Режим чтения
Скачать книгу

Дьявол знает, что ты мертв читать онлайн - Лоренс Блок

Дьявол знает, что ты мертв

Лоренс Блок

Мэттью Скаддер #11

Частный детектив Мэтт Скаддер не раз распутывал дела, которые казались полиции безнадежными, и рисковал жизнью, чтобы помочь своим клиентам избежать тюрьмы.

Однако теперь он почти не сомневается: бродяга Джордж Садецки виновен в убийстве респектабельного юриста Глена Хольцмана. Улики настолько красноречивы, что полиция готова закрыть дело.

И все-таки по просьбе брата подозреваемого Мэтт берется за расследование.

Шаг за шагом он пытается установить связь между Садецки и его жертвой, чтобы определить мотив.

Но чем дальше Мэтт продвигается вперед, тем больше у него вопросов. И самые важные из них – кем в действительности был Глен Хольцман и какие опасные тайны скрывал?..

Лоренс Блок

Дьявол знает, что ты мертв

Памяти Сандры Кольб посвящается

Пусть дорога сама бежит тебе навстречу.

Пусть ветер всегда будет попутным.

И пусть ты успеешь попасть в Рай на час раньше,

Чем Дьявол узнает, что ты мертв.

    Ирландское напутствие

Lawrence Block

THE DEVIL KNOWS YOU'RE DEAD

© Lawrence Block, 1993

Перевод с английского И. Л. Моничева

Компьютерный дизайн В. А. Воронина

Художник В. Н. Ненов

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Baror International, Inc. и Nova Littera SIA.

Глава 1

В последний четверг сентября Лайза Хольцман отправилась за покупками на Девятую авеню. Домой она вернулась между половиной четвертого и четырьмя часами, первым делом сварив кофе. Пока напиток капал в чашку, она заменила перегоревшую лампочку на только что купленную, убрала в холодильник продукты и прочитала рецепт приготовления, напечатанный на коробке с бобами фирмы «Гойя». Она сидела у окна, попивая кофе, когда зазвонил телефон.

Это ее муж Глен звонил с сообщением, что вернется примерно в половине седьмого. В его задержке на работе не было ничего необычного, и он всегда аккуратно уведомлял ее, когда его ждать. В этом смысле он всегда проявлял щепетильность, а его внимание к жене только повысилось за месяцы, прошедшие с тех пор, как она потеряла ребенка.

Было уже почти семь, когда он вошел в дверь. В половине восьмого они сели ужинать. Она приготовила тушеные бобы, добавив к рецепту, прочитанному на коробке, чеснока, свежего кориандра и обильную дозу соуса «Юкатека», снабдив гарниром из отварного риса и зеленого салата. Они ели, наблюдая закат солнца, видя перед собой темнеющий небосвод. Их квартира располагалась в новом высотном доме на углу Пятьдесят седьмой улицы и Десятой авеню, построенном по диагонали через дорогу от таверны Джимми Армстронга. Они жили на двадцать восьмом этаже, а их окна выходили на юг и на запад, и виды открывались потрясающие. Весь Вест-Сайд лежал как на ладони от моста Джорджа Вашингтона до парка Бэттери, а с другой стороны – на противоположном берегу Гудзона – можно было видеть чуть ли не половину Нью-Джерси.

Они были красивой парой. Он – высокий и стройный. Темно-русые волосы зачесаны назад, образуя надо лбом отчетливый треугольник, а седина пока лишь еле заметно тронула виски. Темные глаза, смуглая кожа. Резко обозначенные черты лица чуть смягчал излишне вялый подбородок. Крепкие ровные зубы, обаятельная улыбка.

Одет он был так же, как всегда одевался, отправляясь в офис, – в хорошо сшитый темный костюм с полосатым галстуком. Снял ли он пиджак, прежде чем сесть за стол? Думаю, что снял. Мог повесить его на спинку стула или на дверную ручку. Но скорее всего воспользовался вешалкой – он и в таких вещах любил порядок и аккуратность. Мне легко представить, как он сидит за столом, закатав рукава оксфордской сорочки в синюю полоску с концами воротника, пристегнутыми пуговицами, а галстук перебросив через плечо, чтобы не насажать жирных пятен от еды. Я однажды видел, как он это делает, в кофейне под названием «Утренняя звезда».

Она, напротив, не отличалась высоким ростом, но тоже обладала стройной фигуркой, скромно коротко подстриженными прямыми темными волосами, кожей фарфоровой прозрачности и поразительно яркими голубыми глазами. Ей уже исполнилось тридцать два, но выглядела она моложе, а вот ее муж казался старше своих тридцати восьми лет.

Я не знаю, во что была одета она. Скорее всего в джинсы, подвернутые снизу и уже заметно протершиеся на коленях и на ягодицах. А еще, должно быть, в желтый хлопковый свитер с глубоким вырезом и с рукавами, которые тоже обычно закатывала, обнажая руки до локтей. На ногах коричневые замшевые домашние тапочки.

Но это лишь догадки, упражнение на развитие воображения. Я действительно не знаю, что было на ней.

Между половиной девятого и девятью он сказал, что ему нужно ненадолго уехать. Если он прежде снял пиджак, то теперь надел его снова и сверху накинул пальто. Ей он обещал вернуться в течение часа. Ничего особенно важного, сказал он. Просто возникла необходимость кое-что уладить.

Думаю, оставшись одна, она помыла посуду. Налила себе еще кофе и включила телевизор.

В десять часов она начала беспокоиться. Но сказала себе не глупить и провела следующие полчаса у окна, любуясь видом, который один тянул на миллион долларов.

Примерно в половине одиннадцатого снизу позвонил швейцар и сказал, что к ней поднимается полицейский. Когда он вышел из лифта, она уже ждала в общем холле. Это был высокий, гладко выбритый молодой ирландец в синем мундире, и она потом вспоминала, что он выглядел в точности так, как и положено полисмену.

– Добрый вечер, – сказала она. – В чем дело? Что-то случилось?

Он не вымолвил ни слова, пока они не вошли в квартиру, но к тому моменту она уже все поняла. Выражение его лица было слишком красноречиво.

Ее муж находился на углу Одиннадцатой авеню и Западной Пятьдесят пятой улицы. Вероятно, он собирался позвонить из телефона-автомата, установленного в том месте, когда кто-то, по всей видимости, желая ограбить его, произвел четыре выстрела в упор, что послужило причиной летального исхода.

Были другие подробности, но она больше ничего не воспринимала. Глен умер. Остального ей не хотелось ни знать, ни слышать.

Глава 2

Я впервые встретился с Гленом Хольцманом однажды в апрельский вторник, а апрель считается самым неприятным месяцем. Т. С. Элиот[1 - Томас Элиот (1888–1965) – американский поэт и критик. – Здесь и далее примеч. пер.] написал об этом в «Бесплодной земле», а он, вероятно, разбирался в этом. Хотя даже не знаю. Мне все месяцы кажутся одинаково противными.

Наша встреча произошла в галерее Шандора Келлстина – одном из дюжины выставочных залов в пятиэтажном здании на Пятьдесят седьмой улице между Пятой и Шестой авеню. Это было открытие традиционного весеннего шоу работ группы современных фотографов, и снимки семи из них демонстрировались в просторном помещении третьего этажа. Друзья и родственники всех семи собрались там по такому случаю, а заодно пришли и любители вроде Лайзы Хольцман и Элейн Марделл, которые по четвергам посещали вечерние курсы под заманчивым наименованием «Фотография как абстрактное искусство» при колледже Хантер.

Накрыли стол с красным и белым вином, разлитым в пластмассовые бокалы на тонких ножках. На закуску подали сыр, нарезанный кубиками, с цветной зубочисткой в виде шпажки, торчавшей из каждого. Еще была содовая вода. Я налил себе немного и
Страница 2 из 21

разыскал Элейн, которая представила меня Хольцманам.

Я посмотрел на него и решил, что он мне не нравится.

Но я убедил себя, что это нелепо, и пожал ему руку, ответил на его улыбку. Через час мы вчетвером ужинали в тайском ресторане на Восьмой авеню. Ели что-то с лапшой, и Хольцман заказал себе пива. Остальные пили сильно охлажденный тайский кофе.

Разговор у нас толком не клеился. Мы начали с обсуждения вернисажа, где только что побывали, кратко затронули стандартный набор тем – местную политику, спорт, погоду. Я уже знал, что он юрист, а теперь выяснилось и название компании, на которую он трудился. Это была издательская фирма «Уоддел энд Йонт», специализирующаяся на выпуске большим форматом и крупным шрифтом книг, выходивших ранее в других издательствах.

– Скучнейшее дело, – сказал он. – В основном занимаюсь составлением договоров, но временами приходится писать кому-то письма в жестких выражениях. Вот это искусство я бы с удовольствием передал по наследству. Как только наш парень немного подрастет, научу его писать жесткие письма.

– Или ее, – сказала Лайза.

Ребенок – он или она – еще только должен был родиться осенью. Вот почему Лайза пила кофе со льдом вместо пива. Элейн вообще никогда много не пила, а сейчас и вовсе бросила. Что до меня, то пришлось сделать вид, что выпадают редкие дни, когда я тоже не пью.

– Или ее, – согласился Глен. – Мальчик или девочка, но наш ребенок может побрести по унылой тропе папочки. Мэтт, зато ваша работа должна быть увлекательной. Или у меня только сложилось такое впечатление, потому что я насмотрелся телевизора?

– Бывают интересные моменты, – ответил я, – но по большей части я тоже занимаюсь повседневной рутиной. Как все.

– Вы ведь служили в полиции, прежде чем уйти на вольные хлеба?

– Точно так.

– И как поживает ваше агентство?

– Когда они мне звонят, – объяснил я, – работаю поденно на контору под названием «Надежность» и берусь за любую внештатную работу, которая подворачивается под руку.

– Готов предположить, вам много приходится заниматься случаями промышленного шпионажа. Обиженные сотрудники нередко пытаются продать конкурентам информацию о своих работодателях.

– Бывает.

– Но не часто?

– У меня нет лицензии, – сказал я, – и потому меня обычно не нанимают корпоративные клиенты. То есть напрямую. Такую работу я получаю через «Надежность», но в последнее время мне больше приходится разбираться с нарушениями при использовании торговых марок.

– Торговых марок?

– Да. Всем – от поддельных часов «Ролекс» до незаконного размещения названий фирм на свитерах и бейсбольных кепках.

– Звучит занятно.

– Ничего занятного, – сказал я. – Это уличная разновидность написания людям суровых писем.

– Тогда вам тоже хорошо бы завести детей, – сказал он. – Этот навык вы наверняка захотите передать новому поколению.

После ужина мы отправились к ним домой и издали положенное количество восторженных охов и ахов по воду видов из окон. Из квартиры Элейн частично виден противоположный берег Ист-Ривер, а из своего номера в отеле я могу разглядеть верхушки башен Всемирного торгового центра, но виды из окон Хольцманов затмевали все это с легкостью. Сама их квартира была, скорее, маленькой: гостевая спальня, например, не превышала размерами десяти квадратных футов. Потолки казались слишком низкими, имелись и некоторые другие не слишком приятные особенности планировки, характерной для новых жилищных проектов. Но вид с лихвой искупал любые недостатки.

Лайза сварила кофе без кофеина и завела речь о колонках знакомств в газетах, упомянув, что знает многих весьма уважаемых людей, которые не гнушаются публиковать в них свои данные.

– А как еще людям встретить друг друга в наши дни? – задала она риторический вопрос. – Нам с Гленом просто повезло. Я как раз пришла в «Уоддел энд Йонт», чтобы показать свою книгу их художественному редактору, и мы буквально столкнулись друг с другом в вестибюле.

– Я заприметил ее еще из противоположного конца зала, – ухмыльнулся Глен, – и уж позаботился о том, чтобы мы, черт возьми, «буквально столкнулись друг с другом».

– Но часто ли такое происходит с другими людьми? – продолжала Лайза. – Как, например, встретились и сошлись вы, если это не слишком нескромный вопрос?

– Через колонку знакомств, – сказала Элейн.

– Неужели?

– Нет, конечно. На самом деле мы крутили роман несколько лет назад. Потом разбежались, потеряли друг друга из виду. И вдруг снова случайно встретились…

– А прежняя магия никуда не делась? Очень красивая история.

Может, и так, но только назвать нашу историю «очень красивой» язык почему-то не поворачивался. Мы действительно познакомились давным-давно в какой-то ночной забегаловке, когда Элейн была премиленькой и совсем молоденькой «девушкой по вызову», а я служил детективом в Шестом участке, где, честно говоря, проводил больше времени, чем с женой и двумя сыновьями, обитавшими на Лонг-Айленде. А через несколько лет объявился психопат из нашего общего с Элейн прошлого, который всерьез надумал убить нас обоих. Так мы снова невольно сблизились. И да, прежняя магия никуда не делась. Мы ухватились друг за друга. Пока связь не обрывалась, хотя не выглядела прочной.

Впрочем, определенная красота в наших отношениях все же присутствовала, но поскольку в истории фигурировали и эпизоды, о которых лучше было не рассказывать, ничего другого добавить не получалось. Тогда Лайза рассказала о приятельнице одной своей знакомой, разведенной женщине, которая откликнулась на объявление в журнале «Нью-Йорк», в назначенный час отправилась на свидание в назначенное место, где встретила своего бывшего мужа. Они восприняли это как знамение свыше и снова сошлись. Глен заявил, что не верит в такие истории. В них нет смысла. Он слышал подобные байки в десятках вариаций, но ни одну из них не посчитал правдоподобной.

– Это городской фольклор, – сказал он. – Таких анекдотов сотни. Но они всегда случаются со знакомым твоего знакомого, но не с кем-то, кого ты знаешь лично. А все дело в том, что на самом деле ничего подобного не происходит. Представьте, есть ученые, которые собирают подобные небылицы и пишут книги на их основе. Хотя на деле это как немецкая овчарка в чемодане.

На наших лицах отразилось, должно быть, недоумение.

– Бросьте, никогда не поверю, что вы не слышали этой якобы реальной истории, – сказал Глен. – У одного мужчины умерла собака. Он пребывает в страшном горе и сначала не знает, что делать. Но потом укладывает мертвого пса в большой дорожный чемодан и отправляется то ли к ветеринару, то ли прямо на кладбище домашних животных. По дороге он останавливается, чтобы передохнуть и перевести дух, ставит чемодан на асфальт, а какой-то ханыга подхватывает его и убегает. Ха-ха-ха, вообразите себе физиономию несчастного ворюги, когда он открывает тяжеленный украденный чемодан и видит там всего лишь собачий труп! Уверен, вы слышали этот анекдот не раз с добавлением живописных деталей каждым новым рассказчиком.

– Я слышала что-то такое про добермана, – призналась Лайза.

– Какая разница? Доберман или овчарка. Годится любая крупная псина.

– В той версии, которую слышала я, – сказала Элейн, –
Страница 3 из 21

фигурировала женщина.

– Совершенно верно! А приличный с виду молодой человек предложил ей помочь нести чемодан.

– Но в чемодане, – продолжала она, – лежал труп ее бывшего мужа.

На этом обсуждение городского фольклора пришлось свернуть. Неутомимая Лайза переключилась с темы личных объявлений на секс по телефону. Она видела в этом чуть ли не символ девяностых годов, порождение кризиса, связанного со СПИДом, облегченное распространением кредитных карт и телефонных номеров, начинавшихся на 900[2 - При разговоре по такому номеру только первая минута стоит дорого, а потом тариф становится минимальным.], и общее проявление предпочтения, которое люди стали отдавать фантазии над реальностью.

– Эти девушки неплохо зарабатывают, – заметила она, – а только и делают, что говорят по телефону.

– Девушки? Половина из них тебе в бабушки годится.

– Ну и что? Для немолодых женщин в этом и состоит огромное преимущество. Для такой работы не нужно ни эффектной внешности, ни молодого личика. Требуется только живое воображение.

– Ты хотела сказать, грязное воображение, не так ли? И еще нужен сексуально возбуждающий голос.

– Как считаешь, у меня достаточно сексуальный голос?

– Пожалуй, – ответил Глен, – но я здесь не могу считаться беспристрастным судьей. И к чему такие вопросы? Только не говори, что подумываешь заняться этим.

– Признаюсь, – сказала она, – мне приходили в голову подобные мысли.

– Ты ведь шутишь, верно?

– А что в этом такого? Когда ребенок будет спать, а я сидеть здесь одна…

– И ты готова снять трубку, чтобы вести грязные разговоры с незнакомыми мужчинами?

– Как тебе сказать…

– Разве ты не помнишь, как еще до замужества тебя доставали непристойными звонками?

– Это было совсем другое.

– Ты тогда с ума сходила.

– Да, потому что звонил какой-то извращенец.

– Ах, вот в чем, оказывается, разница! Кем, как ты думаешь, будут твои клиенты? Бойскаутами?

– Главное отличие в том, что мне будут платить за это, – сказала она. – В таком случае я не буду чувствовать себя униженной. По крайне мере мне так кажется. А что ты думаешь об этом, Элейн?

– Мне идея не по душе.

– Естественно, не по душе, – кивнул Глен. – У тебя же не грязный склад ума.

Когда мы приехали домой к Элейн, я сказал:

– Как зрелая дама ты имеешь огромные преимущества. Жаль однако, что твой ум недостаточно грязен для секса по телефону.

– Смешно получилось, правда? У меня чуть не сорвалось кое-что с языка.

– Я ждал, что непременно сорвется.

– Почти сорвалось. Но я вовремя одумалась.

– Что ж, иногда лишний раз подумать бывает полезно.

Когда я познакомился с Элейн, она была «девушкой по вызову» и продолжала заниматься этим при нашей второй встрече. Даже после полного сближения она не оставила работы. Я делал вид, что меня ее профессия ничуть не волнует, и она поступала так же. Потом мы вообще перестали затрагивать в разговорах эту тему. Она стала подобием пресловутого слона в гостиной, которого все видят, но никогда не обсуждают.

Но однажды утром настал момент истины для нас обоих. Я признал, что всерьез обеспокоен, а она сообщила, что по секрету от меня бросила свой порочный бизнес еще несколько месяцев назад. Вся эта история оказалась до странности проникнута духом «Даров волхвов»[3 - Знаменитый рассказ O. Генри.], мы стали обсуждать неизбежные перемены в жизни, прочерчивать маршрут наших судеб по неизведанной, если уж начистоту, территории.

Главный вопрос, вставший перед ней, состоял в том, чем себя занять. Поскольку ей не нужно было даже искать новую работу хлеба насущного ради. Ей никогда не приходилось отдавать заработок сутенерам или тратиться на наркотики, а сбережениями она распорядилась удивительно практично и по-деловому, вложившись в строительство жилых домов в Куинсе. Управляющая компания грамотно заботилась об ее инвестициях и присылала ей каждый месяц чек на сумму, которой было более чем достаточно для безбедной жизни даже при не самых скромных запросах. Ей нравилось посещать оздоровительные центры, чтобы поддерживать форму, концерты и учиться на различных курсах при колледжах. Словом, она чувствовала себя вполне комфортно в огромном городе, где всегда найдется подходящее занятие.

