Режим чтения
Скачать книгу

Гнездо Феникса читать онлайн - Евгений Филенко

Гнездо Феникса

Евгений Иванович Филенко

Мир галактического консула #2

На планете Арнеб 3 судьба сводит Кратова, обслуживающего галактические маяки, с подругой детства Еленой Климовой, которая стала командором Звездного Патруля. А затем приключения на сумасшедшей планете Уэркаф окончательно приводят его к мысли о возвращении в социум и смене профессии. Кратов видит работу ксенологов вблизи и сам участвует в ней по мере сил. Он понимает: это и есть его призвание.

Часть первая

Отряд амазонок

1.

– Пантавры, – сообщил Грант. Губы его затряслись, и потребовалось некоторое время, чтобы он смог продолжить. – Два потока. Один будет здесь через полчаса, а другой накатит к обеду. Если только не прибавит прыти. Потом они столкнутся лоб в лоб, и получится танковое сражение под Прохоровкой.

Кратов молча потянул к себе фогратор и вставил в него новую батарею взамен наполовину истраченной.

– Ох, и надоел же ты мне, – сказал он в пространство.

– Кто – я? – опешил Грант.

– Да нет, фогратор.

– «Вот теперь-то тебе хана», – сказал ему внутренний голос, – растерянно бормотал Грант. – Думаешь, мне это не надоело? Ну что они к нам привязались?! То всякая ползучая дрянь, то тараканопауки ублюдочные… И вот теперь эти красавцы!

– Надо вызывать Патруль, – откликнулся Кратов. – Времени у нас с тобой осталось ровно до второго потока. Патруль в нашей глухомани, конечно, великая роскошь. Но мало ли что – вдруг да кто-нибудь и подхватит нас на автоаларм. А первый поток я хоть как, но должен отвалить.

– На плоддер-посте нас за Патруль не пожалуют. Сам знаешь – Кодекс чести…

– Можешь выйти на стену, – ядовито посоветовал Кратов, – и продекламировать его пантаврам. Постатейно. Авось проникнутся. Или, что еще лучше, напугаются. Твоя дикция деморализует кого угодно. Маяк должен работать – вот в чем на данный момент состоит наша честь.

– Это так, – помедлив, согласился Грант. – Тогда я пошел к передатчику. А ты действуй. Я тебе потом помогу. Ничего, брат-плоддер, как-нибудь отстреляемся!

– Ну еще бы, – поддакнул Кратов. – Ты у нас стрелок знатный… – он постоял, задумчиво покачивая фогратором. – Если только не будет третьего потока.

– Не дай Господь, – быстро проговорил Грант и плюнул через левое плечо.

Кратов вышел на воздух и замер, прислушиваясь к мерному тысячелапому топоту. Раструб фогратора лежал у него на локтевом сгибе. Стена пока еще скрывала пантавров от его глаз, и Кратов очень надеялся, что она сдержит хотя бы первую атаку. Стена вокруг маяка была сложена из гранитных валунов, намертво сплавленных и для верности прошитых металлической арматурой. От времени камень кое-где подернулся рыжеватым мхом, на подножие стены взбегали нанесенные ветрами и уже слежавшиеся земляные буруны. Защитный вал строился на совесть, на века, и трудно было даже вообразить, что найдется сила, способная хотя бы слегка ущербить его.

Однако головной пантавр, пантавр-вожак, вошел в стену, как нож в масло, как океанский лайнер во встречную волну. И, не задерживаясь в облаке гранитных брызг ни на миг, продолжал свое страшное всесокрушающее, всевытаптывающее, всесминающее движение.

