенческих общежитий.

Постепенно к старшим курсам эта студенческая, как сейчас говорят, «соборность», а я бы сказал «ватажность», начинала не то чтобы распадаться… Просто большее значение стали приобретать индивидуальные интересы и личные особенности каждого. Отношения к учебе, к науке, к спорту… Любовь, студенческие семьи, работа, способности, самолюбие, лидерство… Все это становилось все более и более определенным, заметным, стирая первоначальные общие черты студенческой ватажности. Это, по-видимому, общая закономерность. Чем старше становишься, тем более обособленный образ жизни ведешь.

Наверное, жить в те послевоенные годы было трудно. Но опять, в который уже раз, должен честно сказать, что не замечал этого. Жить было можно. Учиться было нужно. Кто хотел, тот учился. От голода никто не страдал. От похмелья было. Часто страдали. Но от голода если и страдали, то не далее как до обеда. Студенческие миникоммуны вполне справлялись с трудностями.

В комнате общежития нас было четверо. Гена Овчаренко, Лев Хрущев, Юра Балаганский, которого, конечно, все звали Шура Балаганов. С чувством юмора все нормально. Коммуна была веселая. Шура держал кассу. Стипендия в 1957 году, как помню, была 270 рублей. Мы складывались по сотне в месяц на еду. Каждый по очереди готовил после занятий какой-нибудь немудрящий обед. Жареная картошка, суп из консервов и т. п. Через месяц, ко времени получения стипендии, в кассе у Шуры всегда оставалось на бутылку. Хотя бутылка никогда не была проблемой.

Осенью 1957 года ведро картофеля на Октябрьском рынке стоило всего 3 рубля, бутылка водки «сучок» – 21 рубль 20 копеек. Таким образом, стипендия на гидрофаке являлась эквивалентом 90 ведер картошки или 13 бутылок водки. Не могу удержаться, чтобы не посчитать, а что же сегодня? В 1997 году студент получает стипендию от 80 до 200 рублей. Говорят, строители получают 150. Ведро картофеля на Усачевском рынке стоит 15 рублей, бутылка дешевой водки – 30. Таким образом, на стипендию – 10 ведер картофеля или 5 бутылок водки. Если не пить, жить тоже можно. Но конечно, из этой картофельной арифметики вовсе не следует, что советский студент материально был гораздо лучше обеспечен своего нынешнего собрата и пил больше, чем пьют сейчас. Думаю, что здесь более сложная ситуация. Тем более что сегодня это уже не 1997 год, а 2014-й. И в ценах прошедших лет я уже не ориентируюсь. Социальное исследование проводить лень, да и смысла нет. И так ясно: жизнь дорожает, цены растут. Но студент живет и радуется жизни, как сорок лет тому назад.

Общим для нашей студенческой юности был красавец Новосибирск. Гигантский город на величественной реке.
Страница 15 из 23

Город-труженик. Город науки. Скромный, небогатый и, если сравнивать с шахтерским Кузбассом, голодный. Но гордый, с определенными претензиями на то, чтобы соответствовать неофициальному званию столицы Сибири. Такие жемчужины, как здания театра оперы и балета, вокзала, Красный проспект, мосты через Обь, могли украсить любую столицу. Город, в то время еще недостаточно благоустроенный, был тем не менее чистым. На его песчаных улицах, застроенных старыми деревянными домами с изысканной резьбой, было сухо после любого дождя. Особенно живописно, экзотично смотрелась хаотическая застройка гигантского оврага – русла реки Каменки. Домик лепился к домику. На крыше одного начинался двор другого. Первый год я жил на Каменке.

Для большинства из нас, дремучих провинциалов, деревенских парней, Новосибирск был действительно столичным городом. Театры, концерты в филармонии, кинотеатры, где перед началом сеансов играли джаз-оркестры, рестораны и ночные улицы, где «по асфальту шелест шин» последнего троллейбуса… Все это мы познавали вместе со своими любимыми девушками в нашем студенческом Новосибирске. А если еще вспомнить неописуемый ажиотаж, которым сопровождались хоккейные матчи, когда новосибирское «Динамо» принимало ЦСКА или «Крылья Советов», когда толпа, состоявшая главным образом из студентов, сносила ворота стадиона… Такое ликование могло быть только в столице. Не говорю уже о презренной моде так называемых «стиляг», которой все мы, дети шахтерских поселков и алтайских деревень, «заразились» в Новосибирске и в той или иной степени переболели, несмотря на осуждение комсомольских вожаков. Эволюция была очевидной. Абитуриентские широченные матросские брюки клеш на первом-втором курсах превращались в узкие дудочки, а дипломник ходил уже в брюках нормальной ширины. Эпидемии не случилось. Лично мне пришлось пережить еще и соприкосновение с абстрактной живописью. Откуда что взялось, не знаю. Неожиданно для себя сделал несколько эскизов в духе кубизма. Таким же «формалистическим» способом начал оформлять стенную газету нашего гидрофака. Но далеко не продвинулся. После первого же номера меня пригласил декан Ромашин и вежливо попросил быть поближе к реализму. Я спорить не стал. Но газету оформлять после этого отказывался. Мне же лучше.

Прекрасен был Новосибирск осенью. Золото и ультрамариновая голубизна, прозрачность воздуха и свежесть реки заполняли его. Вечерами все было пронизано запахами белых душистых цветов, называвшихся, кажется, душистый табак. Весной бушевала сирень, зимой – морозы и ветра. Летом, как правило, студентов в городе не было. Было много пыли. «Ветер утих в пыли. Вечер теплый и серый. Солнце за тучи село где-то совсем недалеко…»

Хороший был город. В нем было очень удобно спешить на свидание или просто бродить, сочиняя стихи. Что-нибудь ужасное: «Встречи сегодня с тобой не будет. Вечер разрезан мокрым трамваем. Спешащие вечно куда-то люди не знают, кого я сегодня встречаю…» Стихов было много. Много было цветов, трамваев, вечеров, театров, вокзалов… Много было любви, переживаний, писем, ревности, междугородных телефонных разговоров, радости… В итоге получилась студенческая семья. Мы поселились с Людмилой в комнате старого бревенчатого дома, расположенного прямо в середине трамвайного кольца, за оперным театром. К стенам прикрепили кнопками миллиметровую бумагу, купили зачем-то эмалированный таз, принесли свои книги, пожитки и стали самыми счастливыми молодоженами…

А через год, когда я уже был дипломником и опять жил в общежитии, получил из Кемерова телеграмму. Лучшую из всех, которые когда-либо получал. «Поздравляем сыном. Все благополучно. Родные». Сына назвали Александром. В честь деда.

20 июня 1960 года я защитил дипломный проект на тему «Земляная плотина Кременчугского гидроузла» и получил диплом инженера-строителя. Предстояло распределение. Все уже были на чемоданах, в волнении. Повезет – не повезет. Удастся ли поехать туда, куда хотелось. Вывесили список мест. Право выбирать первым представлялось тем, у кого балл выше среднего. В нашей группе я был третьим после Олега Лубнина и Льва Хрущева. Но выбирать не стал. На комиссию распределения пошел последним с «ультиматумом»: никуда не поеду, кроме строек Кемерова. Там жена-студентка и сын. Со мной не стали спорить и послали, куда просил, по разнарядке факультета промышленного и гражданского строительства мастером в трест № 96.

Собрал чемодан и с прекрасного знакомого новосибирского вокзала уехал в Кемерово, встретивший желтым газом на маленьком грязном вокзальчике прямо на задворках коксовых печей. По сути, для меня это было не менее эпохальное событие, чем поездка пятилетней давности в Сибстрин. Именно сейчас и начиналась настоящая самостоятельная жизнь. Но я как-то это не прочувствовал, не придал должного значения. Романтизма, видать, меньше стало. Как-никак, дипломированный инженер, отец семейства. А к коксовому газу привык быстро.