Но она привыкла работать, и уход на покой потребовал времени, чтобы привыкнуть к новой ситуации. Порой она бралась изучать объявления в газетных разделах «Требуются», хмурилась и однажды потратила целую неделю, пытаясь написать резюме. Но потом с глубоким вздохом в клочья порвала его.

– Это безнадега, – заявила она. – Я не в состоянии придумать какую-то правдоподобную ложь для своего жизнеописания. Двадцать лет я ради долларов раздвигала ноги. Конечно, можно написать, что все это время я была домохозяйкой, но ничего не изменится. Таких тоже никуда не принимают, хоть ты тресни.

Однажды она сказала:

– Позволь задать тебе странный вопрос. Что ты думаешь о сексе по телефону?

– Что ж, – ответил я, – возможно, он сгодился бы как суррогат, если бы по какой-то причине нам пришлось на время расстаться. Но боюсь, не смогу правильно настроить себя, чтобы получить удовольствие.

– Дурачок, – сказала она с нежностью, – я говорю не о нас с тобой. Это способ заработать. Одна моя знакомая утверждает, что это просто золотое дно. Ты сидишь в комнате вместе с еще десятком-другим девушек. Помещение разделено на кабинки для создания интимной обстановки, а ты просто разговариваешь по телефону. Никаких проблем с оплатой, никаких недобросовестных клиентов. Не надо волноваться, что подцепишь СПИД или хотя бы обычный герпес. Ни малейшей угрозы насилия, полное отсутствие физического контакта. Ты не видишь клиентов, а они не видят тебя. Им даже твое настоящее имя знать не обязательно.

– А как же они к тебе обращаются?

– Ты придумываешь себе псевдоним, как делают уличные. Только на улицу тебе выходить не надо. Телефонный псевдоним. Уверена, французы уже придумали специальный термин.

И она действительно нашла его в словаре.

– «Nom de tеlеphone». Знаешь, мне больше нравится английский вариант.

– Как ты себя назовешь? Трикси? Ванесса?

– Быть может, я стану Одри.

– Вижу, ты уже давно все решила по поводу имени.

– Несколько часов назад я разговаривала об этом с Паулиной. Неужели ты думаешь, что придумать себе псевдоним так уж сложно?

Она вздохнула.

– Паулина предлагает мне место там, где работает сама. У меня остался только один вопрос: как отнесешься к этому ты?

– Даже не знаю, – сказал я. – Трудно предсказать. Быть может, ты попробуешь, и мы оба проверим, что почувствуем в связи с этим. Ты ведь сама хотела предложить такой вариант, верно? И по-моему, тебе хочется снова начать работать.

– Здесь ты прав.

– Что там говорят по поводу мастурбации? Занимайся ей хоть до седых волос. Даже когда почти ослепнешь.

– В моем случае опаснее будет оглохнуть.

Она приступила с ближайшего понедельника, но продержалась только четыре часа вместо положенных шести.

– Невозможно, совершенно никуда не годится, – рассказала она. – Вопрос отпал сам собой. Оказывается, мне реально легче трахаться с незнакомыми мужчинами, чем разговаривать с ними на эти темы. Ты не поможешь мне разобраться, почему так происходит?

– А что с тобой
Страница 4 из 21

случилось?

– Я просто не смогла. Оказалась в этом деле безнадежной тупицей. Один придурок хотел, чтобы я нахваливала его огромный член. «О, да он просто гигантский, – говорю. – Никогда в жизни не видела такого большого. Боже, я даже боюсь, что он не войдет в меня целиком. А вы уверены, что это член? Мне это кажется больше похожим на руку». Он так расстроился! «Ты все делаешь неверно, – заявил он, чего мне никогда не доводилось слышать прежде. – Ты слишком преувеличиваешь. У тебя все превращается в какую-то нелепость». И тут уж я рассвирепела. «Нелепость? – говорю. – Ты сидишь с телефоном в одной руке и своим членом в другой, причем платишь незнакомой женщине, чтобы она сравнила твой пестик с прибором Секретариата[4 - Имеется в виду знаменитый в Америке скаковой жеребец.], но считаешь, что это я превращаю все в нелепость?» А потом я обозвала его мудаком и повесила трубку, что совершенно недопустимо, потому что они платят тем больше, чем дольше остаются с тобой на линии. И главное правило состоит в том, что ты никогда не должна прерывать разговор сама. Но мне уже было на все плевать!

Другой умник хотел, чтобы я рассказывала ему сказки. «Хочу услышать, как это у вас было втроем. С еще одной женщиной и мужчиной». Если на то пошло, то у меня накопилось множество вполне жизненных историй, одну из которых я могла ему выложить. Но мне что-то не хотелось делиться своим реальным опытом с каким-то извращенцем. Разве я не права? Черта с два он услышит от меня правду! И я выдумала свальный грех на троих, где все участники были воодушевлены и красивы, умело ласкали друг друга и кончили в один момент, как стреляют пушки в начале салюта на Четвертое июля. Что не имеет ничего общего с реальностью, где у кого-то обязательно дурно пахнет изо рта, у другой плохая кожа, женщины чаще всего только имитируют оргазм, а у мужчин вообще не всегда встает.

Она покачала головой, и отвращение отразилось на ее лице.

– Так что забудем об этом, – сказала она. – Как же хорошо, что я сумела скопить деньжат, потому что, как выясняется, подходящей работы для меня не существует. Даже в роли телефонной шлюхи я потерпела полный провал.

* * *

– Ну? – спросила она. – И что ты о них думаешь?

– О Глене и Лайзе? Неплохие ребята. Могу только порадоваться, какая они хорошая пара.

– Но у тебя нет желания встретиться с ними опять?

– Быть может, я выскажусь слишком прямолинейно, но проводить свободное время именно с ними мне бы не слишком хотелось. Нынешним вечером никакой особой искры между нами не пробежало, чтобы возник намек на длительную дружбу.

– Мне даже интересно почему. Разница в возрасте? Но мы совсем не намного старше их.

– Она еще очень молода, – заметил я, – но не думаю, что дело в этом. Вероятно, у нас попросту слишком мало общего. Ты ходишь с ней на курсы, я живу всего в квартале от них, а больше…

– Поняла твою мысль, – сказала Элейн. – Отсутствие общности интересов. Все вполне предсказуемо. Но мне она кажется очень милой, и я решила попробовать, что получится из общения семьями.

– И правильно сделала, – сказал я. – Меня не удивляет, что она тебе понравилась. Мне тоже.

– Но не он.

– Он? Не особенно.

– А в чем причина? Ты разобрался в этом?

Я задумался.

– Нет, – сказал я. – Ничего не приходит в голову. Не могу выделить в нем ни одной черты, которая вызывала бы раздражение, взятая отдельно. Но знаешь, такое бывает: я как будто заранее решил невзлюбить его. Бросил первый взгляд и сказал себе: этот человек тебе не понравится.

– Между прочим, он недурен собой.

– Ничего подобного, – возразил я. – Он просто красивый мужчина. Может, в этом и кроется причина моего к нему отношения. Я знал, что ты сочтешь его привлекательным, и потому внутренне отверг возможность нашего сближения.

– Но я вовсе не сочла его привлекательным.

– Как так?

– Я действительно признаю, что он хорош собой, – продолжала она, – но также хороши собой мужские фотомодели. Только он не такой самовлюбленный, какими кажутся они. Но меня не привлекают хорошенькие молодые люди. Мне нравятся взрослые и огрубевшие медведи.

– Благодарю покорно за такой комплимент.

– А не могло случиться так, что он тебе не полюбился, поскольку ты запал на нее?

– Мне он не понравился еще до того, как я ее вообще увидел.

– Даже так?

– И с чего ты взяла, что я запал на нее?

– Она красавица.

– Пожалуй. Но хороша какой-то ломкой красотой фарфоровой куклы. Хрупкая, беременная фарфоровая красавица.

– Я знавала мужчин, которые тащились от беременных. Думала, ты такой же.

– Что ж, тебе придется изменить свое мнение.

– А что ты делал, когда Анита была беременна?

– Много работал сверхурочно, – ответил я. – Усадил за решетку десятки плохих парней.

– То есть делал то же, что и до ее беременности?

– Да, так и было.

– Тогда уж не инстинкт ли полицейского в тебе заговорил? – спросила она. – Быть может, он внушил тебе антипатию к Глену?

– Знаешь, – сказал я, – а ведь такое вполне возможно. Вот только логика хромает.

– Почему?

– Потому что он – подающий надежды молодой юрист, у которого беременная жена и дорогая квартира в хорошем доме. У него крепкое рукопожатие и улыбка уверенного в себе человека. С какой стати мне записывать его в подозрительные типы?

– Я думала, ты сам мне расскажешь.

– Не знаю. Я что-то почувствовал, но еще не понял, что именно. Создалось только четкое ощущение, что он слушал меня как-то чересчур внимательно, словно хотел услышать больше, нежели содержали мои слова. Больше, чем я хотел сказать ему. Ведь сегодняшний разговор навевал сон, но он стал бы куда живее, если бы я пустился в рассказы о работе частного сыщика.

– Так почему же ты не стал ничего рассказывать?

– Может, как раз потому, что ему очень хотелось этого.

– Похоже на секс по телефону, – высказала парадоксальное сравнение Элейн. – У него в одной руке была трубка, а другой он крепко сжимал свой член.

– Что-то в этом духе, как ни странно.

– Тогда неудивительно, что тебе захотелось избежать этой темы. Господи! Помнишь, какой катастрофой все обернулось для меня. Я потом целую неделю в постели слова из себя не могла выдавить.

– Помню. Тебя не хватало даже на то, чтобы застонать.

– Точно. Потому что я очень старалась не издавать ни звука. Хотя иногда еле сдерживалась.

С нацистским акцентом я сказал:

– Ми знать спосоп заставлять вас кончай и кричай.

– Ни за что, фашистская сволочь!

– Как я видеть, фройляйн хотеть докасательстфф?

– Да, мне нужны доказательства.

Спустя некоторое время она сказала:

– Не назову этот вечер уж слишком удачным, но для нас он закончился очень хорошо, так ведь? И я начинаю думать, что ты прав. В этом человеке действительно словно есть какая-то тайна. Только что нам за дело? Мы с ними никогда больше не встретимся.

Но, разумеется, мы встретились снова.

Через неделю или дней через десять после первого совместного застолья я вышел однажды вечером из своего отеля и уже миновал половину Девятой авеню, когда услышал, как кто-то окликнул меня по имени. Оглянувшись, увидел Глена Хольцмана. Он был в костюме, при галстуке, с «дипломатом».

– Меня опять задержали сегодня на работе, – пожаловался он. – Пришлось позвонить Лайзе и сказать, чтобы ужинала без меня.
Страница 5 из 21

Ты уже успел поесть? Не хочешь заскочить куда-нибудь и перекусить?

Но я уже поужинал и сообщил ему об этом.

– Тогда, может, просто выпьешь чашку кофе со мной за компанию? Я не хожу по дорогим ресторанам. Меня вполне устраивают «Пламя» или «Утренняя звезда». У тебя найдется немного времени?

– К сожалению, нет, – ответил я, указывая дальше вдоль Девятой авеню. – Я как раз спешу на важную встречу.

– Ладно, тогда пройду с тобой пару кварталов. Буду сегодня послушным мальчиком и закажу себе в «Пламени» только греческий салат. – Он похлопал себя чуть ниже груди. – Стараюсь избавляться от лишнего веса, – пояснил он, хотя, на мой взгляд, фигура его выглядела идеально.

Мы подошли к углу Пятьдесят восьмой улицы и вместе перешли на другую сторону. У входа в кафе «Пламя» он сказал:

– Здесь я с тобой расстанусь. Надеюсь, твоя встреча пройдет удачно. Какое-то интересное дело?

– Оно находится на той стадии, – нашел отговорку я, – когда еще трудно сказать, насколько оно интересное.

На самом же деле никаким расследованием я не занимался, а направлялся на встречу группы «Общества анонимных алкоголиков» в подвале собора Святого Павла. Полтора часа потом я сидел на раскладном металлическом стульчике и пил кофе из пластмассового стаканчика. В десять часов мы хором пробормотали свое традиционное завершающее обращение к Всевышнему, сложили стулья, и некоторые члены группы заглянули в «Пламя» подкрепиться или справить другие нужды. Я опасался нарваться там на Хольцмана, ковыряющего вилкой остатки греческого салата, но он уже успел уйти домой в свою квартирку под самым небом. Я заказал еще кофе с английскими тостами, начисто позабыв о нем.

Как-то через пару недель я видел его на остановке автобуса на Девятой авеню, но он меня не заметил. В следующий раз мы с Элейн устроили себе поздний ужин в заведении Армстронга и вышли на улицу в тот момент, когда Хольцманы подъехали в такси к парадному подъезду своего здания наискосок через площадь. А еще какое-то время спустя я случайно подошел днем к окну своего номера и увидел мужчину, очень похожего на Глена Хольцмана, который вышел из магазина фото и видеокамер, расположенного на другой стороне улицы от моего отеля, и пешком направился на запад.

Моя комната находится на одном из верхних этажей, а потому человек, замеченный мной, мог запросто оказаться кем-то другим, но что-то в его походке и манере держать себя напомнило о Хольцмане.

Но настала уже середина июня, когда нам выпал случай снова поговорить. Это был вечер в середине недели, причем достаточно поздний. По крайней мере уже перевалило за полночь, это точно. Я побывал на встрече АА и выпил кофе на обратном пути. Вернувшись в номер, взялся за книгу, но обнаружил, что не в состоянии читать, включил телевизор, но ничего не хотелось смотреть.

Со мной такое случается. Некоторое время я успешно боролся с охватившим меня внутренним беспокойством, но потом решил послать все к черту, схватил с вешалки пиджак и вышел из отеля. Пошел сначала на юг, потом на запад, а добравшись до заведения «У Грогана», занял место за стойкой.

Бар «У Грогана» на углу Пятидесятой улицы и Десятой авеню – это старомодная ирландская забегаловка из числа тех, каких в свое время было полно в «Адской кухне»[5 - Так называется район Манхэттена, ранее имевший славу крайне неблагополучного.]. Сейчас их становится все меньше, хотя «У Грогана» еще не удостоился чести получить бронзовую мемориальную доску от городской комиссии охраны памятников старины. Слева от входа тянется длинная стойка бара, справа расположены отдельные кабинки и столики. На задней стене висит доска для игры в дартс, выложенный керамической плиткой пол усыпан опилками, а обитый тисненой жестью потолок давно нуждается в ремонте.

Здесь редко собирается много народа, и эта ночь не стала исключением. Берк хозяйничал за стойкой, успевая смотреть какой-то старый фильм по одному из кабельных каналов. Я заказал колу, и он принес заказ. Я спросил, заходил ли Мик, но он покачал головой и сказал:

– Позже.

Для него это была длинная речь. Бармены в «У Грогана» обычно молчуны. Это входит в должностные обязанности.

Попивая колу, я осматривал зал. Попалось несколько знакомых лиц, но недостаточно хорошо знакомых, чтобы даже обменяться приветами, что меня вполне устраивало. Я тоже стал смотреть кино. Не знаю, что мешало мне включить тот же канал дома, но там я не в силах был заставить себя смотреть телевизор вообще; даже усидеть на одном месте стало проблемой. А здесь, окутанный клубами табачного дыма и запахом пролитого пива, я чувствовал себя удивительно уютно.

На экране Бетт Дэвис глубоко вздохнула и тряхнула пышными волосами. Еще невероятно молодая Бетт Дэвис.

Как ни удивительно, но фильм увлек меня, а потом я погрузился в собственные мысли, приятные фантазии. Меня вывел из этого состояния звук собственного имени. Я повернулся и увидел Глена Хольцмана. На нем была коричневая ветровка поверх клетчатой спортивной рубашки. Я впервые увидел его одетым не в строгий деловой костюм.

– Мне что-то не спалось, – сказал он. – Пошел к Армстронгу, но там не протолкнешься. Вот и подался сюда. Что ты пьешь? «Гиннесс»? Странно. Тогда почему у тебя в стакане кубики льда? Они его так здесь подают?

– Это кока-кола, – сказал я, – но у них есть разливной «Гиннесс», и они добавят в него льда, если захочешь.

– Я его не хочу вообще. Со льдом или без, – сказал он. – Да, но чего же я хочу?

Берк уже стоял перед нами. Он не произнес ни слова приветствия и продолжал молчать.

– Какие сорта пива у вас есть? Впрочем, забудьте об этом. Что-то не тянет на пиво. Как насчет «Джонни Уокера» с красной этикеткой? Тогда налейте со льдом и немного разбавьте водой.

Берк принес напиток, но воду подал отдельно в небольшой рюмке. Хольцман долил воду в свой бокал, посмотрел смесь на свет и отхлебнул. На меня при этом нахлынуло воспоминание или, скорее, воскресла память об ощущении. Меньше всего мне сейчас хотелось спиртного, но на секунду я почувствовал во рту дьявольский привкус виски.

– Мне нравится это местечко, – сказал он, – хоть я редко сюда заглядываю. А ты?

– Для меня подходит.

– Часто заходишь?

– Не слишком. Но я знаком с хозяином.

– В самом деле? Разве это не тот парень, которому дали кличку Мясник?

– Не слышал, чтобы кто-то называл его так, – сказал я. – Думаю, какой-то репортер просто придумал прозвище. Возможно, тот же самый, который начал называть местных уличных хулиганов Западниками.

– Но сами они себя так не называют?

– Теперь уже стали называть, – ответил я. – Хотя прежде им ничего подобного в голову не приходило. Но вот что касается Мика Баллу, могу тебе дать один совет. Не используй прозвище Мясник, обращаясь к нему в его собственном заведении. Никто себе этого не позволяет.

– А если случайно вырвется?

– Не переживай особенно.

– Я бывал здесь… Даже не знаю, но несколько раз, это точно. А его пока ни разу не видел. Думаю, узнал бы по фотографиям. Он ведь настоящий здоровяк, верно?

– Да.

– Позволь поинтересоваться, если не возражаешь: как ты с ним познакомился?

– О, я знаю его уже много лет, – сказал я. – Наши дорожки пересеклись очень давно.

Он отпил виски.

– Держу пари, тебе есть что о
Страница 6 из 21

нем порассказать, – бросил он небрежно.

– Из меня никудышный рассказчик.

– Не знаю, не знаю. – Он достал из бумажника визитную карточку и подал мне. – У тебя найдется время как-нибудь пообедать вместе, Мэтт? Позвони мне на днях. Обещаешь?

– Если на днях, то обещаю.

– Надеюсь на твое слово, – сказал он. – Потому что хотел бы поговорить с тобой серьезно. И кто знает, быть может, из этого что-то получится.

– Например?

– Например, книга. О делах, которые ты расследовал, о разных типах, с кем водил дружбу. Не удивлюсь, если из твоих воспоминаний получится готовый бестселлер – только запиши.

– Я не писатель.

– Если у тебя есть материал, найти автора не составит труда. А у меня такое предчувствие, что материалов у тебя навалом. Но мы сможем обсудить это за обедом.

