Режим чтения
Скачать книгу

Бомба для дядюшки Джо читать онлайн - Эдуард Филатьев

Бомба для дядюшки Джо

Эдуард Филатьев

Дядюшкой Джо в середине двадцатого века американцы и англичане стали называть Иосифа Сталина – его имя по-английски звучит как Джозеф (Josef). А бомбы, которые предназначались для него (на Западе их до сих пор называют «Джо-1», «Джо-2» и так далее), были не простыми, а атомными. История создания страной Советов этого грозного оружия уничтожения долгое время была тайной, скрытой под семью печатями. А о тех, кто выковывал советский ядерный меч, словно о сказочных героях, слагались легенды и мифы.

Эта книга рассказывает о том, как создавалось атомное оружие Советского Союза. Она написана на основании уникальных документов ядерной отрасли, которые были рассекречены и опубликованы Минатомом Российской Федерации только в начале 2000-х годов.

Эдуард Филатьев

Бомба для дядюшки Джо

«Можно ли оценивать людей по точности их знаний по физике или более или менее правильному пониманию ими настоящей системы мира?»

    Эрнест Ренан, французский историк религии XIX века

«Моральные качества выдающейся личности имеют, возможно, гораздо большее значение для данного поколения и всего хода истории, чем чисто интеллектуальные достижения»

    Альберт Эйнштейн

Текст печатается в авторской редакции

Фото на обложке: ИТАР-ТАСС

Дизайн обложки: Александр Коновалов

Небольшое вступление

Дядюшкой Джо в середине двадцатого века американцы и англичане стали называть Иосифа Сталина – его имя по-английски звучит как Джозеф (Josef). А бомбы, которые предназначались для него (на Западе их до сих пор называют «Джо-1», «Джо-2» и так далее), были не простыми, а атомными.

История создания страной Советов этого грозного оружия уничтожения долгое время была тайной, скрытой под семью печатями. А о тех, кто выковывал советский ядерный меч (или ядерный щит – его называли и так и этак), словно о сказочных героях слагались легенды и мифы.

В наши дни непроницаемая пелена таинственности, плотно окутывавшая ядерные дела, наконец-то слегка рассеялась. Но атомная отрасль всё равно полна загадок. А многие из тех, кто имеет к ней отношение, по-прежнему живут и работают в ЗАТО – закрытых административно-территориальных образованиях, а если проще, то в закрытых зонах – в тщательно охраняемых городах, обнесённых колючей проволокой.

И всё же рассекречивание произошло. В соответствии с указом

президента Российской Федерации (от 17 февраля 1995 года № 160) и распоряжением правительства РФ (от 24 мая 1995 года № 728-р)

вышло несколько томов сборника «Атомный проект СССР». Стали публиковаться воспоминания участников тех далёких событий.

И тотчас мифы и легенды обрели плоть и кровь. «Секретные физики» превратились в реальных людей с непростыми подчас

характерами и с массой самых обыкновенных человеческих достоинств и недостатков. Но при этом очень многое вдруг оказалось совсем не таким, каким представлялось ранее.

Впрочем, от этих неожиданных открытий и откровений история создания советской атомной бомбы не потускнела, а стала ещё более драматичной и по-человечески более понятной. Между прочим, именно к этому стремились и сами создатели грозного оружия. Физик Виктор Давиденко, один из ближайших сподвижников главного советского атомщика Игоря Васильевича Курчатова, писал:

«Приблизительно с середины 50-х годов Игорь Васильевич стал часто повторять:

– Надо начинать писать, настало время рассказывать о наших делах!

– Написать можно, но кому это будет интересно? Людям нравится читать про их взаимоотношения и переживания, а не про голые факты и ежедневные дела Всем хочется «чего-нибудь весёленького» и "с любовью". А что мы можем сказать весёленького?

– О людях, о взаимоотношениях, о фактах… Нам обязательно нужно написать обо всём, что было и как было, ничего не прибавляя и не выдумывая. Если теперь этого не сделаем, то потом всё переврут, запутают и растащат, себя не узнаем».

Курчатов оказался прав – многое из того, что тогда было, «переврали», «запутали» и «растащили». Но кое-что всё же осталось нетронутым. Например, «атомные» документы, сохранившие дух ушедшего времени и бесстрастно повествующие о событиях и людях той далёкой поры.

Попробуем восстановить прошедшее.

Внимательно вчитаемся в строки архивных документов, вслушаемся в воспоминания тех, кто находился в гуще событий.

Попытаемся представить себе, как всё происходило на самом деле.

Воссоздадим портреты рыцарей атомного меча.

Без всякой предвзятости. Лишь критически сопоставляя факты и доводы, реплики и фразы, тома научных отчётов, листки агентурных сводок и строки самых обыкновенных доносов.

Глава первая

Утро атомной эры

Великий атомный блеф

25 сентября 1949 года газета «Правда» опубликовала сообщение ТАСС. Именно таким образом Кремль в те годы оповещал общественность (главным образом, международную) о том, что думает правительство страны Советов по поводу тех или иных произошедших в мире событий. На этот раз официальный тассовский документ извещал читателей об очередной ошибке политиков Запада, которые превратно истолковали сугубо мирные деяния большевиков, представив их как агрессивно-милитаристские:

«23 сентября президент США Трумэн объявил, что по данным правительства США в одну из последних недель в СССР произошёл атомный взрыв. Одновременно аналогичное заявление было сделано английским и канадским правительствами…

В связи с этим ТАСС уполномочен заявить следующее:

В Советском Союзе, как известно, ведутся строительные работы больших масштабов – строительство гидростанций, шахт, каналов, дорог, которые вызывают необходимость больших взрывных работ с применением новейших технических средств. Поскольку эти взрывные работы происходили и происходят довольно часто в разных районах страны, то возможно, что это могло привлечь к себе внимание за пределами Советского Союза.

Что же касается производства атомной энергии, то ТАСС считает необходимым напомнить, что ещё 6 ноября 1947 года министр иностранных дел В.М. Молотов сделал заявление относительно секрета атомной бомбы, сказав, что "этого секрета давно уже не существует". Это заявление означало, что Советский Союз уже открыл секрет атомного оружия, и он имеет в своём распоряжении это оружие. Научные круги Соединённых Штатов Америки приняли это заявление В.М. Молотова как блеф, считая, что русские смогут овладеть атомным оружием не ранее 1952 года. Однако они ошиблись, так как Советский Союз овладел секретом атомного оружия ещё в 1947 году…».

Вот с таким неожиданным заявлением выступило Телеграфное Агентство Советского Союза (ТАСС). Суть его сводилась к тому, что в СССР много строят, много взрывают, и атомная бомба у него давно уже есть.

Что же касается атомных испытаний, из-за которых весь сыр-бор и разгорелся, о них ТАСС не проронил ни слова, и мировая общественность продолжала недоумевать: был ли взрыв, о котором говорил президент Трумэн, или его не было?

Вполне исчерпывающий ответ на этот вопрос могли бы дать советские физики-ядерщики. Но они молчали. Очень долго. Десятилетия! Многие – до конца дней своих.

Почему?

Об этом – в докладной записке, написанной 4 сентября 1949 года заместителем министра внутренних дел СССР
Страница 2 из 40

Авраамием Павловичем Завенягиным:

«Товарищу Берия Л.П.

В соответствии с Вашим распоряжением докладываю:

Подписки о неразглашении сведений об испытаниях отобраны от 2 883 человек, в том числе от 713 непосредственно участвовавших в испытаниях работников КБ-11, полигона, научно-исследовательских организаций и руководящих органов, включая всех уполномоченных Совета Министров и учёных.

У остальных работников полигона в количестве 3 013 человек отобрание подписок будет закончено в трёхдневный срок».

Таким образом, хотя сам факт испытания первой советской атомной бомбы превратился в сокровеннейшую тайну, разглашение которой приравнивалось к самому тяжкому преступлению, наличие у СССР нового вида оружия ни от кого не скрывалось. Более того, о нём объявлялось на весь мир. Чтобы все знали о советской ядерной мощи. А в первую очередь – американцы, ещё недавно считавшие себя единственными обладателями атомной бомбы.

С момента, когда это взаимное «обладание» стало достоянием всеобщей гласности, и началось Великое Атомное Противостояние двух великих держав, обладавших Великим Ядерным Секретом.

А начиналось всё тоже с загадочных лучистых тайн.

Загадки атомных лучей

Начало этой невероятно драматичной «атомной» истории следует искать в конце девятнадцатого века – в 1895-ом. Именно в этом году человечество неожиданно столкнулось с чередой необыкновенных явлений, которые так или иначе были связаны с лучами.

Сначала французы, братья Люмьер, сконструировали и построили аппарат, в котором луч света, пронизывавший прерывисто двигавшуюся ленту с фотографиями, создавал на белом экране живые картинки. Даже не картинки, а саму жизнь – ту, что была заранее запечатлена на целлулоидной плёнке. Это удивительное открытие восторженные зрители назовут потом кинематографом.

В том же году россиянин Александр Степанович Попов смастерил прибор, который улавливал электромагнитные лучи, волнообразно исходившие от грозовых облаков. 7 мая 1895 года он продемонстрировал своё изобретение коллегам. Когда у него спросили, как следует называть созданное им устройство, Александр Степанович ответил: «Грозоотметчик». Чуть позднее этому прибору дадут другое название – «радио» (от латинского слова «радиус» – «луч»).

В ноябре 1895 года немецкий физик Вильгельм Рентген, затемнив комнату и обернув чёрной бумагой трубку Крукса, которая испускала электроны, с удивлением обнаружил, что стоявший неподалёку экран, покрытый цианоплатинитом бария, вдруг стал светиться. Это означало только одно: рождавшиеся в трубке лучи способны беспрепятственно проходить сквозь плотную бумагу! Они проникали даже сквозь руку, если она оказывалась на их пути, и отбрасывали тень с обозначением костных тканей!

Рентген назвал открытые им лучи Х-лучами, то есть неизвестными. Но благодарное человечество стало именовать их лучами Рентгена или рентгеновскими лучами, и торжественно наградило учёного: в 1903 году Вильгельм Рентген стал лауреатом Нобелевской премии по физике.

На этом череда необыкновенных «лучистых» открытий не прекратилась. В следующем (то есть в 1896-ом) году, мир узнал о ещё более удивительном явлении. Французский физик Анри Беккерель обнаружил, что элемент уран и его соединения испускают невидимые глазу лучи. Притом без всякой видимой причины!

Учёный мир был сильно озадачен.

Но вскоре супругам Пьеру и Марии Кюри, тоже жившим и работавшим во Франции, улыбнулась удача. Они разобрались с лучистым феноменом, подмеченным Беккерелем, назвав это явление «радиоактивностью» – всё от того же латинского слова «радиус» («луч»). Заодно физики Кюри открыли и два новых элемента: 84-ый (полоний) и 88-ой (радий, что на русский язык можно перевести как «лучистый»). При этом выяснилось, что радиоактивными, то есть испускающими невидимые лучи, являются все девять последних элементов периодической системы Менделеева – от 84-го до 92-го.

Неожиданно обнаружилось, что радиоактивные вещества весьма опасны и требуют большой осторожности в обращении. Первым обратил на это внимание всё тот же Беккерель. Он носил в жилетном кармане крупицы радиевого соединения, и у него на груди образовалась рана, потребовавшая продолжительного лечения.

Итак, учёные установили, что тяжёлые элементы, находящиеся в самом конце периодической таблицы, испускают лучи. Но почему это происходит, было непонятно.

Что заставляет лучи двигаться?

Как перемещаются они в пространстве?

Классическая физика дать объяснений не могла. Многие аспекты загадочного «лучистого» явления были просто недоступны для пони мания.

Попытки разгадать загадку

14 декабря 1900 года в одной из аудиторий Берлинского университета перед членами немецкого физического общества выступил 40-летний физик Макс Планк. Он изложил новый взгляд на древнее, как мир, понятие – «движение». Свою гипотезу Планк весьма изящно обосновал с помощью выведенной им формулы излучения.

Со времён великих Лейбница и Ньютона в основе науки физики лежал один из основополагающих законов, который гласил: «Natura non facit saltus» – «природа не делает скачков». А Генрих Герц в своей «Механике», вышедшей в 1893 году, особо подчёркивал значение принципа непрерывности как непременной основы любого природного явления.

Планк же дерзнул ниспровергнуть всеми признанный закон, утверждая, что не всё в этом мире происходит непрерывно и плавно. Что иногда случаются скачки и взрывы. И они прекрасно согласуются с открытым им, Планком, «элементарным квантом действия» или «элементом действия» – «h» (эту величину вскоре назовут константой или постоянной Планка).

Учёный мир встретил сообщение Макса Планка с недоверием, если не сказать, с большим неодобрением. А его теорию квантов, которая не вписывалась в законы классической физики, взрывая традиционные представления о природных процессах, было предложено рассматривать как рабочую гипотезу.

Много лет спустя другой физик, француз Луи де Бройль, скажет о Планке, что он выступил «… как возмутитель спокойствия, принуждая физиков решительно пересмотреть и переосмыслить свои взгляды на природу вещей».

Научный мир, как ни сопротивлялся, был всё же вынужден многое «пересмотреть» и «переосмыслить». Потому что формула, предложенная Планком, давала возможность узнать невозможное! Например, определить вес атома. И даже вычислить, сколько атомов содержится в том или ином количестве вещества! «Уже в этом, – скажет через десятилетия немецкий физик Вернер Гейзенберг, – первый неоспоримый успех квантовой механики».

Одним из тех, кто сразу и безоговорочно поверил Планку, был Альберт Эйнштейн. Поверил и пошёл дальше, выведя на основе положений квантовой механики свою теорию света, согласно которой свет представляет собой сплошной дождь быстро движущихся квантов (или фотонов).

Это неожиданное утверждение поначалу тоже озадачило очень многих, в том числе и самого Макса Планка. Однако теория Эйнштейна с обезоруживавшей простотой объясняла множество доселе необъяснимых физических явлений, ставивших в тупик классическую физику. Кроме того, она установила связь между такими, казалось, несопоставимыми понятиями как энергия и масса: Эйнштейн предложил формулу (простую, как всё
Страница 3 из 40

гениальное): E = mc

, и вскоре весь мир взял её на вооружение.

Когда Макс Планк разобрался во всём этом, он признал и горячо поддержал теорию относительности.

Что же касается загадок радиоактивности, то разгадать их взялся один из крупнейших физиков ХХ века англичанин Эрнест Резерфорд. Он (вместе с другим британским учёным – Фредериком Содди) выдвинул теорию, которая гласила:

«Радиоактивность возникает тогда, когда атом отторгает частицу самого себя, выбрасывая её с огромной скоростью, в результате чего один химический элемент превращается в другой».

Это утверждение звучало как невероятная несусветность. Стоит ли удивляться, что научный мир встретил его, что называется, в штыки. Ведь оно противоречило общепринятым представлениям, согласно которым атомы считались неделимыми и неизменными. Постулат Резерфорда и Содди был объявлен перепевом давным-давно отвергнутых взглядов средневековых алхимиков.

Однако Резерфорд твёрдо стоял на своём, и в 1911 году объявил о новом открытии. Оно состояло в том, что считавшийся неделимым и очень просто построенным атом на самом деле имеет очень сложное строение, напоминающее солнечную систему. В центре находится тяжёлое положительно заряженное ядро, а вокруг него вращаются лёгкие электроны, заряженные отрицательно.

Подобная «планетарность» означала, что атом вполне может разрушиться, расколовшись на части. Из-за этого «раскола», считал Резерфорд, один элемент и превращается в другой, и возникает загадочное «радиоактивное излучение», которое является ничем иным как летящими во все стороны с огромной скоростью осколками атома. Так, к примеру, элемент радий, расколовшись, превращается в радиоактивный радон (с тяжёлым ядром) и в гелий (с ядром более лёгким), испуская при этом невидимые глазу лучи.

Кстати, с лёгкой руки Эрнеста Резерфорда атомы гелия стали называть «альфа-частицами».

И ещё Резерфорд высказал предположение, что атомный распад должен сопровождаться выделением энергии. В количестве, возможно, довольно значительном.

Новые теории физиков-реформаторов переворачивали с ног на голову веками устоявшиеся представления о природе вещей! Всё первое десятилетие ХХ века ушло на то, чтобы как следует «переварить» непростые для понимания «лучистые» атомные открытия. Но, «переваривая», благодарное человечество не скупилось на награды первооткрывателям. В 1903 году Беккерель и супруги Кюри были удостоены Нобелевской премии. Пять лет спустя такую же награду получил и Резерфорд. А в 1921-ом Нобелевским лауреатом стал Содди.

Казалось бы, всё встало на свои места!

Но…

При всей привлекательности теории Резерфорда в ней был один существенный пробел. Ведь если атом, на самом деле, построен по образцу солнечной системы, то электрон, вращающийся вокруг ядра, должен, теряя энергию, в конце концов, упасть на ядро. Однако этого не происходит! Электроны не падают! Атомы стабильны!

Почему?

Как объяснить сей парадокс?

Расставить всё по своим местам (с помощью всё той же квантовой механики) взялся 28-летний датский физик Нильс Бор. В 1913 году он выдвинул гипотезу, согласно которой электроны не могут испускать энергию непрерывно – в этом случае никакой энергии не хватит! По мнению Бора, электроны теряют свою энергию или приобретают новую, лишь переходя с одной орбиты на другую. Иными словами, совершая некий «квантовый» скачок. Если же они находятся на своих постоянных (стабильных) орбитах, никакой энергии не выделяется.

Были в предложении датчанина и другие тонкости. Ни наглядностью, ни тем более очевидностью они не отличались. Поэтому для большинства тогдашних учёных модель «атома Бора» выглядела очень странно и даже мистически.

Зато она (как в случае с Планком и Эйнштейном) очень хорошо объясняла физические явления, которым никак не удавалось найти убедительного толкования. Например, научный мир давно уже интересовал вопрос: почему атомные спектры представляют собою набор линий? Гипотеза Бора разъясняла, что каждая линия соответствует той вспышке, тому излучению, испускаемому атомом, когда его электроны переходят с верхней орбиты на нижнюю, теряя при этом часть своей энергии.

Вроде бы, логично. Но к этому надо было ещё привыкнуть.

Проникновение в глубины атома

Время шло. И открытия физиков, долго не поддававшиеся пониманию, были оценены по достоинству. Первооткрывателей удостоили Нобелевских премий: Макса Планка – в 1918-ом, Альберта Эйнштейна – в 1921-ом, Нильса Бора – в 1922-ом.

Но прежде чем это произошло, люди с большим удивлением обнаружили, что энергию взрывного порядка способно выделять не только атомное ядро, но и само человеческое сообщество.

Тысячелетний опыт познания природы, мудрость, дававшая возможность заглянуть в глубины атома и в беспредельные дали космоса, – всё в одночасье было поставлено на службу политическим амбициям. Звериная сущность, лежащая в основе всего живого на Земле, внезапно встала на дыбы, и цивилизованные европейцы принялись с варварским ожесточением уничтожать себе подобных: в августе 1914 года началась мировая война.

Ужасы этой кровопролитнейшей бойни затмили сознание миллионов, и народы разных европейских стран, подстрекаемые кучкой экстремистов левого толка, предприняли отчаянную попытку перевернуть, поставить с ног на голову установившийся в мире порядок. В Европе грянули революции.

Первой заполыхала великая Россия. Низы российского общества принялись крушить всё то, что было создано трудом предшествующих поколений, и безжалостно истреблять тех, кто это созидание осуществлял. В России вспыхнула гражданская война.

Напуганные бурей российского мятежа, лидеры европейских держав заговорили о мире. И в 1918 году в Компьенском лесу кайзеровская Германия подписала акт о своей полной капитуляции.

Пока по бескрайним российским просторам катился бунт, бессмысленный и беспощадный, израненная Европа принялась залечивать раны.

Возобновились и научные исследования.

В 1919 году Эрнест Резерфорд впервые в мире расщепил атомное ядро (тогда реакцию расщепления называли дезинтеграцией). Он облучал азот радиоактивными лучами, то есть альфа-частицами (ядрами гелия), мчавшимися с сумасшедшей, как казалось тогда, скоростью – 15 тысяч километров в секунду. Резерфорд понимал, что вероятность попадания хотя бы одной частицы в ядро азота чрезвычайно мала: из миллиона альфа-частиц всего лишь одна имела шанс угодить в приготовленную для неё микроскопическую мишень.

Но учёный терпеливо ждал.

И дождался. «Пуля» попала в цель!

Поглотив альфа-частицу, ядро азота выбросило из себя протон. В результате азот и гелий превратились в кислород и водород.

Английскому физику удалось то, о чём в средние века могли только мечтать неудачливые алхимики: совершить превращение одного элемента в другой! При этом (в полном соответствии с высказанным ранее предсказанием Резерфорда) выделялась энергия – это было тотчас зафиксировано приборами. Учёный окончательно убедился в том, что внутри атомов таятся невиданные энергетические запасы. Целые кладовые энергии!

Впрочем, произведя расчёты, Резерфорд пришёл к не очень обнадёживавшему выводу. Бесстрастные математические выкладки показывали, что в обозримом будущем
Страница 4 из 40

использовать эту «энергию атома» вряд ли удастся – слишком нелёгким (почти невыполнимым) делом представлялось само расщепление атомного ядра.

Очень мала была «мишень». И совсем уж крошечной казалась летящая к ней «пуля».

Комментируя сложившуюся ситуацию, Альберт Эйнштейн сказал, что вероятность попадания в атомное ядро точно такая же, как при попытке подстрелить в кромешной тьме птицу из летящей стаи. Особенно когда птиц в этой стае совсем немного.

Впоследствии Лев Ландау дал ещё более популярное разъяснение:

«Для ничтожно малой альфа-частицы, летящей внутри вещества, расстояния между атомами, между ядрами и окружающими их электронами так велики, что вероятность попадания её в какое-нибудь ядро крайне сомнительна. Представьте себе лес, где каждое дерево находится от другого в пяти километрах. Можно ли попасть снарядом в какое-нибудь дерево без прицела? Ясно, что при этих условиях в лучшем случае удастся вызвать одну ядерную реакцию с помощью миллиона частиц…

Положение выглядело настолько безнадёжно, что физики долгое время относились к перспективе использования внутриатомной энергии примерно так же, как к проблеме вечного двигателя».

Однако учёные были терпеливы. Они углубились в раздумья.

Если, говорили физики, бессмысленно стрелять по ядрам из «ружья», значит, на атомную «охоту» надо брать с собой скорострельный «пулемёт».

И тут немецкий учёный Фридрих Хоутерманс подлил масла в огонь, выдвинув (в 1929 году) гипотезу о ядерном или, точнее, о термоядерном происхождении звёзд. В небесных светилах, заявил он, должны вовсю бушевать взрывы немыслимой мощи.

Но если атомная энергия клокочет в звёздах, почему не попытаться получить её на Земле? В каком-нибудь укромном изолированном месте?

Так или примерно так рассуждали тогда в научном мире очень многие.

И в том же 1929 году два молодых физика – американец Эрнест Лоуренс и Лео Сцилард из Венгрии – независимо друг от друга придумали тот самый «пулемёт», который способен был заменить прежнее «ружьё» для «охоты» на атомы.

Учёные предложили «обстреливать» микроскопические атомные «мишени» не отдельно летящими ядерными «пулями», а мощными пучками альфа-частиц. Или потоком протонов. Предварительно разогнав их до невероятно больших скоростей. С помощью электромагнита, в специальном ускорителе.

В 1931 году Эрнест Лоуренс вместе с другим американцем Милтоном Ливингстоном построил такой прибор. Его назвали циклотроном.

У физиков начало складываться ощущение, что ещё чуть-чуть, и двери в кладовые внутриатомной энергии наконец-то гостеприимно распахнутся.

Но не тут-то было!

Ведь для ускорения разгоняемых частиц требовались колоссальные энергетические затраты. Гораздо большие, чем те, что намеревались получить от самой ядерной реакции.

Ситуация казалась безнадёжной.

Но…

Лев Ландау писал:

«Хитрая природа, оказывается, только дразнила физиков. Там, где всё казалось ясным, вдруг открылись новые, неожиданные явления».

Это случилось в самом начале 30-х годов. Элемент бериллий облучали альфа-частицами французские физики Ирен Кюри и Фредерик Жолио. Облучали, облучали, облучали.

И вдруг возникло очередное «лучистое» явление: бериллий начал светиться!

В чём причина этого необычно странного свечения, попытался разобраться англичанин Джеймс Чедвик. В 1932 году он выяснил, что вылетающие из бериллия «осколки» не имеют электрического заряда, то есть они абсолютно нейтральны. И назвал эти частицы нейтронами.

В том же 1932 году молодой советский учёный Дмитрий Иваненко, работавший в Ленинградском физико-техническом институте, предложил рассматривать нейтральные нейтроны и положительно заряженные протоны в качестве тех «кирпичиков», из которых и сложены атомные ядра.

Теория Иваненко логично объясняла порядок расположения элементов в периодической таблице Менделеева. Она легко отвечала на вопрос, почему, допустим, элемент гелий, атомный вес которого 4, имеет порядковый номер 2. А потому, разъяснял Иваненко, что место элемента в периодической таблице определяется зарядом. В ядре гелия два протона и два нейтрона. Значит, заряд ядра – плюс 2, отсюда – и место второе.

То же самое происходит с ураном. Его атомный вес – 238, стало быть, в ядре находится 92 протона и 146 нейтронов. Поэтому заряд ядра (и номер места в периодической таблице) – 92.

Теорию советского физика научный мир тотчас взял на вооружение.

В 1935 году за своё открытие Джеймс Чедвик получил Нобелевскую премию. В том же году, правда, за другое научное достижение стали Нобелевскими лауреатами и супруги Жолио-Кюри. Дмитрия Иваненко удостоят всего лишь Сталинской премии. За совсем другие заслуги. И много лет спустя – в 1950-ом.

Но, раз уж речь пошла о российском вкладе в дело изучения атомного ядра, приглядимся повнимательней к тому, какое участие в громких ядерных открытиях принимала страна, издавна называвшаяся Россией, а потом переименовавшая себя в Советский Союз.

Атом и физики-россияне

Пожалуй, самым знаменитым российским физиком начала ХХ века был Пётр Николаевич Лебедев, окончивший в 1891 году Страсбургский университет. Известно много его работ в области электромагнитного и светового излучения, магнетизма вращающихся тел и природы межмолекулярных сил. Но самым знаменитым достижением Лебедева, заставившим ахнуть учёных всего мира, было измерение давление света.

Однако учёный рано ушёл из жизни – в возрасте всего лишь 46 лет. Это случилось в 1912-ом. Достойных преемников, которые могли бы продолжить его исследования, Лебедев не оставил. Хотя способных физиков в тогдашней России было немало.

Один из них – Абрам Фёдорович Иоффе.

Он родился на Полтавщине в 1880 году. В 1902-ом, окончив Петербургский технологический институт, отправился в Германию, в Мюнхенский университет, где в течение нескольких лет работал (сначала практикантом, а затем ассистентом) в лаборатории самого Вильгельма Рентгена.

В 1906 году Иоффе вернулся на родину и стал преподавать в Петербургском политехническом институте.

В 1918-ом, когда российская столица Петроград ещё не пришла в себя от небывалых бурь двух революций, Абрам Фёдорович сумел добиться создания (при Наркомздраве РСФСР) Государственного рентгенологического и радиологического института. И тотчас организовал при нём физико-технический отдел.

В 1921-ом этот отдел выделился в самостоятельное образование – Государственный физико-технический рентгенологический институт (ГФТРИ) при Наркомпросе РСФСР. Его директором назначили Иоффе, который к тому времени стал уже академиком. Было ему тогда всего сорок лет с небольшим, а его сотрудникам – раза в два меньше. Поэтому директора петроградского «рентгеновского» стали в шутку называть «папой», а его институт – «детским садом папы Иоффе».

А теперь пришла, наконец, пора рассказать о главных героях нашего повествования. Двое из них к науке физике и к атомным ядрам никакого отношения не имели. И, тем не менее, в дальнейшем нашем рассказе им предстоит сыграть первые роли.

Первый наш герой, Иосиф Джугашвили, был в начале российской революции третьестепенным партийным функционером. Соратники по большевистскому подполью называли его Кобой или товарищем Сталиным. В первом ленинском
Страница 5 из 40

Совнаркоме ему был доверен пост народного комиссара по делам национальностей. Но широким народным массам в 1918 году имя «чудесного грузина», как Иосифа Виссарионовича однажды назвал Ленин, не говорило ни о чём.

И уж тем более никто не знал второго нашего героя, 19-летнего кавказца, с отличием окончившего в 1917-ом Бакинское механикостроительное училище и получившего диплом техника-архитектора. Как многих молодых людей той поры его увлекла романтика революционного движения, и он принял активное участие в подпольной работе, которую вели в Закавказье революционеры самых разных мастей. Была у юноши ещё одна страстная мечта – стать инженером. И он поступил в Бакинский политехнический институт. Звали студента Лаврентий Берия.

Когда в Закавказье установилась советская власть, инициативного молодого человека привлекли к чекистской работе, и он с головой погрузился в увлекательнейшую из профессий – оперативного работника спецслужб. В 1920-ом Берия уже служил помощником начальника Бакинского ЧК. В конце 1921-го работал следователем в ЧК Грузии, а с конца 1922-го занимал пост заместителя начальника грузинского ЧК.

Труд в Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем требовал величайшего напряжения сил и отнимал уйму времени. Но Лаврентий Берия был верен своей мечте и продолжал занятия в Бакинском политехническом.

Расстанемся на время с наркомом Джугашвили-Сталиным и с чекистом Берией и познакомимся с третьим нашим героем. Для этого вновь вернёмся в город на Неве, в «рентгеновский» институт, сотрудники которого углублённо занимались наукой. Много лет спустя доктор физико-математических наук Виктор Александрович Давиденко вспоминал:

«Исследовательский институт Физтех и учебный факультет Физмех, ставший потом институтом, а теперь снова факультетом Ленинградского политехнического института, были задуманы и созданы по единому плану талантливым организатором физической науки Абрамсом Фёдоровичем Иоффе».

Другой бывший физтеховец и будущий академик Иван Васильевич Обреимов добавлял:

«Не всегда всё шло гладко. Не помню почему, но Физико-механический факультет вызывал ненависть некоторых чиновников от науки. До 1930 года этот факультет закрывали девять раз!».

Но молодых людей, решивших посвятить себя науке, чиновничьи «выкрутасы» запретительного толка совершенно не интересовали. Юность брала своё. Да и время было такое, что казалось, будто все вокруг переполнены весёлой энергией и радостным энтузиазмом.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что в середине 20-х годов среди молодых ленинградских физиков возникла группа задорных весельчаков, которая называла себя «джаз-бандом» или «мушкетёрами». Возглавлял юмористов уже знакомый нам Дмитрий Иваненко, придумавший всем участникам «мушкетёрской» компании шутливые клички. Себя назвал просто Димусом. Приехавшего из Баку Льва Ландау – Дау, одессита Георгия Гамова – Джонни, а паренька из Винницы Матвея Бронштейна – Аббатик. Оказавшись под крылом «папы Иоффе», способные и озорные научные сотрудники образовали крепкий костяк Ленинградского физтеха.

А у Абрама Фёдоровича в конце 1929 года возникла увлекательная идея: «одарить» наукой физикой всю страну. И он собрал группу наиболее способных физтеховцев во главе со своим заместителем Иваном Обреимовым и стал готовить их к отправке в Харьков. Для создания там филиала ЛФТИ.

Солнечным днём в конце мая 1930 года на Московском вокзале Ленинграда гремел оркестр, раздавался смех, звучали взволнованные голоса произносивших торжественные речи: на Украину отправлялся первый физический «десант».

Молодые учёные с заданием «папы Иоффе» справились – Украинский физико-технический институт (УФТИ) был создан. Первым его директором стал 35-летний Иван Васильевич Обреимов, заместителем директора по науке – 26-летний Александр Ильич

Лейпунский, теоретический отдел возглавил 25-летний Дмитрий Дмитриевич Иваненко.

В 1931 году из ЛФТИ (так стали называть тогда «детский сад папы Иоффе») в самостоятельный Институт химической физики выделилась группа другого заместителя Абрама Фёдоровича – Николая Николаевича Семёнова.

В середине 30-х годов филиалами Ленинградского физтеха стали физико-технический институт в Томске и Уральский институт физики металлов в Свердловске.

В состав коллектива ЛФТИ, не очень многочисленного, но состоявшего из очень пытливых и энергичных физиков, входил и третий наш герой – человек, которому судьба готовила роль научного руководителя Атомного проекта страны Советов.

Главный атомщик страны

В тридцатые годы двадцатого столетия в Советском Союзе была очень популярна песня Исаака Дунаевского на слова Василия Лебедева-Кумача. В ней были такие слова:

Когда страна прикажет быть героем,

у нас героем становится любой!

Так оно и было в ту далёкую пору. Родина отдавала приказ, и человека возносили на Олимп славы, превращая никому неизвестного гражданина во всеобщего кумира, любимца вождей и масс.

Впрочем, с такой же лёгкостью любого могли в одночасье объявить заклятым «врагом народа» и под всеобщее улюлюканье упрятать в подвалы Лубянки, а то и вовсе поставить к стенке.

Так было. И подобная непредсказуемость в поведении родного Отечества мало кого удивляла. К ней привыкли. А оказавшись в лубянской камере, говорили с печальным вздохом:

– Ничего не поделаешь, время сейчас такое.

Время и в самом деле было горячее: страна, с размахом строившая светлое коммунистическое будущее, сначала была вынуждена бороться с фашизмом, затем ей стал угрожать американский империализм. Стоит ли удивляться, что в один прекрасный день первому в мире государству рабочих и крестьян в срочном порядке понадобилось оружие невиданной разрушительной силы. Для того чтобы надёжно защитить многомиллионный лагерь социализма и всё, как говорили тогда, прогрессивное человечество от тлетворного влияния безнадёжно загнившего капитализма.

И 20 августа 1945 года вождь страны Советов Иосиф Виссарионович Сталин подписал секретный документ, обязывавший небольшой контингент специально отобранных физиков как можно скорее создать атомную бомбу, в которой так остро нуждалась Родина-мать.

Заведовать научной стороной этого чрезвычайно ответственного дела партия и правительство поручили беспартийному физику. В течение четырнадцати лет он являлся одним из самых засекреченных людей Советского Союза.

Доктор физико-математических наук Виктор Борисович Адамский впоследствии рассказывал, что о советском атомщике № 1 он…

«… впервые услышал году в 1947-м или 1948-м, учась на третьем курсе физического факультета Московского университета.

Можно сказать, именно услышал.

Мне даже кажется, его имя произносили шёпотом».

Да, шёпотом. И ещё оглядывались, чтобы убедиться в том, что произнесённое имя не услышал кто-то третий. Это было в порядке вещей. По словам того же Адамского, существовавшие в ту пору «секретность» и «туман», которые окружали «столь важную работу и её руководителя», всеми воспринимались как должное.