…Если бы пантавры умели проделывать свои миграции шеренгой, если бы в их крошечных мозгах шевельнулась хотя бы слабая тень мысли изменить вековечному инстинкту, этой планете пришел бы конец. Они выдолбили бы ее своими корявыми когтистыми лапами со шпорами, искрошили бы в труху все деревья, срыли бы тяжелыми башками в костяных жабо все горы и холмы под основание, обратили бы этот мир в идеально круглый и предельно мертвый шар. Но природа благоразумно наложила вето: запретила пантаврам выстраиваться на бегу даже по двое, и планета убереглась. Лишь пролегли там и тут вдоль магнитных линий ровные, утоптанные, почти накатанные – что, должно быть, доставило много неприятных минут ксенологам из первых миссий – дороги шириной как раз в одного взрослого пантавра…

Но теперь инстинкт отказал, и пантавры неслись на Галактический маяк.

Живой айсберг из узловатых мышц, закованных в чешуйчатую броню, навис над Кратовым, и тот впервые увидел кошмарную морду пантавра так близко – в нескольких метрах от себя: храпящее бородавчатое рыло в бурой пыльной пене, налитые дурной кровью глаза и чертову уйму стертых и недавно отросших, переплетенных в бурелом клыков, рогов и хрящей.

И это было страшно.

Кратов даже выругаться не успел. Он только ахнул и попятился. Но за его спиной оставалась лишь металлическая скорлупка маяка, последний клочок Земли в этом спятившем мире, а внутри маяка сидел Грант и звал на помощь на всех волнах, какие доступны были передатчику. Поэтому, покуда ошалевшее от ужаса тело Кратова продолжало пятиться, его руки вскинули фогратор, уперли приклад в плечо, а палец деловито нажал на спуск.

Все растворилось в фиолетовом сиянии, но глаза были предусмотрительно прикрыты – они вообще мечтали бы плотно закрыться, чтобы не видеть этого кошмара, еще в тот момент, как пантавр-вожак прошел сквозь стену. И Кратов уберег их, а когда зрение восстановилось окончательно, он пожалел о том, что не ослеп, потому что прямо перед собой увидел оплавленный обрубок звериной туши, на котором уцелела лишь пара задних ног, и эти ноги все еще скребли по гранитному крошеву, толкая отсутствующее тело вперед, вперед, вперед…

Кратова замутило, закружило, продрало холодом под теплым комбинезоном, но времени на мелкие человеческие слабости не хватало, так как пантавр, шедший следом, вскинулся на дыбы, чтобы перескочить через агонизирующие останки вожака. Залп пришелся в тошнотворно сизое брюхо и вышиб его начисто – так, что сохранились лишь оскаленная в адовой ярости морда и опять-таки беспомощные задние лапы.

«Мамочка моя, – бормотал Кратов, – они же все тут передавят, и нас раздавят и не заметят…» Но все эти причитания происходили как бы между прочим, вне его сознания, которое было занято одним: как отразить атаку и уберечь маяк.

Это было уж никак не вообразимо – чтобы вдруг ни с того ни с сего хотя бы на минуту перестал работать Галактический маяк.

Третий пантавр уже перебирался через обугленные ошметки, мотая корявой башкой и неуклюже оскальзываясь. Кратов поймал его в прицел, судорожно сглотнул, прижмурился, и палец его почти утопил спусковую клавишу. Но в этот момент чуть левее стена взорвалась и разлетелась веером осколков, а в проломе возникла еще одна бешеная харя. Сразу два пантавра шли на Кратова, и это было невозможно с учетом всего, что было известно о пантаврах с их инстинктами. Так или иначе, инстинкты отказали напрочь, потому что гранит внезапно задышал, зашевелился, как живой, еще в одном месте.

– Да вы что, в самом деле?.. – прошептал Кратов. – Наза-ад!

Но пантавры не слышали. Утробно взревывая, они рысью двинулись на беззащитный купол маяка. Видя перед собой только его, как незначительную помеху на пути, а Кратова даже не замечая, не принимая в расчет. И в холки им било жаркое дыхание всего стада.

– Гадюки!!! – захрипел Кратов.

И снова вскинул опустившийся было фогратор. Обреченный, дошедший до последней точки, когда отступать можно только вперед, когда можно
Страница 2 из 17

броситься на амбразуру и под танк. Сам злой и страшный, как самый злой и страшный пантавр.