Он ушел через несколько минут. Когда фильм закончился, я и сам собрался восвояси, но в этот момент как раз появился Мик, и мы с ним засиделись почти до утра. Хольцману я сказал, что плохой рассказчик, но с Миком поделился несколькими историями, а он в долгу не остался и тоже предался воспоминаниям. Он пил ирландское виски, а я – кофе, и мы не сдвинулись с места, когда Берк уже запер входную дверь и начал переворачивать стулья на столы для уборки.

Когда мы выбрались на улицу, небо уже просветлело.

– Сейчас мы где-нибудь позавтракаем, – сказал Мик, – а потом придет время для нашего сборища мясников в церкви Святого Бернарда.

– Без меня, – отозвался я. – Что-то слишком устал. Пора домой.

– Какой ты скучный! – сказал он, но подвез меня до гостиницы. – Впрочем, мы провели хорошую ночку, как в старые добрые времена, – добавил он, когда мы добрались до отеля. – Жаль, что все так быстро закончилось.

– Последнее, чего мне хотелось бы, – сказал я Элейн, – так это написать книгу о своих увлекательных похождениях. Но даже если бы идея пришлась мне по вкусу, то как раз с ним я бы не хотел связываться. Стоит ему задать вопрос, и я автоматически начинаю искать способ уклониться от ответа.

– Интересно, почему так происходит?

– Сам не знаю. С какой стати он завел со мной разговор о книге? Его фирма выпускает издания только крупного формата. И он вообще даже не редактор, а юрист.

– Вероятно, у него много знакомых в других издательствах, – предположила она. – Наверное, решил подзаработать, издав книжку на стороне.

– Он что-то явно задумал.

– Выражайся яснее, пожалуйста.

– О чем-то он умалчивает, хитрит. Ему что-то нужно, но он не говорит прямо, что именно. Скажу тебе больше: я не верю в его намерение издать мою книгу. Если бы ему хотелось именно этого, он бы подошел к делу иначе.

– Так чего он на самом деле добивается?

– Понятия не имею.

– Не так трудно узнать, – сказала она. – Просто пообедай с ним.

– Быть может, пообедаю, – кивнул я. – Но не лучше ли будет оставаться в неведении по поводу его планов?

Наша следующая встреча состоялась только в первую неделю августа. Уже ближе к вечеру я сидел за столиком у окна в кафе «Утренняя звезда», ел порцию пирога, пил кофе и листал номер «Ньюсдэй», которую кто-то оставил на соседнем столе. Тень упала на газетную полосу, я поднял взгляд и увидел Хольцмана по другую сторону витрины кафе. Он ослабил узел галстука, расстегнул верхнюю пуговицу сорочки, а пиджак снял и перебросил через руку. При этом он улыбнулся, указал пальцем сначала на себя, а потом на входную дверь. Как я истолковал этот жест, он означал желание присоединиться ко мне, и не ошибся.

– Рад снова увидеться с тобой, Мэтт. Не будешь возражать, если сяду рядом? Или ты кого-то ждешь?

Я указал на стул напротив себя, и он занял его. Подошла официантка с меню, но он взмахом руки отослал ее, попросив только чашку кофе. Сказал, что надеялся на звонок от меня; ему хотелось поговорить со мной за обедом.

– Но, как я понял, ты был занят, – сказал он.

– Да, очень много работы.

– Могу себе представить.

– А кроме того, – добавил я, – если честно, то меня не заинтересовала идея выпустить книгу. Если бы мне даже было о чем написать, я предпочел бы не делать этого.

– Ни слова больше! – воскликнул он. – Я уважаю твое решение. Но кто сказал, что тебе обязательно браться за книгу, чтобы мы могли вместе пообедать? Мы бы нашли другие темы для беседы.

– Что ж, когда мой рабочий график станет чуть менее плотным…

– Разумеется.

Принесли кофе. Он нахмурился, глядя на чашку, и протер лоб салфеткой.

– Даже не понимаю, почему заказал кофе, – сказал он. – Куда разумнее пить ледяной чай в такую-то жару. Но здесь достаточно прохладно, не правда ли? Слава богу, что теперь везде есть кондиционеры.

– Воистину. Аминь.

– А ты знаешь, что в общественных местах поддерживают более низкую температуру летом, чем зимой. Если бы в январе здесь стоял такой же холод, мы бы уже жаловались управляющему. Вот и удивляйся потом, когда периодически дает о себе знать энергетический кризис. – Он обаятельно улыбнулся. – Видишь? Мы бы нашли множество вещей, которые можно обсудить. Погода. Энергетический кризис. Странности американского образа мышления и общенационального характера. Нам с тобой скоротать час за ленчем – раз плюнуть.

– Если только мы не исчерпаем все темы гораздо быстрее.

– О, как раз это меня ничуть не тревожит. Между прочим, как поживает Элейн? Лайза не виделась с ней после того, как они завершили обучение на тех курсах.

– У нее все хорошо.

– Она записалась на какие-нибудь другие курсы этим летом? Лайза очень хотела, но побоялась, что беременность помешает.

Я сказал, что Элейн скорее всего пойдет снова учиться осенью, а лето решила оставить свободным, чтобы мы чаще могли устраивать себе продолжительные выходные дни.

– Лайза не раз говорила, что хочет ей позвонить, – сказал он, – но, кажется, так и не собралась.

Он спокойно помешивал ложечкой кофе, но вдруг резко бросил реплику:

– Она потеряла ребенка. Думаю, вам едва ли известно об этом.

– Боже милостивый! Мы ничего не знали. Сочувствую вашему горю, Глен.

– Спасибо.

– Когда это…

– Точно не помню. Дней десять назад, наверное. Так примерно. Только пошел седьмой месяц. Но здесь можно увидеть и светлую сторону. Все могло обернуться хуже. Врачи сказали, что плод был сильно деформирован. Ребенок все равно долго не прожил бы. Вообрази, если бы она все же родила ребеночка, а потом лишилась. Ее сердце было бы окончательно разбито, как мне представляется.

– Я тебя хорошо понимаю.

– А ведь это ей очень хотелось иметь ребенка, – сказал он. – Я до сих пор не испытывал большого желания. Могу обойтись и дальше. Но ей малыш был необходим, и я решил: почему бы и нет? Кстати, медики говорят, что мы можем попробовать еще раз.

– Ну и…

– А я теперь уже не уверен ни в чем. По крайней мере не сразу. Забавно, я ведь не собирался рассказывать тебе об этом. Наверное, ты хороший детектив, если люди откровенничают с тобой, когда ты их даже не просишь. Извини, можешь продолжать читать газету. – Он поднялся и бросил через стол две долларовые бумажки. – За кофе, – сказал он.

– Но здесь слишком много.

– Оставишь щедрые чаевые, – сказал он. – И позвони мне, когда найдешь время. Мы все-таки пообедаем вместе.

Когда я передал содержание нашего разговора Элейн, ее первым порывом было позвонить Лайзе. Она набрала номер,
Страница 7 из 21

попала на автоответчик и положила трубку, не оставив сообщения.

– До меня дошло, – объяснила она, – что Лайза вполне может справиться со своим горем и без моей поддержки. Все, что нас когда-либо связывало, это курсы, а занятия закончились два месяца назад. Я сочувствую ей, от всей души сочувствую, но зачем мне вмешиваться в ее дела?

– Нет никакой необходимости.

– Вот и я так посчитала. Наверное, я все-таки получаю пользу от общения с анонимными алкоголиками. И получала бы больше, если ходила к ним чаще, чем раз в три или четыре недели.

– Плохо, что тебе так не нравится участвовать в их собраниях.

– Надоедает сплошное нытье. Меня тошнит от него. Если бы не это, остальное было бы прекрасно. А как ты? Глен не стал тебе нравиться больше после того, как поделился с тобой горем?

– Казалось бы, должен был, – сказал я. – Но я все равно не хочу с ним обедать.

– О, ты скоро обнаружишь, что у тебя нет выбора, – усмехнулась она. – Он от тебя не отстанет, и однажды утром ты проснешься и поймешь: он твой самый лучший новый друг. Вот увидишь.

Но все сложилось совершенно по-другому. Минуло шесть или даже семь недель, когда я не только не видел Глена Хольцмана даже мельком, но и вообще забыл о нем. А затем вмешался некто, вооруженный пистолетом, и все изменил. С того вечера я думал о Глене гораздо чаще и дольше, чем в то время, пока он был жив.

Глава 3

Через час я знал все, что стало известно Лайзе Хольцман.

Мы с Элейн сходили тем вечером на ранний сеанс в кино, потом поужинали и приехали к ней домой, пропустив только первые пять минут очередной серии «Закона Лос-Анджелеса».

– Не хотела упоминать об этом, – сказала Элейн, когда серия закончилась, – потому что это политически некорректно, но мне смертельно надоел Бенни[6 - Один из героев сериала «Закон Лос-Анджелеса».]. Он просто непроходимо туп.

– А чего ты от него хочешь? – спросил я. – Он же по роли умственно отсталый.

– Ты тоже не должен так говорить. Правильная формулировка: человек с пониженными способностями к обучению.

– Хорошо.

– Но, знаешь, мне плевать на корректность! – взорвалась она. – В чашке Петри можно вырастить культуру с более высоким коэффициентом интеллекта. Его надо либо вылечить, либо убрать к черту из сериала. Но если уж начистоту, то я так думаю о многих людях, с которыми сталкиваюсь в жизни. Чем хочешь заняться теперь? Там нет футбола, на спортивном канале?

– Давай посмотрим новости.

Мы переключились на новостную программу, не слишком внимательно глядя на экран, а больше слушая. И я насторожился, только когда бойкая ведущая выпуска начала репортаж об убийстве в центре города, потому что по-прежнему реагирую на новости о местных преступлениях, как старый далматинец вскидывает уши при звуках пожарного гонга. Когда же она назвала место стрельбы, Элейн заметила:

– Это в твоем районе.

Но диктор уже считывала с телесуфлера данные убитого: Глен Хольцман, тридцати восьми лет, проживавший на Западной Пятьдесят седьмой улице Манхэттена.

Затем пошла коммерческая реклама, я взял пульт и выключил телевизор.

– Не думаю, что на Западной Пятьдесят седьмой могли жить сразу два Глена Хольцмана, – сказала Элейн.

– Едва ли.

– Бедная девочка. Когда мы встречались в последний раз, у нее был муж и намечался ребенок. И с чем она осталась теперь? Как думаешь, мне стоит ей позвонить? Нет, конечно, не стоит. Я не позвонила после потери ребенка, и сейчас не надо вмешиваться. Или все-таки нужно? Можем мы хоть что-то для нее сделать?

– Мы с ней почти не знакомы.

– Верно. И она сейчас, вероятно, окружена толпой. Полицейские, репортеры, киношники. Так ведь?

– Либо так, либо она еще ничего не знает.

– Как она может не знать? Разве полицейские не обязаны скрывать имя жертвы, если близкие родственники еще не поставлены в известность? Они все время повторяют, что такие у них правила.

– Да, теоретически они обязаны поступать именно так, но очень часто кто-нибудь намеренно или случайно нарушает инструкции. Такого происходить не должно, но происходит, как и многое другое в этой жизни.

– Неужели это правда? Что-то здесь не так. Его не могли убить.

– О чем ты?

– Ради всего святого, Мэтт! – воскликнула она. – Он был умным и достаточно молодым мужчиной с отличной работой, с роскошной квартирой, с женой, безумно влюбленной в него! И он всего-навсего вышел на прогулку, а потом… Они вроде бы упомянули, что он собирался позвонить по телефону, верно?

– Да.

– Вероятно, хотел узнать, не нужно ли купить что-нибудь для ужина в индийском ресторане. Господи, как думаешь, она слышала выстрелы?

– Откуда мне знать?

Элейн нахмурилась:

– В меня это вселяет безотчетную тревогу. Ведь все воспринимается по-другому, если лично знал человека, правда? И кроме того, здесь что-то неправильно.

– Убийства не бывают правильными.

– Я не имею в виду моральный аспект. Мне представляется, что совершена ошибка. Какого-то космического масштаба ошибка. Он был не из тех людей, в кого стреляют на улице. Понимаешь теперь, что я имею в виду? Это значит, что в опасности мы все.

– С чего ты это взяла?

– Если такое случилось с ним, – ответила она, – то может случиться с каждым из нас.

Похоже, весь город разделял ее точку зрения.

Утренние газеты были заполнены отчетами о преступлении. Причем не только бульварные издания, но даже «Нью-Йорк таймс» вынесла репортаж на первую полосу. Местные телевизионные компании сообщали любую новую подробность. Тем более что офисы и студии многих из них находились от места убийства всего в нескольких кварталах, а потому их сотрудники взволновались едва ли не сильнее, чем зрители.

Не могу сказать, чтобы сидел у телевизора как приклеенный, но даже я смог увидеть интервью с Лайзой Хольцман, с жителями окрестных домов и с полицейскими чинами всех мастей – от сыщика отдела убийств полиции Манхэттена до начальника участка, отвечавшего за север центральной части района. Все копы твердили одно и то же: что это ужасное преступление, что оно не может остаться безнаказанным и что все силы охраны правопорядка круглосуточно трудятся над этим делом и продолжат работать, пока убийца не окажется за решеткой.

Много времени на это не потребовалось. По официальной оценке, смерть наступила в 21.45 в четверг, а в течение двадцати четырех часов уже было объявлено об аресте преступника.

«Подозреваемому жителю “Адской кухни” предъявлено обвинение, – прошел анонс в новостной программе. – Смотрите выпуск в одиннадцать».

И в одиннадцать мы послушно уселись перед телевизором. Нам показали подозреваемого с руками, скованными наручниками за спиной. Потом он повернулся лицом к камере: глаза округлены от страха и отчаяния.

– Боже! Ты только посмотри на него! – сказала Элейн. – Это какой-то ходячий кошмар, а не человек. В чем дело, милый? Только не говори, что ты его знаешь. Не может быть!

– Я с ним не знаком, – ответил я, – но в лицо узнаю. Он мелькал у нас в округе. Кажется, его зовут Джордж.

– И что он собой представляет?

Я не мог ответить ей, зато все знали репортеры телевидения. Его полное имя Джордж Садецки, сорок четыре года, безработный, ветеран войны во Вьетнаме, нищий попрошайка, известный в кварталах, прилегавших к Западным Пятидесятым улицам. Его
Страница 8 из 21

обвинили в предумышленном убийстве без отягчающих вину обстоятельств путем нанесения огнестрельных ранений, повлекших за собой смерть Глена Хольцмана.

Глава 4

В субботу утром я взял напрокат машину, и мы уехали из города, перебравшись на сто миль выше по течению Гудзона. Три ночи мы провели в гостинице, перестроенной в колониальном стиле, в районе Колумбия[7 - Не следует путать с округом Колумбия, в котором находится столица США – г. Вашингтон.], спали в постели под балдахином на четырех столбах, пользовались рукомойником за отсутствием водопровода и керамическим ночным горшком. Телевизора в номере тоже не было. Так что все трое суток мы не смотрели новостей по «ящику» и не читали газет.

В Нью-Йорк мы вернулись ближе к вечеру вторника. Я завез Элейн домой, сдал машину в прокатную фирму, а когда оказался у себя в отеле, то застал в фойе двух стариков, обсуждавших убийство Хольцмана.

– Я этого убийцу встречал много раз за последние годы, – говорил один из них. – То начнет протирать без спроса лобовые стекла машин на перекрестках, то проcто клянчит мелочь у прохожих. Но я все время чувствовал: что-то с этим сукиным сыном не так. Когда живешь в таком городе, как Нью-Йорк, поневоле вырабатываешь инстинкт на опасность.

«Жестокая расправа на Одиннадцатой авеню», как окрестила дело «желтая» пресса, все еще мусолилась в средствах массовой информации, несмотря на отсутствие новых деталей. В нем соединились два элемента, которые захватили и не отпускали воображение обывателя. Во-первых, жертвой стал молодой городской профессионал высокой квалификации, то есть человек из числа тех, с кем ничего подобного произойти никак вроде бы не могло. А во-вторых, убийца оказался представителем отвратительной и огромной армии бездомных и нищих. Рядовым солдатом этой грязной и внушавшей страх армии.

Бездомные и обездоленные слишком долго обитали среди нас, а их число непомерно возросло за последние годы. И у благополучного населения города, по словам работников благотворительных организаций, наступила стадия «истощения способности к состраданию». Подспудно внутри нас зрела ненависть к бездомным бродягам, а теперь для ненависти появился и необходимый мотив, понятная каждому причина. Мы часто ловили себя на мысли, что от них исходит некая смутная, до поры не слишком серьезная, но угроза. От них дурно пахло, они разносили инфекционные болезни, по ним ползали вши. Их существование могло вызывать чувство вины, но гораздо более мощным было ощущение, что во всей системе наступил какой-то важный сбой, и они появились рядом с нами только потому, что рушились сами устои цивилизации.

Но кто мог представить, что они могут оказаться вооружены и реально опасны, готовые начать еще и стрельбу?

«Примите же меры, ради бога! Уберите их с наших улиц. Избавьтесь нас от них!»

История продержалась в новостях всю неделю, но стала постепенно терять актуальность, когда заголовки первых полос газет отдали самоубийству владельца крупной строительной компании. (Он пригласил своего адвоката и двух близких друзей к себе в роскошный пентхаус, налил им выпить и сказал: «Вы нужны мне как свидетели, чтобы избежать обычных в таких случаях лживых домыслов о подозрительных обстоятельствах смерти». А затем, не дав им возможности даже задуматься над смыслом сказанного, вышел на террасу и перепрыгнул через перила, рухнув в полной тишине с высоты шестьдесят второго этажа.)

В пятницу вечером мы с Элейн обосновались в ее квартире. Она приготовила итальянскую пасту с салатом, и мы уселись ужинать перед телевизором. Ведущая позднего выпуска новостей пыталась увязать одну историю с другой, противопоставляя строительного магната, имевшего все причины для того, чтобы жить, но покончившего с собой, с Джорджем Садецки, жизнь которого выглядела бессмысленной, но отнявшего ее у другого человека. Я заметил, что не вижу между ними очевидной связи, и Элейн объяснила, что только так журналистка могла засунуть обе трагические фигуры в один абзац.

Затем они показали в записи интервью с человеком, названным только по имени – Барри. Это был худощавый чернокожий мужчина с поседевшими уже волосами и в очках с роговой оправой, которого представили как друга предполагаемого убийцы.

Джордж, сказал он, был добрейшим малым. Любил сидеть на скамейках, часто отправлялся на прогулки. Никому не причинял неудобств и не хотел, чтобы люди причиняли неудобства ему.

– Вот тоже важная новость, – съязвила Элейн.

Джордж не любил попрошайничать, клянчить у незнакомых людей. Если ему нужны были деньги на пиво, он скорее бы собрал по помойкам алюминиевую тару и отнес в пункт сбора. И мусора вокруг баков никогда не разбрасывал; все укладывал обратно, чтобы никого не злить.

– Истинный защитник окружающей среды выискался, – сказала Элейн.