2 августа 1960 года приступил к работе. Мастер строительного управления № треста № 96. Первыми моими объектами были корпуса комплекса слабой азотной кислоты новокемеровского химкомбината.

Трудно было сразу стать начальником, командовать бригадирами, людьми, которые много тебя старше и опытнее. Но дело как-то пошло само собой, день за днем, и проблема эта быстро и незаметно исчезла.

«Очей очарованье»… В трамваях ругают погоду. Как быстро пришла осень и неожиданно.

Вот уже я работаю. Уже пять недель. И уже вспоминаю о Сибстрине, о Новосибирске, о событиях последних месяцев как о невозвратимых, неповторимых, страшно далеких…

Когда утром выхожу во двор, где дворничиха трет метлой мокрый асфальт, холодок особенный, бодрящий обязательно заставит подумать: «Ого, уже совсем осень!»

Каждое утро к семи часам на трамвайную остановку приходят одни и те же люди. Все знают друг друга в лицо. Но почти никогда никто не пытается заговорить. Утром люди молчаливы. Особенно осенью. Каждый уходит в себя, в свои мысли…

Трамвай дребезжит, гремит, скрипит на поворотах. В него набивается все больше и больше людей. «Граждане, проходите вперед!» Как ни странно, но в этой толчее и давке последние остатки сна вновь возвращаются, наступает какое-то отупение…

Я никогда не сижу в трамвае. А когда стоишь, видна только полоса земли и заборы с мокрыми ободранными афишами: «12 июля в городском саду…» Иногда видны ноги. Кто-то идет на работу, тщательно обходя лужи и наступая на первые опавшие листья.

Почему-то всегда в это время я вспоминаю ребят, сокурсников. Сейчас каждый из них тоже, наверное, спешит на работу. Пройдут годы, и я не буду вспоминать их каждое утро. Мы забудем друг друга. Почти забудем… У каждого своя жизнь, своя судьба, свой трамвай. Мы вместе учились. В одно время. Мы сверстники из одного поколения. Когда-нибудь будем рассказывать внукам о «летчике-шпионе» и о XVII Олимпийских играх… А сейчас мы едем на работу… Наш Сибстрин продолжается…

Дети социализма повзрослели. Сталин умер и развенчан. Старые лозунги плохо работают. Надо было что-то делать. Нетерпеливый Н.С. Хрущев решил увлечь страну новым строительством, строительством коммунизма. 1961 год, XXII съезд КПСС. «Партия решительно
Страница 16 из 23

провозглашает: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!» Мне не приходилось встретить в то время хотя бы одного человека, который бы с этим не согласился, и ни одного, кто бы в полной мере этому поверил. Хрущев хотел новой волны энтузиазма, но энтузиазма и самоотверженности, с которыми наши отцы строили социализм, не получилось. «Моральный кодекс строителя коммунизма» висел на каждой стенке, через средства массовой информации вбивался в уши и души. И только сталинских методов насилия после осуждения культа личности применять уже было нельзя. Курс на всемерное повышение благосостояния советских людей был правильным, но по сути воспитывал не бессребреников-энтузиастов, а иждивенцев-накопителей. Коммунизма не получалось. Все это я понял несколько позже. Тогда же решение к 1980 году построить коммунизм непосредственно касалось нас, строителей химии, которую ожидал строительный бум, невиданные ранее объемы и темпы. Материально-техническая база коммунизма предусматривала в своей основе химизацию народного хозяйства. Наверное, это была правильная, но запоздалая попытка вскочить в один из вагонов уходящего поезда научно-технической революции.

Трест № 96 был переименован в трест «Кемеровохимстрой». На нас посыпались планы, задания, капвложения, оборудование, материальные ресурсы, всесоюзные знамена по соцсоревнованию. Со всех сторон ехали демобилизованные воины, девушки из Иванова и Ярославля по оргнабору, а также направляемые «на химию», те, кто был не в ладах с законом, «условно осужденные» и «условно освобожденные». Партия и правительство устанавливали жесткие сроки, жесткий прессинг со всех сторон, включая пресловутые «партийные штабы». Вздохнуть было некогда. Честно говоря, это было бурное и интересное для строителей время. Перечислить все объекты, которые за эти годы построил и сдал заказчику наш трест, конечно, можно. Но надо пожалеть читателя.

Я до сих пор горжусь, что участвовал в этих больших стройках. Это была активная жизнь.

Надо же, как получилось. Благодаря своему сыну, родившемуся в студенческой семье, мне пришлось поменять карты. Сдать карту «великих строек коммунизма», гигантских плотин и гидроэлектростанций, закат которых был уже близок, и совершенно случайно вытащить ставшую вдруг козырной карту «химизации народного хозяйства». Сбылось предзнаменование несостоявшегося знакомства с рекой в июле 1955 года.

Мемуарам придает солидность описание встречи с какой-нибудь знаменитостью. Кроме того, это интересно. Но в моей жизни, пока я сам не стал «головой из телевизора», таких встреч было мало. Не о чем писать в мемуарах. А что было? Где-то в 1964–1966 годах нам стало известно, что Н.С. Хрущев совершит поездку по стройкам химии. Будет в Кемерово. За зданием ОК КПСС был срочно возведен коттедж (так теперь его и зовут «хрущевский»). Нам, начальникам строек, заранее (за день-два) показали возможный вариант маршрута Н.С. Хрущева. Грязь убрать! Вывезти с территории. Заготовить цветов. Докладывать будет начальник Главкузбасстроя И.М. Звездов. Нам предписывалось просто радоваться. Информация была хорошо организована.

11:00 – будет на «Азоте». Все туда. С ведрами, заполненными цветами, с транспарантами.

«Азот» – отбой. Встречаемся в 14:00 на «карболите». Опять «отбой». Все на НКХК! Грузим ведра и по кочкам на химкомбинат. «На сегодня все. Отбой до завтра». Завтра все повторилось. Потом сказали: «За работу! Н.С. к нам не приедет». Вот такая была встреча с Никитой Сергеевичем.

Еще интереснее встречались с Л.И. Брежневым, новым генеральным секретарем ЦК КПСС. Задумал он совершить поездку по Сибири и Дальнему Востоку на поезде. Секретари Томской и Кемеровской области должны были встретиться с Леонидом Ильичом на станции Тайга Западно-Сибирской железной дороги. Поскольку это была кемеровская территория, мне, секретарю по строительству, было поручено благоустроить станцию и прилегающую территорию. Это было не трудно. Доски, штакетник, краски, щебень были завезены прямо по железной дороге. Пришли с ближайших городов строители и все сделали. Из зала ожидания вокзала через окно вытащили и водрузили в центр приветственной композиции огромный портрет Л.И. Брежнева при всех регалиях. Из Томска на вертолете прилетели члены бюро Томского ОК во главе с Е.К. Лигачевым. Тогда он еще работал в Томске. На своих черных «Волгах» стали подъезжать кемеровские секретари. Вот-вот должен был подъехать Леонид Ильич. И тут… О ужас! З.В. Кузьмина, идеолог Кемеровского ОК, подняла крик, демонстрируя всем товарищам «вопиющую аполитичность», понимаете: на пиджаке Л.И. висели только две звезды Героя Советского Союза, а у него было их уже три. Я говорю: да ладно, Зинаида Васильевна, никто не заметит, а Л.И. тем более. Но она знала свое дело. Он не заметит, заметят те, кому положено. Это скандал! Горшков сказал: «Давай что-то делай». Нашли шестиметровую лестницу, краски, художника. Нарисовали звезду. Пригибаясь, прячась за кусты, оттащили лестницу, когда поезд уже притормаживал.

Поезд встал. Мы все замерли в предчувствии исторической встречи. Но. проходит пять-десять минут, никого нет. Потом двери открываются, снимают с подножки маршала Устинова. Охрана впереди, сзади, сбоку. Устинов, Лигачев, Горшков, мы за ними. Прогуливаемся вдоль поезда. Устинов, улыбаясь, говорит: «Устал Леонид Ильич, соснул. Не будем будить, поедем потихоньку».