В этот завершающий миг и поспела помощь.

2.

Кратову показалось, будто натянулась до отказа и лопнула невидимая басовая струна. Где-то в небесах слегка притушили осатаневшее солнце.

И на мир упала вязкая, липкая пелена черного ужаса.

Фогратор выпал из рук Кратова, а сам он опустился на четвереньки, обхватил голову руками и ткнулся лицом в серую грязь, ощущая себя той же распоследней грязью. Ему хотелось взвыть волчьим воем – быть может, он и взвыл, сам того не слыша. В нескольких шагах от него посреди руин защитного вала гарцевали перепуганные пантавры, натыкались на незримый барьер безраздельно царившего над низиной страха и в панике уносились прочь, вскидывая бронированные задницы – подальше отсюда, на простор, в степь.

Не дотянув до маяка, отвернул и ударился в постыдное бегство второй поток, а за ним и третий, о котором никто еще не знал, потому что его прятал отдаленный лесок, обреченный было на потоптание, но уцелевший тем же чудом, что и маяк.

А невысоко в зените отрешенно, неподвижно висел небольшой кораблик патрульной службы Галактического Братства.

Когда все закончилось естественным порядком, он мягко спланировал на посадочную площадку, загаженную прокатившимся набегом, и с хрустом утвердился посреди нее на выдвинутых телескопических опорах.

Кратов оторвал лицо от земли. Медленно провел рукавом по лбу, стирая вместе с грязью остатки бесследно испарившегося страха. «Чего я разлегся», – брезгливо подумал он и поспешно поднялся, отряхиваясь.

Дверь купола, чмокнув, выпустила Гранта, перепуганного до смерти, на подсекающихся ногах, с вибрирующими поджилками, но – с фогратором в одной руке и с маленькой мезонной гранатой в другой.

– Спасение пришло вовремя, – объявил Грант и непринужденным жестом препроводил гранату в просторный карман своей куртки. – Распахнулась дверь, грянули выстрелы, и Детоубийца Кид рухнул замертво.

Из раскрывшегося люка корабля на землю спрыгнули двое, судя по нашивкам – командор и субнавигатор. Лица их были скрыты защитными масками.

– Вы так спешили, что едва не опоздали на поминки, – не унимался Грант. – Между прочим, маски можно снять, на кой хрен они тут…

– Могу я просить вас последить за своим лексиконом? – холодно осведомился командор. – Ваша брань была слышна еще за парсек отсюда.

Грант замер с разинутым ртом.

Отповедь была дана высоким, дрожащим от негодования женским голосом, райскими колокольцами прозвеневшим среди крови и разрухи, в этом несостоявшемся пекле… Затем командор с раздражением сдернул маску, и взорам явилось женское же загорелое лицо. Голубые глаза, черные брови, светлая прядка волос, тонкий прямой носик и трогательно пухлые перламутровые губы.

– Мама моя, – выдавил наконец Грант.

– Вы позволите пройти в помещение? – спросила женщина ядовитым тоном.

– Ну разумеется, – промямлил Грант. И тут его взгляд упал на еще сучившие лапами обрубки пантавров. – Океан извинений, – сказал он и метнулся было за купол, мимо остолбеневшего Кратова, но не успел. Его вывернуло наизнанку в нескольких шагах от тамбура.

Командор брезгливо поморщилась.

– Авгиевы конюшни, – произнесла она пренебрежительно. – Субнавигатор, наведите порядок. Мясо сжечь, камни убрать, посадочную площадку расчистить.

– Ясно, командор, – чирикнула субнавигатор, с плохо скрываемым любопытством стреляя по сторонам быстрыми, чуть раскосыми глазенками.

– А, вот еще один герой-космопроходец, – сказала командор, завидев Кратова. – Надеюсь, ваш пищеварительный тракт в порядке. Не откажитесь проводить.