И он всегда был тихоней, рассказывал дальше Барри. Говорил ли Джордж когда-нибудь, что у него есть пистолет? Барри точно не помнил, но, возможно, он слышал от него что-то такое. Но поймите: Джордж много о чем говорил. Он побывал во Вьетнаме и нередко путал прошлое с настоящим. Он мог рассказать, как сделал что-то, а ты не понимал, произошло это вчера или двадцать лет назад, а быть может, такого и вовсе не было. Привести пример? Ну, вот он рассказывал, как жег хижины из огнемета. Как убивал людей. Когда он заводил речь об огнемете и хижинах, ты хотя бы понимал, что он вспоминает прошлое двадцатилетней давности, если не врет, потому что на Западной Пятьдесят седьмой улице никаких хижин и огнеметов не было и быть не могло. Но вот что касается стрельбы в людей, то тут дело другое.

– С вами была Эмми Вассбиндер из «Адской кухни», – завершила сюжет репортерша, – где нет хижин и огнеметов, а вот стрельба по людям – другое дело.

Элейн приглушила звук.

– Я обратила внимание, что название «Адская кухня» снова в ходу, – сказала она. – А что случилось с Клинтоном?

– Когда нужно задрать стоимость жилья в том районе, его величают Клинтоном, – ответил я. – Тогда начинаются разговоры о смене общественного статуса основной массы жителей и о посадках деревьев. Но если речь о стрельбе и торговле наркотой, то это по-прежнему «Адская кухня». Глен Хольцман жил в роскошном высотном доме в Клинтоне. А смерть нашел в двух шагах от него в «Адской кухне».

– У меня мелькнула схожая мысль.

– Я встречался с этим Барри прежде, – сообщил я. – С этим самым другом Джорджа.

– В своем районе?

– На встрече группы.

– Так он тоже в программе?

– Как сказать. Он там вертелся. Но явно не ведет трезвый образ жизни. Ты же только что видела, как он лакал пиво прямо перед телекамерой. Видимо, один из тех парней, кто иногда бывает трезвым между запоями и приходит на наши встречи, чтобы попить дармового кофе и побыть среди людей.

– А у вас таких много?

– Конечно, хватает, хотя многие в итоге завязывают насовсем. Но являются и те, кто вообще никогда не имел проблем со спиртным, а заходят просто погреться. Это новая проблема для групп АА, особенно сейчас, когда бездомных развелось такое количество. Некоторые группы даже перестали готовить к собраниям кофе и печенье, потому что халява привлекает слишком много посторонних людей сама по себе. Это сложная ситуация. С одной
Страница 9 из 21

стороны, невозможно принимать всех подряд, но с другой – нужно знать, что у вас всегда найдется место для настоящего алкаша, которому нужна помощь.

– А этот Барри – алкоголик?

– Вероятно, – ответил я. – Ты же слышала, как он рассказал всему миру, что день за днем проводит на скамейке в парке с банкой пива в руке. Но единственный реальный критерий для проверки состоит в том, делает ли алкоголь твою жизнь невозможной и неуправляемой, а только сам Барри в состоянии ответить на этот вопрос. Он может заявить, что ему вполне комфортно и так, что наверняка окажется правдой. Как я могу судить об этом?

– А что ты скажешь о Джордже?

Я пожал плечами:

– Не думаю, что хоть однажды видел его на наших встречах. Хотя с большой долей уверенности можно предполагать, что его жизнь была как раз неуправляемой. Его одежду и образ жизни еще можно списать на эксцентричный характер, но если ты начинаешь стрелять на улицах в незнакомых людей, значит, что-то с тобой очень сильно не в порядке. Но разве мы можем утверждать, что пиво всему виной? Я, например, не уверен в этом. Возможно, он насобирал пустых цинковых банок в таком количестве, что допился потом до безумия, но с таким же успехом мог быть совершенно трезвым, но решить, что Глен Хольцман – родственник сестры Хо Ши Мина. Несчастный придурок!

– Барри назвал его добрым человеком.

– Он, наверное, и был добрым, – сказал я. – Но до прошлой недели, когда вдруг превратился в злого человека.

Я остался у нее на ночь, а до своего отеля добрался только после обеда на следующий день. Задержался у стойки, чтобы проверить почту и телефонные сообщения. Затем поднялся в номер. Какой-то мистер Томас звонил мне дважды. Вчера вечером и в половине одиннадцатого этим утром. Он оставил свой номер, начинавшийся с цифр 718, а это означало Бруклин или Куинс. Номер был мне незнаком, да и фамилия ничего не вызывала в памяти.

Еще одно сообщение оставила накануне в одиннадцать вечера Джен Кин, и оставленный ею номер я когда-то знал наизусть. Какое-то время я всматривался в буквы ее имени и фамилии, потом в семь цифр телефонного номера. Его я не набирал уже достаточно давно, и если бы она не продиктовала его, пришлось бы рыться в справочнике.

Интересно, что ей от меня понадобилось.

«Это может быть все что угодно, – подумал я. Вероятно, связано с АА». Возможно, она возглавляла теперь новую группу в Сохо или в Трайбеке и хотела, чтобы я там выступил. Или ей попался новичок, история которого походила на мою, и она решила, что именно я смогу лучше всех помочь ему.

Или что-то личное. Быть может, собралась замуж и сочла необходимым информировать меня об этом.

А быть может, она только что с кем-то порвала отношения и почему-то захотела поставить меня в известность.

Чем гадать, проще было выяснить. Я снял трубку и набрал ее номер. На четвертом гудке со щелчком включился автоответчик, и ее голос предложил мне оставить сообщение после сигнала. Но стоило мне начать наговаривать его, как она сама прервала меня, подойдя к телефону. Я дождался, чтобы она отключила автоответчик, а потом спросила, как я поживаю.

– Жив и трезв, – сказал я.

– Жив и трезв. Ты по-прежнему всем так отвечаешь? Стандартным набором слов?

– Нет, только тебе.

– Что ж, старина, мое состояние можно описать этими же словами. Вот справила очередную годовщину в мае.

– Двадцать седьмое мая, верно?

– Неужели ты смог запомнить?

– Я все запоминаю.

– А твоя годовщина осенью. Я ничего не запоминаю в отличие от тебя. В этом месяце или в следующем?

– В следующем. Четырнадцатого ноября.

– В День ветеранов. Нет, я, конечно, ошибаюсь. День ветеранов у нас одиннадцатого.

Ни она, ни я не были трезвы, когда наши жизненные пути впервые пересеклись. Мы встретились, когда я работал над одним из своих расследований. За несколько лет до этого в районе Борум-Хилл Бруклина женщина была убита ножом для колки льда. Все указывало на то, что преступление совершил серийный убийца. Когда я уже ушел из полиции, они поймали маньяка, но вот только оказалось, что он никак не мог совершить именно того убийства. И отец жертвы нанял меня, чтобы я покопался в остывших уже углях и попытался найти реального виновника.

В то время, когда было совершено преступление, Джен Кин была замужем за человеком по имени Корвин, а жила по соседству с убитой женщиной в Бруклине. К моменту начала моего расследования она давно развелась и перебралась на Манхэттен. Это и привело меня однажды в ее коморку на Лиспенард-стрит, где мы первым делом распили бутылку, крепко накачались, а потом очень быстро оказались вдвоем в одной постели.

Мне казалось, что мы отлично подходили друг другу по обоим параметрам, но прежде чем я сумел убедить ее в этом на практике, она заявила о невозможности наших дальнейших отношений. По ее словам, она уже однажды обращалась к анонимным алкоголикам, а сейчас преисполнилась решимости сделать новую серьезную попытку, и простой здравый смысл подсказывал: невозможно наладить трезвый образ жизни, если якшаешься с горьким пьяницей. Я пожелал ей удачи и оставил в мире церковных подвалов и бодрых, но дурацких, по моим представлениям в ту пору, лозунгов.

Но прошло совсем немного времени, и мне тоже пришлось искать дорожку в тот мир. Пару раз меня откачивали в реанимации, потом я лежал в больнице с сильнейшей алкогольной интоксикацией. У меня находилось достаточно силы воли, чтобы не пить несколько дней подряд, но в конце концов я неизменно покупал бутылку и устраивал себе праздник в честь собственной трезвости.

Однажды ночью я оказался у нее на пороге, не в силах придумать другого способа, как дожить до утра и напиться. Она дала меня кофе и позвонила переночевать на диване в гостиной. Через пару дней я вернулся, и спать на диване одному мне уже не пришлось.

Обычно советуют не начинать серьезных отношений на ранней стадии трезвого образа жизни, сохраняя стабильное эмоциональное состояние, и я верю, что это правильно. Но мы каким-то образом ухитрялись не пить, и пару лет составляли друг другу трезвую компанию. Вместе мы никогда не жили, но было время, когда я гораздо чаще ночевал у нее, нежели у себя дома. Она освободила пространство в гардеробе для моих вещей и выделила часть стенного шкафа. Со временем многие мои знакомые привыкли, что меня нужно искать у Джен, если не заставали в гостиничном номере.

Так продолжалось достаточно долго. Иногда нам было хорошо вместе, порой – очень плохо, но однажды настал момент, когда мотор наших отношений стал скрежетать и кашлять, а потом заглох, полностью износившись. Впрочем, скорее, у нас обоих просто кончилось топливо. Мы не ссорились и не устраивали из случившегося трагедии. Нельзя даже было применить штампованную формулировку, что мы не сошлись характерами. Но любовь кончилась, истощив саму себя – это факт.

– Мне необходимо поговорить с тобой, – сказала она теперь.

– Выкладывай, что там у тебя.

– Мне нужна помощь, – сказала она, – но я не хочу обсуждать это по телефону. Ты можешь приехать ко мне?

– Конечно, – ответил я, – но только не сегодня. У нас с Элейн есть планы на нынешний вечер.

– Я ведь знакома с Элейн, верно?

– Да, вы с ней встречались.

Как-то в субботу мы бродили по картинным галереям в Сохо и в одной из
Страница 10 из 21

них натолкнулись на Джен.

– По-моему, это случилось месяцев шесть назад.

– Нет. Раньше. Я встретила вас на выставке Руди Шииля в галерее Полы Кэннинг, а вернисаж прошел в конце февраля.

– Боже, значит, уже так давно? Как летит время! Не успеваешь замечать.

– Точно, – сказала она. – Со мной та же история.

Разговор завис. Мы немного помолчали.

– Так вот, – сказал я, – сегодняшний вечер исключается. Насколько у тебя все срочно, Джен?

– Насколько срочно?

– Да. Потому что я могу сорваться к тебе прямо сейчас, если это действительно очень важно. Но если дело терпит до завтра…

– Завтра меня вполне устроит.

– Ты все еще посещаешь субботние встречи на Форсит-стрит? Я мог бы встретиться с тобой там.

– Боже, я не бывала на Форсит-стрит целую вечность. И вообще, мне бы не хотелось увидеться с тобой на собрании. Будет лучше, если ты приедешь сюда, если не возражаешь.

– Ничуть. Назначай время.

– Назначай сам. Я буду дома весь день.

– В два?

– В два будет прекрасно.

Повесив трубку, я продолжал сидеть на краю постели, гадая, какая помощь ей от меня потребовалась и почему она не могла просто все решить по телефону. А потом сказал себе: ты скоро все узнаешь, и если честно, то не очень-то тебя это волнует, иначе ты бы уже находился в пути к ней. У меня не оставалось никаких важных дел до встречи с Элейн чуть позже. Завтра по спортивного каналу показывали бой в первом полусреднем весе за звание чемпиона мира, который я хотел посмотреть, но поскольку никто не назвал бы его «боксерским поединком столетия», ничего страшного, если я пропущу его.

Я снова снял трубку и набрал номер, начинавшийся с цифр 718. Ответил мужчина, и я попросил к телефону мистера Томаса.

– Мистера Томаса? – переспросил он. – Или же вам нужен Том?

Я проверил записки с сообщениями, переданные мне с гостиничной стойки.

– Здесь сказано, что мне звонил мистер Томас, – сказал я. – Однако сообщения для меня бывают точными или не совсем в зависимости от того, кто их записывает. Меня зовут Мэттью Скаддер, и некий мистер Томас просил перезвонить ему по вашему номеру.

– А, тогда все правильно, – сказал он. – Теперь я сообразил, что произошло. Это я вам звонил, но в отеле сделали ошибку в имени. Я назвал себя не «Томас», а «Том Эс», понимаете?

– Должно быть, мы знакомы по собраниям?

– Вообще-то вы едва ли знаете меня, – ответил он. – И если честно, я не на сто процентов уверен, что звоню именно тому человеку, который мне нужен. Позвольте кое о чем вас спросить. Вы когда-нибудь выступали на собрании под девизом «Здесь и сейчас!»?

– «Здесь и сейчас!»?

– Да, это группа в Бруклине. Мы встречаемся по вторникам и пятницам в лютеранской церкви на Герритсен-авеню.

– Теперь вспомнил. На том собрании выступали три оратора, и был еще парень по имени Куинси со своей машиной, чтобы доставить нас на место. Но мы заблудились и едва не опоздали к началу. Только с тех пор прошло, должно быть, года два, не меньше.

– Точнее, почти три. Дату я хорошо запомнил, потому что тогда как раз отмечал свои первые девяносто дней трезвости. Я даже объявил об этом на весь зал, и мне много аплодировали.

Я с трудом сдержал порыв поздравить его.

– Позвольте мне убедиться, что я связался с нужным человеком, – продолжал он. – Вы служили в полиции Нью-Йорка, но потом ушли и стали частным детективом?

– У вас хорошая память.

– Была. Сейчас я слушаю чью-нибудь историю и уже через десять минут ничего не помню. Но в первые месяцы запоминаешь каждого надолго, настолько глубокое впечатление они на тебя производят. А в тот вечер, когда выступали вы, я жадно ловил каждое слово. Позвольте поинтересоваться: вы все еще продолжаете заниматься частным сыском? Работаете детективом по найму?

– Да, продолжаю.

– Хорошо. Я очень надеялся на это. Послушайте, Мэтт… То есть простите, мне можно называть вас просто Мэтт?

– Почему бы и нет? – ответил я. – А я буду звать вас Томом, поскольку вы так, собственно, и представились.

– Господи, верно. Я до сих пор не назвал вам своей фамилии. Даже не знаю. Как-то глупо все получается. Наверное, мне и следует начать наш разговор со своей фамилии. Эс – это так я сократил Садецки.

Я на какое-то время потерял способность соображать. Потом до меня дошло:

– О! Вот оно что!

– Джордж Садецки – мой брат. Я не хотел сразу называть свою фамилию… Просто потому, что не хотел. Только не подумайте, будто я стыжусь брата. Потому что это не так. Для меня он всегда был героем. В какой-то степени остается им даже сейчас.

– Но, насколько я понимаю, для него настали тяжелые времена.

– У него тяжелые времена тянутся уже годами. С ним не все в порядке еще с той поры, когда его вернули из Вьетнама. Нет, конечно, у него возникали некоторые проблемы и раньше. Нельзя все сваливать на войну, но одно неоспоримо – война очень сильно повлияла на него, в корне изменила характер. Поначалу мы ждали, что постепенно его жизнь войдет в нормальную колею. Думали, он сумеет взять себя в руки и справиться с трудностями. Но прошло уже больше двадцати лет, черт побери, и давно стало совершенно ясно: ничто не изменится к лучшему.

Поначалу он пытался устроиться на работу, но нигде подолгу не задерживался. Не умел ладить с людьми. Нет, он никогда ни с кем не дрался, ничего подобного не было. Просто не мог ужиться с другими сотрудниками.

А потом его уже никуда и не принимали, потому что он усвоил очень странную манеру поведения, начал часто корчить свои страшные гримасы и совершенно перестал следить за собой, то есть опустился на самое дно. Я знаю, что ваша группа собирается на Девятой авеню, и вы живете там неподалеку. Быть может, вы знакомы с Джорджем?

– Я знаю его только в лицо. Видел несколько раз на улице.

– Тогда вы понимаете, о чем я говорю. Он не мылся, не менял одежду и, конечно, отпустил неряшливые патлы и бороду. Покупать для него одежду было пустой тратой денег, потому что он носил одну пару брюк, пока она буквально не разваливалась на нем, хотя в шкафу у него висели шесть пар новых.

Он словно выбрал для себя такую жизнь совершенно сознательно, и ничто не могло заставить его измениться. А ведь у него есть жилье. Вы, наверное, не знаете об этом? Хотя откуда вам знать такие подробности. На него навесили ярлык бездомного. Только и твердят об этом. На самом же деле у него есть подвальная комнатушка на Пятьдесят седьмой улице. Он сам подобрал ее для себя и аккуратно вносил плату.

– Из каких денег? Выручал за пустые пивные банки?

– Он ежемесячно получал пару чеков. От Ассоциации ветеранов Вьетнама и от Организации помощи обездоленным. Сумма покрывала арендную плату, и немного даже оставалось. Как только он вселился в ту комнату, мы с сестрой договорились с домовладельцем, что если Джордж пропустит месячный взнос, то непременно сами покроем его. Но такого никогда не случалось. Видите, что получается. У вас перед глазами грязный бродяга, валяющийся в парке на скамейке, и вы сразу думаете, что он ни на что не годный и безответственный тип. А этот тип вносил плату за жилье день в день. И так каждый месяц. Если от него требовалось сделать что-то действительно важное, он непременно делал. В этом смысле он был совершенно нормален.

– Как он сейчас? Держится?

– Более или менее, как мне показалось. Мне
Страница 11 из 21

разрешили очень короткую встречу с ним вчера вечером. Они держали его на Рикерс-Айленд[8 - Имеется в виду тюрьма на острове посреди Ист-Ривер в Нью-Йорке.], и я поехал туда, но только уже на месте узнал, что его перевели в тюремную клинику Бельвю для психиатрического обследования. Его держат в подобии тюремной камеры на девятнадцатом этаже. Нам дали побыть вместе всего несколько минут. Мне очень не хотелось оставлять его одного, но вам признаюсь как духу – я был счастлив убраться оттуда и снова вырваться на свободу.

– Какое впечатление он произвел на вас?

– Даже не знаю, как ответить. Кто-то, наверное, сказал бы, что он выглядит лучше, потому что они его помыли и переодели, но я видел только одно: выражение его глаз. Джордж любил пристально смотреть на людей. Это, кстати, было одной из его неприятных привычек, пугавших окружающих. Но теперь у него глаза затравленного и перепуганного человека. До того жалкие, что сердце разрывается.

– Как я понимаю, ему выделили адвоката?

– Да, разумеется. Я сам хотел нанять ему защитника, но, как выяснилось, они уже об этом позаботились. И парень выглядит знающим свое дело. Как он сказал, сейчас ему надо взвесить два возможных варианта. Он может заявить о невиновности брата в силу психического заболевания и общей умственной отсталости или вообще избежать суда, если брат признает вину и согласится отбыть длительный срок в специальной лечебнице. Час от часу, конечно, не легче. Ведь по сути результат будет одинаков в обоих случаях. Его приговорят к большому сроку, но все же не в тюрьме, а в заведении, где он сможет рассчитывать хоть на какое-то снисхождение и помощь.

– А как на это реагирует сам Джордж?

– Он согласен. Говорит, что может, пожалуй, признать себя виновным, поскольку ему кажется, он мог совершить преступление.

– То есть он подтверждает свою вину в убийстве Хольцмана?