Мы, конечно, согласны. Хотя жаль. Ребята из ГБ вновь залезли в трубы, заняли другие стратегические точки. Поезд пошел. Горшков Л.А. пригласил Лигачева с членами бюро ОК отобедать. Зря, что ли, готовились. Но Лигачев отказался и, распугав всех тайгинских ворон, улетел на вертолете. Мы же, кемеровчане, хорошо выпили и закусили за здоровье нашего генсека в зале ожидания станции Тайга на Транссибирской железной дороге. В зале, где в начале нашего века чествовали членов монаршей семьи Романовых. Без всякой наглядной агитации.

Признаю бессмысленность спора на тему, какая профессия лучше. Все хороши и нужны. А профессионализм прекрасен в каждом деле. Детей ли лечить или варить сталь. Но простите, строитель все-таки особая профессия. Она касается всех. Создает основу и для врача, и для металлурга. Строители созидают города, автострады, порты, нефтяные прииски, шахты и мосты… Народ, который строит, не стареет. Стоит только прекратить строительство, начинается запустение и обветшание.

Беды строительства в советское время были во многом общими бедами социалистической системы хозяйствования. Научно-техническая отсталость. Недальновидная политика капитальных вложений. Направлялись они на новое строительство, а на обновление устаревших основных фондов средства не выделялись. Почему и достались нынешней России в наследство от социализма эти динозавры, дети первых пятилеток вроде Магнитки или Кузнецкого комбината.

Порочная система оплаты труда вела к низкой эффективности капитальных вложений, их омертвению. Чем дороже объект, тем он был выгоднее строителю социализма, поскольку зарплату он получал как фиксированный процент от общей стоимости строительно-монтажных работ. Помню, когда я начинал в 1960 году, был такой случай. Размечаем мы с бригадиром Василиусом пробки фундамента под
Страница 17 из 23

компрессор. Вдвоем. Только воробьи под крышей недостроенного корпуса. Он мне и говорит тихо, с прибалтийском акцентом: «Вадим, будешь делать нам по сорок рублей в день – будешь хорошо жить. Две зарплаты будешь получать». Я опешил и отверг это предложение. С негодованием. Василиус замолчал, надулся.

И так случилось, что примерно через два-три месяца закрыл я наряды его бригаде на очень небольшую сумму. Так сработали. Приписывать не хотел. Утром прихожу, все на месте, а бригады Василиуса нет. Никто не знает, где она. Потом звонят из треста, чтобы я срочно ехал в райком партии. Приезжаю. Гляжу, вся бригада там, у секретаря райкома. Что тут началось, какой шум поднялся. «Как жить? Аванс не отработали. Чем детей кормить?»

Все справедливо. Я говорю: «Каждому по труду… Сколько заработали, столько получите. Скажите, разве я что-нибудь не записал вам?» Шум начинается снова. После этого секретарь райкома говорит: «Вот что, молодой человек, вы что, с Луны свалились? Не знаете политики партии? Рабоче-крестьянское государство вас учило, чтобы вы рабочий класс по миру пустили? Это ваша прямая обязанность – организовать бригадам высокопроизводительный труд! Ничего не хочу слышать! Чтобы немедленно все решили, чтобы люди были довольны!»

Не буду врать: не спорил я с ним. Людям действительно жить надо, детей кормить. Государство-то их, то есть наше, рабоче-крестьянское. А партия – наш рулевой. Раз говорит, значит, так надо. Как же жить без зарплаты? Это в нынешнее время как-то живут без зарплаты, и никакую партию, никакое правительство это не волнует. Рабочие сами по себе, власть сама по себе. Тогда, по большому счету, тоже так было, но не до такой же степени.

А вообще-то строители наши и были и есть большие мастера своего дела. Я не говорю о халтуре и браке, которых везде больше, чем можно представить. Работать могут, если захотят. Что у нас было? Отсталые технологии, неэффективные материалы, примитивный инструмент, а делали, когда надо было, когда хотели, прекрасно. Могли работать. С иностранными специалистами: японцами, немцами, чехами – немало приходилось объектов строить. Но рабочие, монтажники всегда были наши, и всегда иностранцы удивлялись смекалке и мастерству российских работяг.

Проработал я с ними непосредственно строителем без малого тринадцать лет. Все было: и рекорды, и аварии, и награды, и выговоры, даже на скамье подсудимых пришлось посидеть. Школа это большая. Школа отношений между людьми, организации сложных систем, управления коллективами. Я не жалею об этом времени, оно не было напрасным. Все, что мы построили, все осталось, все может приносить пользу стране и людям. Другое дело, как этим потенциалом распоряжаются сейчас новые хозяева. Это большой вопрос, но он не к вчерашним строителям.

У страны, которая не строит, не может быть будущего. Может быть, смысл жизни не в любви, а в творчестве созидания?

Наверное, и сейчас кто-то учится на инженера-строителя. По нынешним временам это просто герои. Пока есть студенты, пока есть Сибстрин, страна будет жить.

Глава 5

Дежурный по апрелю

Кто лишает себя иллюзий, тот остается нагим.

    А. Граф

Весьма несложная на первый взгляд история КПСС – на самом деле трудная задача для профессиональных политологов. Она еще ждет своего часа. Я бы хотел сосредоточиться на своей эволюции в КПСС, на своей работе в партии. Самая большая трудность – не допустить привнесения сегодняшних оценок в прошлое. Не впасть в диссидентство, которым я никогда не страдал. Это, конечно, не только моя проблема. Многие сейчас при каждом удобном случае спешат поведать миру, что всегда «держали фигу в кармане». Были гонимы, были «невыездными» в силу своих мало кому известных антикоммунистических убеждений. Я не имел разногласий с партией вплоть до ее последних перестроечных лет. Никогда не был антикоммунистом и не являюсь им сейчас. Но я изменил свои взгляды на коммунизм и с сожалением признаю его крах как идеологии.

Почему и как это произошло, и надо понять. Это непросто. Комфортно себя чувствует тот, кто не менял убеждений. Был антикоммунистом, когда это было опасно, и остался им сейчас. Был коммунистом в советское время и продолжает верить в коммунизм после его провала. Таким людям всегда все ясно, они страшно горды, что убеждений своих никогда не меняют. Однако таких немного. Большинство все-таки размышляет, сомневается, передумывает, отказывается от прежних, казалось бы, непреложных истин, приходит к новым. В этом жизнь. Трудно сказать, что лучше: жить и сомневаться или жить без сомнений.

В то время, когда я начинал работать, партия в СССР была мощной организацией, «руководящей и направляющей силой» всего и вся, везде и всегда. Партийными структурами и зависимыми от них государственными и общественными институтами была пронизана вся жизнь. Считалось, что миллионы членов партии под руководством партийных комитетов от имени советского народа и во имя его блага жестко и неуклонно проводят политическую линию ленинского политбюро и лично генерального секретаря ЦК КПСС: Хрущева, Брежнева, Андропова, Черненко, Горбачева. Так оно и было. Генсек правил страной через КПСС. С точки зрения оперативности для такой гигантской, сложнейшей многонациональной страны, как СССР, это была действенная схема. Все разнообразия, все различия и противоречия либо игнорировались, либо усреднялись и сглаживались единой для всех партией. Система работала.

Главное, конечно, цели. Во имя чего расходовалась энергия народа, человеческая жизнь и ресурсы страны? Первое время цели партии не вызывали сомнений у массы людей. Позже, когда народ перерос свой «авангард», забуксовавший в старых цитатах, «дело партии» не стало «делом народа». Наш «сталинский», а позднее «развитой» тип социализма с его специфическими экономикой, обществом и государством были созданы КПСС, для КПСС и не могли существовать без такой партии. Без КПСС советский социализм не был бы самим собой. Это было бы нечто другое. Но нам и в голову не приходило, что иное возможно.