Кратов с трудом стряхнул оцепенение, чувствуя себя так, словно по нему пробежалось-таки стадо пантавров.

– Я понимаю… – разлепил он серые губы. – У меня вся рожа в грязи, трудно узнать.

Командор застыла на полушаге, на полувздохе, как и была – вполоборота к нему. Невыразимо медленно маска гадливого отчуждения сползла с ее лица, чуть приоткрыв постороннему глазу изумление и растерянность.

– Шаровая Молния, – осевшим голосом промолвила женщина. – Котька Кратов… Боже, кем ты стал!

– А ты-то, – пробормотал Кратов.

– Ох, и когда же я сдохну… – в перерывах между спазмами сипел Грант, упершись для верности в покатую стену маяка руками и головой.

3.

Пряча раздражение, Кратов быстро поднялся на верхний ярус, где размещалось сердце маяка – гравитационный сигнал-пульсатор. Там он рассчитывал уединиться. Но подле контрольного пульта он застал гостью, рослую курносую девушку с двумя черными косицами. Заслышав шаги, она шустро обернулась и напустила на свою веснушчатую рожицу совершенно несовместимое с ней выражение солидности.

– Инженер-навигатор Летавина, – представилась она. – Провожу технический осмотр сигнального комплекса. Какие будут распоряжения?

Кратов мысленно взвыл.

– Что его осматривать, – буркнул он недружелюбно. – На то мы к нему приставлены.

– Следовательно, распоряжения отсутствуют, – констатировала соплячка и отвернулась.

– Следовательно… – проворчал Кратов, со злостью захлопывая дверь.

Он испытывал дурацкое ощущение, будто его вытряхнули из собственных штанов.

Годы, проведенные в плоддерах, отучили его делить с кем-нибудь ответственность за свое дело. А теперь, сунувшись в кают-компанию, он нашел там еще трех девиц, оживленно щебетавших на заковыристом «экспо» – галактическом жаргоне технарей, доступном только для посвященных. Завидев его, троица повскакивала с мест, отрапортовала должности и фамилии, а затем, согласно уставу Звездного Патруля, затребовала распоряжений.

У Кратова язык чесался скомандовать им выметаться из помещения маяка и вообще с этой шальной планеты куда подальше. Предпочтительно – домой, к мамочке, в куклы играть. Привести этот замысел в исполнение мешало болезненное воспоминание о том, как эти девочки недавно спасли ему жизнь.

Не обронив ни слова, он убрел в сторону бытовых отсеков.

Ему было просто необходимо чем-то занять себя, успокоить нервы. Продержаться хотя бы до возвращения Гранта, который вместе с командором и субнавигатором улетел на гравитре обозревать окрестности маяка. Можно было, разумеется, заточить себя в каюте, но там, в четырех голых стенах, Кратов гарантированно дозрел бы до такого градуса злости, что сорвался бы, потерял лицо, что непозволительно звездоходу, пусть даже и бывшему…

Тут ему припомнились слова Ленки Климовой – командора Климовой – насчет героев-космопроходцев, прозвучавшие в первые мгновения их встречи. Кратову сделалось невыносимо гадко, и он, тихонько постанывая от омерзения к самому себе, к чертову маяку, да и ко всему миру, поплелся в душ.

Толкнув маленькую сдвижную шторку, он успел расслышать легкий шелест водяных струй и разглядеть нечто белое и округлое. В следующий момент его с истинно мужской силой сграбастали за плечо, развернули и вышвырнули в коридор, будто котенка. Шторка расправилась, за ней сухо выстрелил замок и донеслось чуть слышное хихиканье. Напрочь сконфуженный, Кратов немного пробежал по инерции, пока не уткнулся в стену.

Тут его разобрало, и он
Страница 3 из 17

расхохотался. «Звездоход называется, – подумал он. – Брат-плоддер! Недоставало еще, чтобы рожу расцарапали». Ему сразу полегчало, удушливая пелена отвращения ко всему на свете растаяла, и он сразу вспомнил о массе дел, которые можно было переделать, никому не попадаясь на глаза.