– Нет, он только считает, что мог совершить его. Сам он ничего не помнит, но понимает, что все улики против него, а он ведь не глупец. Догадывается, что доказательства собраны неопровержимые. Он берет на себя вину, потому что не может поклясться в невиновности, хотя и в виновности тоже. А потому считает, что они, возможно, правы.

– У него случилось помутнение рассудка?

– Нет, но на его память вообще никогда нельзя полагаться. Он, к примеру, иногда запоминает некоторые события, но путается в их последовательности, или вдруг вспоминает что-то, чего вообще не могло быть. В его изложении почти любое происшествие или разговор приобретают совсем не такой вид, как на самом деле.

– Понятно.

– Вы очень терпеливо выслушали меня, Мэтт, за что я вам весьма признателен. Но за мной это водится. Я долго хожу вокруг да около, прежде чем перейти к сути.

– Невелик грех, Том.

– Проблема, как я ее вижу, – продолжал он, – состоит в том, что всех всё устраивает. Недовольных нет. Копы раскрыли убийство по горячим следам, и прессе в кои-то веки не в чем их упрекнуть. Прокурор округа ожидает либо признания вины, либо суда, где он без труда одержит верх. Джордж готов принять любую участь и поступить по совету своего адвоката, а адвокату только и нужно, что скинуть дело с рук долой как можно скорее и без осложнений, оставшись при этом довольным собой, поскольку угодил и нашим и вашим. Моя сестра говорит: пусть его поместят в тюремную больницу, и ей тогда не придется не спать по ночам, волнуясь, поел ли он, не угрожает ли ему опасность умереть от переохлаждения или попасть под нож какого-нибудь головореза. Моя жена твердит то же самое, добавляя, что по нему психушка плакала уже много лет. Ему там самое место, и так будет лучше и для него самого, и для общества порядочных людей. Нам еще повезло, говорит, что он не убил малолетнего ребенка, а упрятать его за решетку надо было раньше, и тогда Глен Хольцман остался бы в живых.

Словом, они не устают повторять друг другу, насколько все что ни делается – к лучшему, как все прекрасно складывается, и только я сижу, чувствуя себя белой вороной. Я стал бельмом на глазу у них всех. Они считают моего брата сумасшедшим? Но на самом деле это я, видимо, выжил из ума.

– Почему, Том?

– Потому что я не верю, что он виновен, – ответил он. – Понимаю, насколько нелепо это сейчас звучит, но ничего не могу с собой поделать. Я просто не верю, что он мог убить того человека.

Глава 5

– Спасибо, что уделили мне внимание, – сказал он, положил в кофе ложку сахара, размешал и, продолжая говорить, добавил молока, снова размешав напиток. – Знаете, а ведь я тоже почти бросил эту затею. Еще чуть-чуть, и я бы никому не позвонил. Я просмотрел список частных детективов в телефонном справочнике. Знал только, что вас зовут Мэтт, а никого с таким именем в «Желтых страницах» не оказалось, и пришла мысль: быть может, мне не соваться, куда не следует. Оставь мучения и предоставь все в руки Божьи, так ведь говорят?

– Это, скорее, лозунг с наклеек на автомобильных бамперах.

– Но потом я подумал: Томми, сделай хотя бы одну попытку и посмотри, что получится. Не выворачивай себе мозги наизнанку, не нанимай другого сыщика, чтобы найти нужного тебе, но по крайней мере сними трубку и начни действовать. Вдруг из этого выйдет толк? Не переплывай реку, но хотя бы окунись, а потом, кто знает? Быть может, тебя подхватит течение и вынесет куда-нибудь?

И течение вынесло его в кафе «Пламя», где мы заняли кабинку в зале для курящих. Прошли годы с тех пор, как я встречался с потенциальными клиентами в барах и ресторанах. Теперь я назначаю свидания в кофейнях. Получилось, что я и сам отдался на волю течению, и видите, куда меня затащило?

– И я позвонил в Центр АА, – продолжал он, – и попросил дать мне номер кого-то из группы «Будь проще!», потому что знал, что так называется ваша территориальная группа. Хотя был риск, что вы перешли в другое отделение общества, переехали в соседний район или даже в другой город или попросту снова запили – такое ведь случается часто, верно?

– Это точно.

– Так вот. Мне дали номер одного парня. Я позвонил ему и нагородил кучу вранья. Сказал, что познакомился с вами на собрании, вы дали мне свой номер, но я его потерял. А фамилии вашей не знал. Он и сам не знал вашей фамилии, но сразу понял, о ком я веду речь, и я выяснил, что вы по-прежнему трезвенник, а живете по старому адресу. Он дал мне другой номер – парня по имени Рич (его фамилии я тоже так и не узнал), который назвал мне вашу фамилию. После чего найти нужный номер в справочнике уже не составило труда. И я позвонил. Сначала вчера вечером, а потом сегодня утром, а вы перезвонили. Теперь я перед вами. – Он сделал паузу, чтобы набрать в легкие воздуха. – Так что можете в глаза назвать меня сумасшедшим и отправить восвояси.

– А вы действительно сумасшедший, Том?

– Не знаю, – ответил он и спросил: – А вам как кажется?

На вид он находился в здравом уме. Роста в нем было пять футов и восемь или девять дюймов, то есть примерно столько, сколько у боксеров, бой которых как раз шел по спортивному каналу. Только для боксера он выглядел тяжеловатым. В округлой формы лице просматривалось бы даже что-то по-детски наивное, если бы не глубокие морщины на лбу и в уголках рта. Светло-русые волосы он стриг коротко, но все равно было заметно, как они поредели вокруг макушки. Он
Страница 12 из 21

пользовался очками в толстой оправе, и мне показалось, что они бифокальные, когда он снял их, чтобы изучить меню и заказать кофе.

На нем была голубая спортивная рубашка, заправленная в просторные легкие брюки со сборками у пояса. Дополняли наряд дешевые коричневые мокасины с веревочными подошвами. На свободный стул рядом он положил пиджак цвета морской волны с эмблемой фирмы «Л.Л. Бин»[9 - «Л.Л. Бин» – одна из старейших в США компаний, доставляющих товары почтой.]. На соответствующем пальце руки он носил золотое обручальное кольцо, запястье сжимал браслет из нержавейки от цифровых часов «Таймекс», в нагрудном кармане рубашки лежала пачка «Кэмела», и прикуренная сигарета лежала на краю пепельницы. Не слишком стильный облик, но и не выделяющийся из общей массы – типичный житель Бруклина, человек семейный, который много работал, чтобы свести концы с концами. Ни намека на психические отклонения.

– Объясните мне для начала, – попросил я, – почему вы считаете Джорджа невиновным?

– Не уверен, что могу назвать какую-то одну причину. – Он взялся за сигарету, стряхнул с кончика пепел, но потом снова положил на то же место. – Брат на пять лет старше меня. Я уже упоминал об этом? Сначала родился он, потом наша сестра, а затем уже я. И по мере взросления я старался во всем подражать ему. Мне исполнилось четырнадцать, когда его призвали в армию. К тому времени я уже знал, что у Джорджа есть свои странности. Он мог иногда подолгу смотреть в одну точку, часто не реагировал, когда ему задавали вопросы. Я замечал это, но все равно взял его за образец для подражания. – Он погрустнел. – Что я хочу всем этим выразить? Что очень хорошо знаю его и считаю неспособным убить другое человеческое существо? Но это не так. На убийство способен каждый. Однажды я сам чуть не дошел до убийства!

– Как такое могло случиться?

– Скажу сразу, это произошло года за два до того, как я ушел в завязку. И вот, представьте, сижу я в баре. Ничего необычного, верно? Рядом разгорается свара, какой-то парень толкает меня, я толкаюсь в ответ, он хватает меня за грудки, я отвечаю тем же. Потом он бьет меня по морде, а я бью его, и он валится как подкошенный. Но не потому, что мой удар был особенно хорош или силен. Похоже, он сам запутался в собственных ногах. Бах! Он ударяется головой обо что-то металлическое – угол стойки бара или об ограждение, не знаю. Но в результате три дня лежит в коме, врачи не говорят, выживет ли, а если умрет, меня посадят за убийство по неосторожности. Я хочу подчеркнуть, что вовсе не хотел довести дело до такого серьезного оборота. Потому такие случаи и квалифицируют как убийства по неосторожности. – Воспоминание заставило его печально помотать головой. – Это длинная история, но я сразу перейду к концу. На третий день он очухался и наотрез отказался выдвигать против меня обвинения. Слышать об этом не хотел. Проходит пара дней, и я снова сталкиваюсь с ним в баре. Покупаю ему выпивку, он тоже проставляется, потом я, потом снова он, и вот мы с ним уже лучшие друзья. Водой не разольешь! – Он взял из пепельницы свою сигарету, посмотрел на нее и затушил. – А примерно через год его все-таки убили.

– Еще одна драка в баре?

– Нет. Во время ограбления. Он был младшим менеджером в банке, где обналичивают чеки на Ралф-авеню. Тогда пули попали в троих – в него, охранника и в обычного клиента. Но умер только он. Что ж, видно, на роду было написано. Так бывает. Просто ему выпал плохой жребий, но если бы этот жребий выпал ему годом раньше, я бы еще мотал срок, и меня все считали бы последним подонком, склонным к насилию, только потому, что меня толкнули под руку, а я не сдержался и ответил.

– Вам повезло, ничего не скажешь.

– Тут вы попали в самую точку, – закивал он. – Мне всю жизнь везло, а вот от моего бедняги брата фортуна словно нарочно напрочь отвернулась. Он из тех, кто всегда старается избегать конфликтов, отойти в сторону, но все равно его ухитряются втянуть в бучу в силу непредвиденных обстоятельств. При образе жизни, какой он ведет, насилие подстерегает тебя за каждым углом. – Он выпрямился на стуле. – Но то, что произошло на прошлой неделе, совершенно необъяснимо. Это настолько не похоже на Джорджа!

– Что именно не похоже на него?

– Хорошо, – взялся за объяснение он. – Вот полицейская реконструкция событий. Хольцман стоит у углового телефона-автомата и звонит. Джордж подходит к нему и просит дать денег. Хольцман либо вообще не обращает на него внимания, либо отказывает, либо даже в грубой форме посылает куда подальше. Тогда Джордж достает оружие и начинает стрелять.

– И почему вы не согласны с такой реконструкцией?

– Вы сами сказали, что встречались с Джорджем в своем районе. Вы когда-нибудь видели, чтобы он клянчил у кого-нибудь деньги?

– Сейчас что-то не припоминаю.

– Поверьте, и не сможете припомнить. Джордж не был попрошайкой. Он вообще не любил что-то у кого-то просить. Если бы он действительно оказался на мели, то есть без гроша в кармане, и хотел бы наскрести несколько баксов, он бы насобирал бутылок и пустых банок для пункта приема или взялся бы протирать стекла машин на светофоре. Но и тогда он бы не выпрашивал у водителей вознаграждения за непрошеный труд. И уж он точно не стал бы приставать к мужчине в солидном деловом костюме, который говорил по телефону. Джордж всегда старался обходить таких людей стороной.

– Быть может, Джордж просто спросил, который час, и ему не понравился грубый ответ?

– Говорю же вам, Джордж ни за что не заговорил бы с таким мужчиной.

– А если у него помутился рассудок, и он решил, что вокруг снова идет бой?

– Для помутнения рассудка всегда нужна хоть какая-то побудительная причина. Человек, просто разговаривающий по телефону, не мог вызвать у него приступа.

– Мне понятны ваши сомнения, – сказал я. – Но только все это чистая теория, правда же? А вот когда рассматриваешь улики…

– Ладно, если вам угодно, – склонился вперед он, – давайте рассмотрим улики. С моей точки зрения, именно в них и заключается основная слабость обвинения.

– В самом деле? А я считал их достаточно убедительными.

– Они представляются неопровержимыми, но только на первый взгляд, – сказал он. – С этим я согласен. Свидетели видели его рядом с местом преступления, но разве это не имеет простого объяснения? Он живет за углом и проходит мимо того телефона-автомата, должно быть, несколько раз каждый день. У них есть еще один свидетель, утверждающий, что слышал, как он упоминал о пистолетах и стрельбе. Но кто все эти так называемые свидетели? Обычные уличные бродяги, вот кто. Они скажут все, что захотят услышать от них копы.

– А вещественные доказательства?

– Как я полагаю, вы говорите о гильзах?

– Да, найдено четыре, – подтвердил я, – и все соответствуют девятимиллиметровым пулям, извлеченным из тела жертвы. Они должны были автоматически выбрасываться из патронника пистолета после каждого выстрела, но их не оказалось на месте, когда патрульные прибыли туда. Их обнаружили в кармане куртки армейского образца вашего брата при аресте.

– Это очень важная улика, – признал он.

– Более чем важная. Многие профессионалы назвали бы ее решающей.

– Но для меня это только подтверждает уже известный нам факт, что Джордж
Страница 13 из 21

находился поблизости от того места преступления в то время, когда было совершено убийство. Вполне вероятно, он стоял в тени дверного проема. Тогда его не видел ни сам Хольцман, ни его убийца. Хольцман говорит по телефону. Появляется преступник. Он либо подходит к нему, либо выскакивает из машины, кто может знать. Бах, бах, бах, бах! И Хольцман мертв, а преступник скрывается. Убегает или уезжает – мы опять-таки можем только гадать. И Джордж выходит из своего укрытия. Быть может, он наблюдал всю сцену или же дремал на пороге и был разбужен выстрелами, но он видит, что мужчина у телефона упал, а на тротуаре при свете уличного фонаря блестят четыре кусочка металла. – Он прервался и опустил взгляд в стол. – Но меня заносит. Мне лучше остановиться, пока вы не сочли меня таким же умалишенным, как мой брат.

– Нет-нет, продолжайте.

– Вы уверены? Хорошо. Тогда брат подходит ближе, чтобы получше рассмотреть жертву. Это вполне в его характере. Он видит на земле гильзы. Отслужив в армии, он понимает, что это такое. Помните, что он сказал полицейским? «Вам нужно лучше исполнять свои обязанности, – сказал он. – Нельзя, чтобы медь так просто валялась повсюду».

– Но разве это не говорит о том, что из-за него гильзы там и появились? Что они выпали из его собственного пистолета?

– Мне это говорит только об одном: он полностью запутался. Там был мертвый человек, на земле лежали стреляные гильзы, и все напоминало о Вьетнаме. В армии у них был строгий приказ собирать за собой стреляные гильзы, и потому он так и поступил.

– А не проще предположить, что он пытался убрать улики против себя?

– Да, но куда он их убрал? Положил треклятые латунные цилиндры в карман собственной куртки и таскал с собой целый день до того момента, когда его взяли. Если он хотел избавиться от улик, времени было предостаточно. Они утверждают, что он дошел до реки, чтобы выбросить пистолет, который швырнул с пирса в воду. Почему же он выбросил пистолет, а гильзы оставил? Их вообще можно было выкинуть где угодно. В любую урну, в контейнер для мусора, скинуть в решетку водостока. А он носил их с собой целый день. Где здесь логика?

– Может, он забыл о них?

– Четыре металлических гильзы? Они бы звенели у него в кармане. Нет, Мэтт, здесь какая-то бессмыслица. Полный абсурд.

– Но даже вы не беретесь утверждать, что ваш брат вел себя разумно.

– Пусть даже так, Мэтт. Пусть так. Но давайте тогда обсудим орудие убийства. Оно было совершено из девятимиллиметрового пистолета, верно? Пули, извлеченные из Хольцмана, подтверждают это, как и гильзы, найденные у Джорджа.

– Ну и что?

– А то, что у Джорджа был пистолет сорок пятого калибра.

– Откуда вы знаете?

– Я его сам видел.

– Когда?

– Примерно год назад. Может, чуть меньше года. Я отправился его искать, чтобы кое-что передать, и ездил по району, пока не увидел. Он сидел в одном из своих любимых мест рядом с входом с больницу имени Рузвельта. – Том отпил немного кофе из своей чашки. – И мы вместе дошли до его комнаты, чтобы он смог убрать принесенные мной вещи. В основном одежду и пару больших пачек печенья. Ему всегда нравилось печенье с начинкой из арахисового масла «Наттер-баттер». Еще когда мы были детьми, он любил им лакомиться. И я всегда привозил ему запас при каждом удобном случае. – Он на мгновение закрыл глаза, открыл снова и продолжал: – Мы пришли к нему в комнату, и он сказал, что хочет мне показать одну штуку. Там царил страшенный беспорядок. Вещи разбросаны по всем углам, но он в точности знал, где лежит то, что нужно. Сдвинул в сторону кучу какой-то ветоши и достал пистолет. Он его завернул в грязное полотенце для рук, но развернул специально, чтобы показать мне.

– И вы сразу поняли, что это сорок пятый калибр?

Том в нерешительности помолчал.

– Признаюсь, я мало знаю об огнестрельном оружии, – сказал он, – но у меня самого есть револьвер, который я держу в магазине, где работаю. Тридцать восьмой калибр. Он лежит на полке под кассовым аппаратом, и я порой месяцами даже не прикасаюсь к нему. Мы находимся на Кингс-хайуэй к западу от Оушен-авеню. Продаем товары для дома. У нас можно купить все – от миксера до стиральной машины с сушкой, но в кассе никогда не бывает много наличных. В наши дни клиенты расплачиваются все больше чеками или кредитными картами, но ведь грабителям без разницы. Они заявятся к тебе обкуренные, уже плохо соображая, и если в кассе пусто, всадят в тебя пулю как бы в наказание. Вот почему я держу пистолет, но молю Бога, чтобы никогда не пришлось пустить его в дело.

Это револьвер. Кажется, я упомянул об этом. Но тот пистолет, который показал мне Джордж, был устроен иначе. У него не было барабана, как на моем. Он имел форму буквы L. Рукоятка под прямым углом к стволу.

Он пальцем обозначил линии на поверхности стола. Я сказал, что это похоже на обычный пистолет, но спросил, как он узнал калибр.

– Джордж сам мне сказал. Так и назвал его: пистолет сорок пятого калибра. Что еще он упомянул? Ах да, сказал, что в армии это штатное оружие. Такое раздают всем, кто поступает на армейскую службу. Казенная вещь.

– Как он у него оказался?

– Не знаю. Я спросил, и он начал рассказывать, что у него был точно такой же во Вьетнаме, но, как я понял, он не привез его тайком домой. Думаю, добыл уже здесь. Либо нашел, либо купил по дешевке у кого-то на улице. Не знаю, был ли он заряжен и вообще имелись ли к нему патроны. Копы нашли свидетелей по соседству, которые дали показания, что он носил оружие и еще бахвалился этим. Показывал всем желающим. Быть может, он действительно это делал. При его жизни на улице легко представить, что с оружием он чувствовал себя в безопасности. Использовал для самозащиты. Но зачем ему было защищаться от мужчины, который разговаривал по телефону? И потом – нельзя стрелять девятимиллиметровыми пулями из пистолета сорок пятого калибра, или я ошибаюсь?

– Что произошло с пистолетом?