Все, что не укладывалось в рамки партийной идеологии, на разных этапах нашей истории с разной степенью жестокости подавлялось. Политической борьбы нет, зато все слова, производные от слова «политика», имели особый, чрезвычайно глубокий, едва ли не мистический смысл, доступный пониманию лишь избранных вождей. Народ и рядовые члены КПСС перед этим словом могли только благоговеть. Но в лучшем случае были равнодушны.

Персональная критика в партии, как и в обществе, приветствовалась и поощрялась. Кроме критики в адрес политбюро и тем более генсека. Сталинские времена культа личности прошли. Культ был осужден, но славословие партийных вождей продолжалось. Дело было не в инерции или какой-то гипертрофированной подхалимской природе коммунистов. Это был комплекс, инстинкт самосохранения. Мало того, это было удобно. Не надо думать. Непогрешимость очередного «верного ленинца» была залогом непоколебимости всего учения марксизма-ленинизма – «всесильного, потому что верного». Усомниться в этом было невозможно. Иначе смерть партии, смерть системы. В итоге столь ревностно культивируемый догматизм с каждым годом все больше и больше ослаблял партию, обрекал страну на глобальное
Страница 18 из 23

отставание. Но насколько я помню, в наше время на периферии никто и не пытался оспаривать мудрость вождей и верность учения. Словечко «диссидент», появившееся в конце застоя, воспринималось абстрактно негативно. Никто этих «диссидентов» не видел, не слышал, не знал, в чем их диссидентство.

Партия, называвшая себя передовым отрядом, действительно им была. Но только в том смысле, что коммунисты, как правило, были наиболее толковыми, работящими рабочими и крестьянами. За что их и в партию приняли. Про членов партии из интеллигенции так сказать нельзя. Тут все было сложнее. И едва ли в интеллектуальном плане партия оправдывала присвоенное себе звание передового отряда. Многие умные люди из интеллигенции никогда не хотели вступать в партию, а многие вступали не из идеологических, а из житейских или конъюнктурных соображений.

Шла весна 1973 года. Кемеровский домостроительный комбинат, главным инженером которого я был, работал в три смены. Я старался освоить новый для меня режим непрерывного производства.

В ежедневной мелкой суете налаживания большого ритма стал замечать присутствие нового лица. Это присутствие становилось слишком частым, чтобы быть случайным. Да и «лицо» было очень известным в городе. Первый секретарь горкома партии Георгий Адамович Навасардянц стал частым гостем наших планерок, штабов, комиссий. Сидел скромно в сторонке и, как правило, ни во что не вмешивался.

В начале апреля вечером пригласил меня в горком. Долго мы сидели. Начали разговор о производстве, закончили семьей. Я чувствовал, что все это неспроста. Что-то должно было произойти. Но не знал, что именно. Наконец Навасардянц сказал что-то вроде: «…мы хотели предложить тебе работу второго секретаря горкома…» Ответ свой хорошо помню, поскольку он был неожиданным и странным. «А как же Владимир Николаевич?» – спросил я. Это вызвало удивление. При чем здесь Владимир Николаевич? В.Н. Ганин был вторым секретарем горкома. Он вел капитальное строительство. Его я знал и относился к нему с уважением. Попытался это объяснить Навасардянцу. В ответ услышал: не лезь не в свое дело. Что если и не успокоило меня, то уж точно показало неуместность заботы о старых партийных кадрах. Все мои сомнения по поводу того, что я и часа не был партийным и комсомольским, как сейчас говорят, функционером, были отвергнуты и даже зачтены в мои достоинства. Умение проводить планерки, знание городских сетей канализации и проблем теплоснабжения оказались главными аргументами.

Навасардянц сказал: «Второй секретарь – это хозяйственник. Дежурный по городу. Будешь дежурным по городу».

В душе я уже согласился, но (наверное, это считалось обязательным признаком хорошего тона) сразу согласия не дал. Договорились подумать, посоветоваться с женой.

Вышел из горкома. Апрель. Воздух пронизан дымом костров. Жгут прошлогодние листья. Первые звезды зажигаются. Настроение сложное. Смесь удивления, нелепости происходящего и гордости. Надо же! Невероятно. Меня берут на место недосягаемого, как те звезды, партийного начальника! Не может быть! Собственного величия еще не ощущал. Но что-то такое уже начиналось. В голове роились какие-то планы, как мы, то есть я, будем поднимать домостроение. «Мама, мама, это я дежурный… Я дежурный по апрелю…» То есть по городу.

Жена почему-то заплакала и сказала: «Решай сам». На главный ее вопрос: «Какая там зарплата?» – я ответить не мог. В то время такие вопросы имели право задавать только жены.

На несколько дней все успокоилось. И вдруг… Крутимся мы с Колей, моим верным и веселым водителем, на дээсковском газике по апрельской грязи показательного четырнадцатого микрорайона. Вызывает по рации диспетчер, передает срочный вызов: «Бакатина в горком!»

Являюсь к Георгию Адамовичу.

– Ну, решил?

– Решил…

– Идем скорее, нас Афанасий Федорович ждет…

Если бы он сказал: «Идем, нас ждет наместник Бога», эффект был бы меньшим. Афанасий Федорович Ештокин был первым секретарем обкома. Кто жил в то время, знает, что это было больше чем Бог. И царь, и Бог, и воинский начальник.

По какому-то внутреннему пути Георгий Адамович своим ключом открывал двери, и мы вошли в великолепие ковровых дорожек, благолепие и тишину. Я был в плохо отмытых от глины резиновых сапогах и вдруг оробел, застеснялся, старался идти не по ковру, а рядом, по паркету. Навасардянц сказал: «Брось дурака валять. Будь самим собой, и все будет хорошо».

Огромный светлый кабинет. Навстречу поднимается невысокий, плотный приветливый человек.

Наши приветствия прерывает какой-то странный телефонный звонок, нежный, переливчатый. Афанасий Федорович говорит: «ВЧ. Я Москву заказывал. Москва открылась…»

Это было непонятно. Но очень значительно. Мы сидим, а он долго говорит что-то о необходимости развития кузбасской науки. И как мне казалось, сердится. Положил трубку. Опять улыбка: «Ну, как дела? Как живете? Георгий Адамович мне рассказывал о вас. Согласны помочь партии?»

Я, конечно, был согласен, но сомневался, получится ли. Афанасий Федорович был хорошо информирован. Даже знал, каким я был членом постройкома. Постройком – это профсоюзный комитет строителей. Главный инженер всегда работал с профсоюзами. Ештокин сказал, что я хорошо, активно себя вел, и он уверен: в партии у меня все получится.

В партию коммунистов я вступил в 1964 году. Почему не вступал раньше, несмотря на настойчивые предложения, не знаю. Не было никаких принципиальных причин. Просто тянул, отнекивался. Когда такое поведение стало уже неприличным, написал заявление. Работать главным инженером строительного управления и не быть членом КПСС было не принято. Да и работе это мешало. Ибо в то время партия, и только партия действительно все решала. Начиналось форсированное строительство коммунизма.

На бюро заводского райкома меня приняли, не задав ни одного вопроса, кроме просьбы рассказать биографию. Упоминание о репрессированном в 1937 году деде не произвело никакого впечатления. Да и было ли оно? Культ Сталина был уже осужден. Шел домой пешком по трамвайным путям и от воодушевления играл мускулами.

Партком треста «Кемеровохимстрой», где бессменно секретарствовал Василий Иванович Макеев, часто, как мне казалось, для вида беззлобно строжился над нами. С большим удовольствием Василий Иванович любил организовывать выезды в подшефный сельский район, на рыбалку, где мы водкой крепили смычку между городом и деревней. Мне кажется, такие секретари, без гонора и амбиций, компанейские и простые, приносили больше пользы делу, чем сухие демагоги от марксизма, застегнутые на все пуговицы.