Вернувшийся к обеду Грант застал его в каюте, где он, во вполне добром расположении духа, листал затрепанный до немыслимости сборник старояпонских хокку и танка, с которым не расставался ни на одной из планет. Грант был взмылен, взвинчен и красен от веселого бешенства.

– Да, да! – провозгласил он с порога. – Я знал, что в Звездном Патруле работают люди с тяжелым характером. Но чтобы до таких пределов, да еще женщины!.. По-моему, брат-плоддер, Внешний Мир в наше с тобой отсутствие допустил существенные пробелы в воспитании молодежи, и нам пора возвращаться, чтобы восстановить статус-кво. Лично я вырос в атмосфере всеобщего уважения к моей личности и, знаешь ли, не привык, чтобы меня, как нашкодившего щенка, ежеминутно погружали носом в лужицу.

– Заслужил, наверное, – спокойно отозвался Кратов. –

Стократ благородней тот,

Кто не скажет при блеске молнии:

«Вот она – наша жизнь!»?[1 - Басё (1644–1694). Пер. с японского В. Марковой.]

Надеюсь, сегодня ты следил за своим языком? Употреблял эвфемизмы?

– Следил и употреблял. И, увы мне, часто. В гравитре было очень душно, и я снова позавидовал твоему умению регулировать собственный теплообмен. Ну, понятно, ты звездоход, а я всего-навсего синоптик… Ведьма! – вдруг объявил Грант убежденно. – Как там у Чехова: «Извините великодушно, но она ведьма». Однако в таком оформлении, надо признать!

– О ком ты? – спросил Кратов невинным голосом.

Его напускное безразличие Гранта никак не обмануло. Все же они проработали вместе два года и до нюансов успели изучить друг у друга и выражение лица, и оттенки голоса.

– А то ты не знаешь, – произнес Грант с ухмылкой. – Хорошо, опустим это… на время. О чем я? Мы, безусловно, не самые крупные специалисты по гравитехнике. И что можно ожидать от заурядных смотрителей маяков, да еще плоддеров? Но ведь эти пташки вообще не имеют касательства к сепулькам! Тем не менее девочка инженер-навигатор Летавина смыслит в сигнал-пульсаторах не хуже моего. А шпарит на «экспо» так, что чертям тошно, словно выросла в орбитальном доке!

– Смыслить в чем-то на твоем уровне вовсе нетрудно, – заметил Кратов. – Особенно если учесть, что на каждом патрульном корабле стоят такие же сепульки, как наша, только поменьше.

– Я этого не знал. Да и откуда мне почерпнуть эти сведения? Я же синоптик. Послушай, брат-плоддер, ты часом не прихворнул? Что-то у тебя глаза опалесцируют. Или, быть может, ты врезался в кого-то из наших доблестных избавительниц?

– Ну что ты городишь, – вздохнул Кратов. – Как такое возможно?

– А вот теперь я в этом просто убежден. От моего орлиного взора не ускользнула некоторая романтическая затуманенность твоих очей. Врезался, и по самую макушку. Но только в кого? Имея некоторое представление о твоих пристрастиях, а также обладая отменным слухом, не изменившим мне даже в минуту телесной немощи, я делаю заключение, что это наш железный командор…

Грант ловко увернулся от прицельно пущенной в него подушки, подобрал ее и пристроил под локоть.

– Так вот, брат-плоддер, – сказал он. – Плохи твои дела. Лично я тебе не завидую.

– Что так?

– Это амазонки.

– Кто-кто?!

– Амазонки. Ты знаешь, что такое амазонки?

– Конечно, знаю, – пожал плечами Кратов. – Это такая река.

– Девственный ты человек, – промолвил Грант с презрением. – Это такое племя. Сплошь одни женщины.

– Что-то не встречал, – притворился Кратов.