– С тем, что я видел? Этот вопрос ставит меня в тупик. При аресте пистолета при нем не оказалось. И они не нашли его, когда обыскали комнату. По их словам, Джордж якобы сказал, что выбросил оружие с пирса в Гудзон. Туда отправили аквалангистов, но ничего не обнаружили, хотя никто точно не знает, у какого пирса следовало вести поиски. Хотите знать мое мнение по этому поводу? Что случилось на самом деле?

– И что же?

– Джордж выбросил свой пистолет в реку много месяцев назад. Решил по какой-то причине, что таскать его при себе небезопасно, и избавился. А когда его арестовали и спросили, куда он дел оружие, честно ответил, что утопил в реке. Он не может точно сказать, когда именно это сделал, потому что у него память так устроена: не фиксирует время. Или вот вам другое объяснение. После убийства он начинает волноваться, подбирает патроны, а потом решает, что лучше будет отделаться от пистолета. Идет домой, находит его и выбрасывает. А могло все обстоять совершенно по-другому…

И он продолжил выдавать все новые версии, из которых следовало, что его брат ни в чем не виновен. Но в конце концов исчерпал возможные варианты, посмотрел на меня и спросил, что я обо всем этом думаю.

И я ответил:

– Что я об этом думаю? Я считаю, что полиция арестовала настоящего убийцу. Думаю, брат показал вам девятимиллиметровый пистолет, но сказал, что
Страница 14 из 21

он сорок пятого калибра, потому что они очень похожи, а с такого рода полуавтоматическим оружием он был хорошо знаком. Думаю, что он, вероятно, нашел его в мусоре, когда рылся в поисках пустых бутылок и банок. Думаю, в обойме оставались патроны, когда он на него наткнулся. Думаю, что предыдущий владелец использовал пистолет, чтобы совершить преступление, а потом выкинул его – так обычно пистолеты и оказываются в мусорных баках или на дне реки.

– Господи! – вырвалось у Тома.

– Думаю, ваш брат действительно дремал в каком-то дверном проеме рядом, когда Глен Хольцман решил позвонить. Что-то вывело Джорджа из дремы или глубокой задумчивости. Какой-то уличный звук или дурной сон навел его на мысль, что Хольцман представляет для него опасность. Думаю, он реагировал чисто инстинктивно, достав пистолет и выстрелив три раза, прежде чем понял, где находится и что творит. А потом сделал четвертый, контрольный выстрел в шею Хольцмана, потому что так учили казнить людей в Юго-Восточной Азии.

Думаю, он подобрал гильзы, поскольку этому тоже обучали в армии, не говоря уже о том, что они изобличали его в убийстве. Думаю, по этой причине он избавился от пистолета, а гильзы не выбросил, поскольку напрочь забыл об их существовании. Думаю, он и в самом деле уже не помнит, как застрелил Хольцмана, ведь почти не соображал в тот момент, что делает, находясь в полусне или погрузившись в далекие воспоминания.

Том откинулся назад, словно ему только что с силой врезали в солнечное сплетение.

– Уф… – издал он похожий на стон звук. – А я-то рассчитывал… Впрочем, теперь уже не важно, на что я рассчитывал.

– Нет уж, продолжайте, Том.

– Видите ли, я был готов потратить несколько тысяч долларов на хорошего адвоката для Джорджа, но оказалось, что ему уже назначили государственного защитника, чьи услуги оплачивает казна, поскольку подозреваемый относится к так называемым неимущим слоям населения. Да и адвокат оказался не хуже любого другого, кого я мог нанять за деньги. К тому же он успел повидаться с Джорджем и, кажется, установил с ним хороший контакт.

Он пожал плечами.

– Но раз уж я выделил на эти цели деньги, то решил, что, быть может, смогу поручить кому-то провести небольшое независимое расследование, заняться сыском самостоятельно, и – кто знает? – вдруг частный детектив смог бы доказать невиновность Джорджа. А как только возникла мысль о частном детективе, я вспомнил о вас. Но поскольку вы столь непоколебимо уверены, что брат виновен…

– Я ничего подобного не утверждал.

– Разве нет? Но это отчетливо прозвучало в ваших словах.

Я покачал головой:

– Я только сказал, что считаю его виновным. Что он совершил это преступление. Однако слово «виновен» плохо применимо к человеку, который думал, вероятно, что расправляется с вражеским снайпером где-то к северу от Сайгона. Но я действительно так думаю, и мое мнение основано на имеющихся уликах. Я едва ли могу мыслить иначе, исходя из доступной мне информации. Но могут существовать детали, о которых мы с вами ничего не знаем, и если бы они были установлены, это могло бы заставить меня пересмотреть свою точку зрения. Так что – да, я считаю, он сделал это, но допускаю вероятность, что ошибаюсь.

– Допустим все-таки, он этого не делал. Есть хоть какая-то возможность доказать это?

– Да, вам действительно придется заручиться доказательствами, – сказал я. – Потому что выручить его путем дискредитации обвинения едва ли получится. Даже если вам удастся поставить под сомнение в суде показания некоторых свидетелей, стреляные гильзы – настолько мощная улика, что сильнее мог бы быть только дымящийся пистолет в руках вашего брата. А поскольку у копов достаточно доказательств его виновности, вам необходимо найти столь же весомые доказательства невиновности, установив, например, что это сделал кто-то другой. Глен Хольцман совершенно точно не покончил с собой, и если его застрелил не Джордж, то, значит, кто-то еще выпустил в него четыре пули.

– Значит, нужно найти настоящего убийцу?

– Не обязательно. Вам нет нужды устанавливать его имя и возбуждать дело против него.

– Как так?

– Очень просто. Предположим, с неба на Манхэттен опустилась летающая тарелка, из нее выбежали марсиане, всадили в Хольцмана четыре пули, вернулись в тарелку и улетели в космическое пространство. Если вам удастся доказать это, предъявить улики, то вас никто не заставит демонстрировать в суде летающую тарелку и вызывать марсиан повесткой для дачи показаний.

– Кажется, я вас понял. – Он достал еще одну сигарету, прикурил от зажигалки «Зиппо», а потом сквозь облако табачного дыма спросил: – А как вы сами? Не хотите заняться поисками марсиан?

– Даже не знаю, стоит ли.

– Почему?

– Потому что я – не самая лучшая кандидатура для такой работы, – объяснил я. – Понимаете, мы с Гленом Хольцманом были знакомы.

– Так вы дружили с ним?

– Не то чтобы дружили, – сказал я. – Но его я знал лучше, чем вашего брата, это точно. Я бывал в гостях в его квартире. Познакомился с его женой. Мы несколько раз общались на улице, а однажды пили кофе в заведении, расположенном в двух шагах отсюда. – Я нахмурился. – Нет, не могу назвать его своим другом. Более того, признаюсь вам, что он мне не очень-то нравился как человек. Но и при этом мне будет как-то не по себе, если я начну прикладывать усилия, чтобы помочь уйти от ответа его убийце.

– Похожие чувства.

– Что вы имеете в виду?

– Если Джордж виновен, я тоже не хотел бы помогать ему уйти от ответа. В таком случае он представляет опасность для себя самого и для других. Тогда ему самое место в какой-нибудь психиатрической лечебнице с крепкими решетками на окнах. Я хочу для него справедливости только в том случае, если он не совершал этого преступления. И для вас тоже нет никакого конфликта интересов, верно? Вы станете помогать Джорджу при условии, что поверите в его невиновность. А как вы только что сказали, если он не делал этого, значит, сделал кто-то другой. Они накажут Джорджа, а настоящий убийца будет разгуливать на свободе.

– Теперь вижу, к чему вы клоните.

– А тот факт, что вы лично знали жертву, – сказал он, – в моих глазах делает вас идеальной фигурой для такой работы. Вы знали Хольцмана, знали Джорджа, вам хорошо известен каждый закоулок в здешнем районе. С моей точки зрения, это дает вам преимущества. И если кто-то способен что-то реально сделать, то именно вы.

– Не уверен, что имею хоть какие-то преимущества перед другими, – сказал я. – Вероятность невиновности вашего брата представляется мне минимальной, а уж шансы доказать это вообще приближаются к нулевым. Боюсь, вы понапрасну потратите деньги.

– Это мои деньги, Мэтт.

– Здесь не поспоришь, и, наверное, вы вправе разбрасываться ими, если вам так угодно. Но вот время-то принадлежит мне, и у меня его не так много, чтобы разбазаривать даже за плату.

– Но все же есть надежда, что он невиновен…

– Это другое дело, – перебил я. – Вы верите в его невиновность отчасти потому, что хотите верить в нее. Представим, что он не совершал этого преступления, а вы отступитесь и ничего не предпримете. И его упрячут за решетку до конца жизни за убийство, в котором он не виноват.

– Вот эта мысль и сводит меня с ума.

– А разве
Страница 15 из 21

ничего хуже в жизни случиться не может, а, Том? Вы сами сказали, что он не сядет в обычную тюрьму, а попадет в специальное учреждение для душевнобольных, где ни в чем не будет нуждаться, где в любое время ему окажут необходимую помощь. Даже если он невиновен и попадет туда не по той причине, по какой следовало бы, неужели это так плохо? Его будут сытно кормить, проследят, чтобы он вовремя мылся и следил за собой, снабдят лекарствами…

– Торазином – вот чем они будут его пичкать. И превратят в жалкого человекообразного зомби, чтоб им провалиться!

– Может быть.

Он снял очки и ущипнул себя за переносицу.

– Вы не знаете моего брата, – сказал он. – Вы его видели, но совершенно не знаете. Он не бездомный. У него есть жилье. Но его с полным основанием можно отнести к числу бездомных, так много времени он проводил на улице. Он не выдержит, если его долго станут держать взаперти. У него есть кровать, но он почти никогда не спит на ней. Он вообще не спит, как обычный человек, который ложится вечером и встает утром по будильнику. Его сон похож, скорее, на сон животного – полчаса, час подряд, но не больше. Засыпает и тут же просыпается. Что днем, что ночью. Вытянется на скамейке или свернется на пороге заколоченного подъезда и дремлет, как кот.

Он любит бывать на воздухе. Даже зимой его в комнату не загонишь. Только в самые морозные ночи укрывается у себя в подвале. А так в любой холод просто напялит все вещи под этот свой старый армейский китель и идет гулять. Он потому и ходил так много и быстро, чтобы не замерзнуть. Ходил часами, покрывал милю за милей.

И никогда не расставался со своей армейской амуницией. Я его ни разу не видел ни в чем другом. А теперь они китель конфисковали и сожгли. Забрали всю одежду и сунули в печь для отбросов. Что еще они с ним сделают? Когда нам разрешили свидание, он был в новенькой и чистой одежде. Они его загнали под душ и отскребли от грязи. Только что не побрили и не постригли волосы, потому что запрещено без его согласия. Но это Бельвю и Рикерс. Когда его отправят на постоянное место содержания, там правила будут иные.

Да, они сожгли его армейский пиджак. Что ж, видимо, так полагается. Как еще представители государства могли поступить с кителем в таком заношенном состоянии? Но вот только Джорджа трудно представить без него.

Вы скажете, что у моего брата не все дома, что у него мозги набекрень, и, вероятно, так и есть, но он был таким всю жизнь, и не изменится, как бы они ни старались. Я не хочу сказать, что жизнь в камере непременно убьет его – быть может, этого не случится. Он попросту уйдет еще дальше от реальности, замкнется глубже в себе, очертит круг в своем сознании и создаст внутри него свой мир.

Том посмотрел мне прямо в глаза. Без очков его лицо казалось совсем беззащитным, но странным образом и более жестким тоже.

– Поймите, – продолжал он, – я не пытаюсь выгораживать его, рисовать такой образ жизни в более выгодном для него свете, не леплю из брата образ этакого благородного дикаря. Это жуткая жизнь. Это животная жизнь. Он существовал в страхе и в муках. Если его не запрут в психиатрическую больницу, не успокоят торазином, он рано или поздно попадет под поезд подземки, умрет от переохлаждения, если только ему не повезет, и какой-нибудь малолетний недоумок-садист из чистого милосердия не обольет его бензином и не подожжет. Боже милостивый, Мэтт! Я бы ни за что не хотел вести такой образ жизни. Но ведь это его жизнь. Вы со мной согласны? Это его треклятая жизнь, и пусть ему дадут спокойно закончить свои дни.

Глава 6

– И я пообещал заняться этим делом, – сказал я Элейн. – Он выложил на стол тысячу долларов, и я их взял. Только не спрашивай почему.

– Из чувства сострадания, – предположила она. – Ты ощущаешь свою ответственность перед обществом. Тебе необходимо видеть торжество справедливости в этом мире.

– А что еще могло мною двигать?

– Вдруг тебе просто захотелось заработать легких деньжат?

– Меня, конечно, научили не упускать того, что само плывет в руки, – признал я, – но только здесь другой случай. Впрочем, в моей профессии деньги часто даются нелегко. Ты вкалываешь сверхурочно, чтобы отработать гонорар от клиента, но в результате все равно ощущаешь себя проходимцем, когда не добиваешься результата. Мысль о том, что в этом деле мне нечего терять, по идее, должна облегчать жизнь, но по какой-то причине не облегчает.

– Ты все-таки уверен, что Джордж виновен?

– Да, я так думаю. Причем я назвал его брату тысячу причин, почему держусь такой точки зрения.

– Но место для сомнений все же остается?

– Не слишком много места даже для самых мизерных сомнений, – ответил я.

Мы поужинали в Виллидже, а потом заглянули в пару джазовых клубов на Бликер-стрит, после чего поймали такси и отправились к ней домой. Утром она наварила побольше крепкого кофе, подогрела пару бубликов с маком и разделила на две половинки папайю. Солнце заливало лучами гостиную, но Элейн, прочитав «Таймс», номер которой мы купили накануне, сказала, что это ненадолго. К середине дня ожидается сплошная облачность, ближе к вечеру велика вероятность проливного дождя.

– Завтра снова прояснится, – сказала она. – Только мне что за радость? Завтра понедельник. Музей закрыт.

Она снова пошла на курсы фотографии, которые назывались «Городской пейзаж в объективе камеры». А муниципальный музей Нью-Йорка проводил выставку, которую она должна была осмотреть перед следующим занятием.

– Думаю, рискну промокнуть, но поеду сегодня, – сказала она. – А ты чем займешься?

– Наверное, прошвырнусь по своему району.

– Мне почему-то казалось, что так ты и поступишь. По «Адской кухне» или по Клинтону?

– Быть может, немного по обоим. Надену ботинки на толстой кожаной подошве и начну отрабатывать тысячу долларов, полученную от Тома Садецки. Потом хочу заглянуть на встречу группы, а вечером у меня традиционный воскресный ужин с Джимом Фейбером.

– Я думала сначала заскочить в оздоровительный центр, – сказала она, – но, наверное, пошлю все к черту и отправлюсь прямиком в музей. А потом вернусь домой и врасту корнями в кресло перед телевизором. Как получается, что от просмотра передач мозги не так сильно деградируют, если программы британские?

– Наверное, все дело в их манере говорить с экрана.

– А ведь ты прав! Даже «Американские гладиаторы» показались бы интеллектуальным шоу, если бы их вел Алистер Кук. Позвони мне вечером, если получится, или поговорим уже утром. И передай от меня большой привет Джиму.

– Непременно передам, – пообещал я. Мне почему-то не хотелось рассказывать Элейн о назначенной на два часа встрече со старой подружкой.

* * *

Давным-давно, когда любой разговор по телефону-автомату стоил всего десять центов, ты делал его из остекленной будки с дверями, которые плотно закрывались, изолируя тебя от шума транспорта или ветра. Быть может, в других городах страны все осталось по-прежнему, но в Нью-Йорке телефонные будки постепенно проходили эволюцию и дошли до почти полного исчезновения, предоставляя все меньше удобств с каждой новой моделью, появлявшейся на улицах. Ныне чаще всего ты обнаруживаешь аппарат, прикрепленный к столбу, и наступит день, когда и от столбов избавятся, видимо,
Страница 16 из 21

тоже.

Интересовавший меня телефон располагался на юго-западном углу Одиннадцатой авеню и Западной Пятьдесят пятой улицы, и я знал, что именно им воспользовался Глен Хольцман в вечер своей гибели, поскольку других поблизости не наблюдалось. Примерно к половине одиннадцатого я пешком добрался от дома Элейн к этому месту. Я успел присмотреться к телефону еще с противоположной стороны улицы, пока ждал переключения светофора, а потом перешел и снял трубку. Послушал обычный гудок и повесил трубку.

За многие годы, прожитые в северо-западной части Манхэттена, на Одиннадцатой авеню я бывал не слишком часто. В этой ее части находились автосалоны, склады, магазины, торговавшие стройматериалами, и мастерские по кузовному ремонту попавших в аварию машин. Сейчас все они были закрыты, как успели уже закончить работу и в тот вечер, когда произошло убийство.

Я немного побродил, стараясь прочувствовать атмосферу места преступления. Но ничего конкретного не нашел: ни обрисованных мелом контуров тела, ни хотя бы обрывков желтой полицейской заградительной ленты.

Не осталось видно ни пятнышка крови.

Я мог представить, как он стоял тут, снимал трубку, рылся в карманах в поисках четвертака, опускал монету в прорезь. Затем что-то заставило его оглянуться – вероятно, звук или движение, замеченное краем глаза. Он хотел повернуться, но еще только начал движение, как раздался выстрел, и пуля попала в него.

Кусок свинца вошел в него справа сразу под грудной клеткой. Он пробил печень и портальную вену – крупный сосуд, снабжающий этот орган кровью.

По всей вероятности, это уже смертельное ранение, но он не дожил, чтобы умереть от него. Он склоняется в сторону стрелка, который в упор делает еще два выстрела. Одна из пуль скользнула по ребру и пробила мышечные ткани, не причинив серьезного вреда. Зато следующая нашла сердце и стала причиной мгновенной смерти.

Он уже лежал на тротуаре, распростертый во весь рост рядом со столбом, к которому прикреплен телефон. Раздался четвертый и последний выстрел – coup de gr?ce[10 - Сoup de gr?ce – смертельный удар, букв.: удар из сострадания, чтобы прекратить муки умирающего (фр.).], направленный в шею. Звук такой же громкий, но он его уже не слышал.

Трудно сказать, долго ли он пролежал там, и велика ли была лужа крови, вытекшей из него. Кровотечение из тел умерших людей, как правило, не бывает обильным, а пуля, попавшая в сердце, принесла быструю смерть, вот только пробитая артерия печени могла успеть привести к большой потере крови за считанные доли секунды, пока сердце не перестало качать ее. В любом случае он какое-то время здесь лежал, сначала истекая кровью, а потом уже нет, пока кто-то не подобрал свисавшую трубку и не позвонил в полицию.

Том Садецки дал адрес дома, где его брат снимал комнату. Он находился на Пятьдесят седьмой улице чуть в стороне от авеню, старый доходный дом из красного кирпича. Справа высился точно такой же, а слева простирался пустырь, который уже готовили под новую стройплощадку. Короткий лестничный пролет вел вниз к входу в подвал. В дверь на уровне глаз было вставлено стекло, но сквозь него я ничего не разглядел. Дверь оказалась заперта. Высадить ее вроде бы ничего не стоило, но я не стал даже пытаться. Не уверен, что хотел бы зайти, будь она не на замке.