Только в 1956-ом главного ядерщика страны Советов представили миру. Это случилось в Великобритании, куда Булганин и Хрущёв привезли самого секретного советского
Страница 6 из 40

«бомбодела». Вот там-то англичане, а вслед за ними и все остальные граждане планеты познакомились с академиком Курчатовым.

К тому времени Игорь Васильевич Курчатов был уже трижды Героем Социалистического труда и четырежды лауреатом Сталинской премии первой степени.

В наши дни над личностью главного атомщика страны Советов продолжает веять ореол легендарности.

«Великолепным физиком» назвал Курчатова академик Евгений Велихов, президент Курчатовского института, посвятив своему великому предшественнику такие слова:

«Игорь Васильевич Курчатов – один из немногих людей XX века, которые существенно повлияли на ход истории не только России (Советского Союза), но и мира… В то же время он прекрасный учёный, и его работами вполне справедливо гордится российская физика».

Нобелевский лауреат академик Жорес Алфёров, директор Санкт-петербургского института имени А.Ф. Иоффе, высказался о Курчатове не менее восторженно:

«Я думаю, что это было большое счастье для страны, что во главе такого проекта оказался такой выдающийся человек – выдающийся физик, человек кристально чистый и честный с необычайно высокими моральными принципами и при этом блестящий организатор и блестящий учёный».

Родной брат главного советского атомщика, Борис Курчатов, в своих воспоминаниях писал:

«Выдающаяся физическая интуиция И.В. Курчатова, его понимание нейтронной физики позволяли ему часто предугадывать результаты теоретических исследований и указывать пути их усовершенствования и развития».

А вот как отзывались о своём знаменитом современнике те, кто долгие годы работал с ним бок о бок.

Академик А.П. Александров:

«Курчатов… делал далеко идущие (и всегда правильные) прогнозы. Темп и напряжённость поисков были на пределе человеческих возможностей. Это мог выдержать только Курчатов».

Доктор технических наук профессор В.С. Комельков:

«Почти всегда у него были готовы решения, когда у других их ещё не было».

Впрочем, встречались и другие, несколько иные мнения!

Академик Б.Я. Зельдович:

«Курчатов был физиком-экспериментатором, он не был физиком-теоретиком».

Академик ГН. Флёров:

«Курчатов в технике был не очень силён. Не было у него инженерной жилки».

А в высказываниях доктора физико-математических наук, профессора Я.П. Терлецкого (в 1945–1950 годах он работал заместителем начальника отдела «С» НКГБ СССР) и вовсе нет никакого пиетета. Отметив, что советские физики-теоретики «… поражались невероятной интуиции Курчатова, который, не будучи теоретиком, точно «предсказывал» им окончательный результат», Терлецкий, тем не менее, отказывался считать главу наших атомщиков гениальным учёным. Он писал:

«Это вряд ли вызовет восторг у тех, кто… создал наивный миф о сверхсениальном физике, якобы определявшем все основные направления атомной проблемы и соединившем в своём лице гений Ферми, таланты Бете, Сциларда, Вигнера, Оппенгеймера и многих других… Миф о сверхгениальности Курчатова, несомненно, выгоден тем, кто, зачисляя себя в его ученики или последователи, переносит на себя сияние его славы».

И уж совсем приземлённо и буднично характеризует Курчатова «совершенно секретный» документ, составленный 8 июля 1945 года и направленный «для ознакомления» Сталину, Молотову и Маленкову – «Справка Наркомата государственной безопасности СССР о научной и общественной деятельности действительных членов Академии наук СССР». В ней, в частности, говорится:

«Курчатов Игорь Васильевич. <…> По характеру человек скрытный, осторожный, хитрый и большой дипломат».

Кто прав?

Каким он был на самом деле? Великолепным блестящим физиком или скрытным и хитрым дипломатом?

Кому верить?

Нашим нынешним учёным, чьи высказывания основаны на воспоминаниях и легендах? Или чекистам, чьи оценки и выводы строились на агентурных сводках, составленных теми, кто денно и нощно находился возле «атомного академика», фиксируя каждый его шаг и каждый вздох?

Попробуем разобраться!

Начало жизненного пути

Игорь Васильевич Курчатов родился в 1903 году в небольшом посёлке Сим Уфимской губернии. В 1908 году семья Курчатовых переехала в город Симбирск, а в 1912-ом переселилась в Симферополь.

В 1920 году, окончив с золотой медалью симферопольскую гимназию, 17-летний Игорь Курчатов поступил на математическое отделение физико-математического факультета Крымского университета (он тогда назывался Таврическим). В 1923-ем, сдав досрочно экзамены и защитившись раньше срока, он получил диплом о высшем образовании.

Что заставило студента Курчатова так торопиться и столь форсированно завершать курс университетских наук, нам не известно. Мы знаем лишь, что осенью 1923-его дипломированный «физико-математик» Игорь Курчатов покинул благодатный тёплый Крым и отправился в ветреный и прохладный Петроград. В городе на Неве он, как о том позднее напишет его брат Борис:

«… осуществляет свою заветную мечту – поступает учиться в Политехнический институт на кораблестроительный факультет».

Будущего строителя кораблей зачислили сразу на третий курс. Но чтобы учиться, надо было на что-то существовать. Пришлось устраиваться на работу. Курчатова взяли младшим научным сотрудником в Магнитно-метеорологическую обсерваторию города Павловска (её ещё называли Слуцкой обсерваторией).

Совмещение учёбы в техническом вузе с какой бы то ни было службой, как известно, большого успеха не приносит. Занятиям, во всяком случае. Это нехитрое житейское правило очень скоро понял и сам студент Курчатов. Годы спустя он написал в автобиографии:

«Из Института ЛПИ был исключён за неуспеваемость, занимался мало по двум обстоятельствам: 1) к тому времени у меня сформулировался интерес к занятиям физикой, 2) скверное материальное положение, в Слуцкой обсерватории я получал лишь 27 рублей в месяц».

С «заветной мечтой» – стать кораблестроителем – пришлось распрощаться. Курчатов возвратился в Крым, где два месяца проработал на метеостанции (в Феодосии). Затем отправился в Баку.

Брат Борис впоследствии написал, что Игорь поехал в Азербайджан.

«… по приглашению своего университетского учителя профессора С.Н.Усатого. Здесь он работает ассистентом при кафедре физики Азербайджанского политехнического института и выполняет первые исследования по физике диэлектриков».

Всего на несколько лет опоздал Игорь Курчатов, а то наверняка бы встретил в коридорах Бакинского политтеха своего будущего шефа, а тогда всего лишь обычного студента Лаврентия Берию. Профессионально занявшись чекистской деятельностью, Берия очень скоро понял, что розыскная работа гораздо интереснее и намного перспективнее всех инженерных занятий вместе взятых. В 1922 году 23-летний Лаврентий бросил учёбу в Бакинском политехе и целиком сосредоточился на службе в ЧК.

Впрочем, и Курчатов тоже не долго оставался в Баку. Осенью 1925 года он возвратился в город, который уже более года называли Ленинградом. И сразу направился в физико-технический институт. Пройдёт много лет, и в его автобиографии появятся строки:

«Учёный Совет Института выбрал меня физиком Института, и дальнейшая моя научная деятельность протекала в этом институте».

Свою работу в Ленинградском физтехе Игорь Курчатов начал с должности ассистента.
Страница 7 из 40

Вскоре стал «научным сотрудником 1-го разряда», и его подключили к исследованиям электрических свойств диэлектриков, которые проводил молодой физик Кирилл Синельников – тот самый, что был родным братом будущей супруги нашего героя.

Каким был тогда Курчатов? Как относились к нему коллеги и сам «папа Иоффе»?

Доктор физико-математических наук Виктор Александрович Давиденко, знавший Игоря Васильевича с момента его прихода в Ленинградский физтех, рассказывал:

«Был он высок ростом, красив, строен и статен. Во всём облике чувствовалась какая-то врождённая слаженность, гармония и благородство. Ходил твёрдой стремительной походкой, чуть подавшись корпусом вперёд, нисколько не сутулясь и не раскачиваясь».

А вот воспоминания, которыми на исходе ХХ века поделился академик Юлий Борисович Харитон:

«Сейчас я хочу вернуться к 1925 году. В Физтехе появились два высоких красивых парня – Курчатов и Синельников, взявшиеся за работу с азартом, вызывавшим уважение. (Мы уже считались ветеранами, так как работали в Физтехе с 1921 года) Ребята работали крайне энергично…».

В лабораторию, где трудились Курчатов с Синельниковым, попал и Леонид Михайлович Неменов, впоследствии тоже академик:

«В эту лабораторию меня определили лаборантом. Сильное впечатление произвела на меня внешность Курчатова Одет он был весьма скромно. Бархатная толстовка, небрежно повязанный галстук, тёмные брюки и стоптанные коричневые туфли. Высокого роста стройный брюнет с ладно посаженой головой – он был очень красив. Поражали его глаза, тёмные и лучистые.

Работал Курчатов очень напряжённо, не считаясь со временем. Если его не было в лаборатории, значит, он в библиотеке.

У него были отличные руки экспериментатора Он не чурался никакой работы. Делал всё быстро, но весьма тщательно. Всё записывал в журнал. При этом говорил, что в нашем деле нет мелочей, всё важно, и результаты должны быть скрупулёзно записаны».

Ангелина Константиновна Гуськова, работавшая вместе с Курчатовым с начала 50-х годов, добавила к рассказам о тех далёких годах следующий штрих:

«Первый отклик на работу шведского учёного Гартунга, подготовленный И.В. Курчатовым и К.Д. Синельниковым, был опубликован в 1926 году в журнале «Physical Review». Источником его явилась работа Игоря Васильевича ещё в Баку, выполненная совместно с З.Е. Лобановой».

«Physical Review» – престижнейший американский журнал! Напечататься в нём – предел мечтаний любого физика тех лет. А Курчатову тогда было всего лишь 23 года! Первая работа, и такое к ней внимание со стороны уважаемого журнала! Не каждому начинающему исследователю выпадает подобная удача.

Стоит ли удивляться, что молодого учёного в Физтехе тотчас заметили? И поручили другое ответственное дело.

Обратимся к воспоминаниям брата нашего героя, Бориса Курчатова:

«В то время академик А.Ф. Иоффе и его ближайшие сотрудники возлагали большие надежды на создание изоляции нового типа, так называемой тонкослойной изоляции».

Абрам Фёдорович увлёкся тогда гипотезой, утверждавшей, что чем тоньше наносимый на проводник изолирующий слой, тем надёжнее защищает он от «пробоев». В Соединённых Штатах Америки, где в середине 20-х годов Иоффе находился в научной командировке, он часто говорил о том, что работы по «тонкослойной изоляции», ведущиеся в его институте, вот-вот дадут долгожданные результаты.

«В конце 1929 года, – вспоминал Борис Курчатов, – А.Ф. Иоффе поручает И.В. Курчатову и П.П. Кобеко разобраться в явлении аномально высокой диэлектрической проницаемости сегнетовой соли. Молодые исследователи поставили ряд убедительных опытов и… пришли к выводу о новой природе явления… В итоге Игорем Васильевичем была заложена основа новой области науки – учение о сегнетоэлектричестве».

В 1930 году 27-летний Курчатов получил звание старшего инженера-физика и должность заведующего крупной институтской лабораторией. В автобиографии он напишет:

«Здесь мной был выполнен ряд исследований в области учения об электрических свойствах диэлектриков. Часть этих исследований опубликована в разных научных журналах, часть собрана мной в монографии " Сегнетоэлектрики "».

Книгу эту издали одновременно в двух странах: в СССР и Франции. Казалось бы, триумф! Курчатов вполне мог сказать, что его научная карьера состоялась! Об этом говорил даже облик молодого и статного сотрудника ЛФТИ, что был тотчас замечено Виктором Давиденко:

«Про таких в народе говорят: "Видный мужчина". В самом деле, достаточно было посмотреть на него раз, чтобы навсегда запомнить и понять, нечему все окружающие в шутку называли его "генералом"».

И вдруг с обаятельным и симпатичным «генералом» случился конфуз.

Неожиданный сбой в карьере

В курчатовской автобиографии об этом «проколе» не сказано ни слова. Зато о нём упомянуто в мемуарах академика А.П. Александрова. Зимой 1978 года Анатолий Петрович наговорил на магнитофонную ленту воспоминания о прожитой жизни, которые впоследствии и легли в основу будущей книги. Описан в ней и конфуз, случившийся с Игорем Курчатовым.

Но – всё по порядку! Итак, рассказывает Анатолий Александров:

«Наша первая встреча состоялась в начале 1930 года В это время я, преподаватель физики киевской 79-й школы, занимался исследовательской работой в области физики диэлектриков в группе молодёжи в рентгенофизическом отделе Киевского рентгенологического института…

Академик Иоффе узнал о нашей группе и вскоре прислал к нам своего ближайшего сотрудника – Николая Николаевича Семёнова…

Вслед за ним… – крупнейшего теоретика Якова Ильича Френкеля…

Наконец, месяца через два… прислал физика-экспериментатора, которого мы хорошо знали по опубликованным работам в области физики диэлектриков, – Игоря Васильевича Курчатова

Это был наш ровесник, красивый парень, живой и умный… Мне он очень понравился, у него был широкий кругозор, довольно строгое мышление и в то же время, вероятно, из-за недостатка математической подготовки, отвращение к расчётам, при которых теряется физическая картина явлений, его интересующих».

Любопытная деталь. 26-летний Анатолий Александров уловил в 27-летнем Курчатове «отвращение к расчётам», которое, по мнению киевлянина, происходило «из-за недостатка математической подготовки». И это говорилось о выпускнике математического (!) отделения физико-математического факультета. То есть о человеке, который должен был быть больше математиком, чем физиком.

Впрочем, о факультете, который окончил Курчатов, Александров мог тогда и не знать. Но ведь свои воспоминания он наговаривал в 1978-ом. Значит, все те годы, которые Анатолий Петрович и Игорь Васильевич прошли вместе, находясь в тесных дружеских отношениях, только укрепили вывод, сделанный в Киеве: Курчатов питал «отвращение к расчётам». И это запало в память.

Но вернёмся в год 1930-ый.

Вскоре киевские физики познакомились с самим Абрамом Фёдоровичем Иоффе, и он пригласил некоторых из них (в том числе и Александрова) на работу в Ленинградский физтех. Молодые люди приехали…

Институт ошеломил киевлян своими демократичными принципами. Анатолий Александров рассказывал:

«Формальной жизни в институте, собственно, почти не было. Не было никаких отчётов формальных, ещё чего-то такого.
Страница 8 из 40

Планы составлялись тоже очень странные. Тогда надо было написать очень коротко, чем хочешь заниматься, и кого это может заинтересовать. При этом тех, кого это может заинтересовать, не спрашивали, интересует это их или нет».

Первым делом, которое Иоффе поручил Александрову, была проверка результатов опытов с диэлектриками – тех, что проводились в лаборатории, которую возглавлял Курчатов.

Молодой напористый киевлянин стал проводить эксперимент за экспериментом, а Курчатов…

«Игорь Васильевич в это время ещё продолжал работы по диэлектрикам: пытался получить высокопрочные конденсаторы с органической изоляцией. Он заканчивал работу по разрядникам для высоковольтных линий электропередачи и начинал работу в области сегнетоэлектриков».

А Анатолий Александров.

«Я бился буквально с утра до ночи, чтобы на новых тогда полимерных материалах воспроизвести электрическую прочность тонких слоёв, которую наблюдали Иоффе, Курчатов, Синельников и др. на стёклах и слюде. У меня ничего не выходило.

Тогда я полностью воспроизвёл и их старую методику измерений. Эффект получился, но оказалось, что он был результатом погрешности старой методики!

У меня было тяжелейшее положение – мне, мальчишке, опровергнуть результаты Иоффе и его ближайших сотрудников!».

Но опровергнуть пришлось. В результате одну из основных (ведущих!) тем института, от которой ждали реального вклада в народное хозяйство страны, пришлось закрыть. Обычная проверочная работа, проведённая молодым физиком, приехавшим с берегов Днепра, перечеркнула многолетние усилия Курчатова и его коллег. И всё потому, что труд молодого киевлянина был построен на методичной скрупулёзности и точных математических расчётах.

«Курчатов, – вспоминал Александров, – долго сидел в моей лаборатории и измерял вместе со мной. До часу ночи просидел Иоффе.

И в результате совместно с ним была опубликована моя работа, в которой исправлялась ошибка его и его школы. Эта работа очень сильно ударила по Абраму Фёдоровичу лично, потому что именно это было его направление, и в этом направлении он прилагал большие силы».

В этом конфузе нет ничего из ряда вон выходящего. Потому как практически все научные исследования состоят из побед и поражений. Сами учёные при этом говорят, что отрицательный результат – это тоже своего рода достижение.

Видимо, поэтому, как полагал Александров…

«… всю жизнь Иоффе, Курчатов… ни в чём не проявляли какой-либо обиды. А Игорь, написавший к этому времени монографию о сегнетоэлектричестве, подарил её мне с надписью: "Как материал для опровержения"».

К случившемуся сбою в своей работе Курчатов отнёсся с юмором. Он и не мог поступить иначе, поскольку был весельчаком! Любил шутить, подтрунивать над сослуживцами, давать им смешные прозвища. Славился умением рассказывать анекдоты. В 1928 году в журнале «30 дней» начали печатать «Двенадцать стульев», и этот роман стал настольной книгой Игоря Курчатова. А великий комбинатор Остап Бендер – любимым героем!

И всё же досадный исследовательский «прокол» наглядно продемонстрировал молодому экспериментатору, какую важную роль в науке играют математические расчёты. Урок, полученный в 1930 году, Курчатов усвоил на всю оставшуюся жизнь. Анатолий Александров свидетельствовал:

«…это повлияло на то, что у него появилась такая страшная требовательность к обоснованию результатов».

О том, как отнёсся к краху «тонкослойной» теории Абрам Фёдорович Иоффе, к великому сожалению, каких-либо свидетельств до нас не дошло. Известно лишь, что Курчатов вскоре оставил пост заведующего лабораторией, в которой проводились исследования свойств диэлектриков.

Почему?

Для многих это был необъяснимый поступок. Годы спустя Анатолий Александров говорил с недоумением:

«Около трёх лет Игорь Васильевич работал в этом направлении и заложил основы этого направления физики твёрдого тела. И меня удивило, что он практически ушёл от этого направления, хотя очень много вложил в него».

О том, добровольно ли «ушёл» Курчатов от диэлектрической темы или его «ушли», отстранили, можно только гадать. Но вполне вероятно, что «папа Иоффе» просто разочаровался в исследователе, который так его подвёл. Разочаровался и перестал видеть в нём перспективного учёного.

В те годы рабоче-крестьянская страна считала, что наука для того и существует, чтобы приносить пользу народному хозяйству. А также технике, которая (согласно популярному тогда лозунгу) «решала всё». Полезной отдачи ждали, по словам Анатолия Александрова, и от Ленинградского физтеха:

«Ведь недаром он назывался "Физико-технический институт". Это было первое название, которое придумал именно Абрам Фёдорович для этого института. Это указывало на техническую направленность, которую должен был иметь институт».

Вот почему срыв широко разрекламированного направления, произошедший по вине Курчатова, не мог пройти незамеченным. Александров говорил:

«… по линии тонкослойной изоляции вышла некоторая осечка, и так как это повисло довольно тяжёлым грузом на институте, то всем нам казалось очень важным сделать какие-то работы такие, которые бы именно по техническим направлениям были, так сказать, отвечали бы наиболее серьёзным требованиям, которые можно было к институту предъявить».

Одним словом, ситуация в ЛФТИ складывалась непростая. По свидетельству Анатолия Александрова:

«Тут была довольно сложная обстановка. Надо сказать, что Абрам Фёдорович Иоффе – в нём как-то противоречивые стороны удивительно сочетались. Он был очень крупный учёный, великолепно, очень тонко понимавший наиболее сложные вещи в физике… С другой стороны, его всегда интересовали какие-то практические использования физики…

Вот тогда, часто бывало, что некоторых из нас он приглашал к себе домной. Часто у него бывали Шальников, Дорфмаи, Кобеко, я, реже – Игорь Васильевич. И всегда у него дома выдвигались идеи практического использования всех физических соображений, которые есть».

Интересное замечание! Ведь из него следует, что Иоффе настолько разочаровался в способностях Курчатова разбираться в «физических соображениях», что не очень жаждал видеть его у себя дома! Даже когда там обсуждались вопросы «практического использования» физики. Хотя, по словам всё того же Александрова, идеи, выдвигавшиеся Абрамом Фёдоровичем, не содержали в себе ничего особо сложного:

«… та физика, которая в них заключалась, она была всегда очень проста и верна».

Вскоре в ЛФТИ появилось новое главное направление, верное и, как многим казалось, очень простое. Но, главное, занявшись этим новым делом, учёные получали вполне реальный шанс существенно помочь народному хозяйству страны и восстановить пошатнувшееся к ним доверие.

На новом направлении

Какую же задачу поставили перед собой ленинградские физики в начале 30-х годов? Чего и как хотели они достичь?

Главным объектом научных исследований стали полупроводники. Об этом – Анатолий Александров:

«Абрам Фёдорович… быстро начал развивать физику полупроводников. Его увлекала тогда идея строить дома с крышами из фотоэлементов с таким расчётом, чтобы эта крыша снабжала дом необходимым количеством электроэнергии. В общем, много было таких
Страница 9 из 40

идей.

Так или иначе, но это на всех нас оказало довольно существенное влияние. Например, Пал Палыч Кобеко, и я, и Игорь Васильевич Курчатов – мы как-то всегда интересовались инженерной стороной тех или других работ и обдумывали, а нельзя ли из этого дела получить какой-то сухой остаток, а не только публикацию. Получить либо какой-то новый материал, либо какой-то новый процесс».

Новое (полупроводниковое) направление увлекло бывшего завлаба Курчатова, с некоторых пор вновь переквалифицировавшегося в рядового сотрудника. Его брат, Борис Курчатов, писал:

«В 1931–1932 годах Игорь Васильевич отдаёт дань новой зародившейся тогда области физики твёрдого тела – физике полупроводников. Он проводит (совместно с К.Д. Синельниковым) подробные и изящные исследования…».

Здесь, на новом поприще, впервые проявил себя главный талант Игоря Курчатова.

Как известно, в освоении любой новой идеи важную, если не наиглавнейшую роль играют организация дела, правильная его постановка, а также наличие в коллективе тех, кто способен увлечь и повести за собой. Именно таким «увлекающим организатором» и показал себя Курчатов. На особые качества его характера (на те самые – «генеральские») обратил внимание и Анатолий Александров:

«Курчатов всегда славился среди нас своими организаторскими талантами. Мы называли его "генералом". Как только была какая-либо возможность, он начинал что-то организовывать, требовал, чтобы выполняли всё, что обещали, и т. д…».

В тот момент (в 1931 году) как раз вышло в свет продолжение «Двенадцати стульев» – роман «Золотой телёнок». Искромётный юмор Ильфа и Петрова, жизнерадостность и бурная энергия не унывавшего ни при каких обстоятельствах Остапа Бендера очень импонировали Курчатову. Друзья заметили это и, расшифровывая его инициалы (И.В.К.), с улыбкой говорили:

– Игорь – Великий Комбинатор!

– Истинно Великий! – смеясь, поправлял Курчатов и добавлял с хитрым прищуром. – Командовать парадом буду я!

Об этой своей «командирской» жилке, о прирождённых организаторских способностях Курчатов упомянул и в автобиографии:

«Помимо научной деятельности за рассматриваемый период с 1925 по 1935 год занимался организационной и педагогической деятельностью. Был председателем Оргкомитета 1-ой Всесоюзной Конференции по полупроводникам…».

Казалось бы, дело пошло на лад: педагог, председатель Оргкомитета…

И вдруг «перспективные» полупроводники тоже были отставлены в сторону.

Почему?

Ответить на этот вопрос может помочь «ХАРАКТЕРИСТИКА профессора Игоря Васильевича Курчатова», составленная 16 декабря 1940 года директором ЛФТИ академиком Иоффе А.Ф. и секретарём институтского партбюро Федоренко Н.В. В этом документе говорится, что наш герой выбрал новое направление своей деятельности:

«С 1933 года проф. Курчатов работает по физике атомного ядра.…».

В биографическом очерке о своём брате Борис Курчатов добавил, что процесс перехода от полупроводников к ядерной тематике был не очень спешным:

«Начиная с 1932 года, Игорь Васильевич постепенно переходит к исследованиям по физике атомного ядра».

«Постепенно переходит»! То есть, не торопясь.

Сам Игорь Курчатов посвятил этому моменту своей жизни (в автобиографии) всего одну фразу:

«С 1932 года занимаю должность Зав. Отд. Ядерной физики в Институте».

«Занимаю должность»!..

Не «работаю» (именно этот глагол употреблён в характеристике) и даже не «занимаюсь ядерной физикой», а «занимаю должность»!..

Канцелярская фраза чистейшей воды! Не чувствуется в ней ни особой радости, ни гордости за то дело, за которое пришлось взяться. Только сухая констатация: дескать, предложили – вот и перешёл, приказали заняться новой темой – вот и занимаюсь.

Анатолий Александров по поводу переориентации Курчатова на ядерную тематику говорил:

«Он больше, чем каждый из нас, менял направление своей деятельности. Он занимался вопросами изоляции у Иоффе, там он порядочно напорол в результатах, и именно мне выпало найти ошибки и закрыть эту работу. И это его в известной степени тоже, конечно, как-то направило, что нужно более требовательно относиться к результатам своей работы».

А теперь оставим на время жизненные перипетии Игоря Курчатова и обратимся к судьбе другого нашего героя – чекиста-оперативника из Закавказья Лаврентия Берии.

Его карьера развивалась весьма стремительно. К 1931 году 32-летний Берия уже возглавлял ОГПУ Грузии и Закавказья. В 1931-ом ему доверили пост первого секретаря ЦК компартии Грузии, а на следующий год он был уже первым секретарём Закавказского крайкома ВКП(б), а заодно и Тифлисского горкома партии.

Оказаться партийным руководителем родины самого Иосифа Сталина было в те годы не только весьма почётно, но и очень престижно. Ведь этот высокий пост позволял встречаться с вождём, когда тот находился на отдыхе, что давало возможность лишний раз продемонстрировать генсеку свою верноподданность.

И Лаврентий Павлович свой шанс не упустил, наглядно показав Иосифу Виссарионовичу, как беззаветно он ему предан. Летом 1933 года, когда Сталин отдыхал в Абхазии, на него было совершено злодейское покушение. Прорвавшийся к вождю неизвестный, выкрикивая антисоветские лозунги, выхватил пистолет и… Берия тотчас прикрыл Сталина своим телом.

Покушавшегося, конечно же, тут же пристрелили. Поэтому узнать, кто замышлял убийство вождя, так и не смогли. Мотивы покушения до сих пор не раскрыты. Доподлинно известно только одно: Сталин заметил геройскую отвагу и беззаветную преданность партаппаратчика по имени Лаврентий. А подобное внимание вождя в ту пору стоило очень дорого!

В начале 30-х произошёл взлёт в карьере ещё одного молодого человека. Точно так же, как когда-то Лаврентий Берия, он тоже мечтал стать инженером. И по окончании гражданской войны приехал в столицу, где стал студентом Московского Высшего технического училища. За годы учёбы в МВТУ был замечен (и отмечен!) как активный борец за чистоту партийных рядов: без устали разоблачал любые происки сторонников Льва Троцкого. А когда в 1924 году появилась вакантная должность технического секретаря Оргбюро ЦК ВКП(б), молодой большевик тотчас распростился с мечтой о высшем техническом образовании и стал ходить на работу в Кремль.

Усердие нового кремлевского работника было замечено, и в 1930-ом сам Л.М. Каганович выдвинул его на должность заведующего орготделом Московского комитета партии. Лазарь Моисеевич лично представил 28-летнего «зава» немногочисленному коллективу партийных функционеров, сказав:

– Знакомьтесь! Это ваш новый начальник. Зовут его Георгий Маленков.

Как утверждают историки, специализирующиеся на биографиях советских вождей, из всех наук, известных человечеству, Лаврентий Берия и Георгий Маленков с максимальным усердием старались постигнуть только одну – самую коварную и непредсказуемую науку политических интриг.

Вот в это-то неспокойное время (в 1932-ом, если верить братьям Курчатовым, или в 1933-ем, если верить директору и парторгу ЛФТИ) Игорь Васильевич Курчатов и занялся разгадыванием загадок, которые в превеликом множестве таились в атомном ядре.

Глава вторая

Загадки атомного ядра

Физика начала 30-х

Начало тридцатых годов ХХ столетия ознаменовалось бурным
Страница 10 из 40

всплеском открытий в ядерной физике.

Ещё в 1919 году, расщепив атомное ядро, Эрнест Резерфорд обратил внимание на то, что при столкновении альфа-частиц с ядром азота оно раскалывается на два осколка. Один был явно протоном – имел положительный заряд, у другого заряд отсутствовал. Это означает, предположил англичанин, что возможно существование незаряженных частиц.

Более десяти лет предположение Резерфорда оставалось простой гипотезой. Учёные по-прежнему рассматривали атом состоящим из положительных и отрицательных частиц – в полном соответствии с планетарной моделью атома, предложенной тем же Резерфордом: отрицательно заряженные электроны вращаются вокруг положительно заряженного ядра, состоящего из протонов.

В 1931 году австрийский физик Вольфганг Паули неожиданно заявил, что возможно существование элементарной частицы, не только лишённой электрического заряда, но и с массой, равной нулю, когда частица находится в покое. Серьёзные учёные подобное утверждение встретили в штыки:

– Как это так, массы нет, заряд отсутствует, а частица есть?

Однако после основательных раздумий в этот казавшийся совершенно немыслимым парадокс пришлось не только поверить, но и дать загадочной частице имя. Её стали называть «нейтрино».

Год 1932-ой был наконец-то ознаменован открытием предсказанной Резерфордом незаряженной частицы. Её окрестили «нейтроном». Немецкий физик Вернер Гейзенберг тотчас провозгласил его ядерным партнёром протона.

В том же 1932-ом американский физик Гарольд Юри (вместе с Бриккведе и Мэрфи) открыл тяжёлый водород, который был назван «дейтерием». Его ядро – в полном соответствии с теорией, выдвинутой Дмитрием Иваненко, – состояло из одного протона и одного нейтрона.

В следующем году Эрнест Лоуренс с помощью циклотрона сумел получить (выделить) этот тяжелый водородный изотоп.

Тем временем на научный небосклон взошла ещё одна яркая звезда – Энрико Ферми. Талантливый итальянский физик в 26 лет возглавил кафедру теоретической физики Римского университета. Случилось это в 1927 году. А спустя два года сам Бенито Муссолини назначил Ферми членом вновь созданной Королевской академии наук.

Энрико Ферми славился необыкновенной энергичностью и точно такой же ироничностью. Увлекался альпинизмом и теннисом. Но больше всего на свете любил физику. Это Ферми придумал слово «нейтрино» и с ликованием воспринял открытие нейтрона.

Радость экспансивного итальянца понять можно – полтора десятилетия спустя Лев Ландау напишет с неменьшей восторженностью:

«Открытие нейтрона произвело переворот в ядерной артиллерии. Ведь они не отталкиваются, и поэтому ничто не препятствует им проникнуть в ядро. Они путешествуют по материи до тех пор, пока не влетят в какое-нибудь ядро и не застрянут в нём, либо поглотившись, либо вызвав другую ядерную реакцию. Нейтроны во всех случаях безотказно вызывают ядерные превращения. Это заговоренные пули, которые всегда находят намеченную жертву.

Нейтрон открыл вход в зачарованный замок, где хранится внутриатомная энергия. Но здесь осталась ещё более прочная дверь, как бы окованная железом. Когда нейтрон производит реакцию, из ядра вместо нейтрона вылетает заряженный протон или альфа-частица. Они застревают в материи, и реакция останавливается. Надежда на успех казалось обманчивой. Но главное всё же было сделано: мысль о доступности внутриатомной энергии стала крепнуть».

Размышляя над новыми атомными парадоксами, Энрико Ферми и его коллеги-физики из лаборатории Римского университета принялись бомбардировать нейтронами элементы периодической таблицы. Все подряд – от первого до девяносто второго. По порядку. Один за другим. В надежде присоединить нейтрон к атомному ядру и получить в результате новый радиоактивный изотоп.

В это же время в парижской лаборатории не менее энергично взялись за аналогичные исследования французские физики Ирен Кюри и Фредерик Жолио.

Такие же опыты ставились в ту пору во многих странах. Свойства материи изучались с огромным энтузиазмом. При этом исследователей не покидало предчувствие, что человечество стоит на пороге величайших открытий.

И вот тут-то (точно так же, как и два десятилетия назад) вдруг выяснилось, что мир, окружавший погружённых в свои искания физиков, тоже обуревают предчувствия. Именно в середине 30-х годов человечество обнаружило, что Европа снова стоит на пороге кровавой мировой катастрофы.

Один из очагов политической напряжённости по-прежнему находился в СССР. Более полутора десятка лет страна Советов распространяла по планете красные лучи марксистско-ленинского мировоззрения в надежде, что они поднимут народы на мировую революцию.

Второй очаг возник в 1933 году в Германии, где к власти пришли фашисты. Они породили лучи другого цвета – коричневого и стали пытаться окрасить ими весь земной шар.

Человеческое сообщество неумолимо шло по направлению к войне. И это «движение» не могло не отразиться на сугубо мирных научных исследованиях.

Профессия – ядерный физик

Почему в самом начале 30-х годов Курчатов переключился на ядерную физику, чем так заинтересовал его атом, сказать трудно. Доподлинно известно лишь то, что в ту пору Курчатов, будучи весёлым и энергичным молодым человеком, много двигался, много читал. И много курил. Всё свободное время пропадал на кортах Дома учёных. Один из учеников Курчатова, Георгий Флёров, рассказывал:

«Он бил азартен. Любил играть в теннис, как и Ферми. Не так уж часто выигрывал, но, когда выигрывал, торжествовал, радовался самозабвенно и всерьёз».

Шахматы Курчатова не привлекали. Предпочтение отдавалось играм коллективно-застольным, таким как преферанс.

Так же азартно Курчатов относился и к работе. Узнав из журналов, что Ферми в своей лаборатории бомбардирует нейтронами все элементы подряд, Игорь Васильевич занялся тем же самым. В воспоминаниях Георгия Флёрова есть фраза, начинающаяся так:

«Чуть ли не подряд облучая нейтронами элементы, числящиеся в Менделеевской таблице, Курчатов наткнулся…»

Он мечтал получить что-то необыкновенное. Как и Энрико Ферми. Но все опыты неизменно приводили к результатам вполне тривиальным.