Что и говорить, опыт партийной работы был у меня весьма невелик и односторонен. Главное, чего требовали партийные органы, – выполнять план. Если это удавалось, все было хорошо. Среди производственников-строителей считалось верхом недальновидности, а то и глупости план перевыполнять. Показывали чуть больше ста процентов, и достаточно. Придет следующий отчетный период, «заначка» пригодится. Но как правило, строители планы выполняли редко. Денег пустых, дутых всегда было много, но материальными и трудовыми ресурсами они не обеспечивались. Скрытая инфляция нарастала. Грубо говоря, «капвложения» выделялись, но «купить» на них было нечего.

То
Страница 19 из 23

же было и с наличными деньгами, с оплатой труда. Зарплата была жестко фиксирована. Трудно было получить больше, но и получить меньше «положенного» надо было умудриться. А главное, купить на эти деньги особенно было нечего. Товаров народного потребления, а зачастую и продовольствия катастрофически не хватало. Сказывались перехлесты в индустриализации и милитаризации страны. Позволивший победить фашизм лозунг «Все для фронта, все для победы» незримо продолжал действовать и в мирное время строительства коммунизма. Ограниченные ресурсы в первую очередь шли на оборону и отрасли, ее обслуживающие. На товары народного потребления отдавались крохи да партийные выговоры за невыполнение заданий. В повседневной политшумихе главным был доведенный до автоматизма лозунг «Все для человека, все для его блага!». Но на закрытых серьезных заседаниях партийных комитетов, когда речь заходила о том, куда конкретно направлять ограниченные ресурсы, чему отдавать предпочтение: обороне или легкой промышленности, – обрывали жестко: «Кончайте демагогию! Оборона – это священный долг. Здесь нет выбора!»

В конце концов этот большевистский милитаристский дух начала века, вытекающий из чапаевских задач борьбы за мировую пролетарскую революцию, совершенно бессмысленный в годы застоя, в годы «борьбы за мир», демократию и социализм, окончательно изуродовал структуру социалистической (плановой!) экономики. Она все более и более работала не на людей, не на благосостояние – потребление, а на себя, развивая и обслуживая непосильную ношу, гордость советской науки – военно-промышленный комплекс, продукцию которого, как бы она ни была совершенна, как известно, на хлеб не намажешь.

На удивление, из меня вдруг получился по тем меркам неплохой партийный работник. Главное, хорошо получалось общение с людьми, «с массами», как тогда говорили. Виной тому, наверное, мой производственный опыт, но и, безусловно, Г.А. Навасардянц. Это был неординарный партийный работник. По профессии журналист, по призванию исследователь, по характеру добрый, искренний человек.

Помню, он говорил: «Вадим, у тебя все хорошо получается, но не спеши перед каждым раскрывать свою душу. Разве ты не замечаешь: твоей откровенностью, искренностью пользуются. В партии, среди аппаратчиков, далеко не все бескорыстны. Тот тебя сильнее, кто знает больше тебя. Обладать информацией – это все. Ты же готов рассказать, что знаешь, первому встречному. Я тоже искренний человек, но не до такой же степени».

Искренность есть доверие. Доверие бывает беззащитным. Георгий Адамович сам был таким, хотя и советовал мне быть более сдержанным, менее эмоциональным.

Как только я стал вторым секретарем горкома, поручили мне выступить на пленуме с докладом о проблемах трудовых ресурсов. Времени на подготовку было очень мало. Опыта никакого. Когда мой весьма технократический доклад утверждало бюро, меня сильно критиковали. Георгий Адамович сказал: «Давайте дадим ему здесь карт-бланш. Думаю, вчерашний производственник проблему знает не хуже нас». Доклад утвердили. Пленум прошел. Все были довольны. Навасардянц сказал: «Обрати внимание, что твоя эмоциональность как докладчика пропорциональна темпу. Чем выше темп, тем больше эмоций. Старайся сохранить эмоции, но уменьшить темп».

Всегда боролся с этим недостатком, но так и не смог победить свою натуру.

Вопросы, реплики, замечания Г.А. Навасардянца часто ставили нас в тупик. Он умел взглянуть на проблему совершенно с неожиданной стороны. Гораздо глубже, чем все мы, не утруждающие себя отходом от общепринятых стереотипов.

Иногда вечером, когда я сидел над очередной бумагой, звонил телефон. «Чем занят? – спрашивал Георгий Адамович. – Можешь зайти?» Я заходил. «Пойдем», – говорил он. Внизу уже ждала машина. Мы ехали за город на берег какой-нибудь речушки. Бутылка водки, грубо нарезанные колбаса и хлеб. И долгие разговоры о жизни, о людях, о работе. Комары. Костер.

Иногда он приглашал нас с Людмилой к себе домой. Его милая жена Анна Филипповна была гостеприимна. Почему-то запомнился ее фирменный салат из кальмаров и морской капусты. Георгий Адамович просил спеть, а меня и просить не надо было: одна песня нравилась ему больше всего. Когда слушал, шевелил желваками и сжимал кулаки. «Если друг оказался вдруг и не друг и не враг…» Просил меня повторить. После возлияний я пел эту песню с особым надрывом. Хрипел, подражая неподражаемому В. Высоцкому. Дальше шли «Броня крепка», «Дорогая моя столица»…

Вскоре Георгий Адамович уехал в золотую мою Москву инспектором ЦК КПСС. Работал с вдохновением, но работа как-то не складывалась. Его записки, его неординарные острые оценки оказались не очень-то нужными. Его время еще не пришло.

Помню, уже секретарем обкома был я в Москве на каком-то общесоюзном мероприятии. Наша кузбасская делегация, как было тогда заведено, пригласила москвичей-земляков на выпивку в гостиницу «Россия». Где-то в разгаре застолья вышли мы с Георгием Адамовичем на антресоли ресторана. Стояли, разговаривали. И вдруг он заплакал. Это не были слезы пьяного человека. Никогда не помню его, оптимиста до мозга костей, таким убитым. Жизнь прошла. Прошла зря. Родина, Кузбасс, надежды, желания, настоящая работа где-то далеко… Здесь пусто. Свежие мысли никому не нужны. Все катится само собой. Вот и меня втянул он в эту колесницу. Рад, что я стал секретарем обкома. Но боится за меня. Не очерствей, не зазнавайся, тебе будет трудно, но всегда будь самим собой. И меня помни, говорил Георгий Адамович. Как мог, успокаивал его. Я тогда не знал, что он был уже тяжело болен. Вскоре он умер.

Узнали об этом в Кузбассе в Ноябрьские праздники. Мне поручили возглавить делегацию обкома на похороны. Хоронил ЦК. Церемония затягивалась. Ждали секретаря ЦК Капитонова. Но он не явился. Он не виноват, поскольку в этот день умер генеральный секретарь ЦК КПСС Л.И. Брежнев. В партии, в стране начинался новый период. Георгий Адамович совсем немного до него не дожил.

Речь на митинге я сказал, отбросив официальный текст, не как глава обкомовской делегации, а как человек человеку, как последнее прости ушедшему другу.

Над кладбищенскими деревьями, над крышами Москвы, казалось, над всей землей шел тихий, крупными хлопьями первый осенний снег. Была середина дня 10 ноября 1982 года.

12 ноября 1982 года генеральным секретарем Центрального Комитета КПСС пленум единогласно избрал товарища Андропова Юрия Владимировича.

На первый взгляд ничего не изменилось. Вчера по любому поводу руководствовались указаниями ЦК КПСС, генерального секретаря ЦК КПСС, председателя Президиума Верховного Совета СССР т. Брежнева Л.И., сегодня в полной мере одобряли положения и выводы, изложенные в речи генерального секретаря ЦК КПСС т. Андропова Ю.В. Но на самом деле очень быстро стало заметно, что-то произошло. Да, действительно, как будто бы ничего: не меняется, но в воздухе витает нечто новое… Все становится строже, серьезнее. Работа пошла более энергично. Стали поговаривать о необходимости очищения от явлений и кадров, чуждых официальной коммунистической морали. От излишеств, привилегий, нескромности, очковтирательства. На орготдел ЦК пришел Е.К. Лигачев, аскет и фанатик марксизма, готовить смену
Страница 20 из 23

старым, застоявшимся кадрам. На этой волне и я попал в ЦК инспектором, как в свое время Г.А. Навасардянц.