– Они вымерли. Может быть, и к лучшему. Экстремистки, воительницы. Представляешь, по некоторым историческим свидетельствам они варварски выжигали себе правую грудь, чтобы удобнее было натягивать тетиву лука! Правда, у наших амазонок ничего похожего не наблюдается…

– Уже проверил!

– …ибо фогратором удобно пользоваться из любой позиции. А знаешь, как они поступали с мужчинами?

– Съедали, – фыркнул Кратов.

– Почти угадал. Вот и эта тигрица тебя съест. Видел, какие у нее зубки?

– А что, хорошие?

– Изумительные! Ну, сознайся, что я прав.

– Ты промахнулся, брат-плоддер, – усмехнулся Кратов. – Тебе простительно: ты же синоптик, а не психолог. И даже не ксенолог. Ксенологи тоже прекрасно разбираются в людях… Просто мы знакомы с командором Климовой без малого одиннадцать лет.

– Сколько?! – вскричал Грант. – Вот скука-то! Друзья детства, пробуждение чувств, первые прогулки под луной, платоническое дрожание случайно встретившихся рук…

– Второй промах, – констатировал Кратов. – Ты сегодня не в форме, брат. Когда я впервые увидел командора Звездного Патруля Елену Климову, она была еще никаким не командором, а всего лишь тощим нескладным подростком по прозвищу Ленка Драная Коленка, Лешка-Многоножка, а то и запросто – Леший. Так вот, в ту золотую пору никаких достоинств в ее фигуре, а тем паче в зубах, не усматривалось. Обладая гордым независимым характером, она постоянно лезла в наши суровые мальчишечьи игрища. Пока не наступила еще более золотая пора, когда внезапно раскрываются глаза на мир, на окружающих людей…

– Господи, – промолвил Грант. – Как давно все это было! И совершенно так же. В том, потустороннем мире.

– …В общем, тогда мы просто вышвырнули ее из нашей мужской компании. Мы напропалую влюблялись в сверстниц, и с непривычки сатанели от этих чувств, и творили безумства. И никому не было дела до того, что стало с Лешкой-Многоножкой. Ведь она еще не созрела для нас. А когда мы покинули родные пенаты, она все еще где-то там зрела, мы же все как один ринулись в региональное Училище Звездной Навигации и Разведки. Но поступил один лишь я.

– И стал героем-космопроходцем, – ввернул Грант.

– Не стал, к сожалению. Стал я, равно как и ты, плоддером. Сижу на маленькой планетке с пышной биосферой смотрителем Галактического маяка. Надзираю за сепульками, сиречь сигнал-пульсаторами. Постреливаю из фогратора глупых и оттого беззащитных зверушек. А она, поди ж ты, командор Звездного Патруля.

– Сегодня ты велеречив, как никогда, – заметил Грант. – В тебе чахнет писатель. По меньшей мере, мемуарист. Должен ли я сделать из всего услышанного вывод, что наш бронзовый командор тебе безразличен?

– Не надо мне от тебя никаких выводов, – сказал Кратов, протестующе выставив ладонь.

– А вот я так намерен рискнуть и подставить грудь под стрелу из колчана амазонки. По экспертным оценкам это примерно равноценно попытке подраться на кулачках с пантавром.

– Лучше бы ты сцепился с настоящим пантавром, – покачал головой Кратов. – По крайней мере, получилась бы коррида. А так тебя просто съедят.

– Съедят, это точно, – охотно согласился Грант. – Предварительно вымочив в винном соусе, обваляв в сухарях и поджарив на вертеле над угольками. Но неужели ты не видишь, какие сокровища пропадают втуне? У меня глаза разбегаются! Вспомни, когда мы с тобой в последний раз видели живую женщину.

– Месяц назад. На плоддер-посте Альтаир. Доктор Славина из Швейцеровской миссии.

– Как же,
Страница 4 из 17

милая старушенция с богатейшим жизненным опытом. Но я-то имею в виду молодую хорошенькую женщину, туго затянутую во что-нибудь этакое… пусть даже в скафандр.