Тем временем началась подготовка к проведению всесоюзного совещания по атомному ядру. Игоря Курчатова как молодого энергичного «ядерщика» тотчас выдвинули в состав инициативной группы, занимавшейся организацией этого мероприятия. И даже доверили возглавить подготовительный процесс.

А в курчатовской автобиографии появилась фраза:

«Был председателем Оргкомитета 1-ой Всесоюзной Конференции по Атомному ядру».

И всё же вновь возникает вопрос: в чём причина столь непонятных метаний молодого учёного: от диэлектриков – к полупроводникам, от полупроводников – к физике атомного ядра?

Вопрос не праздный, не риторический. Даже через сорок с лишним лет после описываемых событий он будет волновать коллег Курчатова, которые станут пытаться найти хоть какое-то мало-мальски убедительное объяснение.

Георгий Флёров прямо заявил:

«Понимаете, у Курчатова была особая способность вдруг круто переворачивать свою жизнь. Весь Физтех занимался твёрдым телом. Над сегнетоэлектричеством можно было ещё работать и работатъ, как
Страница 11 из 40

продолжали работать другие, начинавшие вместе с ним».

Физик Исай Израилевич Гуревич осторожно предположил:

«Курчатов, как человек чуткий к новому, любящий новое, понимающий новое, просто должен был оставить свою прежнюю, хотя и необычайно успешную деятельность. Он услышал глас судьбы и глас истории, звучавший со страниц научных журналов».

Флеров, однако, полагал, что этот «глас» вовсе не являлся каким-то зовом «судьбы» или «истории». Он прозвучал из уст…

«… из уст Абрама Фёдоровича Иоффе, который ездил на все Сольвеевские конгрессы и подробно о них рассказывал. И, кстати, одновременно с Курчатовым заслышав этот глас, в ядерную физику там же, в Физтехе, перешли А.И. Алиханов и Л.А. Арцимович, которые до этого так же успешно занимались рентгеновскими лучами, как он – твёрдым телом. Ведь предполагались интереснейшие вещи – изучение внутренних ядерных взаимодействий. И никакого давления на них всех никто не оказывал. Ведь Иоффе не пришёл и не распорядился: "Занимайтесь ядерной физикой!" Всё это было свободное волеизъявление, которое показывает, что «и на учёных действуют силы истории».

К этим высказываниям современников и соратников Курчатова можно было бы с пиететом прислушаться. И даже согласиться с ними, если бы не один удивительный нюанс. А, точнее, привычка, которой славился А.Ф. Иоффе. Будучи директором Физтеха, он с особым вниманием присматривался к своим ученикам и сотрудникам. Стоило в ком-то из них заметить искру способности или таланта, как Абрам Фёдорович тотчас стремился отправить подающего надежды юношу за границу. На стажировку.

Вспомним тех, кто по рекомендации директора ЛФТИ набирался ума и опыта в иностранных лабораториях?

В 1921 году «папа Иоффе» взял с собой в зарубежную поездку молодого Петра Капицу. И представил его на Британских островах Эрнесту Резерфорду. В результате Пётр Леонидович на долгие годы остался работать в Англии.

Яков Ильич Френкель с благословения директора Ленинградского физтеха провёл 1925-26 годы на стажировке в Германии, Франции и Великобритании.

Два года (1926–1928) пробыл в Кавендишской лаборатории у Резерфорда Юлий Борисович Харитон. Ему там была присвоена почётная степень доктора Кембриджского университета.

Вслед за Харитоном в Англию на два года поехал Кирилл Дмитриевич Синельников (тот самый, с которым Курчатов окончил Крымский университет, а затем работал в ЛФТИ).

Владимир Александрович Фок в 1926-ом был командирован в Гётингенский университет.

Александр Ильич Лейпунский в 1928 году стажировался в Берлинском университете.

Для аспиранта Ленинградского физико-технического института Льва Давидовича Ландау в 1929 году Иоффе устроил командировку от Наркомпроса в Англию, Данию и Швейцарию.

В том же году в Гёттингенский университет был направлен ещё один подававший надежды физик – Георгий Антонович Гамов.

Исаака Константиновича Кикоина, который не успел ещё ничем себя зарекомендовать – в 1930-ом ему было всего 22 года – тоже послали за рубеж! Сам он рассказывал об этом так:

«В 1930 году, когда я только что окончил институт и получил звание инженера-физика, по рекомендации А.Ф. Иоффе меня направили в командировку в Германию, чтобы ознакомиться с физическими лабораториями Запада. Я пробыл в Германии около трёх месяцев и смог познакомиться с работами физических лабораторий Лейпцига, Мюнхена, Гамбурга… Около месяца работал в лаборатории в Мюнхене, в бывшей лаборатории Рентгена».

Вот таким (мудрым и дальновидным) наставником молодых был «папа Иоффе». Даже вчерашнего студента поощрил зарубежной поездкой.

А Игоря Курчатова в заграничные лаборатории Иоффе не направлял.

Почему?

Попытку дать ответ на этот вопрос предпринял Феликс Щёлкин в книге «Апостолы атомного века»:

«20 сотрудников Физтеха удалось отправить за границу на сроки от полугода до двух лет. И каждый раз, когда Курчатову надо было выезжать, у него шёл интересный эксперимент, который он предпочитал поездке. Это символично: судьба, видимо, "держала" Игоря Васильевича в "детском садике папы Иоффе"».

Объяснение более чем неубедительное.

Не было случая, чтобы хотя бы один советский физик отказался поехать в те годы за рубеж. И лишь один Курчатов демонстративно оставался дома, предпочитая всем вояжам свои «интересные эксперименты».

Поверить в подобное утверждение сложно.

А может быть, всё было гораздо проще? Иоффе просто не верил в наличие у Курчатова каких-либо способностей. Считал, что исследователь, не сумевший разобраться с тонкослойной изоляцией, никакого «пороха» не выдумает никогда. И звёзд с неба достать не сможет. Зачем же тратить народные деньги, посылая бесталанного физика за рубеж?

Могло быть такое?

Вполне!

Есть ещё одно обстоятельство, которое тоже требует объяснений.

Поиски самого себя

Каждый, кто начнёт изучать биографию Курчатова, сразу же натолкнётся на любопытную подробность. Дело в том, что, возглавив лабораторию атомного ядра, Игорь Васильевич стал гораздо больше времени проводить не в родном Физтехе, а в других институтах. Он читал лекции в Ленинградском политехническом, проводил эксперименты в Радиевом институте, часто наведывался к харьковским физикам.

Исай Гуревич вспоминал:

«В отличие от других коллег (от Алиханова, Арцимовича) Игорь Васильевич вначале колебался, чем именно ему заниматься в новой области. Ездил в Харьков – работал там на ускорителях, занимался реакциями с лёгкими ядрами, но это было для него, пожалуй, лишь подступом, даже школой – он же не боялся учиться и любил учиться».

В ту пору Харьковский физтех славился своими работами по атомному ядру. Украинский физико-технический институт (УФТИ) часто навещали и какое-то время работали в нём многие зарубежные физики: англичанин Поль Дирак, чех Георг Плачек, немцы Рудольф Пайерлс и Фридрих Хоутерманс. С некоторыми из них довелось проводить совместные исследования и Игорю Курчатову.

В мае 1932 года, бомбардируя литий пучком ускоренных протонов, английские физики Джон Кокрофт и Эрнест Уолтон расщепили его ядро. Научный мир встретил это событие с восторгом.

А харьковчане Кирилл Синельников, Александр Лейпунский, Антон Вальтер и Георгий Латышев тотчас решили доказать, что и они не лыком шиты. И через четыре месяца после зарубежного триумфа, повторив британский эксперимент, литиевое ядро тоже раскололи! В Харькове в это время находился приехавший из Англии Пётр Капица. Он стал свидетелем триумфа своих коллег.

В октябре 1932 года в «Правде» под заголовком «Крупнейшее достижение советских учёных» была напечатана телеграмма на имя Сталина, Молотова и Орджоникидзе. В ней сообщалось о том, что «раскалывать» атомные ядра теперь по плечу и физикам страны Советов. Телеграмма была подписана директором УФТИ и двумя секретарями – парткома и месткома.

Научная публикация на эту тему появилась намного позднее – в журнале «Советская физика». А шумиху, поднятую вокруг обычного научного эксперимента, Лев Ландау впоследствии прокомментировал так:

«Повторение опыта Кокрофта и Уолтона, которое в дальнейшем не привело к каким-либо особенным результатам, было в этой телеграмме выдано за какое-то громадное достижение науки, чуть ли не опережение работы Кавендишской лаборатории во
Страница 12 из 40

главе с Резерфордом».

Своё отношение к подобным попыткам выдавать рутинный труд за нечто выдающееся Ландау продемонстрировал и на ближайшем вечере институтской самодеятельности. Он вышел на сцену и самым серьёзнейшим видом заявил, что и у его студентов тоже есть немалые достижения. О них необходимо поставить в известность общественность страны. А для этого нужно срочно направить товарищу Сталину телеграмму такого содержания:

«Продифференцировали синус, получили косинус, работы продолжаются».

Собравшиеся в зале сотрудники УФТИ разразились гомерическим хохотом.

Харьковчане юморили. Они были молоды, а молодость, как известно, любит шутить. Да и само расщепление атомного ядра не прошло для УФТИ просто так – Народный комиссариат тяжёлой промышленности, в чьё ведение входил институт, выделил средства на строительство нового лабораторного корпуса и сооружение экспериментального электростатического генератора. А в 1933 году нарком ГК. Орджоникидзе своим приказом назначил директором Харьковского физтеха одного из «раскалывателей» литиевого ядра – Александра Лейпунского.

Игорь Курчатов в нашумевшем эксперименте харьковских физиков участия не принимал. Он к тому времени уже покинул Харьков, вернулся в город на Неве и подключился к группе профессора Льва Владимировича Мысовского в Радиевом институте.

Обратимся к воспоминаниям доктора физико-математических наук Николая Александровича Власова:

«Ленинградский Радиевый институт можно назвать родоначальником ядерных исследований в нашей стране. Уже в двадцатые годы профессор Мысовский, заведующий физическим отделом института, разработал и усовершенствовал методы измерений радиоактивности, организовал практикум по радиоактивным измерениям и кафедру радиологии в университете. Он создал первую установку для получения радона в РИАНе, а затем и в рентгеновских институтах Москвы и Ленинграда. Эти установки сыграли очень важную роль в развитии ядерной, в особенности нейтронной физики…

Уже с 1932 года Мысовский начал проектирование и строительство циклотрона…».

А в ЛФТИ в тот момент, по свидетельству Исаака Кикоина, к атомным делам не очень тяготели:

«В это время в Ленинградском физико-техническом институте, где работал И.В. Курчатов, практически не было "культуры" физики атомного ядра, кроме небольшой лаборатории Д.В. Скобельцына, который в основном занимался космическими лучами.

Курчатову с его группой (так же, как и Алиханову) приходилось всё начинать практически на пустом месте».

Вот почему Курчатов так редко бывал в ЛФТИ! Вот почему так стремился в институт Радиевый! Ведь там, как рассказывал Николай Власов, всегда можно было получить столь дефицитные в те годы нейтроны:

«Нейтронные источники, которыми пользовался Курчатов в Физикотехническом институте, приготавливались в лабораториях Мысовского в Радиевом институте».

Не стоит сбрасывать со счетов и другую причину, заставлявшую Курчатова «избегать» родной Физтех. Ведь в ЛФТИ существовало чёткое разделение на тех, кого считали «учёными», и тех, кого относили к категории просто «сотрудников». К первым, вне сомнения, Иоффе причислял Абрама Исааковича Алиханова, который с 1927 года работал в Ленинградском физико-техническом институте, исследуя рентгеновское излучение и космические лучи. Поэтому в 1934 году его как подававшего большие надежды 30-летнего учёного и направили на стажировку за рубеж.

Теперь судьба как бы сталкивала «сотрудника» Курчатова и «учёного» Алиханова. Оба обратились к ядерной физике.

Венедикт Петрович Джелепов вспоминал:

«Лаборатории Алиханова и Курчатова находились рядом на втором этаже института, их разделял только тонкая стенка. Руководители и сотрудники этих лабораторий часто заходили друг к другу…»

Не удивительно, что между молодыми учёными, занятыми одним и тем же делом, возникло соперничество, иногда переходившее в небольшие трения.

Анатолий Александров рассказывал:

«У Курчатова с Алихановым были вообще такие отношения… сильно усложнённые отношения. Работали они в одной области, бок о бок. И такая некая конкуренция в этом была».

Впрочем, в подобной «конкуренции» ничего необычного нет. Люди, работающие бок о бок, как правило, всегда очень ревниво относятся друг к другу. Учёным тоже свойственно чувство ревнивой зависти. Вспомним, с какой поспешностью физики публиковали результаты своих исследований – с тем, чтобы обойти, обогнать коллег, стать первым! Сколько усилий тратилось (и тратится до сих пор!) на то, чтобы – не дай Бог! – тебя не обогнали «конкуренты».

Приведём лишь один пример.

Ленинградский Радиевый институт (РИАН) возглавлял в те годы академик Хлопин. Когда в РИАН зачастил физтеховец Курчатов, возникла ситуация, которая… Вот как обрисовал её Исай Гуревич:

«Радиевый институт был единственным местом в Ленинграде, где был радий, а значит – источники нейтронов. Но Виталием Григорьевичем Хлопиным дело было поставлено так, что эти источники ("радон плюс бериллий") предоставлялись лишь при условии, если работа, на них выполненная, будет совместной с Радиевым институтом. Вот так – не без "физической корысти" – и начал Курчатов свои работы с Мысовским, а потом взялся заведовать здесь лабораторией – параллельно с физтеховской».

Вот и выходит, что заниматься физикой атомного ядра было в ту пору совсем непросто. Во-первых, из-за огромного числа загадок, таившихся в недрах самого атома, а во-вторых, – из-за коварнейшей штуки, которую в наши дни называют «человеческим фактором», а тогда именовали элементарным соперничеством.

Физика, физики и политика

1933-ий навсегда вошёл в историю как год прихода к власти Адольфа Гитлера. Над Германией взметнулась паучья свастика, и зазвучали восторженные крики «хайль!».

Одним из первых, кто понял, чем всё это чревато, был Альберт Эйнштейн. В момент воцарения в стране нацистов всемирно известный учёный находился за рубежом. В фашистскую Германию он не вернулся.

Не дожидаясь разгула коричневого шабаша, страну стали покидать многие из тех, кто не мог похвастаться чисто арийским происхождением. Так поступили физики Рудольф Пайерлс и Фридрих Хоутерманс – они уехали в Великобританию. Их коллега Лео Сцилард отправился за океан, а Ганс Хальбан и Лев Коварский нашли себе приют во Франции.

Массовому исходу из Германии выдающихся учёных мировая общественность особого значения не придала. Из научных лабораторий тоже не последовало никакого протеста – все были увлечены своими «учёными» заботами.

В Англии профессор Кембриджского университета Поль Дирак, один из создателей квантовой механики, в 1933-ем получил Нобелевскую премию.

Открыватель нейтрона профессор Ливерпульского университета Джеймс Чедвик к этому времени обнаружил, что атомное ядро делится под воздействием гамма-квантов. Свой «Нобель» он получит в 1935-ом.

В 1934 году Нобелевским лауреатом стал американец Гарольд Юри, открывший тяжёлый водород (дейтерий). Его атомы, состоящие из одного протона и одного нейтрона, Эрнест Лоуренс вскоре назовёт дейтонами (их будут также именовать дейтронами или дейтеронами).

А в Парижском институте радия супруги Жолио-Кюри приступили к серии новых экспериментов. Облучая
Страница 13 из 40

нейтронными потоками различные химические элементы, учёные установили, что алюминий, поглотив два протона и два нейтрона, превращается в фосфор, а бор становится азотом. Полученные элементы заметно отличались от своих классических «однофамильцев» и при этом были очень радиоактивными. Эту радиоактивность Ирен и Фредерик Жолио-Кюри назвали «искусственной» и получили за её открытие Нобелевскую премию (в 1935 году).

В лаборатории Римского университета тоже не дремали. Энрико Ферми и его сотрудники, завершив бомбардировку ядер лёгких элементов, стали облучать потоками нейтронов ядра элементов тяжёлых. Дошла очередь и до самого последнего элемента в периодической таблице тех лет – урана.

После нейтронного обстрела возникали изотопы. Химический анализ никаких «урановых» свойств в них не обнаруживал. И никакой схожести с элементами, соседствующими с ураном, тоже не находили.

Немного поразмышляв, исследователи выдвинули предположение, что уран, к ядру которого добавились нейтроны, превращается в новый элемент. Его атомный номер – 93. На Земле он не существует!

Это предвещало научную сенсацию.

Предстояло лишь всё хорошенько перепроверить, и тогда…

Однако директор университетской лаборатории Орсо Корбино контрольных анализов дожидаться не стал и (к великому неудовольствию Энрико Ферми) поспешил объявить об успешном синтезе 93-его элемента.

Учёные мужи разных стран принялись с увлечением обсуждать все аспекты гениального открытия итальянских физиков.

Лишь Ида Ноддак, физикохимик из Германии, не считала, что Ферми и его коллеги совершили «открытие». Она категорически заявила, что никакого нового элемента итальянцы получить не могли, написав в журнале прикладной химии («Angewandte Chemie» № 47 за 1934 год):

«Можно было бы допустить, что при обстреле тяжёлых ядер нейтронами эти ядра распадаются на несколько осколков, которые могут представлять собой изотопы известных элементов, но не быть соседями элементов, подвергшихся бомбардировке».

Иными словами, Ида Ноддак оказалась первой, кто предположил, что ядра тяжёлых элементов способны делиться, превращаясь в изотопы других «известных элементов»!

Тотчас вспыхнула жаркая дискуссия. Физики не соглашались с пророческим утверждением Ноддак. Энрико Ферми просто отверг их. А немец Отто Ган и вовсе назвал гипотезу Ноддак о возможном распаде ядер урана абсурдным.

Много лет спустя российский академик Юлий Харитон (в заметке, опубликованной в соавторстве с Юрием Смирновым) напишет:

«Страшно подумать, как развивались бы события, если бы провидческую статью, содержавшую гениальную догадку, сразу осознали физики гитлеровской Германии. Гитлер мог стать единственным обладателем атомной бомбы, и вторая мировая война развивалась бы по иному сценарию. В этом случае сейчас мы имели бы совершенно другую историю».

Но, как известно, история не терпит сослагательного наклонения. И поэтому всё произошло так, как произошло. Иду Ноддак раскритиковали в пух и прах и поспешили забыть о ней. А ядерная физика продолжала развиваться, не считаясь ни с какими предсказаниями и предвидениями.

И всё-таки в 1934 году объявился ещё один провидец. Им оказался физик венгерского происхождения Лео Сцилард. Он запатентовал в Великобритании изобретение, в основу которого были положены гипотеза Иды Ноддак (атомное ядро способно делиться) и версия Резерфорда (раскалываясь, ядро выделяет массу энергии). Основываясь на этом эффекте, Сцилард и предложил создать реактор или даже урановую бомбу.

В том же 1934 году в Москве проходили Менделеевские чтения. Для участия в них в советскую столицу приехал Фредерик Жолио-Кюри. Он выступил с докладом, предупреждавшим об опасности, которой угрожают человечеству цепные ядерные реакции:

«Можно представить себе фантастическую картину: цепная реакция началась, она захватывает один элемент за другим – все элементы нашей планеты. В результате – страшная катастрофа: взрыв планеты Земля».

Чудовищный катаклизм, угрожавший миру, не оставил слушателей равнодушными, и у парижанина тут же спросили:

– Если какой-нибудь учёный сумеет найти путь к осуществлению подобной реакции, попытается ли он начать свои опасные эксперименты?

Жолио ответил:

– Думаю, что он осуществит этот опыт.

– Почему? – последовал вопрос.

Француз улыбнулся:

– Исследователи очень пытливы и любят риск неизведанного.

Предупреждение известного всему миру учёного было услышано многими. И все, кто следил за ходом Менделеевских чтений, конечно же, крепко задумались.

Но в СССР доклад Жолио-Кюри очень быстро забыли – на советских людей обрушалась беда, не менее страшная, чем гипотетический планетарный взрыв.

Начало «большого террора»

В научных кругах страны Советов давно уже было очень неспокойно. Особенно тревожная ситуация складывалась в физике, разделённой на несколько «школ». Две из них существовали в Москве: одна – во главе с Аркадием Тимирязевым и Борисом Гессеном, другую возглавлял Леонид Мандельштам. Были ещё ленинградская «школа», руководимая Яковом Френкелем и харьковская, чьим лидером был Александр Лейпунский.

В московскую «школу», возглавлявшуюся известными учёными Аркадием Клементьевичем Тимирязевым и Борисом Михайловичем Гессеном, входили главным образом физики МГУ. К «мандельштамовцам» относились в основном те, кто работал в Физическом институте Академии наук (ФИАНе). Ленинградская «школа» включала в себя физтеховцев и сотрудников Радиевого института. Харьковская состояла из работников УФТИ.

«Москвичи» из университетской «школы» исповедовали классическую физику. Все новейшие учения (типа теории относительности Альберта Эйнштейна и квантовой механики Макса Планка, Нильса Бора и Луи де Бройля) они считали вредной идеалистической заумью и отвергали, что называется, с порога.

Разногласия, разбросавшие учёных по разные стороны научных «баррикад», были далеко не безобидными. Достаточно хотя бы вспомнить громкий судебный процесс по так называемому «Шахтинскому делу». Ведь за решётку тогда попала большая группа инженеров-«вредителей», якобы совершавших всяческие диверсии по указке Запада.

Вскоре отдельные представители научной интеллигенции стали обнаруживать у себя зловещие «чёрные метки», предупреждавшие, что всех несогласных с политикой партии ждёт неотвратимое наказание. Уже делались попытки поставить кое на кого страшное клеймо «врага народа».

В печати любили цитировать опубликованную ещё в 1931 году статью некоего Эрнста Кольмана. Этот человек, чех по национальности, во время мировой войны служил в австро-венгерской армии. Попав в плен к русским, остался в Советской России и даже вступил в ВКП(б), что, впрочем, не помешало ему 3 года отсидеть на Лубянке. Статья Кольмана называлась «Вредительство в науке», в ней давались приметы «научного» вредительства:

«Обилие вычислений и формул – главный признак вредительских работ».

Кольман как бы впрямую указывал, где и по каким приметам следует искать врагов большевистского режима.

Впрочем, в начале 30-х годов до страшной поры «больших репрессий» было ещё далеко, и кольманский вопль никого не испугал. Но кое-кто из учёных всё же сделал для себя окончательный
Страница 14 из 40

вывод.

В 1933 году по рекомендации А.Ф. Иоффе в Бельгию на очередной Сольвеевский конгресс отправился талантливый советский физик, член-корреспондент Академии наук Георгий Антонович Гамов. На родину он не вернулся.

Вызывающий, хлёсткий, как пощёчина, поступок физика-невозвращенца вызвал у властей реакцию мгновенную и решительную. Когда летом 1934 года в Москву в очередной отпуск приехал Пётр Капица (уже 13 лет живший в Великобритании и работавший в Кавендишской лаборатории у Эрнеста Резерфорда), учёному объявили, что за границу его больше не отпустят. Дескать, в стране победившего Октября тоже можно неплохо жить и плодотворно работать!

Учёные с мировыми именами тотчас направили советским вождям возмущённые письма, прося отменить неразумное решение.

Тщетно!

В Кремле твёрдо стояли на своём, заявляя, что Советскому Союзу Капица очень нужен. И при этом добавляли, что талантливому физику в Москве выстроят институт, где он и будет заниматься своей любимой наукой.

Петру Леонидовичу не оставалось ничего другого, как подчиниться.

Впрочем, шумиха, поднятая вокруг Капицы, вовсе не означала, что отныне путь за рубеж для представителей советской науки заказан. В том же 1934 году с благословения самого Серго Орджоникидзе на стажировку в Кавендишскую лабораторию Кембриджского университета направили харьковского физика Александра

Лейпунского. В его лояльности (и в своевременном возвращении) советская власть, видимо, не сомневалась.

О том, какая обстановка царила тогда в СССР, очень образно рассказал Вальтер Германович Кривицкий (он же Самуил Гинзбург). Он жил тогда за рубежом и поэтому имел возможность наблюдать за всем тем, что происходит в стране Советов, как бы со стороны. В 30-х годах Кривицкий был резидентом советской разведки в Западной Европе. Став вскоре невозвращенцем, он написал книгу «Я был агентом Сталина», в которой начало тридцатых годов описано так:

«Сталину удавалось удерживать власть. Однако на протяжении этих лет в стране росли недовольство и возмущение. Сбитые с толку и озлобленные кампанией "сплошной коллективизации" крестьяне оказывали сопротивление отрядам ОГПУ с оружием в руках. В этой борьбе были опустошены целые области. Миллионы крестьян выселены со своих мест. Сотни тысяч привлечены к принудительным работаем. Шум партийной пропаганды заглушал выстрелы сражающихся групп.

Обнищание и голод масс были настолько велики, что их недовольство политикой Сталина дошло до рядовых членов партии. К концу 1933 года Сталин добился проведения чистки партии. В течение двух последующих лет приблизительно миллион большевиков-оппозиционеров был выброшен из рядов партии. Но это не решило проблемы, так как эти оппозиционеры всё же сохраняли большинство и пользовались симпатией масс населения».

В самом начале 1934 года состоялся XVII съезд ВКП(б), названный потом «съездом победителей». Его делегатами была избрана вся ленинская гвардия, превратившаяся к тому времени в стойких оппонентов политике Сталина. Один за другим поднимались на трибуну недавние сталинские соратники и, чуть ли не бия себя в грудь, каялись в своих ошибках и славили мудрого и непогрешимого вождя.

Вальтер Кривицкий прокомментировал эту ситуацию следующим образом:

«Несмотря на эти покаяния, которые стали столь частыми, что в них перестали верить, вопреки своему желанию, эти старые большевики невольно поддерживали эту новую оппозицию внутри партии, если они фактически и не руководили ею».

И тут в Германии произошло событие, ставшее во многом судьбоносным для миллионов европейцев. Оно же открыло глаза Сталину, указав путь, по которому ему следовало идти.

А случилось следующее: летом 1934 года по распоряжению Гитлера за одну ночь было уничтожено всё руководство СА (штурмовые отряды НСДАП, Национал-социалистической немецкой рабочей партии) во главе с Эрнстом Ремом. Все они были объявлены «врагами государства».

Вновь обратимся к книге Вальтера Кривицкого:

«Как нельзя кстати оказалась кровавая чистка Гитлера – в ночь на 30 июня 1934 года. На Сталина произвело большое впечатление то, как Гитлер расправился со своей оппозицией. Вождь скрупулёзно изучал каждое секретное донесение от наших агентов в Германии, связанное с событиями той ночи.

1 декабря 1934 года в Ленинграде при странных обстоятельствах был убит член политбюро и первый секретарь Ленинградского обкома Сергей Киров. В тот же день Сталин обнародовал чрезвычайный указ, внесший изменения в уголовное законодательство. По всем делам, связанным с политическими убийствами, в течение 10 дней военный трибунал должен вынести приговор без защиты и оглашения, исполнение которого следовало немедленно. Указ лишал Председателя Верховного Совета права помилования…

Дело Кирова было таким же решающим для Сталина, как поджог рейхстага для Гитлера».

Город на Неве мгновенно захлестнула волна жесточайших репрессий. Прежде всего, они коснулись сотен, если не тысяч партийных чиновников. Руководителей самого разного ранга арестовывали всюду: в рабочих кабинетах, в спальнях, в больничных палатах. И тотчас водворяли на тюремные нары.

В лексикон советских людей стремительно вошёл новый термин – «враг народа». Их стали находить не только среди партработников.

Уже в феврале 1935 года был арестован физик Дмитрий Иваненко, к тому времени вернувшийся из Харькова в Ленинград и работавший в ЛФТИ. 4 марта решением Особого совещания при НКВД СССР он как «социально опасный элемент» был приговорён к 3 годам исправительных трудовых лагерей. Правда, через несколько месяцев приговор был пересмотрен, и заключение заменили ссылкой. 30 декабря 1935 года Иваненко выслали в Сибирь. Ленинградский физтех лишился талантливого учёного.

И это было только началом.

Вновь процитируем фрагмент из книги Вальтера Кривицкого «Я был агентом Сталина»:

«В начале 1935 года ОГПУ представило Политбюро доклад о преступности среди малолетних. Расстрелы, высылки и голод 1932 – 1933 годов породили новые массы беспризорных, бездомных сирот, бродящих по городам и сёлам…

8 апреля в "Известиях" был помещён декрет Советского государства за подписью президента Калинина и премьера Молотова, озаглавленный "О мерах борьбы с преступностью среди несовершеннолетних". Этим декретом на детей, достигших двенадцатилетнего возраста, в качестве меры наказания за преступления от мелкого воровства до измены распространялась смертная казнь.

Вооружившись этим страшным законом, ОГПУ начало устраивать облавы на сотни тысяч подростков и заключать их в концентрационные лагеря и трудовые колонии, а нередко присуждать к расстрелу».

Режим, который так безжалостно относился к детям, к учёным-физикам и вовсе не питал никаких симпатий.

«Враги народа» из Харькова

Очень скоро волна репрессий докатилась и до Харьковского физтеха. Новым директором УФТИ (вместо уехавшего в Англию Лейпунского) неожиданно для всех был назначен Семён Абрамович Давидович.

Этого человека мало кто знал, научных степеней у него не было, в физических лабораториях за какими-либо исследованиями его тоже не встречали. Руководить крупнейшим физико-техническим институтом Давидовича поставила партия. О его назначении коллектив УФТИ узнал 1
Страница 15 из 40

декабря 1934 года – в день убийства Кирова.

Нового директора встретили настороженно и с явным неодобрением.

В начале 1935 года Народный комиссариат тяжёлой промышленности, в ведении которого находился УФТИ, решил поручить институту разработки военного характера. Под большим секретом физикам сообщили, что Красная армия нуждается в мощных генераторах коротких волн, в кислородных приборах для высотных полётов, а также в авиадвигателях, работающих на жидком водороде.

Семёну Давидовичу приказали собрать научных работников и объявить им о необходимости «… обеспечить абсолютную секретность предстоящих работ».

Во исполнение принятого решения были спешно проведены мероприятия, направленные на обеспечение «полного неразглашения»: вокруг УФТИ возвели высокий забор, выстроили проходную со строгими вахтёрами, а всем сотрудникам выдали именные пропуска. И, конечно же, был учреждён специальный режимный отдел с дверью, оббитой жестью, и с окошечком, через которое спецработники общались с теми, кто к ним обращался.

Ко всем нововведениям учёные отнеслись с присущим им юмором. Физик Ольга Трапезникова, которая ходила на работу с собакой, свой пропуск стала прикреплять к ошейнику. Фридрих Хоутерманс, только что приехавший из Англии и приступивший к работе в УФТИ, прилаживал удостоверение к спине. А Лев Ландау прицеплял пропуск чуть пониже. Проходя через проходную, оба физика поворачивались к вахтёрам спиной.

«Интеллигентские выходки» физтеховцев были расценены, как акты вопиющего противодействия постановлениям советской власти. И 14 октября 1935 года этот «актуально наболевший» вопрос был рассмотрен на заседании Харьковского обкома КП(б) Украины:

«Слушали: Об Украинском физико-техническом институте.

Отметили: Значительную засорённость УФТИ классово-враждебными и контрреволюционными элементами.

Постановили: В связи с этим считать необходимым провести чистку института, в связи с чем поставить вопрос перед ЦК КП(б)У и Наркомтяжпромом о выделении специальных представителей для участия в проведении очистки института от классово-враждебных элементов.

Секретарь обкома Мусульбас».

И «очистка института» началась.

Коллектив УФТИ, успевший к тому времени разделиться на два лагеря: тех, кто поддерживал Давидовича, и тех, кто считал себя его непримиримым противником, направил жалобу в Москву.

29 ноября 1935 года наркомтяжпром Г.К. Орджоникидзе издал приказ: С.А. Давидовича уволить, а директором Харьковского физтеха вновь назначить А.И. Лейпунского.

Однако вмешательство наркома от репрессий сотрудников УФТИ не уберегло. 28 ноября 1935 года был арестован инженер Моисей Корец. Вслед за ним за решёткой оказались ещё несколько человек.

Лев Ландау, решительно встав на защиту арестованного коллеги, написал письмо наркому внутренних дел Украины Балицкому:

«31.12.35.

Уважаемый тов. Балицкий!..

Вместе с ним [с Корецом – Э.Ф.] мы поставили себе задачу сделать всё, что в наших сила, х, для того чтобы сделать науку в нашей стране первой в мире…

Внутри института Давидовичем была создана атмосфера грязных интриг и грубой травли… Большинство основных сотрудников института считают, что Давидович разваливает институт.

В настоящее время эти возмутительные обвинения отпали со снятием Давидовича и назначением ЦК ВКП(б) на его место Лейпунского.

Научный руководитель теоретического отдела УФТИ Л.Д. Ландау».

Вскоре Кореца освободили. Но обстановка в УФТИ продолжала оставаться напряжённой.

С особой тревогой складывающуюся ситуацию воспринимали немцы-антифашисты, нашедшие приют в Харькове. Самыми заметными фигурами среди них были физики Хоутерманс, Вайсберг и Ланге.

Фридриха Хоутерманса мы упоминали уже не раз. Родился он в 1903 году в Данциге. С 1928 года – доктор философии Гёттингенского университета. С 1933 по 1934-ый работал в Англии. В 1935-ом приглашён в УФТИ, где завоевал к себе всеобщее уважение. Его называли Фридрих Оттович.

Александр Вайсберг родился в 1901 году в Кракове. Получив образование, работал в европейских физических лабораториях. В 1931 году по приглашению Ивана Обреимова приехал в Харьков и стал работать в Физтехе. Коллеги звали его Александром Семёновичем.

Фридрих Ланге родился 16 декабря 1899 года в Берлине. Учился в университетах Фрейбурга и Киля. Завершил образование в Берлинском университете в 1924 году и остался там преподавать. Сразу после прихода к власти нацистов решил эмигрировать в Великобританию. И вдруг – встреча с советским физиком А.И. Лейпунским, направлявшимся на стажировку в Кембридж. Сохранилось письмо Александра Ильича, в котором говорится:

«По поручению т. Орджоникидзе я вёл в Берлине переговоры с доктором Ф. Ланге об его приглашении в наш институт (УФТИ)… С ним должен приехать Кон-Петерс, член германской компартии… Я получил от т. Орджоникидзе согласие. Ланге приедет в Лондон довольно скоро, около 20–25 IV…».

В 1935 году Фриц Ланге и его ассистент Г.Ф. Кон-Петерс прибыли в Харьков и были зачислены научными сотрудниками в Украинский физтех.

Когда начались аресты «подозрительных» иностранцев, Кон-Петерс сразу оказался за решёткой. Ланге удалось избежать этой участи.