Вернувшись на угол Пятьдесят пятой улицы и Одиннадцатой авеню, я достал блокнот и грубо набросал схему места преступления. На том углу, где убили Хольцмана, находился автосалон фирмы «Хонда», а ремонтная мастерская из сети «Мидас маффлер» располагалась прямо через дорогу. Я припомнил сценарий, предложенный Томом Садецки, и попробовал вычислить уголок в тени, где мог прикорнуть Джордж перед тем, как некто неизвестный открыл стрельбу. Никаких дверных проемов я не обнаружил, но все же нашлось местечко рядом с входом в автосалон, где человек мог бы стоять или сидеть на корточках, не слишком бросаясь в глаза. На углу примерно в десяти ярдах от телефона стояла урна, а еще несколько протянулись в ряд на противоположном тротуаре вдоль здания мастерской.

Когда я уходил от Элейн, сияло солнце. Но теперь облака полностью скрыли его, небо становилось темнее с каждой минутой. Температура тоже стремительно падала, и я скоро понял, что моя куртка может оказаться недостаточно теплой. Поэтому я отправился в отель переодеться и заодно прихватить зонтик.

Но стоило мне выйти на Девятую авеню, как к остановке подкатил автобус. Я немного пробежался и успел запрыгнуть в него. Может, дождя все же не будет, подумал я. И солнце еще выглянет снова, вернув тепло.

Черта с два!

Только в половине первого я вошел в комнату на Хьюстон-стрит, налил кофе в пластмассовый стаканчик и взял немного печенья со щербатого фарфорового блюда. Затем нашел свободный стул. Кто-то встал и зачитал традиционное приветствие АА, а потом представил первого из выступавших.

Эта группа состояла в основном из представителей сексуальных меньшинств, и потому много разговоров велось по поводу СПИДа и ВИЧ. В половине второго мы встали, взялись за руки и устроили минуту молчания, за которой последовала «Молитва о душевном покое». Стоявший справа от меня молодой человек спросил:

– А знаете, как заканчиваются встречи групп неверующих и агностиков? Они устраивают минуту молчания, а потом еще одну минуту молчания, представляете?

Я прошел затем через Сохо, сделав остановку у лотка с пиццей, чтобы подкрепиться ломтиком сицилийской и стаканом колы. Лиспенард-стрит находится сразу за каналом и протянулась всего на два квартала. У Джен квартирка на пятом этаже узкого шестиэтажного дома, зажатого между двумя более внушительными и современными зданиями. Я зашел в вестибюль и нажал кнопку ее звонка, а затем снова вышел на улицу, дожидаясь, чтобы она открыла окно и бросила мне ключ.

Так она поступила в ту ночь, когда мы познакомились, и еще в нескольких случаях. Затем какое-то время ключ у меня имелся свой. В последний раз я воспользовался им, когда пришел забрать вещи. Набил одеждой две магазинные сумки, а ключ оставил на стойке в кухне рядом с кофеваркой.

Теперь я посмотрел вверх. Окно открылось, из него вылетел ключ, упал на тротуар, звякнул, подпрыгнул и замер. Я подобрал его и вошел в дом.

Глава 7

– Заходи, – сказала она. – Спасибо, что нашел время заскочить. Ты хорошо выглядишь, Мэттью.

– Ты тоже, – сказал я. – Заметно похудела.

– Ха! – усмехнулась она. – Наконец-то. – Она склонила голову набок и посмотрела на меня в упор. – И что ты об этом думаешь? Мне это идет?

– Для меня ты всегда была хороша, Джен.

Ее лицо помрачнело, и она отвернулась от меня, сообщив, что только что сварила свежий кофе. Я ведь по-прежнему пью только черный? Без сахара, верно? Верно, без сахара.

Я подошел к той стене гостиной, где окно от пола до потолка выходило на Лиспенард-стрит. Ее любимая бронзовая голова Медузы с волосами в виде сложно переплетенных змей стояла на постаменте рядом с низким диваном. Это была одна из ее ранних работ. В ночь знакомства я сразу заметил ее и отпустил какую-то шутку. Только не смотри ей в глаза, предупредила меня тогда Джен. Ее взгляд обращает мужчин в камни.

Взгляд ее собственных огромных и почти немигающих глаз, когда она принесла кофе, мог внушить почти такой
Страница 17 из 21

же трепет. Она действительно заметно похудела, и я не был уверен, что изменения к лучшему. Выглядела она старше, чем при нашей последней встрече.

Отчасти виной тому были волосы. Они стали совершенно седыми. Седина была заметна еще во время нашего знакомства, но белых волос вроде бы не прибавлялось, пока мы были вместе. Теперь же я не видел ни одной темной пряди, и это вкупе с заметной потерей веса сделало ее внешне на несколько лет старше.

Она спросила, как мне ее кофе.

– Отменный, – ответил я. – А почему ты не пьешь?

– Я разлюбила кофе в последнее время, – сказала она, а потом вдруг добавила: – А, пошло все к дьяволу! Почему бы и нет?

Джен снова пропала в кухне и вернулась с кружкой для себя.

– Хорошо! – сказала она. – А то я почти забыла этот приятный аромат. Я ведь без него жить не могла.

– А что, пришлось перейти на напиток без кофеина?

– Я вообще практически стала обходиться без кофе, – ответила она. – Но давай не будем устраивать подобие встречи АА и обсуждать то, чего не можем больше себе позволить. Помнишь тот анекдот про старика из оркестра «Армии спасения»? «Да, братья и сестры, когда-то я много пил, много курил, играл в азартные игры, спал с беспутными развратными женщинами, а теперь все, что мне осталось – долбить в этот хренов барабан, мать его!»

Она отхлебнула кофе и поставила кружку на стол.

– Расскажи мне о себе, Мэттью. Я давно ничего не слышала. Чем ты сейчас занимаешься?

– Бью в хренов барабан. Выполняю разовые поручения одного крупного агентства. Иногда работаю самостоятельно, если подворачивается клиент, и бездельничаю, когда работы нет. Хожу на собрания. Болтаюсь по городу. Часто встречаюсь с Элейн.

– Значит, у вас все хорошо? Рада слышать. Она мне показалась очень милой. Но я сказала тебе Мэттью, что мне нужна помощь.

– Слушаю тебя.

– Давай без предисловий. Перейду к сути дела. Ты можешь раздобыть для меня пистолет?

– Пистолет?

– Сейчас такой разгул преступности, – заявила она не слишком убедительно. – Невозможно читать газеты – описания жутких случаев чуть ли не на каждой полосе. В былые дни в некоторых районах люди могли чувствовать себя в безопасности, но теперь стало не важно, где ты живешь и в какое время суток выходишь из дома. Возьми то убийство на прошлой неделе. Молодой мужчина, сотрудник издательства. И ведь это случилось совсем рядом с твоей гостиницей, не так ли?

– Да, в паре кварталов.

– Ужасно! – с чувством сказала она.

– Зачем тебе понадобился пистолет, Джен?

– Для самозащиты, само собой.

– Ах, ну конечно!

– Я почти ничего не знаю об оружии, – в задумчивости продолжала она. – Разумеется, мне нужен небольшой пистолет, но их так много: столько разных марок, размеров, калибров, так ведь? Я сама не смогу разобраться, какой предпочесть.

– В этом городе требуется разрешение на ношение пистолета, – заметил я.

– А его трудно получить?

– Очень трудно. Самый легкий способ – это записаться в кружок стрелкового спорта, пройти курс обучения, а потом, ободрав тебя как липку, они, конечно, помогут заполнить заявление и пройти необходимые формальности. Хотя обучение обращению с пистолетом отнюдь не плохая идея сама по себе, но вот только процесс занимает достаточно длительное время и, как я намекнул, стоит приличных денег.

– Понятно.

– Если пойдешь таким путем, то, по всей вероятности, получишь разрешение хранить оружие дома и перевозить его в запертом на ключ футляре до тира и обратно. Этого достаточно, если ты хочешь защиты от грабителей, но ты не сможешь запросто таскать пистолет в сумочке, чтобы обороняться от громил на улице. Для этого требуется лицензия, а их сейчас выдают с большой неохотой и крайне медлительно. Вот если бы ты была владелицей магазина или по работе тебе приходилось возить в банк крупные суммы, дело значительно ускорилось бы. Но ты – скульптор. Работаешь и живешь по одному и тому же адресу. Много лет назад я знавал ювелира, который легко получил лицензию, поскольку часто возил при себе драгоценные металлы и камни, но если ты подашь такое заявление, тебе придется добыть подтверждающие документы.

– Глина и бронза не прокатят, как я догадываюсь?

– Боюсь, что нет.

– Вообще-то, – сказала она, – я не собираюсь носить пистолет все время с собой. Честно говоря, законная сторона вопроса меня волнует меньше всего.

– Даже так?

– Совершенно нет желания проходить все эти бюрократические формальности, чтобы получить разрешение. И во имя всего святого, либо у меня больная фантазия, либо у половины населения этого города есть оружие! Уже устанавливают детекторы металла при входе в школы, поскольку многие ученики норовят притащить пистолеты прямо в класс. Даже бездомные и те вооружены. Тот несчастный бродяга жил на помойке, но и у него был свой пистолет.

– И ты тоже хочешь?

– Да.

Я взялся за кружку, но увидел, что она пуста. У меня не отложилось в памяти, когда я успел допить кофе. Я поставил ее на стол и сказал:

– Кого ты собираешься пристрелить, Джен?

– О, Мэттью! Так ты до сих пор ничего не понял? – простонала она. – Жертва сидит перед тобой.

– Началось это весной, – рассказывала она. – Я заметила, что сбросила несколько фунтов, не приложив к тому никаких усилий. Сначала подумала: отлично, наконец-то мой вес стабилизируется сам собой. Чувствовала я себя вполне сносно. Упадок сил, порой тошнота. Я не придавала этому особого значения. В декабре стало чуть хуже, но я всегда хандрю в это время года. У меня начинаются приступы плохого настроения, даже депрессии. Но так происходит со многими. Я списала не самое лучшее самочувствие на неблагоприятное время года, а потом все вроде бы наладилось. Когда через пару месяцев симптомы вернулись, я снова не слишком всполошилась.

А потом меня всерьез стал беспокоить желудок. Начались боли вот здесь, и однажды я вдруг осознала, что болевые ощущения не отпускают меня почти целую неделю. К врачу обращаться мне не хотелось, потому что если бы это оказалось пустяком, я бы только напрасно потратила время и деньги, а про какую-нибудь язву я даже знать не желала. Посчитала, что потерплю немного, и все само пройдет. Я терпела, но ничто не проходило. Дошло до того, что я стала спать сидя, потому что в такой позе боль не ощущалась уж очень сильно. Но, сам понимаешь, зарывать голову в песок можно только до известных пределов. Я поняла, что веду себя глупо и отправилась к доктору. И узнала хорошую новость – никакой язвы у меня не было. А теперь спроси меня про плохую новость.

Я промолчал.

– Рак поджелудочной железы, – сказала она. – Хочешь еще хороших и плохих новостей? Хорошая новость состоит в том, что это умеют лечить на ранней стадии. Требуется только удалить железу вместе с двенадцатиперстной кишкой, а желудок заново прикрепить к тонкой кишке. Потом до конца жизни придется вкалывать инсулин и пищеварительные энзимы пару раз в день, соблюдая строжайшую диету. Но это хорошие новости. А плохо то, что врачи никогда не распознают болезнь вовремя.

– В самом деле никогда?

– Практически никогда. Ко времени появления видимых и ощутимых симптомов рак успевает поразить другие органы пищеварения. Когда я начала вслух казнить себя за то, что не придала значения потере веса и другим симптомам,
Страница 18 из 21

доктор, по-своему, успокоил меня. Рак дал метастазы, заверил он, задолго до того, как я хоть что-то почувствовала, уже с потерей первой унции веса, что заметить невозможно.

– И каков прогноз?

– Хуже быть не может. Девяносто процентов людей с раком поджелудочной умирают в течение года после постановки диагноза. Остальные сходят в могилу примерно за пять лет. Выжить не удается никому.

– Но разве нет какой-то методики лечения, которую можно применить?

– Есть, вот только жизнь она не спасает. Они в силах немного облегчить твои мучения. В прошлом месяце мне сделали операцию, чтобы обойти заблокированный желчный проток. Они соединили… Впрочем, какая разница, что они там соединили, главное – ослабили боль и предотвратили разлитие желчи. Конечно, у меня остался весь набор ощущений, какие испытываешь, когда тебя разрезают, а затем зашивают заново, но, думаю, дело того стоило. Сразу после операции я увидела, что совершенно поседела, но это, вероятно, случилось бы при любом раскладе. И если мне начнет досаждать седина, я ведь всегда могу покрасить волосы, верно?

– Верно.

– Выпасть они не должны, потому что нет смысла применять облучение или химиотерапию. О господи, это так… Я хотела сказать, несправедливо, но ведь жизнь вообще несправедлива, как известно каждому. Но хуже всего, что все представляется чистой случайностью. Понимаешь, о чем я? Бог словно вытаскивает из шляпы бумажку с твоим именем, и все – тебе достается такая участь.

– Что вызывает заболевание? Они хотя бы это знают?

– Едва ли. По статистике, алкоголь и табак способствуют возникновению болезни. Среди пьющих и курящих больных гораздо больше. Этот рак почти не поражает адвентистов седьмого дня и мормонов, но этих вообще никакие болезни не берут. Даже странно, что они не живут вечно. Что еще? Да, употребление жирной пищи может стать одним из факторов. И врачи пытаются установить связь с кофе, но пока ничего не могут доказать, потому что восемьдесят процентов населения страны хлещут кофе без всякого вреда для здоровья. Но только не мормоны и, конечно, не адвентисты седьмого дня, благослови их боже! Они только и делают, что бьют в свои хреновы барабаны. Но теперь я сама такая же, правда? Я пила, пока здоровье позволяло, дымила, как фабричная труба, много лет подряд. И разумеется, я всегда пила очень много кофе, причем от этого порока не отказалась, когда завязала с алкоголем. Если честно, то кофе я стала пить даже больше, чем прежде.

– И поэтому ты стала воздерживаться от него в последнее время?

– Конечно, поэтому. Что тебе остается, если у тебя украли лошадь? Только купить новый замок на ворота конюшни. – Она подавила вздох. – Хотя готова поклясться, кофе здесь вообще ни при чем, черт возьми! А пить его я бросила на самом деле потому, что такая манера поведения автоматически вырабатывается у людей, которые следуют программе «Двенадцати ступеней». Как мы поступаем в стрессовых ситуациях? Мы отказываемся от чего-то, что доставляет нам удовольствие. – Она встала из-за стола. – Я налью себе еще кружку. Тебе принести?

– Сядь. Я все сделаю сам.

– Не валяй дурака, – сказала она. – Мне не нужно экономить силы. Я ведь не инвалид. Просто я умираю.

Чуть позже она сказала:

– Не хочу, чтобы у тебя создалось впечатление, будто я устала от жизни и жду не дождусь, как бы побыстрее с ней расстаться. Наоборот, каждый прожитый день для меня очень ценен. И я хочу прожить как можно дольше.

– Тогда зачем тебе пистолет?

– Он мне понадобится, когда у меня кончится сравнительно благополучный период – хорошие дни. Я ходила в библиотеку и читала специальную литературу. После череды хороших дней наступает ухудшение, и вот тогда тебе действительно тяжко. Ты не просто поворачиваешься лицом к стене и тихо кончаешься. Это настоящая агония, и она может затянуться.

– Но ведь есть медикаменты против боли, которые тебе могут прописать.

– Мне этого не нужно. Я и так пропустила часть своей жизни, накачиваясь водкой и не соображая, что происходит вокруг. Не хочется переходить из этого мира в другой с головой, замутненной морфием. После операции мне давали демерол, и он вызывал у меня чувство отвращения, так мутилось сознание. Я упросила докторов давать мне тайленол вместо демерола. «Но ведь у вас проникающие внутренние боли, – сказал мне лечащий врач. – Тайленол не поможет». «Тогда я лучше потерплю», – ответила я ему, и все оказалось не так уж скверно. Как думаешь, я разыгрывала из себя мученицу?

– Даже не знаю.

– Потому что я сама так не думаю. Ведь, черт побери, я столько претерпела ради трезвого образа жизни, чтобы теперь отказаться умереть тоже на трезвую голову! Я лучше перенесу любую боль, чем разрешу чем-то притупить ее одновременно с разумом. Что ж, такие мне выпали карты при сдаче, и я буду играть, пока смогу. А потому закончу партию по своей воле. Это ведь мое право, верно? Выйти из игры в любой момент?

Я смотрел в окно. На улице стало еще темнее, словно солнце уже закатилось. Но до настоящего заката оставалось несколько часов.

– Я не считаю это самоубийством, – продолжала она. – Во мне все еще отчасти жива католичка, для которой самоубийство недопустимо. Жизнь тебе дает Бог, и это великий грех – самой лишаться ее по собственной воле. Я всего лишь сделаю себе подарок. – Она чуть заметно улыбнулась. – Подарок из свинца. Ты знаешь это стихотворение?

– Какое стихотворение?

– Его написал Робинсон Джефферс. Оно называется «Раненый ястреб». Он подобрал в лесу рядом с домом раненую птицу – ястреба. И пишет о том, как любит ястребов. Даже утверждает, что если бы наказания были одинаковы, ему легче было бы убить человека, чем хищную птицу. Он приносит подранку пищу, старается помочь ему, но приходит день, когда остается только одно – прекратить мучения этого существа. «И на закате я вручил ему подарок из свинца», – так, кажется, выглядит эта строка. Свинец означает, разумеется, пулю. Он выстрелил в ястреба, и тот сумел в последний раз совершить полет.

Я обдумал этот образ и сказал:

– Вероятно, с ястребами все обстоит несколько иначе, чем с людьми.

– Что ты имеешь в виду?

– Самоубийства с помощью огнестрельного оружия довольно неопрятно. И они не всегда приводят к желаемому результату. Помню, я только окончил полицейскую академию, когда мне рассказали о парне, который приставил дуло к виску и нажал на спусковой крючок. Пуля срикошетила от кости, пробила часть черепа, пробуравила туннель под скальпом и вышла с противоположной стороны. Бедняга истекал кровью, как свинья на бойне, навсегда оглох на одно ухо и мучился потом неописуемыми головными болями.

– Но остался в живых?

– Разумеется. Он даже сознания не потерял. Но мне известно множество других случаев, когда люди умудрялись всаживать пулю прямо себе в мозг, но не погибали, включая одного участкового полицейского, который последние лет десять или уже двенадцать живет, но похож на овощ, если говорить об умственных способностях. Впрочем, даже если ты умудришься все сделать правильно с первого раза, неужели это тот подарок, который ты действительно хотела бы себе сделать? Подумай, какое тяжкое физическое оскорбление ты нанесешь своему телу! Ты отстрелишь себе верхушку черепа, а мозги размажутся по
Страница 19 из 21

стенке. Извини, если описываю это слишком подробно, но…

– Ничего, продолжай.

– Разве не существует более аккуратных способов, Джен? По-моему, есть книга, целиком посвященная этой теме.