– Плоддер, плоддер, – укоризненно произнес Кратов. – Где твоя честь? Мы добровольно ушли из Внешнего Мира за барьер отчуждения, оборвав узы родства и дружбы, и нет для нас иного образа жизни, нежели труд…

– Все верно, – вздохнул Грант. – Добровольно ушли, то-се… А как порой хочется назад!

– Никто тебя не задерживает. Ты волен выбирать свой путь, как тебе велит твоя совесть.

– Еще рано, – сказал Грант. – Нет мне покуда возврата. Но все же преступно допускать в Галактику женщин, особенно в Звездный Патруль. Это провокация, дьявольский искус. Галактика – экологическая ниша мужчин. И спасать здесь приходится опять-таки мужиков. Зачастую подернутых плесенью в многодневном своем затворничестве на пустых и скучных планетах. Почему этим должны заниматься красивые женщины?

– Это я как раз понимаю, – сказал Кратов. –

Пусть жалок раб в селении глухом,

Далеком от тебя, как своды неба эти!..

Но если женщина небес грустит о нем,

Я вижу в этом знак,

Что стоит жить на свете![2 - Отомо Якамоти (718–783). Пер. с японского А. Глускиной.]

Нет лучшего лекарства для мужчины, чем красивая женщина. Только не для плоддеров.

– На связи субнавигатор Ким, – хрустально прозвенел интерком. – Обслуживающий персонал маяка приглашается на совещание в кают-компанию. Конец связи.

– Субнавигатор Ким, – повторил Грант мечтательно. – Джемма Ким. Такая вся… По-моему, нормальная девушка. Во всех смыслах. Не то что этот айсберг самомнения, командор Климова. По прозвищу Лешка-Ложноножка. А я привык ставить перед собой только реальные задачи. Ты меня понял, брат-плоддер… по прозвищу Шаровая Молния?

– Я тебя не слышал, брат-плоддер, – буркнул тот, поднимаясь.

4.

Кают-компания Галактического маяка никак не была рассчитана на такое скопление народа. Иконописное лицо командора Климовой выразило сдержанное недовольство, когда ее слегка потеснили и чье-то мощное и жесткое колено уперлось ей в бедро под маленьким столиком. Круглая мордашка субнавигатора Джеммы Ким, напротив, излучала всевозможное дружелюбие.

– Начнем, – сказал Кратов. – Галактический маяк М28365, модель «Огонь Амирана», снабжен постоянно-группово-проблесковым сигнал-пульсатором класса «девять-девять», обслуживает сектор пространства в двадцать пять кубопарсеков. Учрежден на планете Арнеб-3 в 101 году, то есть тридцать один год назад, обнесен защитным валом, каковой давеча был публично предан разрухе и поруганию.

Командор слушала его доклад, прикрыв глаза и чуть заметно кивая.

– Маяк работает в автоматическом режиме, – продолжал Кратов скучным голосом. – Раз в трехгодичный цикл он подвергается профилактическому осмотру. Ответственность за его бесперебойное функционирование принял на себя Плоддерский Круг. Мы прибыли сюда две недели назад, осмотр в целом завершен, и если бы не капризы местной биосферы…

– Это не капризы, – вставила Джемма Ким.

Кратов умолк. Его хмурый взгляд упал за окно, мимо которого ползли клубы жирного бурого дыма: кто-то из амазонок дожигал фограторами туши пантавров.

– Вам из Галактики виднее, – произнес Кратов наконец.

– Вместе с коллегой Грантом мы обследовали состояние маяка, – заговорила командор, – а также изучили окрестности. И нашли все это крайне неудовлетворительным.

– Да неужто! – оживился Грант, моментально справившись с одолевавшей его зевотой. – Но я этого не находил.

– Место для маяка избрано исключительно неудачно, – говорила Климова, игнорируя его реплику. – В низине, между миграционными путями! Обитаемая планета, нестабильное светило… Вы просто были обречены на погром.