Существует легенда, согласно которой однажды доктор Ланге всё-таки попал в руки чекистов. К счастью, у него с собой было удостоверение личности, которое в середине 30-х годов советские власти выдавали тем, кто бежал от фашистов. В документе содержалось обращение ко всем партийным и советским органам оказывать его обладателю всяческое содействие. Под обращением стояла подпись – И. Сталин. Вполне естественно, что товарища Фрица Фрицевича Ланге тотчас же отпустили, но глаз с подозрительного немца всё же старались не спускать.

Середина тридцатых годов

Как известно, после убийства Кирова во главе осиротевшей партийной организации Ленинграда Сталин поставил своего тогдашнего любимца Андрея Александровича Жданова. И новый «хозяин» города на Неве тотчас принялся собирать свою «ждановскую» команду.

В 1935 году в Ленинград приехал 32-летний экономист, окончивший Коммунистический университет имени Якова Свердлова и Экономический институт красной профессуры. В городе на Неве его вскоре заметил Жданов и назначил заместителем председателя исполкома Ленсовета. Пройдёт всего 15 лет, и удачливый экономист проклянёт тот день, когда его нога ступила на ленинградскую землю. Но это случится не скоро. К тому же у него вскоре началась поистине головокружительная карьера, и он стал соратником самого товарища Сталина.

Звали будущего советского вождя Николай Алексеевич Вознесенский.

Тогда же страна узнала ещё одного выдвиженца Сталина, вызванного вождём из Оренбурга и назначенного секретарём ЦК, куратором карательных органов страны Советов. Их возглавлял тогда Генрих Ягода. Его-то и стал контролировать секретарь ЦК Николай Иванович Ежов.

Со своим стремительно входившим в силу земляком быстро подружился другой оренбуржец, Георгий Маленков, ставший к тому времени заведующим отделом руководящих органов ЦК ВКП(б). Это был очень солидный и очень высокий пост – ведь тысячи партийных функционеров самого разного ранга находились в подчинении 33-летнего Маленкова.

А у Лаврентия Берии особых успехов в карьере
Страница 16 из 40

пока не произошло. Он продолжал возглавлять большевиков Грузии, а с февраля 1934 года стал членом партийного ареопага страны Советов – ЦК ВКП(б). Но в 1935-ом произошло ещё более важное событие: вышла небольшая брошюра, которая называлась «К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье». В ней говорилось, что партию большевиков создали два человека: Ленин в Петербурге и Сталин в Закавказье. Этот исторический труд был написан грузинскими исследователями. По заказу первого секретаря ЦК Грузии. Однако на титульном листе стояла только одна фамилия – Лаврентий Берия.

Брошюру девять раз переиздавали, а её автору (ещё до войны!) была присуждена Ленинская премия.

Зато многие другие известные всей стране деятели чувствовали себя тогда очень неважно. Вальтер Кривицкий в своей книге рассказал о неожиданной встрече, которая произошла у него в коридорах ОГПУ:

«Осенью 1935 года я увидел на Лубянке одного из самых знаменитых её узников, ближайшего соратника Ленина, первого председателя Коминтерна, который стоял одно время во главе Ленинградского комитета партии и Совета. Когда-то это был дородный мужчина. Теперь по коридору шаркающей походкой шёл измождённый человек с потухшим взглядом. Так последний раз я видел человека, бывшего когда-то Григорием Зиновьевым».

Такой была в ту пору жизнь в Советском Союзе.

За его рубежами тоже было очень неспокойно.

В 1935 году Бенито Муссолини напал на Эфиопию. Лига Наций отреагировала мгновенно, введя против фашистской Италии экономические санкции.

Но в лаборатории Энрико Ферми на все политические акции, которые потрясали Европу, внимания не обращали. Учёные продолжали исследовать казавшийся более привлекательным микромир. Итальянских физиков и в самом деле ждали удивительные открытия. Так, например, они обнаружили, что, если нейтроны замедлять, пропуская через парафин и воду, то ядерные реакции начинают проходить гораздо эффективнее.

Это открытие очень заинтересовало научный мир.

В Ленинградском физтехе тоже встрепенулись. Особенно – Игорь Курчатов. Вот что рассказывал об этом Исай Гуревич:

«Он не мог остаться в стороне, когда на его глазах, начиная с 1931 года, происходила великая революция в ядерной физике – её второе рождение. Вот одни только даты: гипотеза нейтрино – 31-й год, открытие нейтрона Чедвиком и расщепление ядра ускоренными протонами – 32-й, открытие позитронов, первых античастиц – 33-й, и, наконец, открытие супругами Жолио-Кюри искусственной радиоактивности, вызываемой нейтронами, и начало работ Ферми и его Римской школы по взаимодействию нейтронов с ядрами – 34-й. За короткие четыре года произошло такое сгущение времени и сгущение открытий, что родилась та современная физика, которая, как правильно говорят, сделала возможной атомную бомбу, а правильно – истинное познание микромира и атомную энергетику».

Открытия физиков Римской школы во главе с Энрико Ферми рождало желание, очень распространённое тогда в Советском Союзе: догнать и перегнать! И лаборатория Курчатова с энтузиазмом углубилось в исследования атомных ядер.

Из воспоминаний Исая Гуревича:

«Тогда, начиная с 1935 года, у нас изучалось замедление нейтронов в различных сферах и взаимодействие их с ядрами различных элементов. Удивительно детские с виду эксперименты…

На лестничной площадке стоял бак с парафином, и в нём – источник нейтронов. Экспериментатор вставлял в бак «мишень» – листик индия или серебра. Потом выхватывал мишень и бежал что есть силы по коридору – за угол: там стоял счётчик. Ставили его за углом, чтобы на него не попадало излучение источника. Бежать надо было со всех ног, потому что время жизни наведённой радиоактивности очень коротко – около 20 секунд. Бегали все. Игорь Васильевич тоже охотно бегал, хоть и не очень ловко».

Другой участник тех далёких событий, Венедикт Джелепов, нарисовал похожую картину:

«Нейтронная физика благодаря знаменитым работаем школы Ферми по замедлению и захвату нейтронов проходила стадию своего первого расцвета И Курчатов со свойственной ему увлечённостью и энергией занимался со своими сотрудниками разнообразными исследованиями с нейтронами. Часто его можно было видеть мчащимися по коридору с мишенью, облучённой нейтронами, в руках».

К тому времени Курчатов написал книгу об атомах и их ядрах. Николай Власов, тогда ещё студент, вспоминал:

«По его книге «Расщепление атомного ядра», изданной в 1935 году, мы начинали изучение ядерной физики».

С выходом этой монографии связано забавное событие, о котором рассказал Исаак Кикоин:

«В начале 30-х годов мне понадобилось облучать альфа-частицами алюминиевый порошок, который служил источником позитронов (это было вскоре после открытия Жолио-Кюри искусственной радиоактивности). Для этой цели я использовал ампулу с радоном, которая была закрыта тонким слюдяным окошком, На слюде помещался облучаемый образец. Чтобы избежать опасности утечки радона, ампула помещалась в другой комнате, которая неизменно запиралась.

Одна. жды по какой-то случайности комнату не закрыли, и кто-то вошёл в неё. В результате слюдяное окошко ампулы было порвано. Сразу же защёлкали счётчики во всех лабораториях института. Поднялась паника. Немедленно были приняты меры: открыли все окна, включили всю наличную вентиляцию. Через несколько часов "авария" была ликвидирована и счётчики пришли в норму».

Однако Абрам Фёдорович Иоффе, у которого, по словам Кикоина, «была сильно развита боязнь радиоактивных излучений», создал специальную комиссию во главе с Курчатовым «для выяснения причин и определения последствий». Комиссия установила, что ничего особо страшного не произошло:

«Подсчёт показал, что даже если бы продукты распада всего радона ампулы (с периодом распада 29 лет) осели на поверхности здания института, то радиоактивность оказалась бы на порядок меньше естественного фона, Комиссия составила соответствующий акт и доложила А.Ф. Иоффе, который после этого успокоился. Однако в течение нескольких месяцев об этом событии не раз вспоминали. Это было отражено в одном из очередных капустников в институте».

А Курчатов подарил виновнику переполоха Кикоину свою только что вышедшую книгу о ядерной физике:

«На подаренной мне монографии Игорь Васильевич сделал следующую надпись: "Дорогому Исааку на добрую память. В книге много недостатков. Ты их сам заметишь; укажу только на один, который может от тебя ускользнуть: ничего не написано об ампулах для ?-частиц и их коварных свойствах. 20.IV.1935 г. И.В. Курчатов"».

Наступил год 1936-ой. В Европе громыхнул очередной громовой раскат: 19 июля 1936 года в радиоэфире прозвучала фраза: «Над всей Испанией безоблачное небо». Это был условный сигнал к началу мятежа генерала Баамонде Франсиско Франко. В Испании началась гражданская война.

В Советском Союзе в это время шли повальные аресты. Людей сажали уже сотнями и повсеместно.

В августе 1936 года начался первый публичный процесс по делу врагов народа Каменева, Зиновьева и их приспешников. Накануне открытия суда был обнародован декрет, который восстанавливал право главы Советского государства на помилование.

Утром 24 августа все 16 человек подсудимых были приговорены к расстрелу. А уже вечером было объявлено,
Страница 17 из 40

что Советское правительство «отклонило апелляцию о помиловании со стороны, осуждённых», и что «приговор приведён в исполнение».

Вскоре произошли изменения и в Наркомате внутренних дел – Генриха Ягоду сменил Николай Ежов.

Репрессивный каток прошёлся и по рядам учёных. Научная общественность страны Советов была ошеломлена арестом директора института Физики МГУ Бориса Михайловича Гессена. Учёного взяли 22 августа. Через четыре месяца (20 декабря) – «за участие в контрреволюционной террористической организации и подготовку теракта» – его расстреляли.

На фоне этого трагического события нелицеприятная критика, которой подвергся Ленинградский физико-технический институт, воспринималась как небольшая житейская неприятность. Из-за которой, как говорил потом Анатолий Александров, учёным-ядерщикам стало всего лишь «очень сложно» работать:

«Очень сложно было в то время развивать в Физтехе работы по ядерной физике. В 1936 году была собрана специальная сессия Академии наук, где наш институт критиковали за то, что в нём ведутся "не имеющие практической перспективы" работы по ядерной физике».

Обвинение было серьёзное. Работать, не имея «перспективы», – это же явное вредительство. Академик Иоффе с трудом отбивался от наседавших на него физиков-ортодоксов, защищая право лабораторий ЛФТИ (в том числе и ядерных) работать по-прежнему – так, как работали раньше.

И физтеховцы продолжали трудиться.

Летом 1936 года на дипломную практику к профессору Алиханову пришёл студент Ленинградского политехнического института. Это был Венедикт Джелепов:

«Алиханов представил меня Игорю Васильевичу…

Особое впечатление тогда на меня произвели большие тёмно-каштановые, очень лучистые глаза Курчатова и очаровательная, немного лукавая улыбка. Позднее мне пришло на память образное высказывание М. Горького о глазах А. Белого, что "о них можно было зажигать спички". Свет глаз Курчатова обладал именно такой силой. Роста он был высокого, плечист, общим сложением чем-то напоминал Маяковского».

Как уже говорилось, у Алиханова и Курчатова в ЛФТИ были свои лаборатории. Каждый руководитель славился своими методами подбора сотрудников. О том, по какому принципу подбирал людей Игорь Васильевич, рассказал Анатолий Александров:

«Он всегда считал, что нужно всякое творчество втягивать в сферу своей деятельности… Способность эта была у него всегда, причём ещё в Физтехе эта черта у него проявилась очень сильно. Ведь в составе его лаборатории были люди, много было таких людей, которых никто бы из нас – ни я, ни Пал Палыч Кобеко – не взяли бы к себе в лабораторию. А они у него работали».

На эту черту характера Курчатова обращали внимание даже те, кто работал под его началом. Александров свидетельствовал:

«Они возмущались против Курчатова. Потому что, в конце концов, они соображали, что они находятся на каких-то таких ролях, так сказать, роботов в работе.

Я помню, несколько сотрудников курчатовской лаборатории прибежали в нашу лабораторию. И вдруг они начали говорить, что вот, Курчатов, он всех подчиняет… Как только они кончили этот разговор и ушли, Кобеко сказал:

С г… сливки снимает!

Это было чётко сформулировано положение в этой ситуации. И это действительно было так. Это была редкостная одарённость».

Но, несмотря на подобные трения в коллективе курчатовской лаборатории, вскоре его сотрудники образовали так называемый «нейтронный семинар». С целью более углублённого постижения вопросов ядерной физики. Как утверждал потом Исай Гуревич, это было…

«… уже не обучение, а анализ и разработка идей, и экспериментальных, и общефизических. В нём принимали участие ученики Курчатова и "околоученики", и не ученики, а просто коллеги, которых этот семинар интересовал».

В Харьковском физтехе в это время ещё надеялись, что у них не за горами великие физические открытия. Приехавшему на работу в УФТИ выпускнику Киевского университета Владимиру Шпинелю не без гордости сказали:

«До сих пор был Кембриджский период в развитии физики, а теперь наступает Харьковский!»

А год 1936-ой подходил к концу.

В декабре Гитлер начал сажать в концлагеря коммунистов. А Сталин взял страну в стальные «Ежовы рукавицы».

Физика в пору «ежовщины»

Наступил 1937 год. Его начало ознаменовалось вторым громким политическим процессом. На этот раз на скамью подсудимых сели «враги народа» Радек, Пятаков, Сокольников и ещё несколько деятелей так называемого «троцкистско-зиновьевского центра».

Через два месяца состоялся февральско-мартовский пленум ЦК ВКП(б). В книге Вальтера Кривицкого об этом мероприятии сказано так:

«70 высших партийных руководителей, объятых страхом и подозрениями, собрались в Большом зале Кремлёвского дворца… Они были готовы по приказу Сталина обрушиться с нападками друг на друга, чтобы продемонстрировать Хозяину свою лояльность.

На этом историческом заседании тремя действующими лицами были Ягода, Бухарин и Рыков. Бывший начальник ОГПУ Ягода пока был ещё на свободе. Он сменил Рыкова на посту наркома связи. Однако и сам Ягода и все остальные знали, что он обречён.

Сталин изложил политическую линию на будущее. Чистка не выполнила своей задачи. Требовалось дальнейшее искоренение раскола и предательства. Нужны новые процессы. Новые жертвы.

Ягода молча слушал. Многие глядели на него с ненавистью. Обстановку накаляли злобные взгляды прищуренных глаз, которые бросал на него Сталин. Вскоре зал обрушил на него водопад обвинений и вопросов.

Почему он пригрел троцкистских гадов?

Почему брал на службу вредителей?

Один оратор превосходил другого в бичевании политического трупа Ягоды.

Внезапно Ягода, храня ледяное спокойствие, повернул голову. Он тихо произнёс несколько слов, как бы про себя:

– Как жаль, что я не арестовал всех вас раньше, когда был у власти!

Ураган брани пронёсся по залу. Семьдесят ревущих главарей партии прекрасно сознавали, что Ягода смог бы выбить из них признания, арестуй он их полгода назад. Но Ягода не менял выражения лица».

Если так обращались с бывшими наркомами, то о каких-то учёных и говорить нечего. Особенно о тех из них, кто тратил народные деньги на совершенно бесперспективные работы с атомным ядром. К этой категории граждан энкаведешники относились с особым подозрением. Руководство Лубянки внимательно следило за тем, чем вообще эти люди занимаются. Какие ставят опыты? Что за расчёты делают? Как и что обсуждают на семинарах? И для чего создают приборы, жутко громоздкие и необыкновенно дорогостоящие?

Приборы!

С одним из них в городе на Неве и произошло событие, которое наверняка заставило чекистов насторожиться. Ещё бы, ведь циклотрон, построенный в Радиевом институте, не заработал!

Первый в Европе ускоритель!

И народные денежки – псу под хвост!

Тотчас возобновились разговоры о том, что учёные (всё из той же пресловутой ленинградской «школы») продолжают бросать на ветер народные деньги. Притом немалые. Это ли не вредительство чистейшей воды?

В Ленинградском НКВД уже потирали руки. Однако никаких оргвыводов карательные органы сделать не успели, так как нашёлся человек, который вызвался вдохнуть жизнь в закапризничавший ускоритель. Звали отважного умельца Игорь
Страница 18 из 40

Курчатов.

Вот как сложившуюся ситуацию описал Венедикт Джелепов:

«Обстановка была такова, циклотрон в РИАНе был практически построен, но никак не удавалось довести его до рабочего состояния. Трудности были разные, и их было много. Тяжело, безнадёжно был болен зачинатель строительства ускорителя профессор Л.В. Мысовский. Лаборатория имела маленький штат. Для быстрого решения задачи требовались целеустремлённость, знания, воля и организованность».

Продолжение рассказа – у Георгия Флёрова:

«Вся машина была сделана не так, как надо: насосы слабы, вакуум недостаточный – как тут разгонять протоны до нужной энергии, выводить пучок частиц!.. И американцы испытывали такие же сложности со своей машиной, потому что и они начали работать с циклотроном, когда настоящей теории циклотрона ещё не было».

Чтобы ускоритель, сделанный «тяп-ляп», заставить работать, Курчатов внёс предложение, изумившее многих. Ведь все знали, что ко всякого рода «инженерным» тонкостям Игорь Васильевич относится с равнодушием. Исай Гуревич рассказывал:

«Игорь Васильевич нисколько не был инженером… Он был всегда, в первую голову, экспериментатором. У него никогда не было приязни к изощрённому математическому аппарату. Конечно, он разбирался в нём, но любил ограничивать себя простыми, почти арифметическими выкладками.

Однако при такой "антиматематичности" у него была совершенно великолепная логика… Когда нужно было разобрать разные гипотезы и построить схему опытов, которые дали бы возможность сделать выбор между ними, он был силён, как никто».

Георгий Флёров:

«И, как ни странно, то, что он не очень силён был в технике, ему при этом помогало. Он обращал внимание не на мелочи, каждая из которых могла оказаться вполне достойной инженерной головоломкой, а на основное».

Чтобы заставить циклотрон работать, Курчатов предложил, по образному выражению Флёрова, старый инженерный приём – «использовать трудности на, оборот»:

«Он всё перевернул: если хороший вакуум не получается, если протоны нельзя разогнать до нужной энергии из-за столкновений их с молекулами воздуха, надо "промыть камеру дейтерием". То есть наполнить камеру дейтерием, потом создать разрежение – пусть и неполное… Установка таким образом превратится в мощный источник диффузного нейтронного излучения…

И вот вместо того чтобы без толку пытаться создавать протонный пучок, на том циклотроне стали работать в диффузном режиме».

Пока Курчатов и его немногочисленные помощники пытались «починить» циклотрон, в стране происходило что-то невероятное. Снова приведём цитату из книги Вальтера Кривицкого, который в марте 1937 года приехал в СССР:

«В железнодорожных кассах в Ленинграде я встретил старого друга и товарища.

– Ну, как дела,? – спросил я его.

Он оглянулся и ответил приглушённым голосом:

– Аресты, одни аресты. Только в одной Ленинградской области арестовано более 700 процентов всех директоров заводов, включая военные заводы. Это – официальная информация, полученная нами от партийного комитета. Никто не застрахован. Никто никому не доверяет».

Таким было первое впечатление от встречи с родиной. Месяца не прошло, как последовали выводы ещё более печальные:

«Шпионская слежка распространилась по всей стране. Первой обязанностью каждого советского гражданина стал поиск предателей…

Мания шпионажа заставляла людей доносить на своих друзей и даже близких родственников.

В Москве один за другим исчезали люди… Никто не знал, будет ли он завтра на своём рабочем месте».

18 марта 1937 года в клубе ОГПУ состоялся доклад наркома внутренних дел СССР и генерального секретаря госбезопасности Николая Ивановича Ежова. Он обвинил своего предшественника Генриха Ягоду в том, что он «… на протяжении всей жизни Советского государства работал на германскую разведку».

В разгар этой беспрецедентной кампании, когда практически всем арестованным предъявлялись обвинения в том, что они являются немецкими шпионами, эмиссары Сталина в Берлине вели переговоры с Гитлером о заключении соглашения между СССР и Германией.

В мае были арестованы восемь наиболее выдающихся командармов во главе с маршалом Михаилом Николаевичем Тухачевским. Судьба другого маршала, Ворошилова, тоже висела на волоске. 11 июня в центральных советских газетах появилось сообщение о раскрытии заговора среди военачальников. На следующий день страна узнала о том, что смертный приговор, вынесенный Тухачевскому и его подельщикам, приведён в исполнение.

Именно в этот момент ленинградские физики во главе с Игорем Курчатовым продолжали доводить до ума циклотрон Радиевого института.

Венедикт Джелепов рассказывал:

«В конце июня ускоритель заработал. Правда, в особом режиме, без нормального источника ионов, в условиях несколько повышенного давления дейтерия в камере, при котором между дуантами возникает тлеющий разряд, приводящий к ионизации газа..

Тотчас после пуска Курчатов распорядился, чтобы была организована трёхсменная работа ускорителя. Это позволило группе физиков, работавших с Курчатовым в ЛФТИ и РИАНе, развернуть интенсивные исследования с нейтронами по ядерной физике и за короткое время выполнить несколько хороших работ».

Казалось, можно было праздновать победу. Но…

Вмешался директор РИАНа В.Г. Хлопин, который слегка «подкорректировал» ситуацию. Об этом – Георгий Флёров:

«И вот циклотрон, над которым так мучались, наконец, заработал. Все неприятности остались позади. Был издан приказ: премировать группу сотрудников Радиевого института, а профессору Курчатову – объявить благодарность как бригадиру наладчиков циклотрона.

На первый взгляд, здесь, была своя логика: Курчатов – сотрудник другого института, Хлопину не полагалось представлять его к премии».

Но Курчатов на директора РИАНа не обиделся, духом не упал и продолжал оставаться всё таким же весёлым, жизнерадостным и энергичным, каким и запомнился Венедикту Джелепову:

«Вспоминается, как Игорь Васильевич, заезжая к нам в лабораторию часто и за полночь, напевал, идя по коридору: "Куда ни поеду, куда ни пойду, а к ним загляну на минутку" – на мотив старинной песни, блестяще исполнявшейся в ту пору С.Я.Лемешевым».

Впрочем, от тех далёких дней остались воспоминания и несколько иного рода. Хотя они тоже связаны с буднями физтеховских лабораторий.

Семинар и ночные бдения

В конце 30-х годов молодому физику В.А. Давиденко пришлось «выяснять отношения» с Курчатовым «с повышением голоса и избыточной жестикуляцией». Вот как воспоминал об этом сам Виктор Александрович:

«Один такой "крупный" разговор состоялся в 1937 году. В то время я делал дипломную работу у Абрама Фёдоровича Иоффе… Я начал явно выбиваться из графика, Дипломная работа была под угрозой срыва…

Приходилось всё чаще и чаще "выяснять отношения" с ядерщиками…».

Ситуация осложнялась тем, что практически все необходимые для проведения исследований приборы исследователи изготовляли сами. Мест для проведения опытов тоже не хватало. Отсюда – и неожиданные столкновения с другими экспериментаторами: ядерщиками и теми, кто занимался космическими лучами.

Но вернёмся к рассказу Виктора Давиденко:

«На моём самодельном электромагните при
Страница 19 из 40

реверсировании магнитного поля на рубильнике (тоже самодельном) загоралась здоровенная вольтова дуга, от которой шли наводки во все чувствительные радиосхемы ядерщиков и космиков. Поэтому ядерщики часто вынуждены были работать по ночам. Мы это знали и старались им не мешать – к полуночи свои установки выключали. Но сроки подачи диплома поджимали и, несмотря на установленный порядок, приходилось продолжать работу далеко заполночь…

Однажды во втором часу ночи в мою крохотную комнатку (на втором этаже против кабинета Абрама Фёдоровича.) вбежал Игорь Васильевич и, не закрывая двери, прокричал приблизительно такие слова:

– Опять ты со своим проклятым магнитом электросеть дёргаешь! Сколько это может продолжаться? Ты что, не понимаешь, что из-за тебя мы ничего толком померить не можем? Фон в десятки раз больше нормы!

Показав лежавший на столе клочок миллиметровки, на которой был нанесён график, я обратил внимание Игоря Васильевича на то, что кривая заметно загибается вниз, обнаруживая признак электронной проводимости. Объяснил, почему это мне так важно.

– А может, у тебя не кривая, а сам образец "загибается"? Ты пробовал вернуться к меньшим напряжениям?

– Давайте попробуем! – с лёгкостью согласился я, поскольку до этого много раз проверял повторяемость показаний и убедился, что пока ничего не «загнулось».

Сильно уменьшили напряжение, измерили, посчитали на линейке, поставили точку на кривую, затем немного подняли напряжение, снова измерили и так далее.

– Слава Богу, втравился! – подумал я и с удовольствием поднял напряжение.

Последовала его обычная команда:

– Дзынь!

Я включил электрометр…

Кажется, как раз в этот момент в комнату вошёл Абрам Исаакович Алиханов. В отличие от Игоря Васильевича его реакция на учинённые помехи была много более спокойной. Он сказал, улыбаясь:

– Теперь ясно, отчего идут постоянные импульсы, опять магнит. Придётся всю статистику, набранную за последний час, похерить. Как это мы сразу не догадались?..

Абрам Исаакович уже давно знал, что делалось в моей комнатушке. Перед началом своих измерений он обычно обходил лаборатории, в которых горел свет и договаривался, чтобы не включались большие нагрузки, а я вынужден был делать это каждые пять минут…

Во время короткой дискуссии, как лучше всего убить вредоносность магнита и, по возможности, мирным путём преодолеть возникающие конфликтные ситуации, мне удалось поставить ещё пару точек на кривую.

Тогда Абрам Исаакович сказал:

– Ладно, Игорь, опыт есть опыт, его не положено прерывать. Лучше мы пойдём спать, а он пусть меряет хоть до утра.

– Спать, так спать! – сказал Игорь Васильевич. – Только завтра после двенадцати ночи, чтобы и духу твоего здесь не было! Понял?».

История эта наглядно показывает, как умело Курчатов избегал конфликтов. Ведь в ту ночь он по сути дела «завербовал» в свою команду ещё одного безотказного сотрудника, который впоследствии много и плодотворно будет работать над Атомным проектом.

И вновь вспоминаются слова Анатолия Александрова о необыкновенной «одарённости» Курчатова очаровывать и вести за собой людей:

«У него всегда была эта одарённость, и она у него проходила буквально через всю жизнь. Он умел как-то найти какие-то взаимодействия с многочисленными людьми, с которыми работал, так что эти люди действительно выкладывались, чтобы сделать то, что у него уже было намечено как необходимое дело. Причём здесь Игорь Васильевич абсолютно не стеснялся. Если он, скажем, знал, что нужно сделать какую-то вещь, причём знал точно, какую, он не стеснялся, он говорил этому человеку, что вот, вы сделаете это дело, это ваше направление, что вот тут вы можете прославиться. Поэтому все работали с охотой, потому что каждому в соответствии с его, так сказать, сущностью Игорь Васильевич давал какое-то такое подходящее дело».

Давая работать другим, Курчатов и сам трудился, не считаясь со временем. И его сотрудники старались не отставать от него.

Однако сравним атмосферу, которая была в лаборатории Курчатова, с той обстановкой, которая в самом начале 30-х годов царила в лабораториях Резерфорда. Об этом часто рассказывал Пётр Капица. По его словам, Резерфорд категорически запрещал кому бы то ни было работать не только по ночам, но даже после 6 часов вечера. И по выходным дням тоже! Как-то Капица попробовал нарушить это правило, но Резерфорд сказал ему:

– Совершенно достаточно работать до шести часов вечера. Остальное время вам надо думать! Плохи люди, которые слишком много работают, а думают слишком мало!

Разница в британском и советском подходах к организации научной работы видна, как говорится, невооружённым глазом.

Впрочем, наукой в ЛФТИ занимались не только по ночам, но и в дневное время. Самыми заметными мероприятиями были, вне всяких сомнений, «нейтронные семинары». О них любил вспоминать Исай Гуревич:

«Мы собирались в конференц-зале Физтеха каждый четверг – вернее, поскольку тогда были не недели, а шестидневки, то в "четвёртый день шестидневки", ровно к одиннадцати. И в институте вскоре стало принято в эти часы ничего другого в зале не устраивать.

Набиралось нас человек пятнадцать. Постоянного председателя не было. Игорь Васильевич держался не как наставник – он вообще никогда не "подавал" ни себя, ни своих мнений. Всё строилось на полном равноправии… Атмосфера была предельно бесчиновная, необычайной непринуждённости и заинтересованности, да ещё и просто весёлая. Ведь сам Курчатов был человек очень весёлый, земной. Его настольной книгой в часы отдыха были "Двенадцать стульев" и "Золотой телёнок". И вообще он любил всё воспринимать через некий гротескный фильтр. Он очень любил шутку, не обижался на других и сам умел пошутить».

Георгий Флёров:

«Мне кажется, само рождение нейтронного семинара было признаком того, что период ученичества пришёл к концу, и наша ядерная физика стала нащупывать свой собственный почерк.

Сначала повторяли эксперименты Ферми. Потом, уже руководствуясь логикой вещей, сами изобретали новые опыты, но, получив очередные журналы, читали там о точно таких же опытах, одновременно или почти одновременно с нами поставленных в Римской школе. Это значило, что логика правильна, и мы выходим вровень с отличной школой. Но только так, и не более.

Здесь-то и возникала неудовлетворённость тем, что путь несамостоятелен, а техника слаба, И чётчики, почти такие же, как у Ферми, недостаточно чувствительны..…».

В тот год всех взволновала предложенная Нильсом Бором модель составного возбуждённого ядра или «компаунд-ядра». Георгий Флёров рассказывал:

«Эта модель Бора перевернула все наши представления…

Бор на деле показал нам, как воплощается в ядерной физике закон перехода количества в качество».

В стране Советов в тот момент тоже происходил своеобразный «переход количества в качество»: количество арестованных и расстрелянных «врагов народа» выросло настолько, что некоторые (отчаянно смелые) люди стали шёпотом говорить своим (не менее отчаянным) знакомым, что режим большевиков, похоже, приобретает новое репрессивное качество.

Репрессии против физиков

Год 1937-ой, как мы уже говорили, начался с очередного показательного процесса. На этот раз на скамье
Страница 20 из 40

подсудимых оказались члены так называемого «Антисоветского троцкистского центра». Среди них было много сподвижников Георгия Константиновича Орджоникидзе. Центральные газеты заполнили статьи, требовавшие расстрела врагов народа – этой, как писали возмущённые авторы, «презренной кучки вредителей и диверсантов».

Орджоникидзе встретился со Сталиным и попытался отстоять своих – тех, кого знал лично, и за кого ручался головой.

Вождь ничего не хотел слушать…

В конце второй декады января страна узнала о внезапной (а от этого загадочной вдвойне) смерти Серго Орджоникидзе.

А 30 января 1937 года один из его заместителей в наркомате тяжёлой промышленности, Юрий Пятаков, был (в числе других своих подельщиков) приговорён к расстрелу.

Массовые репрессии, направленные в первую очередь против руководящих партийных и советских работников, привели к тому, что освободилось множество ответственейших постов. А так как свято место пустым быть не может, тотчас начиналось заполнение вакансий. В результате – головокружительный взлёт ранее никому не известных людей.

Новые «кадры», которые в ту пору, согласно крылатому выражению Сталина, «решали всё», появились и в Народном комиссариате тяжёлой промышленности. В феврале 1937 года новым наркомом вождь назначил Валерия Ивановича Межлаука, занимавшего до этого пост заместителя председателя Совнаркома и возглавлявшего Госплан СССР.

Межлаук был своеобразной «белой вороной» среди большевистских вождей – имел два высших образования (ещё до революции закончил историко-филологический и юридический факультеты Харьковского университета). Теперь в его подчинении оказался Украинский физико-технический институт, а стало быть, и все его учёные-ядерщики. В августе Валерию Ивановичу нагрузку увеличат – он станет (правда, всего на два месяца) ещё и наркомом машиностроения, так что ему будет подчиняться и Ленинградский физтех.

С приходом Межлаука в Наркомтяжпром там началась перетряска штатов. Назначенцев товарища Серго решительно снимали со всех постов, многие из них тут же оказывались в лубянских застенках. Места уволенных занимали новые люди – выдвиженцы, как их называли тогда.

Так, в марте 1937-го первым заместителем Межлаука был назначен 36-летний директор Магнитогорского металлургического комбината Авраамий Завенягин. А Михаил Первухин, 33-летний главный инженер Мосэнерго, стал начальником Главэнерго, входившего в состав всё того же Наркомтяжпрома.

Укрепил своё положение во властных структурах и 35-летний заведующий отделом руководящих органов ЦК ВКП(б) Георгий Маленков. Его дружба с наркомом внутренних дел Николаем Ежовым стала ещё теснее. Благодаря этому Маленков гораздо чаще теперь ездил в регионы, где со всё большим энтузиазмом принимал участие в выявлении врагов народа среди местной партноменклатуры, присутствуя на допросах и истязаниях арестованных. Рвение энергичного партийного функционера без внимания, конечно же, не осталось.

Тем временем волна кадровых «обновлений», докатилась до Харькова. Сначала был снят с поста директора УФТИ назначенец Орджоникидзе Александр Лейпунский. Затем начались аресты.

В начале марта 1937 года были арестованы «подозрительные иностранцы»: физик Александр Вайсберг и химик Конрад Вайсельберг. Оба по приглашению руководства УФТИ приехали в Харьков из Австрии в 1931 году. Вайсельберг вскоре принял советское гражданство, что его и сгубило. 16 ноября 1937 года советский гражданин Вайсельберг («товарищ Конрад», как обращались к нему сослуживцы) предстал перед членами Особого совещания. Текст приговора до нас не дошёл, но в том, что на окончательное решение энкаведешной «тройки» повлияло бывшее подданство арестованного, вряд ли стоит сомневаться: Конрад Вайсельберг был приговорён к расстрелу.

А вот с Александром Вайсбергом произошла заминка. С ходатайством о его освобождении к Сталину обратились Альберт Эйнштейн и несколько других видных учёных, Нобелевских лауреатов. Их просьбы остались без ответа, но Вайсберга «в расход» не пустили – он продолжал оставаться за решёткой.

В августе 1937 года арестовали научных руководителей сразу нескольких отделов УФТИ: Л.В. Шубникова, Л.В. Розенкевича и В.С. Горского. Всех троих через три месяца Особое совещание приговорило к расстрелу. Приведение приговора в исполнение было приурочено к знаменательной дате – к 20-летию Октябрьской революции.

Восемь харьковских физиков было расстреляны в том страшном году, столько же надолго оказались за решёткой.

Французский историк религии XIX века Эрнест Ренан в книге «Жизнь Иисуса» писал:

«Оппозиция всегда составляет славу страны, самые великие люди чаще всего те, которых их народ предаёт смерти».