Конечно, это были не те инспекторы ЦК, что при Сталине. Жизнь была несравненно более мягкой. Но приезд инспектора в область тоже событие не очень радостное для местных товарищей. Помню первое поручение, которое мне дал Лигачев. Проверить поступившую в ЦК жалобу на первого секретаря Калужской области покойного ныне А.А. Кондренкова, якобы допустившего нескромность в дачном обустройстве областного начальства. Я хоть и моложе был Кондренкова лет на двадцать и старался быть предельно доброжелательным и корректным, волнение его ощущал очень определенно. Нескромности и излишеств, как ни старался, не нашел. Жалкие дачные домишки не шли ни в какое сравнение с привычной для меня солидностью обустройства кузбасского начальства. ЦК КПСС я доложил о другом. О серьезных недостатках в массовом дачном строительстве для москвичей. Людям отводились заболоченные участки, под линиями электропередачи, на бездорожье, хотя приличной земли было более чем достаточно.

В аппарате ЦК КПСС на собственной шкуре испытал возведенное в культ отношение к Бумаге, то есть к Документу. Партийному документу. Шлифовали их тексты до бесконечности. Мне пришлось работать в группе по подготовке записки ЦК «О некоторых вопросах дальнейшего совершенствования работы с руководящими кадрами». Правил этим делом Е.З. Разумов. Как я полагал, и едва ли ошибался, самый мудрый человек в аппарате. Я не могу работать в группе. Писал один, выдавал свою продукцию на критику. Шестнадцать вариантов записки пришлось вымучить, прежде чем получить какое-то слабое подобие одобрения. Первые варианты «Зотыч» браковал на второй-третьей строчке и возвращал не читая: «Работай, работай, не спеши, думай…» Это был 1984 год, но уже тогда понимали необходимость некой демократизации. Вот до какой «крамолы» дошли мы в этой записке: «Думается, что нам следовало бы пересмотреть оценку утвердившейся в последние годы практики, когда подавляющее большинство руководителей, кого полагается утверждать или избирать, утверждается или избирается единогласно.

Сейчас не такой этап, когда требования к кадрам должны быть снижены. А едва ли всегда единогласное утверждение без вопросов, без замечаний является проявлением высоких требований. Не могут быть все одинаковыми, но все оцениваются одинаково. Для многих это завышенная оценка. Не все кадры ее достойны. Случается, что через некоторое время точно так же единогласно происходит и освобождение работника. Здесь от демократического централизма остается только форма, суть его выхолащивается, не происходит коллективной, а потому более объективной оценки кадров. Это вредит и делу, и воспитанию кадров.

Надо, чтобы на всех уровнях считалось, что не единогласное утверждение, избрание или даже неизбрание и не-утверждение – нормальное и даже полезное дело. Полезное и для тех, кто выдвигал, и для того, кого выдвигали…» Наверное, правы те, кто утверждает, что горбачевская перестройка начала бродить в андроповском аппарате.

С приходом Ю.В. Андропова менялись не только кадры. Главное изменение было в некотором повороте к творчеству в марксистской науке. Робкой, но все-таки попытке понять, где мы находимся, признать наличие проблем и несоответствия реальной жизни партийным лозунгам. Делалось все это на основе и во имя укрепления фундаментальных принципов социализма.

Для думающих партийных работников было удивительным, непривычным и безусловно обнадеживающим, что впервые сам генеральный секретарь (!) заговорил о трудностях не как о досадной неудаче, вызванной очередным неурожаем, а как о противоречиях в теории и практике социалистического общества. О необходимости развития политэкономии социализма, отказе от догматизма. В своей статье «Учение К. Маркса и некоторые вопросы социалистического строительства в СССР» Ю.В. Андропов впервые не просто декларировал, как его предшественники, избитые догмы, а ловко их обосновывал, делая вид, что осуждает догматизм. Он не признавал «мнимого кризиса марксизма», но говорил о неспособности иных «марксистов» понять истины марксизма-ленинизма. В это время я стал задумываться над некоторыми нестыковками теории и практики.

Способствовала этому и заочная учеба в Академии общественных наук, общение с блестящими профессорами Л. Абалкиным, Г. Сорвиной и другими.

Когда-то мне пришлось вести пленум горкома, который освобождал Г.А. Навасардянца и избирал нового секретаря, В.М. Чурпиту. Хороший, добрый мужик, но не такой открытый и искренний, как Георгий Адамович.

А.Ф. Ештокин внес от имени бюро обкома кандидатуру Чурпиты. Я как ведущий сказал буквально следующее: «Ну что, товарищи, думаю, других кандидатур нет и быть не может». Чем вызвал дружный хохот товарищей, умудренных в тонкостях демократического централизма. Как это так – нет других? А демократия? Меня почему-то это разозлило, и я стал с неприличной настойчивостью требовать других кандидатур. Конечно, их не оказалось. Единогласно проголосовали за единственную.

А.Ф. Ештокин сказал мне, посмеиваясь, когда мы с Чурпитой провожали его с пленума: «Ты правильно уловил, что «других быть не может», но говорить об этом не принято».

Я и сам довольно скоро понял это своеобразие партийной демократии. Механизм был отточен до совершенства. До мелочей была отработана и партийная субординация, а попросту говоря, чинопочитание. Природу этого я объяснял необходимостью постоянного самоутверждения, укрепления авторитета. Хотя едва ли авторитет политбюро повышался, когда на любом собрании кто-то обязательно вносил предложение: «Избрать почетный президиум нашего собрания в составе ленинского политбюро… во главе с…» После этого все должны были встать и долго аплодировать. Помню, как и сам много раз это делал и, стоя в президиуме, глядя в зал, очень хорошо ощущал настроения людей: «Какой ерундой, товарищи, вы занимаетесь».

А демонстрации трудящихся! Это в Москве ходили по спискам, а лозунги, «ура» и рев толпы записывали на пленку… В маленьком городе все естественней. Ты стоишь на трибуне. Рядом разношерстные «массы». Хорошие и разные люди. Они с любопытством смотрят на «отцов города», иногда показывают пальцами: «Смотри, смотри, вон тот, в шляпе…» Ты должен кричать утвержденные ЦК КПСС лозунги к очередной годовщине Октября. Что-нибудь вроде: «Рабочие и колхозники! Боритесь за всестороннее совершенствование социалистического производства, основу повышения благосостояния трудящихся! Ура, товарищи!!» А товарищи молчат или, того хуже, что-нибудь крикнут. Впечатление не из приятных. Контакта с массами нет. Я нашел выход из этого тяжелого положения. Надо смотреть, кто приближается к трибуне. И вовремя «передать октябрьский привет», допустим, коллективу автоколонны № 31. «Ура» будет громовым. И сразу, не давая пропасть энтузиазму, выдать какой-нибудь призыв ЦК КПСС. Ответ по инерции гарантирован.

Позже, когда демонстрации стали стихийными, партия показала свою полную неспособность взять под контроль, возглавить их. Лозунг: «Народ и партия едины» – оказался иллюзией. Сейчас, правда, уже «демократы» боятся демонстраций, а нынешние коммунисты нашли
Страница 21 из 23

свое место в митинговой стихии.

Удивительно было, что партийный ритуал соблюдался и тогда, когда мы – «функционеры» – оставались наедине с собой и своим «первым». У многих тошноту вызывали эти обязательные встречи, проводы, сопровождения, прогулки, тосты, посиделки. Но «этикет», «субординация» соблюдались свято. На кого жаловаться? Старайся быть самим собой. Я чувствовал низость этого своего приспособленчества и позже вернул себе минимум самоуважения подчеркнутой самостоятельностью, независимостью, резкими, малоуместными репликами и остротами.