– Ты прав, есть, – сказала она. – Лежит у меня на столике у кровати. Пришлось даже раскошелиться и купить ее. Представляешь, когда я захотела взять ее в библиотеке, то оказалась семнадцатой в очереди. В этом городе даже для того, чтобы убить себя, надо получить номерок и ждать вызова. Невероятно!

– Как же люди возвращают ее обратно?

– Что возвращают?

– Книгу, – пояснил я. – Если она оказывается полезной, кто потом снова относит ее в библиотеку?

– Вот это вопрос на миллион! – воскликнула она. – Видно, придется предусмотреть такой пункт в завещании. «Я, Дженис Элизабет Кин, находясь в здравом уме…»

– Можешь изгиляться как угодно. Это твоя история. Я к ней не имею никакого отношения.

– «…обращаюсь с нижайшей просьбой ко всем людям доброй воли оплатить мои долги, равно как и расходы, связанные с похоронами, а также вернуть экземпляр книги “Последний исход” в гудзонское отделение городской публичной библиотеки Нью-Йорка… В надежде, что другие читатели извлекут из нее не меньше пользы, чем извлекла я сама». Боже, это действительно смешно, – сказала она. – А потом вызывают следующего жаждущего из списка. «Здравствуйте! Мистер Ниссбаум, если не ошибаемся? У нас появилась книга, которую вы запрашивали. Только, пожалуйста, прежде чем получить ее, принесите справку, что вы привели все свои дела в полный порядок».

Как же мы хохотали!

Проблема с этой книгой, сказала она позже, заключалась в том, что большинство предлагаемых методов предусматривали применение в той или иной мере средств, воздействовавших на сознание. Типичный пример: вам советовали высыпать в рот горсть таблеток сильного снотворного и запить их полным стаканом виски. А поскольку ее главным требованием к самоубийству было желание умереть на трезвую голову, подобные способы представлялись ей омерзительными и потому никуда не годными!

А если предположить, что метод не сработает? Представьте, как она просыпается через двенадцать часов словно после тяжелейшего запоя и добивается только одного: изменяет так долго продолжавшемуся обету трезвости. «Здравствуйте, меня зовут Джен. Вчера я снова выпила, и мне осталось жить всего несколько недель». Нет уж, к чертовой бабушке такие рекомендации!

– Еще советуют окись углерода, – сказала она. – Прикрепляешь резиновый шланг к выхлопной трубе и пропускаешь через щель в окне. Но это трудно, не имея машины. Вероятно, можно взять ее напрокат, но что делать потом? Припарковать на улице? Чтобы в тот момент, когда я буду отключаться, какой-нибудь малолетний кретин разбил стекло, пытаясь украсть магнитолу?

Вот почему пистолет показался лучшим из вариантов. Она все равно хотела, чтобы ее кремировали, и потому без разницы, как она будет выглядеть. Конечно, человек, который найдет ее труп, испытает несколько неприятных минут, но ничего не поделаешь. Каждому в жизни выпадает множество неприятных моментов, так ведь?

Она обдумывала возможность съездить в южные штаты, где оружие продают всем желающим, но не была уверена, как работают местные правила. Могла ты, например, купить пистолет, если постоянно проживала в другом штате? Или требовалось было раздобыть удостоверение личности с местным адресом? Вероятно, там существовал способ получить временный адрес. Или там продавали оружие без всяких формальностей, как разводили супружеские пары в Неваде? И потом, нужно было еще сесть с пистолетом в самолет. Тоже проблема. Конечно, существовала железная дорога, но ей ненавистна была идея потратить на обратный путь столько времени. А идея слетать куда-то за пистолетом тоже, выходит, никуда не годилась.

– Вот почему я подумала: какого черта тянуть резину? В городе полно незарегистрированных стволов, и добыть один из них не должно быть слишком сложно. Если даже школьникам это удается, если безработные нищие ходят вооруженными, то неужели мне нельзя? И я спросила себя, есть ли у меня друг, имеющий доступ к оружию, которому я достаточно дорога, чтобы помочь мне. И ты, мой милый, оказался единственным, к кому мне захотелось обратиться.

– Вероятно, я должен воспринимать это как комплимент?

– Так тебя увлекает выполнение такой необычной просьбы или нет?

Шел ли на улице дождь? Создавалось впечатление, что там лило как из ведра.

– Чтоб ты знала, – сказал я. – Мне ненавистна вся эта ситуация. Мне ненавистна мысль, что ты умираешь.

– Я и сама от нее не в восторге.

– Пистолет я тебе достану, – сказал я.

– Значит, все-таки достанешь?

– Конечно, – кивнул я. – А для чего еще нужны друзья?

Глава 8

Дождя не было, но снаружи дул пронизывающий холодный ветер. Чувствовалось, что ливень все же собирается. Я дошел до станции Ай-эн-ди[11 - Имеется в виду система легкого метро, теперь влившаяся в общую схему подземки Нью-Йорка.], располагавшейся между Каналом и Шестой авеню. Должно быть, поезд только что ушел, потому что следующего пришлось дожидаться пятнадцать минут. Платформа пустовала, когда я поднялся на нее, и оставалась такой же, когда наконец появился поезд.

Я вышел на Коламбус-серкл и, оказавшись под открытым небом, угодил под сильнейший дождь. Несколько несчастных, которым тоже не повезло, нашли себе укрытие в проемах подъездов или сражались с зонтами, которые ветер норовил вырвать из рук или вывернуть наизнанку. По противоположной стороне Пятьдесят седьмой улицы шел мужчина, накрывший голову газетой; другой торопливо семенил, сдвинув плечи, словно стараясь превратиться для дождя в цель минимальных размеров. Сам я не стал прибегать ни к каким уловкам или стратегиям. И зная, что промокну до нитки, просто пошел сквозь ливень.

Когда я добрался до вестибюля, Джейкоб посмотрел на меня из-за стойки и тихо присвистнул.

– Э, парень! Тебе лучше сразу подняться к себе и принять горячую ванну, – сказал он. – От такой холодины и концы отдать недолго.

– Никто не живет вечно, – отозвался я.

Он бросил на меня непонимающий взгляд, а потом вернулся к кроссворду в «Таймс». Я поднялся в свой номер, сбросил мокрую одежду и встал под душ. И стоял так очень долго, испытывая лишь одно желание: чтобы горячие струи били мне в шею и плечи. К тому времени, когда я закрыл краны и выбрался из ванны, маленькая комнатушка напоминала турецкую баню.

Зеркало над раковиной запотело. Но я не стал протирать его. Мне и без того было прекрасно известно, каким утомленным и постаревшим выгляжу, чтобы лишний раз видеть свое отражение.

Я переоделся и попытался найти хотя бы что-то интересное среди программ телевидения. В итоге остановил свой выбор на новостях Си-эн-эн, но, собственно, разницы не было никакой, потому что я все равно почти не обращал внимания на экран.

Через какое-то время я выключил «ящик», погасил верхний свет в номере и сел у окна, глядя на непрестанный дождь.

Я встретился с Джимом Фейбером в «Хунаньском льве» на Девятой авеню. Туда я добрался в половине седьмого, для чего пришлось пройти несколько кварталов, прикрываясь зонтом. Слава богу, его не выворачивало наизнанку. Дождь лил по-прежнему, зато ветер заметно утратил силу. Джим
Страница 20 из 21

уже сидел внутри, и как только появился я, к нам мгновенно подлетел официант с меню. Чайник и две чашки поставили на стол заранее.

Я открыл меню, но ничто не казалось особенно привлекательным.

– Тебе, возможно, придется поесть за двоих сегодня, – сказал я. – У меня что-то напрочь отшибло аппетит.

– Что-то стряслось?

– Нет, ничего особенного, – но он посмотрел на меня с подозрением.

Джим – мой куратор в АА и старый друг. У нас установилась многолетняя традиция ужинать вместе по воскресеньям, а потому неудивительно, что он сразу чувствует мою неискренность.

– Мне вчера позвонила Джен, – сказал я.

– И что же?

– Она попросила приехать к ней домой.

– А вот это уже интересно.

– Не так, как ты предполагаешь. Ей нужно было кое-чем со мной поделиться. Я поехал к ней сегодня днем и выслушал.

– Какие у нее проблемы?

Я скороговоркой выпалил слова, чтобы не дать им шанса застрять у меня в глотке.

– Она умирает. Ей поставили диагноз рак поджелудочной железы, и жить ей осталось меньше года.

– Боже милосердный!

– И кажется, для меня это стало жестоким ударом.

– Кто бы сомневался, – сказал он, но в этот момент к нам снова подошел официант с блокнотиком и карандашом наготове. – Послушай, – продолжал Джим, – давай я сам сделаю заказ, идет? Принесите нам порцию холодной лапши, порцию острых креветок с брокколи и знаменитого «цыпленка генерал Цо». – Он покосился в меню. – Только здесь его именуют почему-то «Цыпленок генерала Цуна». В каждом меню у китайцев все называется по-разному. Но думаю, что речь идет о том же генерале. По крайней мере цыпленка готовят одинаково повсюду.

– Эта хороший еда, – сказал официант.

– Уверен, что превосходная. И подайте на гарнир коричневый рис, если он у вас есть.

– Рис только белий.

– Сойдет и белый. – Он вернул официанту меню и заново наполнил наши чашки чаем.

Обращаясь ко мне, сказал:

– Если бы мы с тобой жили в Китае, пришлось бы нам каждый вечер в воскресенье заказывать себе какого-нибудь «генерала Шварцкопфа»? Едва ли… Мэтт, это ужасная новость, просто шокирующая. Есть вероятность ошибки в диагнозе? Можно еще что-то сделать для нее?

– Как я понял, нет. По ее словам, диагноз равносилен смертному приговору. Только он хуже смертного приговора, нельзя даже подать апелляцию. Это как закон Дикого Запада в былые времена. Тебя приговаривают вечером, а ведь на рассвете вешают.

– Жуть какая-то. Сколько Джен лет? Ты знаешь?

– Сорок три или сорок четыре. Где-то так.

– Совсем еще молодая.

– Чуть старше Элейн, немного моложе меня самого, – сказал я. – И думаю, состариться ей уже не суждено.

– Это просто ужасно.

– После встречи с ней я вернулся к себе в номер, сидел у окна и смотрел на дождь. Очень хотелось выпить.

– Вот теперь ты меня удивляешь.

– Я и не думал отправляться за бутылкой. Понимал, что это не выход. Но физическое желание было сильно, как никогда. Каждая клеточка моего тела криком просила хоть каплю алкоголя.

– А кому не захотелось бы выпить при таких обстоятельствах? Выпивка для того и существует, верно? Разве не для этого ее изготавливают и разливают по бутылкам? Но желать еще не значит осуществить желание. И это хорошо. В противном случае во всем Нью-Йорке можно было бы проводить всего одно собрание АА за неделю, а места для него хватило бы в простой телефонной будке.

Если бы ты еще нашел в городе хотя бы одну телефонную будку, подумал я. Их уничтожили как класс. Но почему мысль о телефонной будке зацепила меня?

– Нет ничего проще, чем оставаться трезвым, когда выпить не хочется, – говорил Джим. – Но лично меня всегда поражала наша способность оставаться трезвыми, когда душа просит спиртного. И это делает нас с каждым разом все сильнее. Так рождается настоящая сила воли.

А-а, вот в чем дело! Я размышлял о телефонных будках раньше днем, стоя на углу Пятьдесят пятой улицы и Одиннадцатой авеню, глядя на телефон-автомат, которым пользовался Хольцман, когда погиб. Интересно, где бы сейчас переодевался Супермен, когда будок больше не стало?

– Не думаю, что мне приходилось проходить через трудные времена так, чтобы в итоге не извлечь из этого пользы, – говорил Джим. – «Я должен продолжать. Я не могу продолжать. Но я буду продолжать». Забыл, чья это цитата.

– Сэмюэля Беккета.

– Правда? Что ж, в этих десяти словах заключена целая жизненная программа, не так ли? «Я должен оставаться трезвым. Я не могу оставаться трезвым. Но я останусь трезвым».

– Только слов не десять, а одиннадцать.

– Да? «Я должен оставаться трезвым. Я не могу оставаться трезвым. Но я останусь трезвым». Хорошо, даже больше. Но верный смысл не меняется. О, холодная лапша с кунжутным соусом и как раз вовремя. Давай накладывай себе. Мне всего не осилить одному.

– Но лапша так и останется в моей тарелке.

– Что ж. Всему свое место.

Когда официант унес использованные тарелки, Джим заметил, что я неплохо поел для человека без аппетита. Это все палочки, объяснил я. Хотел убедиться, что не разучился пользоваться ими.

– У меня все еще пустота внутри, – сказал я. – И никакая еда здесь не поможет.

– Ты плакал?

– Я никогда не плачу. Знаешь, когда мне в последний раз всплакнулось? При первом выступлении на собрании, тогда я признался, что я – алкоголик.

– Помню.

– И это не потому, что я сдерживаю слезы, делаю над собой усилие. Мне бы иногда очень хотелось разрыдаться. Но, видимо, так уж я устроен. Никогда не стану рвать рубашку на груди, не отправлюсь в лес под бой барабанов с Железным Майком[12 - Железный Майк – герой фольклора в США, символ мужества.] и его соратниками.

– Ты, должно быть, имеешь в виду Железного Джона[13 - Железный Джон – персонаж романа Роберта Блая; воплощение силы и отваги.]?

– Почему?

– Мне так кажется. Железным Майком прозвали тренера «Чикагских медведей», а он едва ли часто бьет в барабан.

– Ему больше подойдет контрабас, ты это хочешь сказать?

– Что-то вроде того.

Я отпил немного чая.

– Мне ненавистна мысль, что ее не станет.

Он промолчал.

– Когда мы с Джен разбежались, все было кончено, а я увез из ее квартиры свои вещи и вернул ключ, я говорил тебе, как мне жаль, что наша связь оборвалась. Помнишь, как ты реагировал на мои слова?

– Надеюсь, изрек что-нибудь глубокомысленное.

– Ты сказал, что связи не обрываются, а всего лишь принимают иную форму.

– Я так сказал?

– Да, и мне твои слова послужили немалым утешением. Несколько дней потом я вертел их в голове, медитировал над ними, как над мантрой. «Связи не обрываются, а только принимают иную форму». Это очень помогло мне избавиться от чувства потери, от ощущения, что нечто очень ценное у меня вдруг отняли.

– Занятно, – сказал он, – потому что я не только не помню того разговора, но, по-моему, даже мысль такого рода никогда не посещала меня. Но я рад, если сумел утешить тебя.

– Утешил, но ненадолго, – покачал головой я. – После пары дней раздумий над этими словами я понял, что мне только делается холоднее от подобного утешения. Потому что наша связь действительно приняла иную форму. Перемена превратила нас из двух людей, которые почти каждую ночь спали вместе и непременно общались хотя бы раз в день по телефону, в двух людей, начавших намеренно избегать возможности даже случайной
Страница 21 из 21

встречи. Новая форма нашей связи была равносильна отсутствию всякой связи. Ее попросту больше не существовало.

– Может, поэтому мысль и не осталась у меня в памяти. Подсознание подсказало мне, что изреченная мудрость на самом деле дерьма не стоит.

– Но это не так, не кори себя, – сказал я. – Потому что в результате по прошествии времени все оказалось правдой. Мы с Джен относились друг к другу с удивительной сердечностью, если порой все же сталкивались где-то. Но как часто это бывало? Раз-другой в год. Могу точно вспомнить оба раза, когда сам звонил ей по телефону. Этот свихнувшийся Мотли бродил в то время по городу, одержимый желанием убить любую женщину, когда-либо имевшую ко мне отношение. Я предупредил бывшую жену, чтобы укрылась в надежном месте, и Джен тоже предостерег. А потом позвонил снова и сказал, что угроза миновала.

И именно так я остро осознал, что она существует на этом свете, звоню я ей или нет, вижу ее или нет, думаю о ней или полностью забываю. Именно связь изменила форму, это точно, но полностью она никогда не обрывалась. Вот почему мне ненавистна мысль о мире, где больше не будет ее. Когда она умрет, я все же потеряю нечто очень важное, и моя собственная жизнь станет мельче и беднее, чем была прежде.

– И ты чуть приблизишься к концу.

– Может быть.

– Траур – это всегда скорбь по нам самим.

– Ты в самом деле так считаешь? Возможно, ты прав. Ребенком я никак не мог понять, почему люди непременно должны умирать. И сказать тебе правду? Я не понимаю этого до сих пор.

– Ты ведь очень рано потерял отца, так?

– Очень рано. Я считал это колоссальной ошибкой Бога. Даже не саму по себе смерть отца, а то, как все в мире устроено. Для меня это все еще непостижимо.

Он тоже находил здесь для себя загадку, и какое-то время мы горячо обсуждали эту тему. Потом он сказал:

– Возвращаясь к моей мудрой сентенции по поводу продолжения связей в других формах. А вдруг и смерть тоже ничего радикально не меняет?

– Ты имеешь в виду, что душа остается жить? Не думаю, что верю в подобные идеи.

– И я тоже, хотя пытаюсь не закрывать для них своего сознания. Но я не совсем это хотел выразить. Ты действительно думаешь, что Джен перестанет быть частью твоей жизни, когда кончится ее земное существование?

– По крайней мере мне станет немного сложнее до нее дозвониться.

– Моя мать умерла шесть лет назад, – сказал он. – И я, конечно, не могу с ней созвониться, но этого и не требуется. Я все равно слышу ее голос. Не пойми превратно: я не имею в виду, что она продолжает жить в каком-то потустороннем или параллельном нашему мире. Голос, который я слышу – это частичка ее, ставшая частью меня самого и поселившаяся навсегда в моем сознании. – Он ненадолго замолчал, а потом продолжил: – Отца нет на свете уже больше двадцати лет, но я все равно порой слышу в голове голос старого мерзавца. Он все твердит мне, что я никчемный человек, из которого никогда не выйдет ничего путного.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/lourens-blok/dyavol-znaet-chto-ty-mertv-2/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Томас Элиот (1888–1965) – американский поэт и критик. – Здесь и далее примеч. пер.

2

При разговоре по такому номеру только первая минута стоит дорого, а потом тариф становится минимальным.

3

Знаменитый рассказ O. Генри.

4

Имеется в виду знаменитый в Америке скаковой жеребец.

5

Так называется район Манхэттена, ранее имевший славу крайне неблагополучного.

6

Один из героев сериала «Закон Лос-Анджелеса».

7

Не следует путать с округом Колумбия, в котором находится столица США – г. Вашингтон.

8

Имеется в виду тюрьма на острове посреди Ист-Ривер в Нью-Йорке.

9

«Л.Л. Бин» – одна из старейших в США компаний, доставляющих товары почтой.

10

Сoup de gr?ce – смертельный удар, букв.: удар из сострадания, чтобы прекратить муки умирающего (фр.).

11

Имеется в виду система легкого метро, теперь влившаяся в общую схему подземки Нью-Йорка.

12

Железный Майк – герой фольклора в США, символ мужества.

13

Железный Джон – персонаж романа Роберта Блая; воплощение силы и отваги.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.