Впрочем, в Советском Союзе принадлежность к оппозиции приравнивалось к измене Родине.

Как все эти ужасы воспринимала научная общественность?

Что говорили физики, чьи ряды начали так катастрофично редеть?

Неужели молчали, делая вид, что политика их не касается?

Ответ на эти вопросы можно найти в документах Второго Всесоюзного совещания по атомному ядру. Оно проходило с 20 по 26 сентября 1937 года и оставило в памяти доктора физико-математических наук (а тогда – студента МГУ) Павла Эммануиловича Немировского такие подробности:

«Впервые я увидел Игоря Васильевича в 1937 году, когда студентом пятого курса университета присутствовал на конференции по ядерной физике в Москве. Число участников её было невелико, и допускали даже студентов. Все поместились в конференц-зале старого здания ФИАНа на Миуссах, вмещавшем от силы 150 человек.

Игорь Васильевич делал доклад. Изящный, розовощёкий, с блестящими чёрными глазами, он да. же мне, которому был тогда 21 год, казался близким по возрасту. Я с интересом слушал его, но знакомства не произошло. В то время я хотел стать «абстрактным» теоретиком и стремился, прежде всего, установить контакт с И.Е. Таммом и Л.Д. Ландау».

Таким образом, заметными фигурами того ядерного совещания были Курчатов, Ландау и Тамм. Стало быть, именно они и принимали обращение к Сталину. То самое, в котором говорилось:

«Успешное развитие советской физики происходит при общем упадке науки в капиталистических странах, где наука фальсифицируется и ставится на службу усилению эксплуатации человека человеком, грабительским войнам и так называемому "научному" обоснованию идеализма и поповщины.

Подлые агенты фашизма, троцкистско-бухаринские шпионы и диверсанты, выполняя волю своих хозяев, не останавливаются ни перед какой гнусностью, чтобы подорвать мощь нашей родины, вырвать у великой семьи народов СССР завоевания Великой Октябрьской социалистической революции. Враги народа проникли и в среду физиков, выполняя шпионские и вредительские задания в научно-исследовательских институтах, пытаясь нарушить налаживающуюся связь с практикой и протаскивая под видом теорий всякий идеалистический хлам.

Сокрушительный удар, уничтожение фашистских гнёзд явилось ответом всех трудящихся нашей страны на гнусное преступление врагов.

Да здравствует великий вождь…!».

И так далее. И тому подобное. В духе Великой сталинской эпохи.

Иными словами, все участники Всесоюзного совещания (все!) единодушно поддержали тот беспредел,
Страница 21 из 40

который творили в стране сталинские «опричники» с Лубянки.

Так что по части идеологии у советских ядерщиков «проколов» не было.

А как обстояли дела с научными достижениями? Какими открытиями могли удивить мир физики страны Советов?

На том Всесоюзном совещании многие выступавшие ссылались на статью профессора Харитона, опубликованную незадолго до этого в «Журнале экспериментальной и теоретической физики». В том солидном труде приводились, в частности, результаты расчётов, на основании которых делался вывод, что разделять изотопы с помощью центрифуги бессмысленно. Центрифуга, авторитетно заявлял Харитон, пригодна лишь для разделения небольших количеств того или иного вещества. Поэтому никакого массового производства, скажем, чистого кислорода, в котором так нуждалась тогда советская промышленность, организовать не удастся.

Таким образом, по части открытий советским физикам предъявить тогда было нечего. Зато закрыть кое-что, поставить крест на отдельных направлениях им удалось с блеском! А поскольку в науке отрицательный результат считается своеобразным достижением, участники ядерного совещания, дружно рукоплескали мудрому профессору.

На статью Харитона потом долго ссылались. Ведь тех, кто был способен разбираться в головоломных вопросах ядерной физики, в те годы можно было пересчитать по пальцам. А авторитет «ЖТЭФ», солидного научного журнала, был непререкаем.

Всего неделя с небольшим прошла с того дня, как советские физики-ядерщики единодушно одобрили энкаведешный шабаш, а из Харькова прилетела новая печальная весть: тамошние чекисты арестовали ещё одного учёного из УФТИ – физика Валентина Фомина. Это произошло 7 октября 1937 года. Через три недели его расстреляли.

Но не у всех советских людей судьба в ту пору складывалась столь трагично. Например, у выпускника Московского химико-технологического института Сергея Кафтанова именно в 1937 служебная карьера круто пошла вверх. Он работал в скромной должности научного сотрудника Московского физико-химического института. Правда, при этом был секретарём институтского парткома. В сентябре его неожиданно вызвали на Старую площадь и назначили старшим инструктором ЦК ВКП(б). Через три месяца – новое назначение: 32-летний Кафтанов стал председателем Всесоюзного комитета по делам высшей школы при Совнаркоме СССР.

В том же году началось стремительное восхождение по карьерной лестнице 34-летнего заместителя председателя исполкома Ленсовета Николая Алексеевича Вознесенского. В ноябре 1937-го он был вызван из Ленинграда в Москву. С ним побеседовал Сталин и назначил на пост заместителя председателя Госплана СССР. Шефом Вознесенского оказался Валерий Иванович Межлаук, который к этому времени был возвращён на свои прежние посты: зампреда Совнаркома и председателя Госплана.

А в это время харьковский физик Фридрих Оттович Хоутерманс, видя, что происходит в стране Советов, какие творятся здесь страшные дела, медлить не стал. И отправился в советскую столицу – с тем, чтобы срочно покинуть СССР. Но 15 января 1938 года его арестовали на московской таможне. Хоутермансу было предъявлено обвинение в том, что он является агентом гестапо.

В Европе в этот момент тоже было очень неспокойно. А в Италии произошло событие, которое к «атомным» делам имело самое непосредственное отношение.

Всё началось ещё в 1937 году, когда Энрико Ферми обратился к властям Италии с просьбой помочь организовать Институт ядерной физики. Однако власти ответили отказом, заявив, что на организацию подобного научного центра потребуется слишком много денег, а ими страна не располагает.

Кто знает, будь Бенито Муссолини чуть помудрее и дальновиднее, он, наверное, нашёл бы необходимые средства. И Энрико Ферми со своими талантливыми сотрудниками создали бы итальянскую атомную бомбу. Чем бы всё это закончилось, об этом фантазировать не будем. Из-за того, что наука слишком тесно переплелась с политикой, в мире и так случилось немало бед.

А в СССР между тем репрессии против тех, кого не устраивала генеральная линия, проводившаяся Иосифом Сталиным, достигли своего апогея. Жестокую волю безжалостного вождя усердно претворяли в действительность его верные соратники. Молотов, Каганович и Ежов усердствовали в Москве, Жданов – в Ленинграде, Хрущёв – на Украине, Берия – в Закавказье. Ни в чём не уступал своим старшим товарищам и Маленков.

Врагов сталинского режима искали всюду и везде, часто доходя просто до абсурда. Приведём небольшой отрывок из протокола заседания Бюро Комитета партийного контроля при ЦК ВКП(б) от 15 декабря 1937 года:

«Слушали:

Об изготовлении маслобоен с лопастями, которые имеют вид фашистской свастики.

Постановили:

1. Принять к сведению заявление наркома Оборонной промышленности М.М. Кагановича, что в месячный срок лопасти маслобоек, имеющих вид фашистской свастики, будут изъяты и заменены новыми.

2. Дело о конструировании, изготовлении и непринятии мер к прекращению производства маслобоек, лопасти которых имели вид фашистской свастики, передать в НКВД.

Результаты голосования: "за" – Шкирятов, "за" – Ярославский».

Дело о злосчастных маслобойках было передано на Лубянку. Кто знает, с них ли всё началось, или у чекистов были свои причины расправиться с народным комиссаром оборонной промышленности, но очень скоро М.М.Каганович (родной брат другого Кагановича – Лазаря Моисеевича) был арестован, объявлен врагом народа, а затем и расстрелян.

Вновь о физике и политике

Наступил год 1938-ой. Неугодные Сталину вожди продолжали падать в небытие. Их тотчас сменяли новые люди. Некоторым из них судьба готовила скорую встречу с загадочной наукой – физикой атомного ядра, но они об этом ещё не догадывались. Эти люди пока осваивали свои новые кабинеты и ожидали новых назначений.

В январе 1938 года после неожиданного, но по тем временам вполне закономерного ареста своего шефа В.И. Межлаука (он был объявлен «врагом народа» и через семь месяцев расстрелян) Госплан СССР возглавил Николай Вознесенский.

А самый молодой заместитель наркома тяжёлой промышленности Авраамий Завенягин в марте того же года был снят со своего поста и определён в одну из Лубянских камер. За бывшего замнаркома взялись заплечных дел мастера, и очень скоро он «чистосердечно» признался во всём, что от него требовали. И подписал всё, что велели. Сговорчивого «врага» уничтожать не стали, а отправили в заполярный Норильск – начальником возводившегося там горнометаллургического комбината.

На освободившийся пост заместителя наркома тяжёлой промышленности назначили Михаила Первухина.

В марте 1938 года в Москве состоялся очередной 10-дневный процесс по делу Рыкова, Бухарина, Крестинского (бывшего посла СССР в Германии), Ягоды и других. 13 марта все главные обвиняемые были расстреляны.

А накануне, 12 марта, Гитлер захватил Австрию, «присоединив» её к Великой Германии. Всем стало ясно, что на этом фашизм не остановится.

Человечество в тревоге замерло, ожидая самого худшего.

Все понимали, что мир стоит на пороге войны.

В тиши физических лабораторий тоже царила атмосфера напряжённого ожидания. Учёные, дерзнувшие заглянуть в глубины атома, давно поняли, что и они стоят на пороге – на
Страница 22 из 40

пороге величайших открытий!

Предчувствия физиков выплескивались на страницы научных журналов. Количество публикаций стремительно росло. Так, если в 1931 году американский журнал «Physical Review» напечатал 27 статей об атомном ядре, а в 1934-ом «атомные» статьи составляли четверть от общего числа, то уже в первой половине 1938 года ядерной тематике было посвящено две трети от общего числа опубликованных материалов.

Физики-ядерщики спешили поведать всему миру о том, какие удивительные тайны природы они сумели раскрыть, какие головоломные загадки атомного ядра им удалось разгадать.

Славную когорту ядерных «разгадывателей» возглавляли нобелевские лауреаты: Нильс Бор в Дании, Джордж Томсон и Джеймс Чедвик в Великобритании, Ирен и Фредерик Жолио-Кюри во Франции, Гарольд Юри в Соединённых Штатах Америки, Вернер Гейзенберг в Германии.

В СССР Нобелевских лауреатов тогда ещё не было, зато физика (как, впрочем, и все другие науки) с гордостью называлась «советской».

В Германии она была объявлена «арийской».

В Италии учёных-ядерщиков тоже стремились окрасить в цвет фашистской идеологии – коричневый.

В сентябре 1938 года режим Муссолини принял жёсткие антисемитские законы, и очень многим итальянцам пришлось всерьёз задуматься о своей дальнейшей судьбе. К их числу относился и Энрико Ферми – он был женат на Лауре Капон, происходившей из известной в Риме еврейской семьи. Талантливейшему физику не оставалось ничего иного, как бежать из страны. Но сначала ему предстояла поездка в Швецию – для получения Нобелевской премии.

Премия имени знаменитого шведского промышленника Альфреда Нобеля (того самого, что в 1867 году изобрёл динамит), была присуждена Энрико Ферми «за доказательство существования новых радиоактивных элементов, полученных при облучении нейтронами, и связанное с этим открытие ядерных реакций, вызываемых медленными нейтронами».

На церемонии награждения, состоявшейся в декабре 1938 года, Ферми вместо того, чтобы приветствовать шведского короля фашистским салютом, обменялся с ним рукопожатием. Итальянские газеты тотчас подвергли поступок учёного жесточайшей критике. Но Нобелевского лауреата это уже не волновало – он плыл за океан.

В Соединённых Штатах (в соответствии с существовавшими тогда правилами в отношении эмигрантов) Ферми пришлось пройти процедуру проверки умственных способностей. Ему предложили сложить 15 и 27, а также разделить 29 на 2. Учёный, только что получивший самую престижную научную премию, с задачками на сложение и деление, конечно же, справился.

А в Советском Союзе в это время вынашивались грандиозные планы по строительству социализма в одной отдельно взятой стране. Крохотулечные атомы, которые невозможно было ни рассмотреть, ни пощупать, в планы этого эпохального строительства, разумеется, не входили. Поэтому советским учёным-ядерщикам, если им требовалось «сложить» какое-нибудь здание для своих хитрых приборов или «разделить» финансовый поток так, чтобы какая-то его часть пошла на научные цели, всякий раз приходилось обращаться за разрешением к властям.

Вот и сотрудники Ленинградского физико-технического института, решившие завести у себя ускоритель, вынуждены были обратиться к главе советского правительства Вячеславу Молотову.

Послание главе Совнаркома

5 марта 1938 года ленинградские физики направили главе Совета Народных Комиссаров письмо с просьбой:

«… предложить Наркоммашу СССР, в ведение которого мы сейчас перешли, создать все условия для окончания строительства циклотрона в ЛФТИ к 1 января 1939 года».

Поскольку в циклотронах Молотов разбирался не лучше, чем в невидимых глазу атомах, просьбу ленинградцев он переадресовал главе Комиссии советского контроля Станиславу Коссиору. Сопроводив переправлявшееся письмо недоумённым вопросом: «Что ответить?».

Успел ли Станислав Викентьевич дать Вячеславу Михайловичу какие-нибудь разъяснения, о том свидетельств не сохранилось. Зато доподлинно известно, что весной 1938 года Коссиор был арестован, объявлен врагом народа, а в начале 1939-го расстрелян.

Исчезновение с политической арены «главного советского контролёра» никого не удивило. Такие были времена – в вопросах атомной физики мало кто разбирался, зато врага умели распознать в каждом!

Впрочем, однозначного отношения к загадкам, таившимся в атомных ядрах, не было тогда даже среди самих учёных-физиков. Так, выступая на сессии Академии наук, состоявшейся в марте 1938 года, заведующий физической лабораторией Радиевого института (РИАНа) профессор Лев Владимирович Мысовский сказал, что новейшие данные об атомном ядре…

«… показывают нам, насколько наивны наши прежние представления о возможности использования ядерных реакций для того, чтобы получить в наше распоряжение мощные источники энергии».

С Мысовским не согласился другой профессор, Игорь Евгеньевич Тамм, который заявил:

«Я бы сказал, что действительно наивна мысль о том, что использование ядерной энергии является вопросом пяти или десяти лет. Предстоит громадная колоссальная работа. Но я не вижу никаких оснований сомневаться сейчас в том, что рано или поздно проблема использования ядерной энергии будет решена».

Итак, заспорили два профессора: Мысовский и Тамм. Оба уважаемые. И у каждого – своя точка зрения! Один утверждал: «Внутриатомной энергией человеку в ближайшее время не овладеть!», другой, не соглашаясь, убеждённо заявлял: «Овладеем!».

Кому верить?

На подобный вопрос в Советском Союзе отвечали тогда, не задумываясь:

– Верить следует лишь вождю всех времён и народов! И в неизбежную победу марксистско-ленинского учения!

На все остальные вопросы всегда готово было дать ответ специальное ведомство, которое не сомневалось ни в чём и никогда – НКВД. Его сотрудники любого человека видели, что называется, насквозь.

А уж о том, что представляют собой советские учёные, чекисты знали как никто другой.

В частности, им было прекрасно известно, что Лев Владимирович Мысовский окончил в 1914 году Петербургский университет, где и остался работать. По его инициативе в Государственном Радиевом институте были начаты первые в стране работы по изучению космических лучей. Под его руководством сооружался первый в стране и в Европе циклотрон. Политикой профессор Мысовский не занимался. Поэтому, по мнению энкаведешников, был наш человек! Свой в доску!

А вот профессор Игорь Евгеньевич Тамм являлся личностью весьма подозрительной! До революции учился в Эдинбургском университете, то есть у англичан, у капиталистов. Причём поехал к ним не один, а с другом детства, однокашником по гимназии Борисом Гессеном. Тем самым, что в 1936 году был объявлен врагом народа и расстрелян! За рубежом Тамм пробыл недолго – всего год. Вернувшись в Россию, в 1918 году окончил Московский университет. И увлёкся политикой – был избран депутатом I съезда Советов. Но… от фракции меньшевиков! С 1919 года преподавал в Таврическом университете – в то самое время, когда Крымом правил барон Врангель.

Стоило к этим биографическим данным профессора Тамма добавить то, что его родной брат был арестован и осуждён, как сразу возникали резонные вопросы: наш ли человек – этот гражданин с такой явно не нашей фамилией Тамм? Где ему
Страница 23 из 40

следует находиться, здесь – на свободе? Или там – в местах не столь отдалённых?

В те годы от возникновения вопроса до ответа на него – путём взятия под стражу – времени уходило совсем немного. Просто иногда чекистами приходилось ждать. Команды, которая исходила свыше.

А в научных кругах Советского Союза в это время продолжались шумные дискуссии. 17 апреля 1938 года на заседании Отделения математических и естественных наук Академии вновь выступил профессор Мысовский. Он снова заговорил о невозможности использования внутриатомной энергии в обозримом будущем:

«Конечно, для научных целей ядерная реакция даёт очень большое значение энергии в электронных миллионах вольт. Но надеяться на то, что можно будет заменить топливо или какой-нибудь источник энергии при помощи этих радиоактивных веществ, – сейчас об этом говорить ещё не приходится».

Академик С.И. Вавилов, председательствовавший на заседании, тотчас обратился к докладчику:

«Вы так категорически заявили, что все мечтания о возможности использования внутриатомной энергии являются ошибочными. Я тоже думаю, что мечтать о том, что можно в ближайшее время использовать эту энергию, значило бы мечтать совершенно необоснованно».

Мысовский с репликой Вавилова согласился, добавив:

«Я и сам раньше питал более радужные надежды на это. Сейчас они несколько меньше».

Как видим, у ведущих физиков страны Советов особо «радужных надежд» в отношении «ядерных подарков» от матушки-природы не было. Но исследования атомных ядер продолжалось.

Именно в это время Мысовский (совместно с братьями Курчатовыми и Русиновым), ставя опыты на заработавшем циклотроне, открыл явление ядерной изомерии. Учёные обнаружили, что радиоактивные изотопы элемента брома могут находиться как в стабильном, так и в метастабильном (возбуждённом) состоянии.

Переворота в ядерной физике это открытие не произвело. Но уже сам факт, что «быстрые разумом Невтоны» появились и в стране Советов, не мог не радовать советских учёных, которых всё меньше оставалось на свободе.

28 апреля 1938 года был арестован «ярый троцкист» Лев Давыдович Ландау.

Время тревог и надежд

Письмо, которое физтеховцы отправили Молотову, сооружению ускорителя всё же немного помогло: завершить строительство циклотрона ленинградцам разрешили. Новый исследовательский прибор должен был стать самым крупным в Европе.

Проектировать ускоритель назначили Алиханова и Курчатова.

К концу весны 1938 года проектные работы были завершены. В мае месяце наркомат машиностроения обратился в Академию наук с просьбой дать заключение о качестве предложенного проекта. В Москве образовали специальную комиссию во главе с Петром Леонидовичем Капицей. 17 июня столичные эксперты собрались на своё первое заседание.

Сохранился протокол, в котором приведено мнение профессора Капицы:

«Недостатком проекта является отсутствие оригинальности. В основе его лежит попытка расшифровки конструкции циклотрона Лоуренса без каких-либо существенных нововведений, которые явились бы результатом творческой разработки идеи циклотрона Хотелось бы, чтобы новое сооружение являлось шагом вперёд по сравнению с тем, что делается за рубежом. Иначе мы всегда будем на несколько лет отставать».

Профессор Капица, сам блестящий инженер и неистощимый выдумщик-изобретатель, сразу увидел, в чём главная слабость проектантов – в отсутствии необходимой в таких случаях инженерной хватки. Вот и пришлось Петру Леонидовичу сходу вносить предложения, использование которых «… в значительной мере удешевит конструкцию и уменьшит её вес». И ещё глава комиссии сетовал, что, хотя «… в своё время проект циклотрона, сооружавшийся в Радиевом институте, был направлен ему на ознакомление», и им, Капицей, были обнаружены конструктивные недостатки ускорителя, «этот дефектный проект был осуществлён».

Капица взывал к здравому смыслу коллег, убеждая их отказаться от слепого копирования зарубежного опыта.

Но…

В протоколе совещания сказано:

«… проектанты проф. Алиханов и Курчатов отметили в своих выступлениях, что они не ставили своей целью разработку наиболее совершенных методов получения частиц с большой энергией. Их задача, как они её для себя формулировали, сводилась к тому, чтобы получить нормально функционирующий аппарат зарекомендовавшего себя типа для развития работ по ядерным исследованиям».

В конце концов, экспертная комиссия дала положительное заключение, и физтеховцы тут же обратились в наркомат машиностроения с просьбой форсировать строительство. Однако в Наркоммаше не торопились.

Зато поспешали в НКВД, с большим энтузиазмом выполняя спущенные сверху указания. 14 июня «по подозрению в шпионаже в пользу Польши» был арестован физик-ядерщик Харьковского физтеха Александр Лейпунский. Жена арестованного находилась в тот момент в родильном доме. Её принудили выступить с публичным осуждением мужа и отречься от него.

От самого Лейпунского чекисты очень скоро добились «чистосердечного» признания. Он дал такие показания:

«Я ввёз в СССР шпиона Хоутерманса и создал ему удобные условия для шпионской работы.

Я замазывал сигналы о враждебной физиономии шпиона Вайсберга

Я замазывал сигналы о враждебных физиономиях контрреволюционеров Ландау, Шубникова, всячески старался сохранить их в институте…».

22 июля 1938 года арестовали Ивана Васильевича Обреимова, создателя УФТИ и первого его директора. Учёного, побывавшего в нескольких зарубежных командировках, обвинили в том, что он является агентом германской и английской разведок, а также состоит в подпольной правотроцкистской организации.

Практически все, кого оказывался в камерах НКВД, очень скоро сознавались во всём.

Почему?

В распоряжении энкаведешников было много способов воздействия на заключённых. Вальтер Кривицкий упомянул в своей книге о целой «машине физических и моральных пыток», противостоять которой жертвам НКВД просто не было сил. Особенно часто использовалась так называемая «третья степень»:

«Эта "третья степень" была известна у нас как «конвейерная система» допроса заключённых. Она предусматривала пропускание жертвы через цепочку следователей, начиная с неотёсанных новичков и до квалифицированных мастеров искусства исторжения признаний…

Следователи начинали допрос с грубого приказа заключённому после того, как ему было велено стоять под светом ламп:

– Признайся, что ты шпион!

– Мне не в чем признаваться.

– Но у нас есть доказательства. Признайся, ты, такой-сякой!

За этим следовал поток брани, злобных нападок и угроз. Когда заключённый продолжал упорствовать, следователь ложился на диван и оставлял заключённого стоять часами. Когда следователю нужно было уйти, за заключённым смотрел охранник, который следил, чтобы тот не сел, не прислонился к стене или стулу…

Этот метод применялся к Беле Куну, главе недолговечной Венгерской Советской республики, который искал политического убежища в России и стал одним из лидеров Коминтерна. Этот всемирно известный революционер был арестован по приказу Сталина в мае 1937 года как "шпион гестапо". Его заставляли непрерывно выстаивать на протяжении 24 часов».

В таких или примерно таких условиях
Страница 24 из 40

харьковской тюрьмы НКВД Александр Лейпунский провёл около двух месяцев. 9 августа он был выпущен на свободу.

В институте его ждали большие перемены. В директорском кабинете сидел бывший аспирант УФТИ Александр Иосифович Шпетный. В кулуарах физтеха шёпотом говорили, он чем-то очень напоминает Семёна Давидовича.

С огромным сожалением Лейпунский узнал о том, что англичанин Мартин Руэман (приехавший в 1932 году в Харьков вместе с женой Барбарой) в знак протеста против ареста Вайсберга и Вайсельберга покинул СССР.

Никто тогда, конечно же, не знал, что в НКВД уже лежали «показания» В. Гея, бывшего заместителя директора УФТИ, исполнявшего некоторое время (после ареста Лейпунского) обязанности директора института. В этих «свидетельских признаниях» поимённо назывались враждебные элементы Харьковского физтеха:

«Контрреволюционная вредительская группа – это: Обреимов Иван Васильевич, научный руководитель лаборатории кристаллов Корец, Шубников Лев Васильевич, его жена Трапезникова Ольга Николаевна, Розенкевич Лев Викторович, а также группа во главе с Ландау.

Другая группа: Вайсберг Александр Семёнович, австрийский подданный; Хоутерманс Фриц Оттович, германский подданный, научный руководитель УФТИ; Варвара Руэманн, немка; Руэманн Мартин, немец; Шлезингер Шарлотта, немка, прибыла в СССР с Хоутермансом под видом его родственницы; Тиссе, венгр.

С обеими группами тесно связан Лейпунский. Группа Ландау – троцкистская, группа Вайсберга – "правая"».

В наши дни при чтении подобных строк может возникнуть ощущение, что в конце 30-х годов в стране существовал колоссальнейший заговор против советской власти и её вождя. И самое трагичное не в том, был ли такой заговор на самом деле, а в том, что в его существовании был убеждён Иосиф Сталин. Вот что об этом сказано в книге Вальтера Кривицкого:

«Сей никому не ведомый заговор стал предлогом для очередной волны арестов как в Кремле, так и по всей стране. Среди этих волн самые страшные были подняты стараниями Ежова. Ни один палач в истории не сделал столько для своего господина, сколько сделал для Сталина Ежов…

Результат совершенного Ежовым за тридцать шесть месяцев, в течение которых он возглавлял ОГПУ, был настолько ужасен, что ему пришлось заплатить за содеянное жизнью. Ужасы репрессий достигли такой степени, что Сталину, чтобы спасти самого себя, пришлось казнить своего палача».

Глава третья

Накануне судьбоносных открытий

Всесоюзное совещание физиков

Уже летом 1938 года у Сталина возникли многочисленные претензии к работе карающего органа советской власти – Народного комиссариата внутренних дел. Чтобы исправить положение и укрепить НКВД, нарком Ежов попросил вождя назначить ему в помощники Георгия Маленкова.

Однако Иосиф Виссарионович поступил иначе. Он вызвал из Грузии в Москву тамошнего первого секретаря ЦК Лаврентия Берию. 22 августа его назначили первым заместителем наркома внутренних дел.

Георгий Маленков тотчас завёл дружбу с весёлым и общительным кавказцем.

Через месяц Берия уже возглавлял Главное Управление государственной безопасности, а ещё через два месяца Лаврентий Павлович оказался полноправным шефом НКВД. Вальтер Кривицкий писал:

«8 декабря 1938 года в кратком коммюнике сообщалось, что Ежов освобождён от поста комиссара внутренних дел и заменён Лаврентием Берией, закавказским соплеменником Сталина. По обыкновению сообщалось, что Ежов якобы стал теперь комиссаром по делам речного флота, но фактически он исчез бесследно и навсегда».

В том же 1938 году среди советских руководителей появился ещё один сталинский выдвиженец – выпускник МВТУ, недавний директор Тульского оружейно-пулемётного завода, а затем директор Пермского артиллерийского завода 41-летний Борис Ванников. Он был назначен заместителем наркома оборонной промышленности.

Эти кадровые перемещения в высших эшелонах власти физиков страны Советов не интересовали. Совсем другие события занимали умы учёных. Например, приезд в Москву Нильса Бора.

Выступив с лекцией в МГУ, великий датчанин неожиданно для многих заговорил о том, что попадание элементарной частицы в атомное ядро должно сопровождаться значительным рассеянием энергии:

«Это обстоятельство приводит нас к несколько мрачным перспективам в отношении одной из фундаментальных проблем атомной физики – проблемы использования той огромной энергии, которая заключена в атомном ядре».

Столь авторитетное мнение (или, скорее, сомнение), высказанное мировой знаменитостью, советских физиков, конечно же, опечалило. Их надежды проникнуть в энергетические кладовые атома теперь уже окончательно становились призрачными и туманными.

Тем временем наступил сентябрь. В немецкий город Мюнхен в гости к Гитлеру съехались руководители Великобритании, Франции и Италии. Немного посовещавшись, высокие договаривающиеся стороны подписали соглашение, которое вошло в историю как мюнхенское. Этот документ развязывал фюреру руки и утолял его захватнические аппетиты. Вскоре Гитлер отдал приказ, и германские войска оккупировали Судетскую область Чехословакии.

СССР, конечно же, заклеймил агрессора. В советских газетах появились гневные статьи антифашистского толка и смешные карикатуры на захватчика-фюрера.

Впрочем, захватнические замашки Адольфа Гитлера учёных страны Советов тоже не очень волновали. В тот момент их внимание было приковано к Ленинграду, куда в начале октября стали съезжаться делегаты Третьего Всесоюзного совещания по физике атомного ядра.

Совершенно неожиданно участники форума вдруг заговорили о разобщённости институтов, занимающихся ядерной тематикой. Учёные дружно сетовали на то, что ЛФТИ подчиняется наркомату машиностроения, а УФТИ – наркомату тяжёлой промышленности, в то время как Физический институт (ФИАН) и Радиевый (РИАН) давно уже находятся в ведении Академии наук.

Физики-ядерщики обратились к властям с настоятельной просьбой:

«1. Считать необходимым сосредоточение в дальнейшем всех работ по атомному ядру в системе Академии наук СССР.

2. Организационные мероприятия должны производиться так, чтобы не произошло перерыва в работе, могущего замедлить темпы развития ядерной физики. В частности, считать необходимым немедленное строительство циклотрона Ленинградского физико-технического института».

К просьбам учёных Академия наук отнеслась со вниманием, и во властные структуры были направлены соответствующие письма.

Вскоре в Президиум Академии пришла служебная записка. Она была составлена 15 ноября 1938 года в Московском Физическом институте Академии наук (ФИАНе), директором которой являлся академик Сергей Иванович Вавилов. Документ имел деловое название («Об организации работ по исследованию атомного ядра») и начинался с совершенно справедливого утверждения:

«Среди проблем, стоящих перед советской физикой, по своей принципиальной важности центральное место занимает проблема атомного ядра».

Затем перечислялись те, кто имел отношение к ядерным исследованиям: Скобельцын, Алиханов, Грошев, Франк, Степанова, Алиханьян, Арцимович, Хромов, Черенков, Курчатов, Мысовский, Русаков, Лейпунский, Вернов, Векслер, Мандельштам, Леонтович, Тамм и
Страница 25 из 40

Никольский.

Всего 19 фамилий. Курчатов среди них занимал скромное десятое место.

Далее в записке отмечалось:

«Несмотря на исключительно благоприятные условия для своего развития, советская физика до сих пор ещё не догнала физику некоторых западноевропейских стран и американскую физику».

В качестве основных причин отставания назывались слабая техническая оснащённость советских лабораторий, а также «раздробленность и недостаточность планирования».

Этот ли документ повлиял на позицию руководителей советской науки или свою роль сыграли какие-то иные причины, но 25 ноября 1938 года Президиум АН СССР принял решение создать постоянно действующую Комиссию по атомному ядру. Был утверждён и её состав:

«Акад. С.И. Вавилов – председатель,

акад. А.Ф. Иоффе,

проф. И.М. Франк (ФИАН),

проф. А.И. Алиханов (ЛФТИ),

проф. И.В. Курчатов (ЛФТИ),

A. И. Шпетный (УФТИ),

B. И. Векслер (ФИАН)».

Сергей Иванович Вавилов, возглавивший эту Комиссию, ядерными вопросами никогда до этого не занимался. Ходили слухи, что он вообще посмеивался над теми, кто с опаской относился к радию и его препаратам, считая эти вещества абсолютно безвредными и безопасными. И во всеуслышанье заявлял, что бояться их просто глупо.

Из семи членов Комиссии, которую стали называть «Ядерной», специалистами в вопросах атома являлись лишь Алиханов и Курчатов.

И всё же само учреждение группы «ядерных комиссаров» было событием актуальным и чрезвычайно полезным. Ведь им дали право решать все вопросы, связанные с планированием и организацией научных исследований по физике атомного ядра, поручили устранять параллелизм в работе, а также созывать научные совещания.

Однако был в том «учреждающем» документе пункт (на его принятии особо настаивал Сергей Вавилов), суливший ленинградским физтеховцам те самые неприятности, о которых с такой тревогой говорилось на Третьем Всесоюзном совещании по физике атомного ядра. Этот пункт хотя и требовал вывести ядерную лабораторию ЛФТИ из системы наркомата машиностроения, но предлагал внедрить её…

«… в Физический институт Академии наук СССР с оборудованием и средствами, ассигнованными наркоматом на строительство циклотрона».

Иными словами, всех ленинградских ядерщиков предлагалось перевести в институт, который возглавлял Сергей Вавилов.

Узнав о таком решении, Наркоммаш тотчас прекратил «ассигновывать средства» на строительство объекта, который забирали из-под его контроля. Сооружение циклотрона мгновенно застопорилось.

И тут произошло событие, которое очень скоро назвали эпохальным, так как оно давало человечеству возможность вступить в новую эру – АТОМНУЮ.

Открытие реакции деления

19 декабря 1938 года после многочисленных опытов, длившихся несколько дней кряду, немецкие учёные Отто Ган и Фриц Штрассманн вдруг установили, что при бомбардировке урана нейтронами происходит нечто, показавшееся просто невероятным. Ядро урана, поглотив нейтрон, не выбрасывало из себя (как это происходило с другими элементами) протон или альфа-частицу, а делилось.

Да, да, ДЕЛИЛОСЬ!

Надвое!

Элемент уран при этом превращался в барий.

Отто Ган, который всего четыре года до этого убеждал Иду Ноддак в том, что ничего подобного произойти просто не может, теперь убедился в своём заблуждении. Атомное ядро, в самом деле, делилось!

Это удивительное явление вскоре было названо «реакцией деления».

Ещё оказалось, что, делясь, ядро урана выбрасывает нейтрон. Иными словами, элементарная частица, попав в ядро, не поглощается бесследно, а как бы возрождается. С тем, чтобы, проникнув затем в одно из соседних ядер, расщепить и его!

Мало этого, во время реакции деления происходил колоссальный энергетический выброс – приборы зашкаливали!

Эти невероятные новости хотелось как можно скорее сообщить всем странам и всем континентам!

Гану и Штрассманну повезло – у них был добрый приятель Пауль Розбауд, директор издательства «Шпрингер». С его помощью учёным удалось довольно быстро напечатать статью о своём необычайно удивительном открытии. Уже 22 декабря в журнале «Натурвиссеншафт» («Naturwissenschaft») появилась публикация, объявлявшая всем о способности атомного ядра делиться!

У человечества возникла редкая возможность ахнуть от восторга и гордости за своих учёных, сумевших открыть сокровеннейшую тайну природы.