Высокопоставленные партийные чиновники грешны были еще и в том, что, призывая к равенству, создавали для себя особые условия жизни. Это давно известно. Известно сейчас. И хотя это скрывали, было известно и в советское время. Везде, конечно, был свой уровень. Райком – одно, ЦК – другое. О членах политбюро и говорить нечего. Там коммунизм при помощи «девятки» КГБ был построен основательно. Лично я тоже на каждом уровне пользовался этими «конфиденциальными» распределителями дефицита товаров народного потребления, но не скрывал этого. Сегодня смешно об этом говорить. Демократическая власть, «ликвидировав привилегии» коммунистов, старается о них не вспоминать. Ибо сравнение будет далеко не в пользу «реформаторов».

В апреле 1977 года меня избрали секретарем Кемеровского обкома, и, уж не знаю почему, Л.А. Горшков, ставший после смерти А.Ф. Ештокина первым секретарем ОК, сразу поручил мне возглавить делегацию на первомайские праздники к коммунистам ФРГ. Это были две недели очень интересных впечатлений. Может быть, цветущая весна тому причиной, но «загнивающий» капитализм показался мне земным раем. Встречи с рабочим классом Рура убедили, что никто и не думает о социалистической революции. Коммунистов мало. Они активны, но их никуда не пускали. Первомай отмечали в основном примкнув к профсоюзам, где у них были какие-нибудь позиции. Нам приходилось выступать два-три раза в день. В общей сложности на сорока митингах и встречах. Больше всего поразили действительно товарищеские, простые, без тени подхалимажа отношения немецких коммунистов.

Главное первомайское мероприятие партии должно было состояться в Дортмунде. В огромном зале за столами с пивом собралось несколько тысяч человек. Шум. Веселье. Дети бегают. Все забито. Сесть негде. Нас как гостей провели, усадили в первый ряд. Я знал, что на этом митинге будет выступать генеральный секретарь Герберт Мисс. Он пока не подъехал. Говорю Манфреду Каплуку, первому секретарю Рурско-Вестфальского окружкома: «Манфред, давай иди встречать Мисса». Он мне: «Ты что? На кой черт он мне нужен? Сам придет». – «А где же он сядет? – говорю. – Тут вон уже на полу сидят». Его ответ меня поразил: «А какое мне дело до того, где он сядет?» И действительно, когда генсек Мисс пришел, сесть ему было негде, и он стоял в дверях. Как молодой советский партократ, я этого понять не мог. Но сравнение было явно не в пользу КПСС.

Слово дали Миссу. Он прямо от дверей прошел на сцену и очень громко говорил. Закончил под овации. Манфред наклоняется ко мне: «Сейчас дадут слово тебе. Что ты будешь говорить – не важно. Говори что хочешь. Но если хочешь успеха, послушай мой совет. Говори громче, чем Мисс».

Судя по поведению разогретого пивом зала, мне это удалось. Такая «демократия» понравилась. Сказал об этом Миссу. По-моему, он остался доволен.

Докладывая запиской в ЦК КПСС о нашей поездке по укреплению пролетарского интернационализма, как положительный момент отметил и этот, совершенно отличный от нашего стиль поведения немецких коммунистов. Как на это среагировали, не знаю. Думаю, никак. Но сейчас понимаю: нам в России такой простоты отношений никогда не достичь. И при «коммунистах», и при «демократах» чинопочитание будет процветать. Это наше – российское. Дисциплины у нас не будет, а чинопочитание будет. Что Леонида Ильича, что Бориса Николаевича, пока они при власти, как бы их за глаза ни ругали, встретят всегда как «дорогого» с хлебом-солью и посадят в президиум. В дверях стоять никто не будет.

На мой взгляд, причина, которая привела к краху и КПСС, и все другие братские партии, была не в недостатке внутрипартийной демократии и даже не в отсутствии демократии в стране. Кончиком иглы, на которой находилась смерть Кощея Бессмертного, были ошибочные программные цели КПСС, вытекающие из специфического понимания марксистского мировоззрения. Нормальный человек может отвергнуть марксизм как философию революционного преобразования мира, но отмахнуться от него как от попытки синтеза многих достижений человеческой мысли было бы по меньшей мере расточительно. Не зря в свое время кто-то из буржуазных философов заявил: «Марксизм слишком важен, чтобы оставить его марксистам». Мы, советские коммунисты, в подавляющем большинстве своем знали только вульгаризованный марксизм, «марксизм-ленинизм», удобный для обоснования нашего советского «реального» социализма.

Зацикленность на диктатуре пролетариата, превратившейся в тоталитарный режим, не допускавший ничего, что хоть в малейшей степени подвергало сомнению догмы марксизма-ленинизма.

Гипертрофированная, доведенная до абсурда мысль Маркса об «уничтожении» частной собственности.

Умерщвление в практике строительства коммунизма диалектики, которую на словах величали «живой душой марксизма». В итоге одна «революционная» фраза, а на деле ни революции, ни эволюции, один догматический застой.

Семидесятилетняя попытка строительства социализма как в одной, отдельно взятой стране, так и в масштабе «мировой системы социализма» потерпела крах. Истина должна восторжествовать. Неясно, восторжествовала ли она, но крах ленинского, советского прочтения марксизма очевиден. Его последователи оказались помельче К. Маркса. Ничего, кроме жонглирования цитатами да циничной борьбы за себя во власти, они не смогли противопоставить сложностям реализации марксизма на практике. Не смогли, побоялись, не сумели его «ревизовать», приспособить к совершенно иным условиям ХХ века, к изменившемуся технократическому миру, миру научно-технического взрыва, технологий колоссальной производительности и тотальной информации. Бездарные, «верные» марксизму марксисты-ленинцы марксизм и похоронили.

Сегодняшние последователи и «реаниматоры» коммунизма ничего нового в комидеологию не привнесли. Их общественная значимость держится только на действительно необходимом противостоянии бессовестному «демолигархическому» режиму. Хотя, как истинные наследники ленинизма, они наиболее жгучую ненависть демонстрируют не к «буржуазной» власти, с которой как-то сосуществуют, а к тому, кто лишил их семидесятилетнего умственного комфорта. К «предателю-ренегату» Горбачеву и К

. Если приплюсовать сюда сионизм, империализм, НАТО, американцев и т. д., то получается хорошо знакомая старая затертая ленинско-сталинская пластинка. Ничего нового. Нет созидания. Только прежний пафос «разоблачения» своих внутренних и внешних «врагов».

Те, кому Маркс предсказывал гибель, оказались гораздо мудрее и жизнеспособнее. Капиталисты стали большими диалектиками, чем марксисты-ленинцы, и через демократию, права человека, через политику
Страница 22 из 23

социального партнерства, через усиление дифференцирующей роли государства если и не сняли полностью, то, по крайней мере, очень сгладили, пустили по эволюционному руслу антагонистические, по Марксу, противоречия между трудом и капиталом. Конечно, капиталистический рыночный базис организации общества с демократической надстройкой, эгоизм и бездуховность далеки от идеала, к которому хотела бы прийти интеллектуальная элита так называемого «свободного» мира. Тем более в условиях нарастающих известных глобальных проблем, порожденных обществом потребления. Но теперь многим достаточно ясно, что будущее человечества не может быть коммунизмом.

Только Ю.В. Андропов, первый среди советских партийных лидеров, косвенно признал, что главное в марксистской схеме не получается. Семьдесят лет прошло, а перевоспитания не получается. «Превращение «моего» частнособственнического в «наше», «общее» – дело не простое и не определяется актом национализации или экспроприации. Получить право хозяина и стать хозяином… далеко не одно и то же»[6 - Андропов Ю.В. и др. Карл Маркс и современность. М.: Политиздат, 1983. С. 8–9.]. Но дело-то все в том, что обобществление не дает, а отбирает право хозяина. Хозяин исчезает, «ликвидируется как класс».