Однако…

Многомиллионное население планеты на феноменальное открытие физиков не отреагировало никак. Абсолютно никого не заинтересовало, в каком направлении летят невидимые частицы материи, во что они попадают, и отчего зашкаливают измерительные приборы. Мир жил своей жизнью – люди отмечали Рождество и готовились к встрече Нового года.

Лишь сравнительно небольшая группа учёных поняла, что к чему.

Лев Ландау впоследствии написал:

«Казалось бы, что ничего особо важного не произошло. Однако именно деление явилось тем волшебным ключом, который открыл последнюю дверь, за которой скрывалась внутриядерная энергия. Тяжёлый тёмно-серый металл уран, известный уже около ста лет, оказался тем философским камнем, который так долго и бесплодно искали алхимики».

Физико-химик Лизе Мейтнер, много лет проработавшая в лаборатории с Отто Ганом, а в 1938 году из-за своего неарийского происхождения вынужденная бежать из Германии, о расщеплении атомного ядра узнала из письма, посланного ей Ганом. Мейтнер и её коллега Отто Фриш тут же засели за расчёты. Математические выкладки показали, что при реакции деления энергии должно выделяться в 50 миллионов раз больше, чем при сгорании водорода в кислороде.

Свои выводы Мейтнер и Фриш изложили в статье под названием «Деление урана с помощью нейтронов – новый тип ядерной реакции» и отослали её в английский журнал.

Вскоре за океаном в одной из аудиторий университета Джорджа Вашингтона собрались ведущие физики страны. Два нобелевских лауреата Нильс Бор и Энрико Ферми выступили с сообщением первостепенной важности. Обычно не очень красноречивый Бор на этот раз просто ошеломил собравшихся своим рассказом о сенсационном открытии Гана и Штрассманна.

Не менее взволнованный Ферми заявил, что, проводя свои опыты, он, к великому сожалению, не заметил того, что увидели немецкие учёные. Не обратил внимания на то, что бомбардируемый нейтронами уран сам испускает нейтроны. Ведь если это действительно так, то возникает возможность получения цепной атомной реакции! Впрочем, завершил свою речь Ферми, об этом по-прежнему можно только мечтать, поскольку цепная реакция может произойти, а может и не произойти.

Заинтригованные физики стремглав бросились в свои лаборатории, чтобы повторить опыт немецких коллег. И…

Были вынуждены признать, что Ган и Штрассманн абсолютно правы!

На следующий день все американские газеты с увлечением рассказывали о том, как небольшая заметка, пришедшая из Европы, взбудоражила обычно спокойный и чопорный мир учёных.

В это время во Франции в парижском Институте радия тоже проводили опыты с ураном, повторяя германский эксперимент. Вскоре в одном из английских журналов было опубликовано сообщение из Парижа, подписанное Фредериком Жолио-Кюри: «Высвобождение нейтронов в ядерном взрыве урана».

Лео Сцилард сделал аналогичное сообщение, но уже в прессе
Страница 26 из 40

Соединённых Штатов. Цепная ядерная реакция, о возможности которой так предположительно высказывался Энрико Ферми, становилась вполне достижимой.

Открытие немецких учёных кружило головы!

Немало физиков готово было кусать локти от зависти. Ведь и у них во время опытов с ураном зашкаливали приборы, а на осциллографах появлялись кривые, запечатлевавшие невероятные всплески. Но на это не обращали внимания, считая, что всему виной – досадные посторонние помехи, и ворча, что «этот проклятый аппарат искрит как всегда!».

И никого в тот момент почему-то не удивила та поистине молниеносная оперативность, с которой Гану и Штрассманну удалось опубликовать свою работу.

Необычная скорость публикации

В одной из статей Юлия Харитона и Юрия Смирнова, напечатанной в конце минувшего века, есть любопытный абзац, который проливает свет на обстоятельства, которые сопутствовали опубликованию статьи о делении урана:

«На Западе рассекречивание в связи с истечением срока давности документов преподносит свои сюрпризы. К примеру, ставший хрестоматийным рассказ о сверхбыстрой публикации в "Натурвиссеншафте" статьи О. Гана и Ф. Штрассманна об открытии деления урана благодаря якобы бескорыстному дружескому участию директора издательства "Шпрингер" Пауля Розбауда в действительности имел совсем другую подоплёку.

Оказывается, Пауль Розбауд был одним из самых выдающихся, глубоко законспирированных разведчиков Великобритании, который работал под кодовым именем "Гриффин".

Непримиримый враг нацизма, Розбауд первым сообщил Уинстону Черчиллю о гитлеровском плане блицкрига против Англии с помощью подлодок, о создании немцами ракет для разрушения Лондона и об их попытках создать атомную бомбу.

Сверхсрочная публикация статьи Гана и Штрассманна была сознательной акцией Розбауда, который сумел увидеть в их открытии огромные и опасные перспективы. Таким образом, он постарался без промедления ознакомить научную общественность с результатами исключительного значения, опасаясь, быть может, что их засекретят фашистские службы».

Иными словами, не будь разведчика Гриффина, статья Гана и Штрассманна пролежала бы в редакционной папке месяц-другой, а потом на неё и вовсе наложили бы запрет. И кто знает, стали бы американцы тратить силы и средства на создание оружия из урана? И бомбардировать Хиросиму и Нагасаки тогда, глядишь, не имело бы смысла!

Как бы там ни было, но скорость опубликования атомной статьи кажется просто необыкновенной. Уже 6 января 1939 года журнал с сообщением Гана и Штрассманна получили подписчики Москвы и Ленинграда. Советские физики тоже узнали о том, что цепная ядерная реакция возможна.

«Впрочем, – вспоминал Исай Гуревич, – в те дни слово "цепная" у нас ещё не было в ходу. Мы говорили "незатухающая"».

Георгий Флёров добавлял:

«Конечно, Игорь Васильевич тотчас решил, что мы просто обязаны воспроизвести опыты Гана и Штрассманна. Поручил он эту задачу Косте Петржаку, то есть Константину Антоновичу Петржаку, и мне. К этому времени, хоть мы с ним и работали в разных институтах (Петржак – в Радиевом, а я – в Физтехе), мы уже хорошо сработались, вместе делали приборы, и у нас была ионизационная ка. мера, был усилитель.

Мы нанесли на пластину камеры окись урана, поставили счётчик рядом с источником нейтронов, и сразу на осциллографе – всплески! Все приходили смотреть, впечатление – потрясающее: экран, на нём – мелкий частокол от альфа-частиц, и среди них возникает мощный импульс, взрыв! Один, другой, третий – мы даже почти ощущали эти взрывы, этот распад».

К этому времени уже вовсю шли работы на циклотроне, отлаженном группой энтузиастов под руководством Игоря Курчатова.

Первое исследование на заработавшем ускорителе было выполнено сотрудниками Радиевого института А.П. Ждановым и Л.В. Мысовским. Затем группа работников РИАНа во главе с его директором академиком В.Г Хлопиным впервые в СССР исследовала химический состав радиоактивных осколков, возникавших при облучении нейтронами ядер урана.

Впрочем, особое впечатление производили тогда даже не сами работы, а тот факт, что циклотрон Радиевого института наконец-то заработал! И 8 мая 1939 года Президиум Академии наук постановил:

«За освоение циклотрона и успешное проведение на нём работ премировать группу сотрудников РИАНа СССР: профессора И.В. Курчатова – 2500 руб...…».

Деньги по тем временам немалые! Таким образом, справедливость восторжествовала, и «укротитель ускорителя», как стали называть Курчатова коллеги, всё-таки получил заслуженную награду.

Итак, циклотрон РИАНа был «освоен». А ускоритель ЛФТИ всё ещё продолжали сооружать. Работы по-прежнему шли не слишком торопливо. В конце сентября 1939 года приступили к возведению здания, где предстояло установить ускоритель. Дом этот будут строить долго – около полутора лет.

И всё же настроение у советских атомщиков было приподнятое. Что с того, что цепную ядерную реакцию открыли за рубежом? Физика в ту пору была наукой интернациональной, ведущие учёные из разных стран мира хорошо знали друг друга. Конечно, в глубине душе физтеховцы завидовали успеху немецких первооткрывателей, но при этом…

Георгий Флёров однажды высказался так:

«Не мы сделали это открытие, а радовались так, будто сделали его сами. Потому что оно было венцом всей предыдущей эры нейтронной физики. Мы этого ждали. И наш курчатовский семинар, пожалуй, три четверти своих дел, мыслей, дискуссий переключил на физику деления – на обсуждение будущих работ: что делать, как делать, с чего начать».

С Флёровым соглашался и Гуревич:

«На всех нас в этом открытии самое сильное впечатление произвели данные о том огромном количестве энергии, которая высвобождается при каждом акте деления ядра урана… Все мы, начиная с самого Курчатова, принялись тогда мечтать и считать, какие запасы этой энергии рассеяны в земной коре, сколько сотен и тысяч Днепрогэсов эта энергия заменит, какие она богатства принесёт государству».

Но одно дело – мечтать, а совсем другое – воплощать свои мечтания в действительность. Флёров говорил:

«Мы… изучали деление урана. А уран-то – вернее, азотнокислый уранил – мы покупали в магазинах фотопринадлежностей. Ведь практически было всего две сферы его применения: в медицине что-то лечили "урановым вином,", и ещё азотнокислый уранил входил тогда в состав вираж-фиксажа, которым усиливали и подкрашивали изображения на фотокарточках.

О тоннах урана, нужных для опыта, мы и думать тогда не могли… И принялись за "добычу" урана – накупили в фотомагазине вираж-фиксаж, стали его прокаливать в печке, получалась окись. Её надо было толочь в ступке и смешивать с шеллаком, чтобы вышла клейкая суспензия. Шеллак растворялся спиртом. Мы к тому же боялись надышаться радиоактивной пыли и поэтому ещё до прибавления шеллака всё время, пока толкли уран, подливали спирт в ступку, чтобы уран не пылил. Делали мы всё это в маленькой фотокомнате. Вентиляции никакой там не было. Жарко. Душно…».

В таких вот (далеко не самых комфортных) условиях изучали тогда уран ленинградские физики. Никакого «плана исследований» у них не было. Читали в научных журналах о том, что делается в этом направлении за рубежом, обсуждали прочитанное на
Страница 27 из 40

семинарах и ломали головы над тем, как (по словам Флёрова) «исследовать цепные реакции деления дальше». И ещё анализировали «все возможные способы и тупики, в которые заходили».

И вдруг все урановые проблемы неожиданно отодвинулись в сторону, и все вокруг заговорили о событии, которое сильно взволновало значительную часть научной общественности страны Советов.

Выбор главных приоритетов

В начале 1939-ого удивительная новость пришла из Германии. В книге Вальтера Кривицкого «Я был агентом Сталина» о ней сказано так:

«12 января 1939 года на глазах всего дипломатического корпуса состоялся демонстративный дружеский разговор между Гитлером и новым советским послом. Неделей позже в лондонской "Ньюс кроникл" появилась заметка о готовящемся сближении между нацистской Германией и Советской Россией. Эта заметка была немедленно помещена на видном месте в "Правде"…

В первых числах февраля выяснилось, что Москва договорилась о продаже нефти только Италии, Германии и странам, дружественным оси Рим – Берлин. Впервые за всю свою историю Россия прекратила продажу нефти частным иностранным компаниям. Эта новая политика означала поставку жизненно необходимых материалов Италии и Германии в случае войны с Великобританией и Францией».

Беседы германского рейхсканцлера с дипломатами научную общественность страны Советов не очень интересовали. А вот сообщение о том, что на начало 1939 года назначены выборы новых членов Академии наук, вызвало среди учёных большое оживление.

На финише 1938-го началось выдвижение кандидатов в академики и члены-корреспонденты. В числе претендентов были и два профессора из ЛФТИ – Алиханов и Курчатов.

В результате тайного голосования в Академию прошёл Абрам Алиханов – он стал членом-корреспондентом. Кандидатуру Игоря Курчатова забаллотировали – седовласые академики не нашли в нём тех необходимых качеств, которые дают право быть допущенным в узкий круг избранных.

Как отнёсся отвергнутый кандидат к такому повороту событий?

Конечно же, ему было обидно. Ведь его не просто «не избрали»! Предпочтение было отдано его коллеге – человеку, который занимался теми же атомными делами, то есть его постоянному сопернику!

Однако жизнь продолжалась. Очень скоро многочисленные сбои, то и дело возникшие при сооружении циклотрона, заставили забыть прошлые обиды. 24 января 1939 года Алиханов и Курчатов написали письмо главе советского правительства Молотову.

Письмо содержало жалобы. На «Президиум Академии наук». На «наркомат машиностроения (НКМ)», в ведении которого всё ещё находился Ленинградский физтех. И даже на «Госплан СССР». Все перечисленные учреждения дружно препятствовали скорейшему завершению строительства циклотрона ЛФТИ, о чём авторы послания и сообщали председателю Совнаркома:

«Совершенно неожиданно Президиум… постановил перевести ядерную группу ЛФТИ в Москву, прекратить строительство циклотрона в Ленинграде и осуществить его в Москве нашими же силами и по нашему же проекту… Постановление было вынесено в момент, когда работы по стройке циклотрона в Ленинграде начали разворачиваться, когда уже были заключены договора с некоторыми заводами и строительными организациями. Очевидно, что оно дезорганизовало НКМ и всех работников циклотрона. В результате НКМ и Госплан сняли с 1939 г. строительство циклотрона с финансирования и, таким образом, дело повисло в воздухе…».

Иными словами, как сооружение самого ускорителя, так и здания для него угрожающе затягивалось. И уже никто не решался сказать, когда же, наконец, циклотрон заработает.

А изучение тайн атомного ядра тем временем продолжалось. Исай Гуревич вспоминал:

«… весь 1939 год… был годом великолепных физических публикаций. Идей в воздухе носилось множество.»

Идеи рождались одна за другой, и каждое новое своё озарение физики спешили как можно скорее «застолбить» за собой. Так, во всяком случае, утверждал Георгий Флёров:

«Тогда, до войны, в нас очень были сильны приоритетные страсти. Все дрались за первенство, страшно переживали, если кто-то кого-то опережал».

И вот однажды (это случилось в самом начале 1939-го) физики Русинов и Флёров, повторяя эксперимент Гана и Штрассманна, установили, что при делении урана…

О том, что именно удалось установить молодым исследователям, – в рассказе Исая Гуревича:

«При делении урана счётчик зарегистрировал возрастание числа нейтронов. И это доказывало, что нейтроны деления существуют в действительности, что при каждом делении возникает от двух до четырёх новых нейтронов (такова была точность опытов) против одного, вызвавшего деление, а значит, цепная реакция принципиально возможна».

Экспериментаторы возликовали! Ещё бы, такое открытие! Надо срочно писать статью и посылать её в журнал. Чтоб весь мир узнал об открытии Русинова и Флёрова! Узнал о том, что в результате цепной ядерной реакции нейтронов возникает гораздо больше, чем их пошло на инициирование этой реакции! А это означает, что.

И вдруг…

Курчатов мгновенно охладил восторг исследователей, предложив им повторить свой эксперимент. И тщательно сопоставить полученные результаты с прежними. Затем вновь повторить. И вновь сопоставить. И так поступить несколько раз.

Флёров впоследствии с сожалением сетовал на то, что…

«… о самом главном в этой работе – доказательстве существования вторичных нейтронов – мы не успели сообщить первыми. Курчатов заставил нас, как всегда, всё проверить и перепроверить, считать и пересчитывать. И когда мы со Львом Ильичом Русиновым собрались, наконец, докладывать свои результаты на семинаре, вышла в свет статья Жолио-Кюри и его сотрудников. И датирована она была одиннадцатью днями раньше нашего доклада..

Мы с Русиновым расстроились. А Курчатов нас утешал, что ничего в этом страшного нет. Это слишком важный результат, чтобы страдать из-за приоритета».

Курчатов хорошо запомнил «прокол» десятилетней давности с тонкослойной изоляцией и теперь заставлял всех своих сотрудников не только «считать и пересчитывать», но и «проверять и перепроверять». И лишь тогда, когда ни у кого не оставалось уже никаких сомнений, статью, перепроверенную, что называется, до дыр, он разрешал отправлять в печать.

Между тем в статье Жолио-Кюри, опубликованной в английском журнале, сообщалось о необыкновенном явлении: французы установили, что при делении урана выделяется не один, а два или три нейтрона! Это означало, что реакция будет не только самоподдерживающейся, но и нарастающей, как лавина!

Годы спустя Лев Ландау напишет об этом открытии:

«Дело даже не в том, что деление даёт энергии в десять раз больше, чем обычная ядерная реакция. Оказалось, что в процессе деления из ядра выбрасываются от двух до трёх новых нейтронов. Нейтроны, таким образом, не погибают, а возрождаются в удвоенном числе, опять проникают в соседние ядра, делят их, и так самопроизвольно, быстро нарастая, процесс может развиваться дальше. Это произвело на физиков ошеломляющее впечатление. Открылась клетка, в которой сидел зверь, страшную силу которого мы очень хорошо себе представляем».

Но подобное понимание ядерных процессов придёт к советским физикам не скоро. Тогда, в 1939-ом, в адрес учеников Курчатова посылалось
Страница 28 из 40

множество довольно едких замечаний. Георгий Флёров рассказывал:

«Я вспоминаю, как после открытия деления урана к нам приехал Сергей Иванович Вавилов с одной из комиссий, которая знакомилась с работой института. Посмотрев, что мы делаем, посмотрев на нас, он по-отечески начал нам объяснять:

– То, над чем вы работаете, если это так важно, этим могут заниматься лучшие физики и химики за границей, располагающие специальными установками, большим количеством урана. А вы от них отстанете. А если так, то зачем вам заниматься всем этим?

На нас его слова подействовали очень тяжело. Однако Игорь Васильевич решил нас подбодрить. И не просто так, на словах. Он устроил несколько необычный семинар.

В то время как раз вышла книга под редакцией Резерфорда, содержащая сборник статей его сотрудников».

Школа Резерфорда и Курчатова

Книга Резерфорда дала Курчатову возможность воспользоваться золотым правилом «папы Иоффе», который, как мы помним, направлял способную молодёжь в зарубежные лаборатории – набираться там ума-разума. У Курчатова на это не было ни прав, ни возможностей, и он стал устраивать «зарубеж» в Ленинграде – на своих семинарах. Слово – Георгию Флёрову:

«Сейчас мы понимаем, что самое главное, сделанное в то время Курчатовым, было в том, что для нашего обучения, а может быть, и для себя, он всех нас, по существу, провёл через главные школы тогдашней ядерной физики, – например, через школу Резерфорда…

В книге Резерфорда были все их экспериментальные работы – по методике, естественно, уже несколько устаревшие. У них всё и считалось то с помощью глаз. Экран из сульфида цинка (многие читатели это знают) при соударении с ним альфа-частиц давал вспышки.

И все эти резерфордовские работы были Курчатовым превращены для нас как бы в шахматные игры. Каждому давалась глава из книги или отдельная статья, и мы должны были разобраться во всём. Объяснить, почему для такого-то эксперимента взята установка такого-то размера – был ли в этом умысел или она просто осталась от предыдущего опыта. Почему использован такой-то источник излучения, а не другой».

Так и хочется воскликнуть, смотрите: мудрый Курчатов уже тогда, в 1939-ом, начал готовить команду для будущего Атомного проекта!

На самом же деле у него и в мыслях, конечно же, не было ничего подобного.

Какой «Атомный проект»? Какая «команда»?

Он просто стремился поярче расцветить свой нейтронный семинар, наполнив его увлекательным делом. Хотел сделать так, чтобы молодые исследователи учились критически воспринимать приходящую со стороны информацию. Учились плодотворно работать в условиях нехватки, если не всего, то многого. Чтобы были готовы делать невозможное, совершать невероятное.

Пример лаборатории Резерфорда, через которую (каждый в своё время) прошли многие советские физики, был чрезвычайно поучительным. Ведь у англичан не было ни сложной техники, ни сверхточных приборов, а результаты получались выдающиеся.

Об этом, как утверждал Исай Гуревич, в ЛФТИ никогда не забывали:

«Резерфорд с учениками строил ядерную физику на голом месте. И Курчатов начал со своими учениками строить на голом месте новый у нас её раздел – физику нейтронную. И сталкивался с трудностями, характерными для всех «голых мест», и с необходимостью преодолевать их по принципу «голь на выдумки хитра».

Но Курчатов был по-другому хитрым на выдумки, чем физики школы Резерфорда. Ведь он пришёл в ядерную физику со своим стилем, уже сложившимся, хоть и в работе над другим предметом».

Георгий Флёров:

«Курчатов заставлял нас влезать внутрь каждой из тех давно уже выполненных работ. Становиться на место её автора… Решать, можно ли построить тот иной опыт иначе, используя прежнюю технику, но как-то "сфокусничав" и что-то сообразив. И можно ли поставить его иначе с техникой современной – 37-го или 38-го года – более точно. Мы также прошли, конечно, и через Римскую школу и через другие, и это помогло выработать у нас чутьё опыта».

В 1939-ом на курчатовский нейтронный семинар стали заглядывать сотрудники Института химической физики Яков Зельдович и Юлий Харитон. Последний впоследствии рассказывал:

«Я помню, что получал большое удовольствие от посещения этого семинара. Но, к сожалению, ничего конкретного в памяти не осталось, кроме того, что семинары проходили очень активно».

О том, чем занимался на тех семинарах сам Юлий Харитон, в памяти Анатолия Александрова сохранилось намного больше подробностей:

«Он сидел немножко подальше, чем мы. Немножко в отрыве. По-видимому, чтобы мы особенно не мешали ему слушать. Хотя мы и сами слушали, естественно. Он сидел всегда с закрытыми глазами. И постоянно было такое впечатление, что Харитон спит.

Изредка он, значит, открывал глаза и вдруг задавал вопрос. Причем, когда он задавал вопрос, это было совершенно поразительно, потому что этот вопрос показывал, что он необыкновенно глубоко и ясно понимает всё, что говорилось, пока он сидел с закрытыми глазами, а мы думали, что он спал. Вероятно, он старался таким образом как-то отвлечься от всяких отвлекающих вещей».

Эти семинары их, видимо, и сдружили. Отрешённого от всего, что мешало думать, Юлия Харитона и руководившего дискуссиями весёлого и озорного Игоря Курчатова. Казалось бы, что могло быть у них общего? Однако много лет спустя физик Константин Константинович Крупников тоже указывал на нечто такое, что их объединяло:

«Они были неуловимо похожи: человек-громада Курчатов и щуплый невысокий Харитон».

На одном из семинаров возникла мысль провести расчёты, связанные с возможностью возникновения цепной реакции в уране.

Может она возникнуть или нет?

Этот вопрос волновал тогда всех физиков земного шара.

Расчёты поручили сделать Якову Зельдовичу и Юлию Харитону. Свои выводы молодые теоретики опубликовали в «Журнале экспериментальной и теоретической физики».

Мы уже говорили о том, что эта работа Зельдовича и Харитона с большим интересом обсуждалась на Всесоюзном семинаре по физике атомного ядра. Жаль только, что никому не пришла тогда в голову мысль пожалеть расчётчиков за то, что они не являются сотрудниками Курчатова. Ведь будь они в курчатовской команде, Игорь Васильевич заставил бы их самым тщательнейшим образом «пересчитать» и «перепроверить» свои расчёты, прежде чем опубликовывать статью. Дабы избежать ошибок.

Ведь расчётчики ошиблись!

Их выводы во многом оказались неверными.

К примеру, Зельдович и Харитон пришли к выводу, что обычная вода в качестве замедлителя нейтронов (в реакциях с природным ураном) не годится. И поэтому промышленное разделение изотопов с помощью центрифуг невозможно…

Зельдович и Харитон заявляли, что, для получения какого-то количества внутриатомной энергии, требуется затратить энергии несравненно больше. Стало быть, заключали они, браться за подобное дело бессмысленно.

Всех промахов, допущенных физиками-теоретиками, перечислять не имеет смысла. Важнее другое – к их выводам прислушивались. Их непроверенные утверждения воспринимали как бесспорную истину. «Овчинка выделки не стоит!» – эта фраза (с подачи профессоров-расчётчиков) часто звучала на ядерных семинарах и симпозиумах тех лет.

Юлий Борисович Харитон, вспоминая ту далёкую пору,
Страница 29 из 40

пытался как-то оправдаться и объяснить свои давние промахи:

«Отмечу, что это не мы "проврались" в расчётах. Очень ещё мало было известно о входящих в расчёт константах. Вспоминались и собственные слова из статьи в "Журнале Экспериментальной Теоретической Физики" 1937 года о том, что центрифугальное деление изотопов не пригодно для массового производства…».

Впрочем, тогда, в 1939-ом, ни о каких ошибках в расчётах ядерных теоретиков речи ещё не шло. А вот призыв мудрых профессоров не обольщаться возможностью скорого проникновения в кладовые природы на многих действовал весьма отрезвляюще. «Проблема урана», ещё недавно сулившая столько самых радужных надежд, становилась всё запутанней, а грядущее растворялось в густом тумане. Анатолий Александров вспоминал:

«… тогда, конечно, перспектива всего этого дела была очень зыбкая, потому что оценки были такие, что то ли выйдет, то ли нет. Средств нужно было вкладывать много, потому что было ясно, что нужно начинать с добычи урана, его выделения, его обогащения или необогащения. Что необходимо получение тяжёлой воды очень хорошей. И ясно было видно, что это всё очень сложная задача».

Так обстояли дела в физических лабораториях страны Советов. А за рубежом, где к разгадыванию урановых загадок подключились лучшие умы человечества, кое-какие результаты уже появились. И были они весьма обнадёживающими.

Физики ищут ответы

Наиболее деловой подход к урановой проблеме продемонстрировали немцы. Не успели Ган и Штрассманн опубликовать свою знаменитую статью, как в Управление вооружений вермахта поступило предложение начать работы по созданию нового вида оружия – урановой бомбы. Авторами заявки были директор Гамбургского института физической химии Пауль Хартман и его ассистент Вильгельм Грот. Мгновенно оценив главную привлекательность цепной реакции, учёные писали:

«Та страна, которая сумеет практически овладеть достижениями ядерной физики, приобретёт абсолютное превосходство над другими».

Для стремившихся к мировому господству нацистов эти слова прозвучали как нельзя кстати, и исследовательский отдел Управления вооружений, которым руководил заведующий кафедрой физики Берлинского университета профессор Эрих Шуман, не дожидаясь приказа сверху, распорядился заняться ураном.

Работы возглавил доктор Курт Дибнер, выпускник Галльского университета, специалист по взрывам и взрывчатым веществам. На полигоне Куммерсдорф под Берлином он организовывал специальное Исследовательское бюро, в которое вошли молодые физики и электрики, члены нацистской партии.

Как только об урановой активности немцев узнали в Соединённых Штатах, физик Лео Сцилард, успевший на себе самом испытать все «прелести» национал-социализма, стал призывать своих коллег немедленно прекратить публиковать материалы по атомной тематике. Чтобы ими не смогли воспользоваться фашисты.

Энрико Ферми возмутился:

– Как это – прекратить публикации? А свободный обмен мнениями? А научная солидарность? А приоритет в открытиях, наконец?

И темпераментный итальянец категорически отказался засекречивать результаты своих размышлений и экспериментов. Другие физики, выросшие в Соединённых Штатах и с детства привыкшие к свободе словоизъявления, на антифашистский призыв Сциларда просто не откликнулись.

Тогда Сцилард принялся рассылать письма зарубежным учёным. В них он говорил, что «мир ждёт беда», и поэтому необходимо срочно вмешаться. А в одном из писем даже употребил фразу, ставшую со временем довольно популярной в научных кругах:

«Для успеха не надо быть намного умнее других, надо просто быть на день быстрее большинства».

1 апреля 1939 года очередное послание Сциларда прилетело в Париж – к Фредерику Жолио-Кюри. В телеграмме было всё то же предложение: воздержаться от публикаций. Жолио поначалу воспринял эту весть из-за океана как первоапрельскую шутку. Но когда понял что к чему, ответил самым решительным отказом. Парижские физики в тот момент очень нуждались в финансировании, а получать деньги, не публикуя отчётов о работе, было невозможно.

К тому же в лаборатории Жолио уже работали физики Ганс Хальбан и Лев Коварский, бежавшие из гитлеровской Германии. Они призывали своих французских коллег форсировать работы по разработке урановой бомбы.

То же самое происходило и в Великобритании, где нашли приют многие немцы-антифашисты. Один из них, физик Рудольф Пайерлс, настойчиво убеждал англичан начать разработку оружия на основе урана. К его призывам британские власти отнеслись с пониманием. И уже в апреле 1939 года в Лондоне был создан специальный правительственный комитет, в задачу которого входила координация работ по оружейной атомной тематике.

А в Советском Союзе к малопонятной «урановой проблеме» продолжали относиться без всякого почтения. И не только во властных структурах, но и в академических кругах.

В ту пору в стране распевали песню, которая завершалась так:

Наших нив золотистых

не потопчут фашисты,

мы в засаде налётчиков ждём.

По дорогам знакомым

за любимым наркомом

мы коней боевых поведём!

Боевые кони наркома Клима Ворошилова считались тогда главным залогом боевого успеха. Поэтому ни о каких урановых бомбах ни маршалы, ни комиссары даже думать не хотели.

Впрочем, нельзя сказать, что власти страны Советов ни атомами, ни их ядрами не интересовались вообще. Было в СССР могущественное ведомство, в котором о тайнах атомных ядер не забывали. И в этом не было ничего удивительного, так как учреждение это являлось разведывательном, а его сотрудники занимались поиском и похищением чужих тайн. Называлось это ведомство Управлением государственной безопасности (УГБ). В 1939 году его научно-технический отдел возглавил Леонид Романович Квасников, недавний выпускник Химико-технологического института имени Менделеева и аспирант Московского института химического машиностроения.

После многочисленных чисток чекистских рядов в УГБ наркомата внутренних дел остро ощущалась нехватка кадров. И Квасникова направили на укрепление энкаведешных рядов – он стал начальником научно-технической разведки. В его воспоминаниях впоследствии появились такие строки:

«Никаких ориентировок в смысле выбора приоритетов научных направлений, по которым должна была осуществляться разведка, мне никто не давал. Первое задание, направленное мною в наши резидентуры, состояло в том, чтобы первостепенное внимание они обратили на разработки в области использования атомной энергии как для создания нового вида оружия, так и для нового вида энергетики».

На самом ли деле «атомный вопрос» уже в 1939 году стал главным приоритетом в деятельности советской разведки, или

во время написания мемуаров Квасникову захотелось предстать перед читателями в образе мудрого провидца, сегодня сказать трудно. Слишком мало опубликовано документов, способных дать однозначный ответ. Однако сам факт того, что в конце тридцатых годов разведорганы страны Советов проявляли интерес к зарубежным урановым секретам, вряд ли стоит подвергать сомнению.

Тем временем в мировой политике стали выявляться кое-какие неожиданные симпатии. Вальтер Кривицкий в своей книге отметил:

«10 марта 1939 года
Страница 30 из 40

состоялось первое выступление Сталина после аннексии Германией Австрии и Судет, где он высказался о Гитлере настолько доброжелательно, что это стало шоком для всего мирового общественного мнения. Он упрекнул демократические правительства за то, что они плетут заговор с целью "отравить атмосферу и спровоцировать конфликт" между Германией и Советской Россией, для которого, как он выразился, "нет никаких видимых причин".

Через три дня после сталинской речи Гитлер подверг расчленению Чехословакию. Ещё через два дня он полностью покорил её. Конечно, это произошло в результате чемберленовской политики умиротворения Гитлера. До мирового общественного мнения тогда ещё не дошло, что это был ещё и результат сталинской политики задабривания».

Полная оккупация Чехословакии давала Германии доступ к чешским урановым рудникам.

Когда об этом стало известно за океаном, Энрико Ферми словно прозрел:

– О какой свободе в обмене мнениями, о каком приоритете в открытиях можно говорить, когда эти немцы вытворяют такие вещи?!

16 марта Ферми покинул Нью-Йорк и срочно отправился в Вашингтон. С письмом к начальнику американского военно-морского флота. В этом послании предлагалось начать работы по созданию сверхбомбы из урана.

Военные встретили учёного с большим радушием, внимательно выслушали и вежливо попросили заходить ещё. Но как только Ферми ушёл, сказали:

– Этот итальяшка – сумасшедший!

В Советском Союзе физиков-ядерщиков «сумасшедшими» никто не называл. Более того, советское правительство приняло решение (это случилось 15 мая 1939 года) не препятствовать объединению физиков-ядерщиков. Академикам тут же сообщили:

«Совнарком разрешил Академии наук сосредоточить работу по исследованию атомного ядра в Академии наук СССР и выделить необходимые лимиты капиталовложений за счёт плана капитальных работ Академии на 1939 г…».

Это правительственное решение было очень странным, слегка лукавым и, главное, чреватым самыми непредсказуемыми последствиями. Ведь с одной стороны, решать заковыристый «урановый вопрос» власть предоставляла самим учёным – прекрасно! Но, с другой, никаких денег не выделяла! Дескать, если физикам так уж хочется изучать атомные ядра, пусть себе изучают! Пусть!.. Но… «за счёт капитальных академических работ».

Впрочем, учёных вполне удовлетворило и такое решение – какая-никакая, а всё же поддержка. Да и страсти в научных кругах были в этот момент накалены до предела – заинтересованные стороны спешили «поделить» недостроенный ускоритель.

21 мая 1939 года в Академию наук (на имя её вице-президента Отто Юльевича Шмидта) учёный-секретарь Ядерной комиссии Владимир Иосифович Векслер отправил взволнованное письмо:

«Глубокоуважаемый Отто Юльевич!

Сегодня мне стало известно, что существует проект Госплана, согласно которому в 1939 г. Академия наук отпускает Физико-техническому институту 370 тыс. рублей на строительство второго циклотрона в Ленинграде. По-видимому, завтра на заседании Совнаркома этот проект в числе прочих будет утверждён…

Я хотел бы до решения вопроса о циклотроне информировать Вас о тех мотивах, по которым мы (коммунисты-физики) считаем недопустимым строительство второго циклотрона в Ленинграде».

Физики-партийцы ни секунды не сомневались в том, что строительство ленинградского ускорителя следует немедленно заморозить, а циклотрон как можно скорее начать сооружать в Москве. Для достижения этой цели в ход пускалось всё, включая большевистскую идеологию.

Впрочем, идеологические мотивы были тогда определяющими не только в стране Советов. В гитлеровской Германии физики-нацисты считали своим национальным долгом создать для родного Третьего Рейха урановую бомбу. Во Франции, Великобритании и США физики-антифашисты (исходя из тех же патриотических соображений) требовали от правительств не дать «этим немцам» возможности опередить другие страны.

Так что советские «коммунисты-физики», полагавшие, что они лучше других знают, где именно следует строить циклотроны, и строчившие на коллег доносы, были не одиноки.

Медь для циклотрона ЛФТИ

26 мая 1939 года в Москве состоялось расширенное заседание Бюро Отделения физико-математических наук, на котором председательствовал академик Сергей Вавилов. Первым вопросом в повестке дня стоял доклад члена-корреспондента Академии наук Абрама Алиханова, который возглавлял специальную комиссию по обследованию Харьковского физтеха (УФТИ) и входившей в её состав Лаборатории ударных напряжений (ЛУНа).

Своё выступление докладчик начал так:

«Я буду краток. Дело в том, что нам не совсем ясно было в точности, что мы должны были сделать во время поездки туда, не было совершенно чёткой программы. Поэтому мы ознакомились с институтом, с его тематическим планом, с его работами, оборудованием, составом. Считали, что сделали всё, что могли…».

Сегодня вряд ли возможно доподлинно установить, лукавил ли Алиханов, когда заявлял, что члены комиссии не знали, зачем их направили в Харьков? Но бесспорно одно: тогда, в 1939-ом ни для кого не было секретом, для чего создавалась специальная комиссия, и что именно она должна была проверить в УФТИ.

Ведь в Украинском физико-техническом чекисты раскрыли заговор!

Настоящий!

Контрреволюционный!

Сколько враждебных элементов побывало уже за решёткой! Бывший директор УФТИ Александр Лейпунский. Главный теоретик Харьковского физтеха Лев Ландау (он просидел в тюрьме ровно год, и лишь благодаря хлопотам Нильса Бора и Петра Капицы был выпущен на свободу). Основатель УФТИ Иван Обреимов находился под следствием (19 ноября 1940 года за «антисоветские высказывания» его приговорят к 8 годам исправительно-трудовых лагерей).

А сколько человек было расстреляно!

Вот что происходило в Украинском физико-техническом институте.

Академия наук направляла в Харьков представительную комиссию, чтобы она отыскала там факты, которые подтвердили бы своевременность и правильность энкаведешных репрессий.

А член-корреспондент Алиханов стал вместо этого перечислять достоинства проверявшегося института, который, дескать, располагает «… очень солидной базой для исследовательских работ по ядерной физике», и что в нём «… налицо все данные для развёртывания этих работ по атомному ядру в весьма крупном масштабе».

Кто знает, может быть, именно эта интеллигентская «недогадливость» и непростительная «нерешительность» в деле выявлении врагов народа, прокравшихся в ряды советских физиков, и сыграли решающую роль, когда через несколько лет встал вопрос, кому доверить научное руководство «атомной программой» страны Советов? Вечно во всём сомневавшемуся Алиханову или тоже подверженному сомнениям, но умевшему вовремя перестроиться Курчатову?

Впрочем, не будем забегать вперёд.

Вернёмся в конец мая 1939 года – на расширенное заседание Бюро Отделения физико-математических наук Академии наук, где разгорелся очередной спор между физиками-ортодоксами из московской «школы» и их непримиримыми оппонентами.

Страсти закипели из-за того, что учёные никак не могли решить, где же всё-таки и как именно следует проводить работы по атомному ядру. Сконцентрировать их в столице? Или оставить всё как есть, то есть продолжить
Страница 31 из 40

самостоятельные исследования в Ленинграде, Харькове и Москве?

Академик Сергей Вавилов отстаивал уже знакомые нам позиции «коммунистов-физиков», считая, что, раз Академия наук переведена в Москву, значит, в ней должны находиться все научные силы. Включая ядерщиков, которых, по мнению академика, «следует сосредоточить» в Физическом институте Академии наук. Учёным, которые жили в других городах и занимались там атомным ядром, тоже следовало срочно перебираться в Москву. Со всеми своими приборами и оборудованием. В том числе и с циклотроном, строившемся в Ленинграде. Так считал академик Вавилов.

Московским учёным это предложение понравилось. А ленинградцы энергично запротестовали. Директор ЛФТИ, взяв слово, обратился к Вавилову с взволнованной речью:

«ИОФФЕ. Вот вы сводите всё к задаче сосредоточения. Я считаю, что это – вреднейшая вещь! Разве можно в Советском Союзе иметь один центр ядерной физики? Мне кажется, что это было бы бессмысленно! Во Франции, как мы знаем, вся наука сосредоточена в одном городе – в Париже, и от этого случилось, что наука в течение ста лет деградировала….

Для меня никаких сомнений нет, что сосредоточение ядерной физики в одном месте нанесёт величайший вред науке. Для Советского Союза были бы естественны три центра, в Москве, Ленинграде и Харькове».

С особым воодушевлением Абрам Фёдорович защищал циклотрон, детище своего института:

«ИОФФЕ. Я считаю возмутительным допущение, что на весь Советский Союз должен быть один циклотрон! Это означает поставить советскую физику на уровень… самых отсталых стран. Ведь уже в Японии два циклотрона, а в Америке их двадцать один!.. Как же можно исходить из того, что в Советском Союзе будет только один циклотрон, и что поэтому он должен быть в Москве? Я считаю, что это неправильно и недопустимо!».

Убедительные доводы академика Иоффе были выслушаны со вниманием. Никто не возражал, потому что речь шла о физике вообще. Но стоило Абраму Фёдоровичу заговорить о вполне конкретных «восьми тоннах меди», которые так необходимы для достройки циклотрона, и которые физтеховцам никак не удаётся достать, председательствовавший отреагировал мгновенно:

«ВАВИЛОВ. Вы претендуете на то, чтобы наше расширенное заседание Бюро решало вопрос о меди. Вы же знаете, как это делается! Мы решили этот вопрос положительно, дальше это пойдёт в Академию наук, которая непосредственно тоже не в состоянии сама решить этот вопрос, и оттуда будут названивать во всевозможные организации для получения меди».

После таких казённых (и, главное, не очень искренних) слов в зале раздался печальный голос:

«АЛИХАНОВ. Вот как раз этого-то и не будет! Судя по тому, что было раньше, я уверен, что решение будет принято, а названивать никто не будет».

Этой репликой, абсолютно справедливой по существу, Алиханов наверняка нажил себе новых недругов, добавив к уже отмечавшимся чертам своего характера («недогадливость» и «нерешительность») ещё и «скептицизм» в отношении к властным структурам.

Как видим, страсти на том майском заседании Отделения физико-математических наук разгорелись нешуточные. Но председатель собрания быстро охладил разволновавшихся учёных:

«ВАВИЛОВ. Постановлением Совнаркома работы по физике атомного ядра фактически сосредотачиваются в Академии наук, и ей предоставлено полное право решать эти вопросы так, как она найдёт это нужным. Могу прямо сослаться на разговор… по этому поводу ни больше, ни меньше, как с товарищем Калининым, причём было сказано:

– Совнарком постановил, а ваше дело – Академии наук – решать так, как вы найдёте целесообразным».

Упоминание фамилии «всесоюзного старосты» всех сразу успокоило. Раз власть устами Михаила Ивановича Калинина сказала своё слово, значит, споры абсолютно бессмысленны.

Курчатов на том заседании не присутствовал. Своё мнение он изложил в письме (его зачитал Вавилов), в котором излагалось настойчивое требование скорейшего завершения строительства циклотрона ЛФТИ. Не одобрялся также перевод ядерных лабораторий в Москву. И была просьба перераспределить препараты радия, находившиеся в распоряжении Академии, таким образом, чтоб какая-то часть (пусть даже очень небольшая) попала в распоряжение лаборатории Ленинградского физтеха.

Вопрос о дефицитнейшем радии в тот же день был передан на рассмотрение Комиссии по атомному ядру, которую, как мы помним, тоже возглавлял Вавилов. Комиссия постановила:

«Принять к сведению сообщение директора ФИАН ак[адемика] С.И. Вавилова о возможности предоставления (Физическим институтом эманации радия для ЛФТИ. Вопрос о перераспределении имеющихся препаратов радия считать несвоевременным».

Иными словами, какое-то количество эманации ленинградцам пообещали. Но перераспределять источники нейтронов не стали. Зачем? А вдруг понадобится самим! А то, что курчатовская лаборатория так и осталась на голодном урановом пайке, мало кого волновало…

О каком серьёзном изучении «ядерной проблемы» могла идти речь?

Зато во Франции в это время ни в радии, ни в уране физики недостатка не испытывали. И с тяжёлой водой всё обстояло вполне благополучно – ею французских учёных снабжала Норвегия. В Париже строили мощный циклотрон, и ядерные исследования шли полным ходом.

В Германии над созданием арийского сверхоружия уже работал весь цвет немецкой науки: и первооткрыватель цепной ядерной реакции Отто Ган, и Нобелевский лауреат Вернер Гейзенберг, и выдающийся 27-летний физик Карл Фридрих фон Вайцзеккер.

Возраставшая день ото дня урановая активность немцев подтолкнула учёных за океаном к более решительным действиям. Лео Сцилард и его земляк (тоже физик-эмигрант) Евгений Вигнер поняли, что медлить больше нельзя. И написали ещё одно письмо. На этот раз оно было адресовано самому президенту Соединённых Штатов Америки.

2 августа 1939 года, прихватив с собой своего коллегу Эдварда Теллера, Сцилард и Вигнер приехали к Эйнштейну и уговорили великого учёного подписать обращение к первому лицу страны. В письме содержалась настоятельная рекомендация:

«… установить постоянный контакт между правительством Соединённых Штатов и группой физиков, исследующих в Америке проблемы цепной реакции».

Подписанный Эйнштейном меморандум был вручён финансисту Александру Саксу, лично знавшему Франклина Рузвельта. Он пообещал передать этот документ президенту.

А в это время в Советском Союзе.

События глобального масштаба

Ещё в январе 1939 года с письменного разрешения Сталина в НКВД начали официально применять пытки и избиения арестованных. Результаты ждать себя не заставили: количество «чистосердечных» признаний мгновенно подскочило на небывалую высоту.

Резкое увеличение «признаваемости» не могло не сказаться на карьере Лаврентия Берии: 22 марта 1939 года он стал кандидатом в члены политбюро.

В тот же день получил повышение и новый друг Лаврентия Павловича, Георгий Маленков. Продолжая возглавлять Управление кадров Центрального Комитета, он был избран секретарём ЦК и членом Оргбюро.

В том же 1939-ом получил пост наркома и Михаил Первухин. Ему доверили командовать советскими электростанциями и электропромышленностью страны.

Эти должностные перемещения с высоты дня
Страница 32 из 40

сегодняшнего выглядят настолько несущественными и незначительными, что о них практически никого не вспоминает. В историю вошли совсем иные события.

В апреле британцы вновь ввели у себя обязательную воинскую повинность.

Италия напала на Албанию.

В мае Гитлер и Муссолини заключили военный союз, образовавший зловещую «ось» Рим-Берлин.

Международная обстановка становилась всё более взрывоопасной. И летом в Москве начались переговоры между Великобританией и Францией, с одной стороны, и Советским Союзом, с другой. Планировалось заключить антигитлеровский пакт. Но Сталин не доверял ни англичанам, ни французам. Поэтому переговоры шли вяло, а вскоре и вовсе зашли в тупик.

И вдруг 23 августа 1939 года в Москву прилетел Иоахим фон Риббентроп, министр иностранных дел Германии, личный посланец Гитлера. В тот же день в Кремле был подписан пакт Молотова-Риббентропа. Этот документ (особенно в своих секретных разделах) утолял аппетиты как большевиков, так и нацистов, и устранял все преграды на пути к мировой бойне.

Через неделю – 1 сентября – Германия напала на Польшу.

3 сентября Великобритания и Франция объявили агрессору войну.

Вскоре Главное командование германского вермахта возложило весь контроль над созданием немецкой урановой бомбы на

Управление армейским вооружением. К осуществлению научного надзора над атомными делами был привлечён Физический институт Общества кайзера Вильгельма в Берлине.

Уже 16 сентября на всей территории Третьего Рейха были строжайше запрещены любые публикации по урановой тематике.

На следующий день (в полном соответствии с пактом Молотова-Риббентропа) Красная армия получила приказ: присоединить к советской территории Западную Украину и Западную Белоруссию. Танки Гитлера подходили к Варшаве, когда 17 сентября 1939 года Красная армия перешла советско-польскую границу.

Остальному миру этот большевистский «аншлюс» был преподнесён как долгожданное «воссоединение» братских народов. И хотя проводилось это «воссоединение» с помощью вооружённой до зубов армии (пехотных дивизий, бронетанковых частей и авиации), глава советского правительства Вячеслав Молотов, делая доклад на внеочередной пятой сессии Верховного Совета СССР, заявил:

«Красная армия вступила в эти районы при всеобщем сочувствии украинского и белорусского населения, встречавшего наши войска как своих освободителей от панского гнёта, от гнёта польских помещиков и капиталистов».

Заместитель Молотова Андрей Януарьевич Вышинский чуть позже высказался ещё более определённо:

«Смысл великих событий, открывших днём 17 сентября 1939 года новую страницу в истории человечества, в истории борьбы за коммунизм, заключается в том, что перед всем миром встала во весь рост сила социалистического государства, сила идей большевизма, вооружившего великую страну Советов непобедимым оружием коммунизма».

Таким образом, на весь мир объявлялось, что вступление Красной армии на польскую территорию – это всего лишь демонстрация силы коммунистических идей. Что же касается вермахта, то его вероломное вторжение, видимо, следовало рассматривать как демонстрацию силы национал-социалистической идеологии.

Однако остальное человечество отнеслось к расчленению суверенной Польши иначе – как к самому обычному захватническому акту. Оттого и началась новая мировая война.

Глава четвёртая

Атом и мировая война

Голос большой политики

Пока Красная армия «воссоединяла» братские народы, советская наука тоже стремилась внести свой посильный вклад в этот «оборонительный» акт. И 26 сентября вице-президент Академии наук Отто Юльевич Шмидт собрал академиков-секретарей на секретное совещание. Перед учёными была поставлена задача:

«… с наибольшей полнотой использовать возможности Академии наук в развитии научно-исследовательских работ, направленных непосредственно на нужды обороны страны».

Директор ФИАНа академик С.И. Вавилов тотчас попросил слова и заявил о полной готовности его института «… пересмотреть свою традиционную тематику в интересах усиления оборонных работ».

Ни о какой войне ещё не было и речи! Газеты сообщали лишь о локальных кампаниях, проводившихся с мирными целями: «выравнивались» границы, «воссоединялись» народы, устраивались «буферные зоны» для обеспечения безопасности того или иного государства. Но страна Советов всё же решительно переводила свою мирную жизнь на военные рельсы.

На этот «перевод» откликнулась и Комиссия по атомному ядру. 3 октября 1939 года в президиум Академии наук поступила секретная записка. В ней председатель Комиссии Сергей Вавилов, имея в виду возможные бомбардировки советских городов, предлагал:

«… обратиться с ходатайством в Правительство СССР:

1) о взятии на учёт всех мест хранения радия;

2) о создании авторитетной комиссии для разработки мероприятий по охране радия».

Тем временем за океаном (это случилось 11 октября 1939 года) банкир Александр Сакс передал Франклину Рузвельту письмо, подписанное Эйнштейном.

Президент послание прочёл. Но отнёсся к нему без всякого энтузиазма. Тогда Сакс напомнил Рузвельту историю о том, что Наполеон тоже не нашёл ничего интересного в предложении Фултона заменить парусные корабли пароходами. Идея изобретателя была отвергнута, пароходы построила Англия, и в итоге Франция проиграла противостояние с Европой.

Рузвельт задумался…

Затем вызвал своего помощника, генерала Уотсона, у которого было прозвище – «Па». Президент передал ему письмо Эйнштейна и сказал:

– Па, это требует действий!

В СССР в это время тоже решили действовать. И как можно активнее. Опьянённый успехами в деле «воссоединения» братских народов, Сталин решил «воссоединить» с Советским Союзом и крохотную Финляндию. Готовя мировое общественное мнение к этой акции, Молотов в одном из своих выступлений заявил:

«Мы должны быть достаточно реалистичными, чтобы понимать, что время малых народов прошло».

На советско-финской границе начались провокации, устраиваемые Красной армией. Однако всю ответственность за них советская сторона всякий раз возлагала на Финляндию.

29 ноября финский посол Ирие Косканен был вызван к заместителю народного комиссара иностранных дел В.П. Потёмкину, который вручил ему ноту. В ней говорилось, что «… советское правительство считает себя свободным от обязательств, взятых на себя в силу "Пакта о Ненападении", заключённого СССР и Финляндией и систематически нарушаемого финским правительством».

В тот же день Молотов выступил с обращением по радио:

«Граждане и гражданки СССР!

Враждебная в отношении нашей страны политика Финляндии вынуждает нас принять меры по обеспечению внешней государственной безопасности».

И 30 ноября войска Ленинградского Военного округа перешли советско-финскую границу.

Армией Финляндии тогда командовал Карл Густав Маннергейм. Позднее он написал в мемуарах:

«День 30 ноября 1939 года был ясным и солнечным. Люди, уехавшие из столицы, по большей части вернулись из мест своего временного пребывания, и утром улицы были заполнены детьми, направлявшимися в школу, и взрослыми, которые спешили на работу. Внезапно на центр города посыпались бомбы, неся смерть и разрушения. Под
Страница 33 из 40

прикрытием поднимающихся туманных облаков эскадрилье русских самолётов удалось незаметно подойти к Хельсинки из Эстонии, вынырнуть из облаков и с малой высоты обрушить свой груз, целясь, прежде всего, в порт Хиеталахти и Центральный вокзал…

Повсюду поднимались столбы дыма, свидетельствующие о многочисленных пожарах.

Рано утром мне сообщили, что русские после артподготовки перешли границу на Карельском перешейке на всех главных направлениях».

В тот же день, 30 ноября, была создана Ставка Военного Совета, в которую вошли: Иосиф Сталин, нарком обороны Клим Ворошилов, начальник генерального штаба Красной армии Борис Шапошников, нарком Военно-морского флота Николай Кузнецов, а также (неофициально) глава советского правительства Вячеслав Молотов. Таким образом, ведением боевых действий руководил Сталин.

К своей военной мощи Кремль решил добавить и хитрый пропагандистский трюк.

Маннергейм вспоминал:

«1 декабря, на второй день войны, Информбюро сообщило, что в "городе" Терийоки, в освобождённом нами дачном посёлке, расположенном близ границы, сформировано "Народное правительство демократической республики Финляндия". Председателем правительства был избран финский коммунист, член секретариата Коминтерна О.В. Куусинен, находившийся в эмиграции двадцать лет и бывший в 1918 году одним из руководителей мятежа. Одновременно по радио передали обращение, адресованное финскому народу, которое обнажило не только лицо противника, но и его цели».

А цели у Советского Союза были захватнические. И хотя, как известно, история не терпит сослагательного наклонения, всё же возникает весьма непростой вопрос: если бы у Сталина в тот момент была атомная бомба, бросил бы он её на столицу Финляндии?

За вооружённое нападение на маленькую страну (Финляндию населяло тогда чуть более трёх миллионов человек) Советский Союз как агрессор 14 декабря 1940 года был исключён из Лиги наций. По той же причине СССР изгнали и из Международного Красного Креста, из-за чего, кстати, во время войны советские военнопленные содержались в гораздо худших условиях, чем пленные других государств.

А как «финская война» отразилась на ленинградских физиках?

Их она тоже коснулась. Так, демобилизовавшийся в марте 1939 года (после прохождения службы в армии) сотрудник Радиевого института Венедикт Джелепов в сентябре вновь был призван в вооружённые силы. Ему пришлось штурмовать «Линию Маннергейма».

Те физики, которых армейские дела не коснулись, продолжали заниматься ядерными делами.

Эффект спонтанного деления

В 1939 году датчанин Нильс Бор и американец Джон Уиллер выдвинули гипотезу, согласно которой ядра тяжёлых элементов могли делиться сами по себе, то есть самопроизвольно. Именно так, делясь спонтанно, исчез с земли радий. Точно такая же участь ожидала и земной уран, которому суждено – в результате всё того же самопроизвольного деления – превратиться в барий или сурьму.

Этот процесс Бор и Уиллер считали вполне естественным. Однако подтвердить их гипотезу на практике никак не удавалось. Все попытки, предпринятые за океаном, потерпели фиаско – приборы оказались слишком малочувствительными.

И тогда за дело решили взяться участники курчатовского «нейтронного семинара». Самопроизвольное деление ядер урана они стали называть на иностранный лад – спонтанным. А проверить справедливость зарубежной гипотезы Игорь Васильевич поручил молодым физикам Константину Петржаку и Георгию Флёрову.

Исследователи принялись за дело с энтузиазмом. Прежде всего, стали создавать измерительную аппаратуру. Ведь приборов, необходимых для предстоящего эксперимента, в их лаборатории просто не существовало. И то, что требовалось, приходилось придумывать самим. А, придумав, самим же и изготавливать.

Константин Петржак в юные годы работал на фарфоровом заводе, где расписывал чашки, блюдца и блюда. Приобретённый навык пригодился, когда потребовалось нанести на пластины создаваемого детектора идеально ровный слой суспензии урана с шеллаком.

После просушки пластины покрыли сверху сусальным золотом. В результате получился весьма чувствительный (по тому времени) измерительный прибор.

Стали его проверять…

И вот тут-то!..

Обратимся к воспоминаниям Флёрова:

«Когда прибор был готов, мы привезли его из Физтеха в Радиевый институт: нейтронные источники были в этом институте.

Ленинградская зима. Жуткие морозы – сорок градусов. День коротенький. Мгла. В городе затемнение – шла война с белофиннами…

Собрались начать эксперимент. Всё приготовили, а никакого эксперимента в привычном смысле этого слова так, собственно, и не провели.

Мы начали, как нас учили, как требовал Игорь Васильевич: прежде чем приступить к эксперименту, посмотри – и внимательно посмотри! – как себя ведёт прибор. Включили. Смотрим. Слушаем – у нас была ещё акустическая система. Видим всякие импульсы: это – от сети, это – от того-то. И вдруг – щелчок: как от деления ядра при облучении нейтронами!».

Откуда этот щелчок?..

Ведь ампулы с источником нейтронов возле прибора не было.

Нейтронному облучению возникнуть было просто не из чего.

Откуда же тогда он взялся – этот выразительный щелчок?

Физики задумались…

«Непонятно. Стали смотреть дальше. Снова щелчок, а на экране – всплеск. Получилось шесть импульсов за час. Ещё час – четыре, затем семь импульсов. И форма этих всплесков на осциллографе всякий раз соответствует именно делению ядер и ничему другому. Решили ещё наблюдать. Посчитали. А в третьем часу ночи позвонили Курчатову.

Он снял трубку, мы спрашиваем:

– Не разбудили?

– Нет, сижу, читаю.

А он один из немногих выписывал тогда журнал «Physical Review», и там была статья Либби из Калифорнийского университета о попытке наблюдать спонтанное деление тяжёлых ядер.

Курчатов спросил, в чём дело. Объяснили. Спросил, что мы думаем. Ответили: спонтанное деление. Он помолчал. Потом говорит:

– Это, скорее всего, какая-то грязь».

И молодые экспериментаторы получили совет: перенести прибор из Радиевого института, где «всё запачкано радиоактивными материалами», в более чистый в радиоактивном отношении Физтех.

Перенесли. Но и там прибор продолжал выразительно щёлкать.

Так выглядит эта история в изложении Георгия Флёрова.

Но есть и другие воспоминания. Например, физика Юрия Лукича Соколова. Из его рассказа следует, что ни о каком «спонтанном делении» речи поначалу не шло. На еле слышимый щёлкающий фон Петржак с Флёровым просто рукой махнули:

«Молодые экспериментаторы сочли, что на столь слабый фон не следует обращать внимания, поскольку он не портил статистику измерений. Но Курчатов решительно воспротивился такой точке зрения. Действительно, импульсы, пусть очень редкие, определённо свидетельствовали о делении ядер урана. Значит, нужно найти, под действием какого агента это деление происходит».

И Курчатов предложил изготовить новый прибор, ещё более чувствительный. Вернёмся к воспоминаниям Георгия Флёрова:

«Он сказал:

– Если действительно так, если у вас наблюдается новое явление, то это… Это бывает раз в жизни, и то не у всех. И нужно бросить всё и заниматься явлением – год, два, десять, сколько понадобится, чтоб доказать…

И принялся рисовать, что
Страница 34 из 40

именно надо нам доказывать».

Исай Гуревич:

«У него была привычка такая, разбирая опыт, писать на маленьких листочках бумаги схемки: сделано то-то, установлено то-то. Что это может быть: помеха от городской электросети, посторонние нейтронные источники, совпадение одновременно большого числа альфа-частиц и, наконец, космические лучи? Это надо устранить таким-то образом, здесь надо проконсультироваться с космиками, а вот здесь думайте сами, как опровергнуть и отвергнуть возможность влияния столь серьезного источника фона».

Георгий Флёров:

«Он стал для нас настоящим "адвокатом дьявола". Посоветовал сделать новую камеру, ещё более чувствительную».

Курчатов как всегда осторожничал.

Дальше эта история – уже по Юрию Соколову – развивалась так:

«Под контролем Курчатова начались интенсивные поиски агента, вызывающего деление. Было отвергнуто несколько догадок и, в конце концов, осталось единственное предположение, состоявшее в том, что деление происходит под воздействием космических лучей».

Обратились за советом к специалисту по космическому излучению. Этими делами в ЛФТИ занимался Алиханов. Свои исследования он проводил глубоко под землёй – на станции «Кировская» Московского метрополитена. Он и посоветовал направить молодых исследователей в столицу.

Петржак и Флёров поехали в Москву, где по ночам на станции метро «Динамо» продолжили свои наблюдения. Флёров рассказывал:

«Месяц наблюдали – каждый раз всё тот же эффект. Его мы, постепенно смелея, всё чаще стали называть прямо: спонтанное деление.

Но время идёт, а Курчатов заставляет и заставляет нас придумывать и проводить всё новые контрольные опыты. И не торопиться – будто никто в мире кроме нас не может этого же сделать. И всё рисует: "что мы знаем", "чего мы не знаем", "чем это может быть" и "чем это быть не может!".

Курчатов понимал, что любая погрешность в нашей работе сразу обернётся и против нас, и против него и ещё – что гораздо хуже – против Абрама Фёдоровича и Физтеха».

Наконец, московский эксперимент завершился, Петржак и Флёров покинули Москву. О том, как развивались события дальше, – в рассказе Юрия Соколова:

«Буквально через несколько дней после возвращения экспериментаторов в ЛФТИ я стал случайным свидетелем короткого, но очень важного разговора между Флёровым и Курчатовым…

В тот день я устроился за свободным столиком в комнате, где работал Саша Юзефович. Я сосредоточенно занимался своим делом, когда вошёл Курчатов, подсел к Юзефовичу и о чём-то с ним заговорил. Дверь снова отворилась, и в комнату быстро вошёл Флёров. Ни с кем не поздоровавшись, не замечая ни Юзефовича, ни меня, он остановился перед Игорем Васильевичем и, путаясь в словах, заговорил.

– Вот, всё окончательно… это самое… обработали все данные, что были, всё проверили окончательно…

Курчатов помедлил.

– Значит, всё обработали?

– Всё…

– И что получилось в результате?

Флёров развёл руками и как-то виновато улыбнулся:

– Получается так, что он сам собою делится…

Курчатов молчал, пристально на него глядя. Потом тихо, словно размышляя с самим собой, сказал:

– А почему бы и нет…

Флёров пробормотал что-то и выскочил из комнаты. Следом за ним вышел Курчатов.

Годы спустя я напомнил этот эпизод Георгию Николаевичу. Он прекрасно всё помнил и сказал, что это был ключевой момент – именно в тот день стало совершенно ясно, что наблюдается спонтанное деление урана».

В самом начале 1940-го

Год 1939-ый завершился знаменательным юбилеем – страна Советов отмечала 60-летие своего вождя Иосифа Виссарионовича Сталина. Среди великого множества поздравлений и приветствий обратим внимание на то, что пришло из Германии:

«Ко дню Вашего шестидесятилетия прошу Вас принять мои самые искренние поздравления. С этим я связываю свои наилучшие пожелания, желаю доброго здоровья Вам лично, а также счастливого будущего народам дружественного Советского Союза.

Адольф Гитлер».

Торжества отшумели, и жизнь потихоньку вернулась в прежнюю колею.

В январском номере «Известий Академии наук СССР» за 1940 год была напечатана статья академика В.Г. Хлопина. В ней с гордостью сообщалось о том, что Советский Союз сумел-таки опередить хвалёную Европу и утереть ей нос – ведь ускоритель РИАНа всё-таки заработал:

«Истекший год явился первым годом, когда, наконец, в Радиевом институте началась эксплуатация, и то пока ещё не на полную мощность, единственного у нас в стране и 1-го в Европе циклотрона».

Впрочем, успехами науки физики восторгались тогда далеко не все. Так, 5 февраля 1940 года состоялась встреча сотрудников журнала «Детская литература» с академиком П.Л. Капицей. Его сразу стали спрашивать об атомном ядре и о той энергии, что таилась в нём.

Пётр Леонидович, стараясь излагать суть вопроса как можно более популярно, в своих суждениях был весьма осторожен.

«КАПИЦА. Видите ли, вопрос об овладении атомной энергией – вопрос старый. Эта область физики, конечно, наименее научно исчерпана из всех областей…

Атомной энергией, как энергией двигательной, мы не воспользуемся с большой лёгкостью. А по всей вероятности не воспользуемся и совсем… В жизни человека… она… не будет играть энергетической роли. Было бы странно, если было бы иначе.

Конечно, наверняка сказать нельзя, но есть все объективные данные для утверждения, что в земных условиях ядерная энергия не будет использована. Так полагал Резерфорд.

ПИСАТЕЛЬ АДАМОВ. Так что исследования в этой области носят чисто теоретический интерес?

КАПИЦА. Мы умеем освобождать в известных условиях внутриядерную энергию, но чтобы вызвать такую реакцию, надо затратить ещё большую энергию.

АДАМОВ. А разве нельзя себе представить, что эти реакции будут реализованы путём меньших энергетических затрат?

КАПИЦА. Если бы такая реакция случилась, она не могла бы остановиться, и Земли не существовало бы».

Высказывания академика Капицы, прежде всего, говорят о том, что за развитием физики атомного ядра он следил не очень внимательно. Его суждения были основаны на очень устаревших представлениях.

Да, на Менделеевских чтениях 1934 года Жолио-Кюри предупреждал о тех бедах, которыми грозит нам любая цепная реакция. Дескать, однажды начавшись, она приведёт к взрыву планеты Земля.

Но с тех пор прошло уже шесть лет. Были проведены скрупулёзнейшие расчёты, которые показали, что расщепление атомного ядра к глобальной катастрофе не приведёт.

Однако эти работы на глаза Капице, видимо, не попали. Зато с выводами Зельдовича и Харитона он был хорошо знаком, на них в своих высказываниях и опирался.

Впрочем, подобной (полной скепсиса) точки зрения на возможность овладения энергией, которая таилась в глубинах атома, придерживались тогда многие. Тот день, когда природа приоткроет перед человеком дверь в свои энергетические кладовые, большинство видело где-то в очень отдалённом будущем.

Даже Игорь Курчатов, который 26 февраля 1940 года на очередной сессии Отделения физико-математических наук (ОФТМ) выступил с докладом «О проблеме урана», и тот был вынужден признать, что работы по атомной тематике…

«… разворачиваются ещё очень медленно, причём вся проблема захватывается лишь небольшими участками. Серьёзная постановка этой проблемы
Страница 35 из 40

требует соответствующей обстановки и выделения больших средств».

«Большие средства» и «соответствующая обстановка» в первую очередь требовались для того, чтобы научиться разделять изотопы урана.

Лев Ландау чуть позднее изложил суть вопроса так:

«Природный уран содержит в основном изотоп с атомным весом 238 и ничтожную примесь изотопа 235. Оказалось, что уран-235 делится любыми нейтронами безотказно, а уран-238 – только очень быстрыми нейтронами. Нейтроны, движущиеся с меньшей скоростью, не только не делят ядер урана-238, но просто поглощаются им и выходят из игры. Значит, обычный, встречающийся в природе уран, не пригоден для деления.

Чтобы решить задачу, остаётся выделить из обычного урана чистый уран-235. Задача эта очень нелёгкая, так как различие свойств этих двух изотопов совершенно ничтожно».

Некоторые аспекты этого «выделения» были затронуты во время обсуждения курчатовского доклада.

«ВАВИЛОВ. Игорь Васильевич, каковы практические перспективы разделения изотопов урана.?

КУРЧАТОВ. Думаю, что задача чрезвычайно сложна, но, тем не менее, её интересно было бы решить, хотя бы только для окончательного доказательства всей приведённой схемы.

ВАВИЛОВ. А можно выделить уран-235 в больших количествах?

КУРЧАТОВ. Думаю, что это будет необычайно трудно. У нас никто этим не занимается.

ВАВИЛОВ. А за границей?

КУРЧАТОВ. У нас таких сведений нет».

Докладчик не лукавил. О том, как «атомная проблема» решается на Западе, ему и в самом деле было ничего неизвестно. Ведь все связи с зарубежными научными кругами из-за начавшейся войны оборвались. Публиковать статьи по ядерным вопросам иностранные журналы прекратили. Отсюда – и такая осторожность в высказываниях, касавшихся перспектив ядерной проблемы.

«КУРЧАТОВ. По этому поводу сейчас, к сожалению, ничего определённого сказать нельзя».

У ведущих физиков Советского Союза не было даже уверенности в самой возможности осуществления цепной реакции.

«ИОФФЕ. Нам не хватает просто данных, знаний для того, чтобы сказать, возможна ли такая цепная реакция с ураном или невозможна… Отделение должно принять решение о том, что эти работы должны быть развёрнуты и вестись быстрыми темпа. ми, для того чтобы получить данные, позволяющие твёрдо сказать: возможна или не возможна такая цепная реакция».

Напомним ещё раз дату, когда произносились эти слова: 26 февраля 1940 года. В Германии, Франции, Великобритании уже полным ходом шли работы по созданию урановой бомбы. В США тоже занялись серьёзными исследованиями. А советские учёные всё ещё с величайшим сомнением вопрошали: возможна ли вообще цепная ядерная реакция?

Завершая обсуждение доклада Курчатова, председательствующий сказал:

«ВАВИЛОВ. Работа над ураном, мне кажется, имеет полную возможность осуществиться… Овчинка стоит выделки! Если мы даже повторим чужие результаты, то, думаю, никто в обиде не будет, потому что задача чрезвычайно важна. То же самое и в случае отрицательных результатов. Поэтому, мне кажется, выход здесь очень простой. В системе Академии наук имеется ряд институтов. Планы их мы обсудили… Что же касается средств, то на работу с ураном они запроектированы».

Обратим внимание, какая неуверенность в словах академика. Сколько раз он произнёс: «мне кажется», «я думаю»? Вавилова обуревали сомнения. А ведь он возглавлял Комиссию по атомному ядру!