Против природы человека оказалась бессильна даже сталинско-гулаговская практика железной дисциплины принудительного социализма. Советский человек не смог стать хозяином ничейной (государственной) собственности. Однако надо признать и то, что десятилетия социализма не прошли бесследно. И частный интерес сильно ослаб под влиянием вируса иждивенчества. Социализм не переделывал человеческую природу, а портил ее.

Марксизм, гуманистическое учение (если отнести наше ленинское исполнение «диктатуры пролетариата» к извращениям марксизма), не был воспринят именно человеческой природой и проиграл, оставшись в истории нереализованным. И, оставаясь нереализованным, опять превратился в мечту надолго привлекательную для идеалистов и для политиков, спекулирующих на бездарности и циничности властей, пренебрегающих социальными проблемами, интересами человека и особенностями нашего постсоциалистического общественного сознания.

Глава 6

Перестройка Вятки

Судьба всякого фанатизма в том, что он обращается против самого себя.

    С. Цвейг

Вторая часть моей работы в партии началась весной 1985 года с избранием М.С. Горбачева генеральным секретарем ЦК КПСС, с провозглашением перестройки.

Вечером 21 марта мы с Павлом Александровичем Смольским приехали на Ярославский вокзал, сели в фирменный поезд «Вятка» и отправились в город Киров. П.А. Смольский, милейший во всех отношениях человек, заместитель заведующего орготделом ЦК, вез меня «на выданье» – на пленум Кировского обкома, который, по рекомендации политбюро ЦК, должен был избрать В.В. Бакатина первым секретарем.

Поезд отправлялся спокойно, несуетно. Уютное купе, вышитые занавесочки. Мы вдвоем поужинали, выпили по рюмочке. Павел Александрович лег спать, я смотрел в окно и думал. Все было очень просто. Колеса стучали, пересчитывая стыки рельсов. Прогрохочет встречный состав. Вагон качнет на повороте. Звучала знакомая, полюбившаяся с детства музыка поезда, музыка железной дороги. Кого только она не манила. А для бесчисленного множества моих современников этот ритм отсчитывал последние дни и часы жизни.

История ХХ века делалась на железной дороге. Конечно, не у каждого мог быть свой запломбированный пульман, но наш общий паровоз летел вперед, переворачивая судьбу страны. Для очень многих моих сограждан жизнь менялась под стук колес. Почему-то вспомнил своего деда Александра, чья молодость проходила на Транссибе в бурные годы Гражданской войны…

Спать не хотелось. Выходил в коридор, в тамбур, проехали Владимир – освещенное прожекторами, на фоне густой синевы, белокаменное великолепие храмов на круче. Ночной Горький – море огней большого города. И опять: леса и поля, болота, пристанционные строения, заборы, сторожевые вышки с тусклыми фонарями, стожок сена, поставленный на перегоне путевым обходчиком, дальний огонек, штабеля круглого леса, захламленные тупики… Грустный вид ранней северной весны. Иногда прогромыхают фермы моста над неизвестной, еще спящей речушкой. Мелькают загадочные названия станций. Урень, Шахунья. Когда останавливаемся, наступает тишина. Слышна ночная перекличка составителей поездов. Случайный пассажир курит на перроне, да дежурный по станции машет фонарем. Нехотя трогаемся. Все спят. И опять – болота, поля со скирдами прошлогодней соломы и леса, леса, да еще столбы, прямо как в песне: «По Смоленской дороге столбы, столбы, столбы…» А мы ведь едем совсем в другую сторону…

Перед Котельничем рассвело. Ночь прошла незаметно. Почти на тысячекилометровом пути она сумела вобрать в себя сумбур воспоминаний, надежд, планов, сомнений… Вспомнились даже юношеские (а других и не было) стихи, времен Сибстрина: «Ночные дожди, поезда ночные, загадки огней за окном проплывают. Туманят и манят глаза нас – простые, а где остановка – не знают, не знают…»

Где будет остановка, я знал, но загадок оставалось немало.

Николай Васильевич Голдин, министр Минтяжстроя СССР, предложил мне должность заместителя. Шел 1982 год. Я уже двадцать два года проработал на стройках Кузбасса. Конечно, согласился. Предстоял переезд в Москву, там родители, сестры, довольно многочисленная родня. Я уже предвкушал прелести работы заместителем министра, настраивался на долгие командировки, как вдруг Голдин дает отбой. Объяснение было коротким: «Орготдел ЦК сказал, чтобы тебя не трогать. Они имеют на тебя какие-то виды, так что прости…» Не скажу, чтобы я очень расстроился. Нет так нет.

Примерно через год меня взяли на работу в ЦК КПСС инспектором. Я уже рассказывал об этом. Много пришлось поездить по стране, многое повидать. Главное же было в другом. Е.К. Лигачев сказал мне при первой же встрече: «Семью в Москву можешь перевозить, но сколько здесь будешь жить, никто не знает, в любое время будь готов выехать в любое место, на ту работу, какую поручит партия». Конечно, я был согласен. Так был воспитан.

К Москве привыкал трудно. С двенадцатого этажа нового здания ЦК на Старой площади открывался великолепный вид на ржавые московские крыши, купола церквей, запутанные переулки, улицы. Я каждый день смотрел за горизонт. Там на востоке, за Волгой, за Уралом, за Новосибирском, – мой родной Кузбасс. Его люди, мои друзья, мои дороги, шахты, стройки, красавица Томь, остроконечные пихты мариинской тайги, неповторимая вязь сопок предгорий Алтая… Родина моя, отца моего, деда…

Тоска, как говорят, звериная не проходила. Там более что работа в аппарате ЦК была довольно специфическая. Строгая сухая работа, жесткая субординация. Друзей не было, в жилетку никому не поплачешь. Правда, тосковать особенно было некогда, работы было много.

После смерти К.У. Черненко генеральным избрали М.С. Горбачева, нашего (имею в виду инспекторов) кумира. Опять в свой угловой кабинет за стол под рельефной, во всю стену, картой Советского Союза приглашает Егор Кузьмич Лигачев. Беседа не была длинной: «Мы решили просить тебя возглавить партийную организацию Кировской области. Область
Страница 23 из 23

самая крупная и самая отсталая в Нечерноземье. Ее надо вытаскивать. Мы тебе доверяем. А сейчас пошли к Михаилу Сергеевичу».

Лигачев быстро ходит, через две ступеньки по лестницам. Я не отставал. Так 21 марта 1985 года, запыхавшись, пришел я к своей первой личной встрече с М.С. Горбачевым. Конечно, я волновался и плохо себе представлял, что происходит, но казалось, все было прекрасно. Горбачев – обаятелен, сама доброжелательность. Не преминул сказать, что я – первый, кого он, в роли генсека, благословляет на ответственную партийную работу, причем в историческое, переломное для партии и страны время. Напутствие было коротким, не более десяти минут: «Как настроение?» Ответить я не успел. «Мы знаем Кировскую область, это тяжелейшая область. Надо вытаскивать, помогать. Единственный совет – работай спокойно, не нервничай, не суетись, все будет нормально…» Я поблагодарил за доверие и все-таки успел поздравить его с избранием генсеком. Он попросил звонить: «Надо будет – поможем!»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/vadim-viktorovich-bakatin/doroga-v-proshedshem-vremeni-2/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Здесь и далее я буду ссылаться на исследования, которые проводились в Кузбассе под руководством доктора исторических наук З.Г. Карпенко.

2

С т а й к а – так в Сибири назывались сделанные из теса стойла для коров.

3

Дважды – перед Первой мировой и после Великой Отечественной – А.Е. Куликов расписывал знаменитый Елоховский собор.

4

Издательство «Советский художник», редактор Т.Г. Гурьева.

5

Этот портрет заказчик забраковал. Со слов дяди Володи, не понравилось выражение глаз.

6

Андропов Ю.В. и др. Карл Маркс и современность. М.: Политиздат, 1983. С. 8–9.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.