И всё же курчатовский доклад (как и его обсуждение) не стал бесполезной тратой времени. Та февральская сессия ОФТМ превратилась по сути дела в своеобразные смотрины кандидата в лидеры этой необычайно заманчивой, но всё ещё очень туманной атомной затеи.

Состоявшийся «экзамен» Курчатов выдержал достойно. Показав, что в «ядерных проблемах» разбирается. Что трудности, которые могут встретиться на пути, ему не только очевидны, но они и не страшат его. И что «командовать парадом» он готов.

Физики и мировая война

1940 год Европа встречала с величайшей тревогой. Гитлер и Сталин оккупировали Польшу. Советский Союз напал на Финляндию, надеясь поработить её. Великобритания и Франция, хоть и не вели активных боевых действий, находились с Германией в состоянии войны.

В каком направлении будут развиваться события, не знал никто. И миллионы людей чувствовали себя очень неуютно.

Но именно в этот момент в лаборатории французских физиков заглянула фортуна: правительство, найдя необходимые средства на ядерные исследования, предложило Парижскому институту радия в срочном порядке запатентовать свои урановые открытия. Одним из пяти полученных свидетельств был патент на оригинальную конструкцию бомбы из урана.

Углублённые исследовательские работы велись параллельно с обсуждением вопроса, где производить взрывы будущих атомных устройств. Вариантов было несколько. Выбрали одну из пустынь Сахары.

В Германии физикам тоже сопутствовала удача. В январе 1940 года им удалось вычислить, какой величины должна быть масса уранового заряда для успешного ядерного взрыва (в США подобные расчёты проведут лишь в ноябре 1941 года).

Учёные-атомщики Третьего Рейха уже успели к тому времени разделиться на две конкурирующие группы. Одну возглавил Вернер Гейзенберг, другую – Курт Дибнер.

Все ждали выводов физика Вальтера Боте, которому было поручено определить тип замедлителя цепных ядерных реакций. Вскоре учёный объявил, что его расчёты показывают: графит замедлителем быть не может. Только тяжёлая вода! Дешёвый и доступный графит немцы тут же отвергли и всё своё внимание сосредоточили на дорогой и дефицитной тяжёлой воде.

Таким образом, работы по созданию арийского сверхоружия шли весьма интенсивно.

Это обстоятельство очень обеспокоило Лео Сциларда, и он подготовил ещё одно письмо президенту Соединённых Штатов. Вскоре послание было подписано Альбертом Эйнштейном.

В апреле 1940 года банкир Александр Сакс вручил письмо Рузвельту. Американское правительство тут же выделило на атомные исследования 6 тысяч долларов. Колумбийский университет направил эти деньги на постройку опытного ядерного реактора. Его сооружение было поручено Энрико Ферми.

В Великобритании к работам с ураном привлекли всех без исключения английских физиков, имевших мировую известность: Джорджа Томсона, Поля Дирака, Джеймса Чедвика, Ральфа Фаулера, Джона Кокрофта и многих других. К ним присоединились германские подданные Рудольф Пайерлс и Отто Фриш.

В это время руководители дружественных европейских держав – Германии и Советского Союза – были озабочены вопросами исключительно политического толка. Научные проблемы ни фюрера, ни вождя не интересовали.

5 февраля 1940 года фон Риббентроп обратился к Сталину с письмом, в котором содержалась личная просьба Гитлера помочь Германии «… в нашей войне с Англией и Францией путём возможно быстрых объемлющих поставок сырья». Кремль отреагировал мгновенно, и уже 11 февраля 1940 года в Москве было подписано «Хозяйственное соглашение», согласно которому СССР начал поставлять Третьему Рейху всё то, что было необходимо нацистам для ведения войны.

А вот для помощи собственной науке (к примеру, для достройки циклотрона ЛФТИ), средств у страны Советов по-прежнему не находилось.

27 февраля 1940 года, выступая на очередной сессии Отделения
Страница 36 из 40

физико-математических наук, академик Иоффе сказал несколько слов о невезучем ускорителе, который сооружался исключительно на энтузиазме физиков. Обратим внимание, что здесь, пожалуй, впервые курчатовская фамилия названа раньше алихановской.

«ИОФФЕ. Что касается области атомного ядра, то в 1939 году довольно значительная часть внимания, сил и энергии сотрудников здесь была сосредоточена вокруг одной центральной задачи – осуществления циклотрона. В особенности исключительная энергия и устойчивость была проявлена Курчатовым и Алихановым, которые являются авторами проекта и руководителями циклотрона. Причём нужно сказать, что, несмотря на отсутствие фондов и даже – в начале – средств, это строительство, тем не менее, продвинуто чрезвычайно сильно».

Вскоре и харьковские физтеховцы захотели иметь собственный ускоритель. Во властные структуры полетели письма с просьбой выделить на это благое дело соответствующие средства (порядка 1,5 миллионов рублей).

Власти (в лице Госплана Украины) обратились за консультацией к академику Капице. 28 февраля 1940 года в своём ответе Пётр Леонидович напомнил о том, что в СССР уже пытались построить нечто подобное:

«Первая попытка воспроизведения американского циклотрона была предпринята в Ленинградском радиевом институте. Циклотрон этот ныне работает, но он очень несовершенен и много уступает американским циклотронам.

С учётом опыта Радиевого института Ленинградский физико-технический институт (профессора Алиханов и Курчатов) разработали новый тип циклотрона, который рассматривался комиссией под моим председательством. Проект вносит значительные улучшения в конструкцию, но ввиду почти полного отсутствия в Союзе опыта работы с циклотронами, трудно судить, пока он не будет осуществлён, насколько удалось улучшить прежний тип циклотрона и приблизиться к американским образцам».

Капица напомнил также и о том, что в УФТИ «… есть другие возможности получения быстрых частиц», но харьковский институт «… за последние годы строил ряд установок, не доканчивал их и, не использовав, хватался за новые и новые. Такое направление развития работ Украинского физико-технического института ни в коем случае нельзя признать здоровым».

Критикуя харьковчан, академик Капица вряд ли знал о том, что они «хватались» то за одно, то за другое вовсе не по своей вине. Слишком часто менялось в институте руководство, и чересчур энергично коллектив физиков «прореживался» энкаведешниками.

Впрочем, почему не знал? Ведь именно по ходатайству Капицы, написавшего личное послание Сталину, и был выпущен из чекистских застенков Лев Ландау.

Наступила весна 1940 года. Красная армия окончательно завязла в лесах Карельского перешейка, и «Линию Маннергейма» преодолеть не смогла. Финны, отстаивавшие свою независимость, сражались героически. Война, на молниеносность которой так надеялись в Кремле, неожиданно позорно затянулась. Более того, за Финляндию активно вступилось мировое сообщество. Маршал Карл Густав Маннергейм впоследствии писал:

«9 марта посол Финляндии в Лондоне Грипенберг сообщил, что «правительство Англии вместе с французским правительством решили оказать Финляндии помощь всеми имеющимися в их распоряжении средствами, если Финляндия попросит о такой помощи»…

11 марта французское и английское правительства выступили с отдельными заявлениями, в которых сообщили о своём намерении оказать помощь Финляндии…

Прекрасно понимая последствия, к которым могло бы привести продолжение войны, делегация Финляндии поздно вечером 12 марта подписала договор о мире».

13 марта 1940 года война, длившаяся 105 дней, была объявлена законченной. Весь мир стал свидетелем того, как «непобедимая и легендарная» Красная армия так и не смогла завоевать маленькую северную страну.

Всю вину за это явное поражение Сталин свалил на Клима Ворошилова, который был снят с поста наркома обороны.

Но государственная граница «для обеспечения безопасности Ленинграда» (так об этом объявили официально) была отодвинута на десятки километров от города на Неве. За счёт территории Финляндии, разумеется.

Германия против этих географических «подвижек» не возражала. А 9 апреля 1940 года немецкий посол в СССР Шуленбург посетил Молотова и уведомил его о том, что для обеспечения своей безопасности Германия решила ввести воинский контингент на территории Дании и Норвегии. Молотов в ответ заявил, что советское правительство к действиям Германии относится с пониманием.

В тот же день части вермахта вошли в Данию. Страна была оккупирована в течение одного дня. Потери немецких войск составили всего 12 человек: двое убитых и десять раненых.

На следующий день все европейские газеты сообщали о том, как генерал вермахта Химер явился к датскому королю и тут же получил от него заверения в преданности Дании Третьему Рейху.

Так же молниеносно была оккупирована и Норвегия. Великая Германия как бы ненароком, но очень наглядно показала своему советскому другу, как следует поступать с малыми странами и народами.

Наступил май.

Гитлер принял решение разобраться с Францией. Её войска, а также английский экспедиционный корпус уже несколько месяцев безвылазно пребывали в окопах.

На рассвете 10 мая 1940 года около 2 тысяч немецких самолётов совершили внезапный массированный налёт на 70 французских, бельгийских и голландских аэродромов. В районы Гааги и Роттердама был сброшен четырёхтысячный парашютный десант.

14 мая капитулировала Голландия.

28 мая та же участь постигла Бельгию.

Немецкие танки стремительно рвались к Парижу.

4 июня англичанам с величайшим трудом удалось переправить на Британские острова 338 тысяч солдат и офицеров своего экспедиционного корпуса. Огромное количество военной техники и боеприпасов было брошено во французском Дюнкерке.

10 июня, когда немцы были у ворот Парижа, в войну против Великобритании и Франции вступила фашистская Италия.

24 июня 1940 года новое французское правительство во главе с маршалом Петэном подписала Компьенское перемирие, означавшее полную капитуляцию Франции. Сам акт подписания проходил в том же вагоне, где 11 ноября 1918 года французский маршал Фош принимал капитуляцию кайзеровской Германии.

На следующий день Молотов пригласил немецкого посла Шуленбурга и попросил его передать Гитлеру поздравления советского правительства «с победами германской армии». Фюрер поздравления принял и, в свою очередь, распорядился сообщить Сталину секрет немецких успехов, сказав, что главная ударная сила германского вермахта – это главнокомандующие противника.

Незадолго до того, как Париж был оккупирован немцами, Нобелевские лауреаты Ирен и Фредерик Жолио-Кюри приняли непростое решение: родину не покидать. Их сотрудники Лев Коварский и Ганс Хальбан, которым встреча с нацистами не предвещала ничего хорошего, вместе с английским экспедиционным корпусом покинули Францию. На том же корабле они вывезли в Великобританию весь запас тяжёлой воды, которым располагал Парижский институт радия.

Манёвр академика Вернадского

В это время к дискуссиям об уране, которые продолжали вести советские физики, неожиданно подключился учёный с мировым именем – академик
Страница 37 из 40

Вернадский.

Владимир Иванович Вернадский родился в 1863 году в Санкт-Петербурге. Там же в 1885 году окончил университет. В 1890–1911 годах преподавал в Московском университете, в 1912-ом был избран членом Санкт-петербургской Академии наук.

Февральская революция вовлекла Вернадского в водоворот политической деятельности – он стал министром Временного правительства. После большевистского переворота Владимир Иванович покинул Петроград и перебрался в Крым, где в 1918–1921 годах занимал пост ректора Таврического университета. Когда под натиском Красной армии белогвардейцы покинули родину, Вернадский за ними не последовал. Какое-то время он трудился в Симферополе, по-прежнему возглавляя университет, а затем стал первым президентом Академии наук Советской Украины.

Кстати, именно при ректоре Вернадском на физико-математический факультет Таврического университета поступил учиться Игорь Курчатов.

В 1922 году Вернадский возвратился в Петроград и создал там Радиевый институт, директором которого являлся вплоть до 1939 года. А в 1928-ом ещё и возглавил Биогеохимическую лабораторию Академии наук СССР.

Такая была у этого человека биография.

Любого другого человека с подобным послужным списком (одно участие во Временном правительстве чего стоит!) большевистский режим давно бы стёр в порошок. Но академик Вернадский не только мирно сосуществовал с советской властью, но и был в неплохих отношениях с самим И.В. Сталиным. Хотя, вполне возможно, что именно эти особые отношения с вождём и помогали академику ладить с большевиками.

В самом начале лета 1940 года Вернадский отправился на отдых в привилегированный санаторий в местечке Узкое. Там он получил письмо из США. От сына-эмигранта.

Сын Вернадского Георгий пошёл по стопам отца – в 1910 году окончил Московский университет, а в 1914-ом стал приват-доцентом Петроградского университета. После октябрьской революции вслед за отцом Георгий Вернадский покинул мятежную столицу. Начал преподавать. Сначала в Пермском, затем в Таврическом университетах. В 1920 году возглавил отдел печати в правительстве генерала П.Н. Врангеля и вместе с частями белой гвардии оказался в эмиграции. Жил в Чехословакии, а с 1927 года – в США.

И вот теперь Георгий Владимирович прислал отцу письмо. В нём была статья из американской газеты с рассказом о том, что «наукой открыт огромный источник атомной энергии».

Ознакомившись с полученной информацией, Владимир Иванович написал сыну:

«Спасибо за присылку из Вашингтона вырезки из "New York Times" об уране. Это было первое известие об этом открытии, которое дошло до меня и до Москвы вообще».

Слова маститого академика о том, что американская статья явилась для него «первым известием» об открытии атомной энергии, воспринимаются с большим недоумением.

Как же так?

Столько лет кипели в научных кругах страны Советов «урановые» страсти. Одних только Всесоюзных совещаний по атомному ядру (с участием ведущих зарубежных учёных) было проведено целых пять! Да и сами советские физики, потрясённые открытием деления урановых ядер, уже больше года вели активные исследовательские работы, публиковали статьи в отечественной и иностранной прессе, постоянно участвовали в шумных дискуссиях.

Неужели Вернадский ничего об этом не знал?

Как бы там ни было, популярная статья в американской газете академика взволновала. И Вернадский решил действовать. Он написал сыну:

«Я немедленно двинул дело. 25.VI. образована в Академии "тройка," под моим председательством (Ферсман, Хлопин) с правом кооптации. Ферсман в Мурманске, но я начал работу немедленно, надо использовать лето и осень… Я думаю теперь, что открывающиеся возможности для будущего здесь больше, чем применение в XVIII веке пара и в XIX – электричества. Множество научных следствий…».

Итак, ознакомив с содержанием статьи в «Нью-Йорк таймс» видных советских учёных (геолога А.Е. Ферсмана и радиохимика В.Г. Хлопина, своего преемника в Радиевом институте), Вернадский увлёк их грандиозностью стоявших перед человечеством перспектив.

Пока Ферсман находился в экспедиции на Кольском полуострове, Вернадский с Хлопиным написали записку и отправили её в Отделение геолого-географических наук Академии. В этом документе говорилось, что научные открытия, связанные с делением ядра урана, «…впервые вплотную поставили вопрос о возможности использования внутриатомной энергии для нужд человечества». Однако, как утверждали академики, это важные сведения «… до сих пор, к сожалению, ещё не дошли до Президиума Академии наук СССР».

И Вернадский с Хлопиным выступили с рекомендациями:

«Нам кажется, что уже сейчас, пока ещё технический вопрос о выделении изотопа урана-235 и использования ядерного деления наталкивается на ряд трудностей, <…> в СССР должны быть приняты срочные меры к форсированию работ по разведке и добыче урановых руд и получению из них урана, Это необходимо для того, чтобы к моменту, когда вопрос о техническом использовании внутриатомной энергии будет решён, мы располагали необходимыми запасами этого драгоценного источника энергии».

Что и говорить, удар в набат прозвучал весьма своевременно. Ведь Германия, оккупировав Чехословакию, уже вела там интенсивную разработку урановых месторождений. Англичане добывали уран в Канаде, резко увеличив производительность рудников. Американцы вывозили урановую руду из Бельгийского Конго.

А в Советском Союзе, как о том напоминали коллегам-академикам Вернадский и Хлопин…

«… в этом отношении положение в СССР в настоящее время крайне неблагоприятно. Запасами урана мы совершенно не располагаем. Этот металл в настоящее время крайне дефицитный. Производство его не налажено. Разведанные мощные месторождения этого металла на территории Союза пока не известны».

Отсутствие интереса к поискам месторождений урана на территории СССР было вполне естественным. Ведь одного из главных урановых специалистов, профессора Ивана Яковлевича Башилова, ещё в 1938 году арестовали и отправили отбывать срок в энкаведешной шарашке города Ухты. Желающих заниматься ураном (и тем более искать его) в стране Советов больше не было.

И всё же настойчивый напор известных учёных слегка подхлестнул тяжёлый бюрократический маховик советской Академии. 25 июня 1940 года на очередном заседании Отделения геолого-географических наук были заслушаны доклады Вернадского и Хлопи-на. Академики заявили, что надо.

«… в самое ближайшее время приступить к поисковым и геолого-разведывательным работам по урановым месторождениям в СССР».

Урановый манёвр академика

Урановый «шум», время от времени возникавший на разных академических заседаниях, судя по всему, до кремлёвских властителей не дошёл. Советских вождей в тот момент интересовали иные проблемы. Мечтая взять реванш за провал финской кампании, они обратили свой взор на страны Прибалтики.

14 июня 1940 года Красная армия приступила к оккупации Литвы. Через пять дней та же участь постигла Латвию и Эстонию. 18 июля началось «воссоединение» с Бесарабией и северной частью Буковины.

Завершились эти военно-политические акции тем, что в составе Советского Союза появились четыре новые союзные республики.

Германия и на этот раз отнеслась к действиям Кремля с
Страница 38 из 40

полным понима нием.

В самый разгар «воссоединительных» акций (27 июня 1940 года) Отделение физико-математических наук Академии наук СССР собралось на своё очередное заседание. В докладе, с которым выступил член-корреспондент Алиханов, среди прочих других рассматривался вопрос и о ближайшем «ядерном будущем». Оно было обрисовано весьма пессимистично.

«АЛИХАНОВ. Здесь трудно предсказывать, чем будут заниматься люди, потому что в этом направлении надо очень большие усилия направить на то, чтобы узнать, возможна ли цепная реакция или нет… Пока с полной уверенностью этого сказать нельзя».

В словах Алиханова звучало откровенное сомнение в успехе урановой затеи.

«АЛИХАНОВ. Пока остаётся только один вариант – это обогащение урана-235 в той массе урана, которая будет разлагаться. Это весьма и весьма трудно… Этимиработами в Советском Союзе абсолютно никто не занимается».

Открывая обсуждение доклада, председательствовавший на заседании обратился к докладчику с недоумённым вопросом.

«ВАВИЛОВ. К моему удивлению, я третьего дня прочёл в газете, что академик Хлопин сделал доклад на Геолого-географическом отделении о перспективности этого дела… И из этого делается вывод, что необходимо сейчас же заняться поисками урановых руд. Мне кажется, не преждевременно ли делать такие ультрапрактические выводы?

АЛИХАНОВ. Я не знаю, на чём они базируются.

ГОЛОС ИЗ ЗАЛА. Может быть, он надеялся на обогащение?

АЛИХАНОВ. Надеяться не приходится, потому что таких работ нет.

ВАВИЛОВ. В Америке сделано разделение изотопов урана… Получается совершенно ничтожное количество изотопов. Но если вы… соберёте относительно большое количество этого изотопа урана, то возможно ли получить цепную реакцию?

АЛИХАНОВ. Возможно.

ВАВИЛОВ. Значит, весь вопрос сводится к методам обогащения?

АЛИХАНОВ. Да.

ГОЛОС ИЗ ЗАЛА. Это только у нас совершенно не освоено или за границей тоже?

АЛИХАНОВ. Способов обогащения урана нам не давали. Это целая серьёзная проблема.

СКОБЕЛЬЦЫН. Никто этим не занимается. При Физическом институте есть специальная комиссия по изотопам. Очень важно этим заниматься!

ВАВИЛОВ. Если вопрос стоит так, то тогда я академика Хлопина понимаю. Нам нужно побольше накопить урана, а затем заняться обогащением, потому что овчинка стоит выделки. Вот так я понимаю…

Вот только трудно сказать, с чего надо начать, с Адама или с несколько более поздних поколений. У нас ничего нет, ни аппаратуры, ничего. Но этим надо заниматься… Будет это стоить дорого или не дорого – всё равно этот вопрос нужно ставить…».

Дискуссия была продолжена, но ни к каким конкретным решениям физики так и не пришли.

Зато академики Вернадский, Ферсман и Хлопин продолжали действовать. Причём весьма энергично. 12 июля 1940 года они написали сразу две записки: одну – в Президиум Академии наук, другую – лично заместителю председателя Совнаркома СССР и председателю Совета химической и металлургической промышленности Н.А. Булганину. Речь в обоих посланиях шла всё о том же: о необходимости использовании внутриатомной энергии.

А 30 июля на заседании Президиума Академии наук «тройка» Вернадского добилась создания Комиссии по проблемам урана (или Урановой комиссии) во главе с академиком Хлопиным. В её состав вошли академики Вернадский, Иоффе, Ферсман, Вавилов, Кржижановский, Капица и профессора Курчатов и Харитон.

Казалось бы, физики должны были торжествовать – ведь их ядерное дело продвигалось вперёд. Но, как оказалось, создание Урановой комиссии обрадовало далеко не всех. Так, к примеру, академик Иоффе направил 20 августа вице-президенту Академии наук Отто Юльевичу Шмидту взволнованное письмо, в котором с недоумением писал о вопиющей, по его мнению, некомпетентности лиц, стоявших во главе «уранового напора».

Иоффе с горечью указывал, что в протоколе заседания президиума приведены слова из доклада академика Хлопина, который заявил:

«… открытие самопроизвольного деления урана ставит вопрос о практическом использовании внутриатомной энергии».

– Это неверно! – с возмущением восклицал Абрам Фёдорович и пояснял, что открытое Петржаком и Флёровым спонтанное деление ядер урана – это явление естественное, и длится оно в течение миллионов лет. Иоффе добавлял не без ехидства, что распад, совершающийся на протяжении 10 в 18-ой степени лет, не может служить источником энергии:

«Очевидно, здесь либо неточная формулировка слов докладчика, либо, что я считаю более вероятным, ошибка самого докладчика».

Далее с ещё большим удивлением в письме указывалось на то, что…

«… в протоколе от 30 июля… выдвигается задача разделения изотопов урана. По смыслу обоих документов надо понимать, что это путь к практическому использованию. Так дело обстояло полгода назад, когда о нём докладывал И.В. Курчатов. Сейчас выяснилось, что затрата энергии на разделение любым из известных способов больше, чем то, что мы хотим получить».

Иоффе был просто вне себя оттого, что в атомный «монастырь» пытаются влезть со своим «уставом» неспециалисты:

«По-видимому, академик Хлопин и академик Вернадский не знают точно положения дела. Их нельзя в этом винить, так как они не физики. Но им следовало бы предварительно обсудить вопрос…».

Абрам Фёдорович критиковал не только некомпетентность Вернадского и Хлопина. В его словах можно почувствовать и некоторое недовольство позицией Курчатова. Ведь Игорь Васильевич «докладывал полгода назад» одно, а теперь «выяснилось» совсем другое!

И ещё один нюанс. Иоффе явно имел в виду расчёты Зельдовича и Харитона, когда в заключение своего письма заявлял:

«… обогащённый уран вряд ли может быть источником энергии с водой, углеводородами или другими примесями, за исключением тяжёлого водорода. А для последнего не нужно разделять уран. Таким образом, сейчас задача сводится к получению и использованию тяжёлого водорода в размерах порядка одной тонны».

Иными словами, Абрам Фёдорович стал убеждённым сторонником тех, кто утверждал, что только контакт урана с тяжёлой водой может привести к успешной цепной реакции. Как мы уже говорили, точно такой же точки зрения (как вскоре оказалось, ошибочной) придерживались и немецкие физики, которые основывались на выводах Вальтера Боте.

Разумеется, Иоффе и его единомышленники знать об этом не могли. И продолжали вести дискуссии, убеждая своих оппонентов в необходимости срочно задуматься о том, как получить тяжёлый водород в необходимых количествах.

Атомные идеи харьковчан

Летом 1940 года советские физики с интересом обсуждали очередную статью Зельдовича и Харитона, напечатанную в «Журнале экспериментальной и теоретической физики». В ней профессора-теоретики утверждали что…

«… время сближения двух урановых масс… вряд ли удастся сделать хотя бы сравнимым со временем разгона реакции».

Непосвящённым эта малопонятная фраза не говорила ни о чём. Но специалисты-ядерщики поняли, что авторы статьи в «ЖЭТФ» сомневались в самой возможности осуществить атомный взрыв. Дескать, практически невозможно сблизить с необходимой скоростью две докритичные массы урана. Нейтроны движутся гораздо быстрее, говорили Зельдович и Харитон и делали вывод, что урановый взрыв – вещь весьма и весьма
Страница 39 из 40

проблематичная.

На горячие головы сверхоптимистов, всё ещё надеявшихся поставить цепную ядерную реакцию на службу человечеству, статья в «ЖЭТФ» выливала ещё один ушат холодной воды.

Однако весьма неутешительные выводы советских теоретиков на зарубежных учёных никакого впечатления почему-то не произвели. И работы по созданию урановой бомбы на Западе продолжались. С той же настойчивостью и с таким же азартом.

А раз так, то очень скоро начали приносить первые плоды те «семена», что были посеяны начальником научно-технического отдела Управления госбезопасности НКВД Леонидом Квасниковым. Позднее он вспоминал:

«… в 1940 г. из Лондона от резидента Горского пришли первые материалы на мой запрос. Считаю большим успехом нашей разведки, что мотивированное письмо английских учёных Пайерлса, Хальбана и Коварского о необходимости начала развёрнутых работ в государственном масштабе по созданию ядерного оружия практически одновременно легло на стол Черчилля и на мой стол в Москве».

В шифровках лондонского резидента речь шла о физиках-антифашистах, настойчиво призывавших правительства приютивших их стран форсировать процесс создания уранового оружия.

А почему советское правительство никто не «призывал»?

Или немцев в СССР было слишком мало?

Или физики среди них отсутствовали?

Физиков, выходцев из Германии, в Советском Союзе было предостаточно. Об их драматичной судьбе мы уже говорили: кто-то был арестован, а затем расстрелян, кто-то находился в застенках НКВД.

После подписания пакта «Молотова-Риббентропа» этих людей стали депортировать в «дружественную» Германию. Так, 5 января 1940 года был передан в руки гестапо Александр Вайсберг. Через три месяца (25 апреля) та же участь постигла и Фридриха Хоутерманса.

На свободе остались единицы.

Поступали ли от них призывы к советскому правительству?

Поступали!

И сохранились свидетельства о существовании таких призывов, причём довольно требовательных. Взять, к примеру, предложения доктора Ланге.

Фридрих Фридрихович Ланге (коллеги его называли просто Фриц Фрицевич) был хорошо знаком со многими ведущими физиками Германии, внимательно следил за тем, что делается по урановой тематике в гитлеровском Третьем Рейхе. Являясь научным руководителем Лаборатории ударных напряжений УФТИ (ЛУНа), Ланге постоянно побуждал своих коллег активнее включаться в работы по атомному ядру.

И 22 августа 1940 года один из сотрудников ЛУНа кандидат физико-математических наук Виктор Андреевич Маслов отправил в Академию наук СССР заявку. Она начиналась с весьма категоричного утверждения, переходящего в не менее категоричное требование:

«Главным вопросом урановой проблемы, решению которой должно быть уделено максимальное внимание, является в настоящее время разделение изотопов урана. Для решения этой проблемы необходимо немедленно сделать следующее…».

Далее перечислялось девять настоятельных «требований».

Своим жёстким императивным тоном заявка Маслова очень напоминает подписанное Сталиным Распоряжение ГКО № 2352сс «Об организации работ по урану» от 28 сентября 1942 года (речь о нём – впереди). Единственное отличие состоит, пожалуй, в том, что в сталинском документе – восемь пунктов, а в масловском – девять.

Что же предлагал требовательный харьковчанин?

Пункт 1-ый: «Поручить одному или нескольким институтам (в зависимости от того, насколько… эта задача покажется трудной) заняться получением жидких и газообразных соединений урана,…».

Пункт 2-ой: «Предложить одному из институтов заняться разработкой центрифугального метода… разделения изотопов урана».

Поскольку кроме «центрифугального метода» в ЛУНе разработали ещё и «циклотронный», в заявке (в пункте 4-ом) говорилось:

«Предложить УФТИ создать (немедленно) условия тт. Ланге и Маслову для проверки и разработки циклотронного метода разделения изотопов. Отпустить УФТИ для этой цели 50 тыс. рублей. Наряду с этим выяснить возможность для Ланге проверить его метод на циклотроне Радиевого института АН в Ленинграде. Для этого на этом циклотроне понадобится только на время изменить частоту поля».

Не был забыт в заявке и Игорь Курчатов. Он упомянут в пункте 6-ом:

«Поручить лаборатории И.В. Курчатова вести работы по окончательному выяснению возможности возбуждения цепной реакции в природной смеси изотопов урана».

Но, пожалуй, больше всего изумляет (своими актуальностью и своевременностью) 7-ой пункт масловских «требований»:

«По примеру заграницы засекретить работы, связанные с разделением изотопов урана».

Вот так! Чётко, убедительно и категорично!

В том, что негласным соавтором этой записки был Фриц Ланге, вряд ли стоит сомневаться. Просто деликатный немец решил не связывать своё зарубежное происхождение с секретными предложениями оборонного характера.

Так что выходит, что в середине 40-х годов советские физики тоже выдвигали проекты, касавшиеся ядер урана. Смелые и перспективные!

Как же отнеслись к ним те, кто командовал тогда советской наукой?

Авторитетное мнение учёных

Заявка Маслова попала в секретариат Президиума Академии наук. Его начальник, Петр Андреевич Светлов, был по профессии инженером-электриком (окончил в 1936 году Московский энергетический институт) и в ядерных делах, конечно же, не разбирался. Поэтому он обратился к компетентным специалистам, каковыми, по его мнению, были академик А.Ф. Иоффе и профессор А.П. Виноградов. Их Светлов и попросил дать свои авторитетные заключения «о положении проблемы использования внутриатомной энергии урана».

Александр Павлович Виноградов, хотя и был геохимиком, о «ядерной проблеме» знал не понаслышке, так как неоднократно участвовал в поисках урановых месторождений. Его записка начиналась с заявления весьма осторожного:

«Проблема использования внутриатомной энергии до сих пор являлась в значительной степени отвлечённой».

Далее профессор сообщал, что «…техническое использование этой энергии предполагает решение вопроса о методе получения U-235 в любых количествах. Этот вопрос в нужной мере не решён».

Затем Виноградов напоминал и о своём вкладе в решение этого заковыристого «вопроса»:

«…мною было предложено в своё время разделение урана на изотопы термодиффузионным методом».

Заканчивалась записка выводом:

«… будущее использование U-235 возможно лишь при наличии достаточных запасов урана в стране. Запасы его не выявлены».

Иными словами, в отзыве профессора оптимизма было мало. Виноградов рекомендовал отложить любой (даже самый заманчивый) проект до тех пор, пока «ядерная проблема» не будет окончательно проработана в теоретическом плане.

Документ, составленный академиком Иоффе, тоже не давал больших надежд на скорое решение «уранового вопроса». Зато был исключительно деловым, поскольку в нём подробно рассматривалась суть вопроса:

«В ответ на Ваш запрос о положении проблемы использования внутриатомной энергии урана сообщаю:

1. Основными специалистами, к которым прежде всего следует обратиться, являются И.В. Курчатов (ЛФТИ) и его сотрудники Флёров и Петржак, Зельдович и Харитон (ЛИХФ)».

Далее Абрам Фёдорович излагал (в пяти пунктах) причины, которые, по его мнению, препятствуют продвижению уранового
Страница 40 из 40

дела вперёд. В частности, он писал (исходя из выводов всё тех же Зельдовича и Харитона), что единственным материалом, способным осуществить цепную реакцию в уране…

«… следует считать тяжёлый водород (дейтерий). Потребуется большое количество его (порядка тонны), для изготовления которых необходимо затратить около 1 миллиона рублей и электроэнергию, даваемую Днепрогэсом в течение суток».

Ссылка на Днепрогэс, вне всяких сомнений, делалась для того, чтобы у тех, кто будет читать эту записку, не осталось никаких иллюзий относительно затрат, которые потребуются на осуществление атомного проекта.

Затем следовал вывод, звучавший не так уверенно:

«Таким образом, возможность технического использования энергии урана нельзя считать исключённой при настоящем состоянии наших знаний».

И перечислялись мероприятия (также в пяти пунктах), необходимые «для форсирования этой проблемы».

Завершалась записка рекомендацией:

«Общее руководство всей проблемой в целом следовало бы поручить И.В. Курчатову как лучшему знатоку вопроса, показавшему на строительстве циклотрона выдающиеся организационные способности».

В наши дни на эти слова академика Иоффе ссылаются очень часто. Дескать, смотрите, задолго до практического развёртывания работ по созданию советской атомной бомбы Абрам Фёдорович предлагал именно Курчатова в качестве руководителя такого архисложного дела.

Да, Иоффе действительно предлагал.

Но обратим внимание на то, как он это делал.

В его записке вслед за словами: «возможность технического использования энергии урана нельзя считать исключённой», шли слова: «общее руководство всей проблемой в целом следовало бы поручить…».

Что они означают?

Только одно: Абрам Фёдорович имел в виду не научное, а всего лишь «общее» руководство «техническими» вопросами. Он по-прежнему не видел в Курчатове учёного, способного на гениальные озарения. Считая его всего лишь «лучшим знатоком вопроса» и «выдающимся организатором», не более того.

Когда оба заключения (Виноградова и Иоффе) поступили в Академию наук, Светлов приложил к ним заявку Маслова, подшил к делу и сдал в архив. При этом, видимо, полагал, что поступил абсолютно правильно. Ведь если даже сам академик Иоффе сомневается, что можно говорить о каком-то Маслове, кандидате наук 27 лет от роду! Мало ли что могло взбрести ему в голову? К тому же кандидатов в стране – пруд пруди, а Академия – одна.

Однако в Харькове думали иначе. И в Москву полетело новое письмо. На этот раз уже от научного руководителя ЛУНа Фрица Ланге. В его письме не было ни слова о важности (для обороны страны) «урановой проблемы», а лишь сообщалось, что разделять изотопы урана, по мнению харьковчан, лучше всего с помощью центрифуги.

Забегая вперёд, скажем, что «центрифугальный метод» спустя годы будет признан самым эффективным из всех существовавших на тот момент, и атомная отрасль СССР возьмёт его на вооружение. Но в 1940-м аргументы доктора Ланге ни на кого не произвели впечатления. Предлагавшийся им «метод» был воспринят как очередной заумный «прожект» с весьма неясными перспективами. И письмо научного руководителя ЛУНа с лёгким сердцем положили туда, где уже покоилась масловская заявка, то есть под сукно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/eduard-filatev/bomba-dlya-dyadushki-dzho/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.