– Упрек не по адресу, – возразил Кратов. – Маяк строили не мы, и Плоддерский Круг не несет ответственности за его расположение и архитектуру. Дело нашей чести – любой ценой обеспечить его функционирование, как я это уже подчеркивал. Маяк простоял благополучно более тридцати лет. Кто мог предположить, что у пантавров изменятся привычки?

– В природе такое случается, – заметила Джемма Ким. – Все достаточно тривиально. Вспомните события последних дней, и многое прояснится.

– Что-то не хочется, – признался Грант.

– Извольте, – сказал Кратов. – Сперва пришли змеи – хотя скорее они походили на червей с глазами. Их было много.

– Бр-р-р! – Джемма передернула плечиками.

– Потом какие-то золотистые ящерки, довольно приятные на вид. И на вкус… Потом местные насекомые, плод греха таракана и паука, средними размерами с хорошую охотничью собаку. Все это с интервалами в несколько часов, и каждый раз – тучами. Такого никогда не случалось.

– За тридцать лет, возможно, и не случалось, – промолвила Джемма. – Но в истории планеты – наверняка, и не однажды. Обычная экологическая катастрофа.

– Как, как вы сказали? – переспросил Грант. Он старательно рисовал грифелем на листе белого пергамента субнавигатора Ким попеременно в анфас и в профиль, и даже один раз с затылка.

– Здешнее ваше солнышко, белая звезда Арнеб, пошло пятнами. Радиационный всплеск накрыл планету. И все инстинкты у животных дали сбой. Бедное зверье косяками устремилось в вашу низину. Быть может, проснулись какие-то защитные метаинстинкты.

– «Ваше солнышко, ваша низина», – проворчал Грант. – Сдались они нам…

– И как надолго эти пятна? – осведомился Кратов.

– Трудно предугадать. На год, на два. А потом все сначала: стабилизация – кризис. У нас на Земле от подобных эксцессов, между прочим, вымирали динозавры.

– Предварительно истребив все случившиеся поблизости Галактические маяки, – вставил Грант. – Что же теперь – сворачивать работы?

– Я всегда высказывалась против практики размещения Галактических маяков на обитаемых планетах, – заявила Климова. – Конечно, процедуры обслуживания значительно упрощаются, но это – мнимая выгода… И в данном эпизоде мое мнение, к сожалению, решающим не окажется.

– Да уж, разумеется, – с легким раздражением сказал Кратов. – Когда закладывался этот маяк, никого из здесь присутствующих еще на белом свете не было.

– Есть предложение, – сказала Джемма Ким. – Если вы помните, нам удалось рассеять пантавров инфразвуковой атакой, при помощи генератора «шатагхни»… – Грант мигом все припомнил и смущенно закашлял. – Поэтому имеет смысл смонтировать на маяке импульсную инфразвуковую головку. Если пантаврам или кому-либо еще из милых обитателей этих мест снова не понравится внешний вид маяка и они захотят переделать его по своему вкусу, головка отобьет им охоту к излишней инициативе. Со временем дискомфорт при посещении этой низины осядет у них в инстинктах, и к маяку вообще утратят интерес.

– Занятно, – усмехнулся Кратов. – Только где мы возьмем в нашем скудном плоддерском арсенале детали для спешного сооружения какой-то чертовой головки?

– Мы вам поможем, – сказала Джемма. – Завтра днем у вас будет готовая инфразвуковая головка. И даже со следящей системой.

– А чтобы как-то стабилизировать экологию, – сказала Климова, – хотя бы на время, пока будет решаться вопрос
Страница 5 из 17

о целесообразности сохранения здесь маяка, уместно будет распылить в верхних слоях атмосферы отражающие облака. Например, из бария. Они смягчат поток жесткого излучения, и он перестанет досаждать местной фауне.

– Разумеется, – покачал головой Грант. – Вы же у нас на все руки мастера.

– Мастерицы, – невозмутимо поправила его Климова. – Приступайте, субнавигатор.

Грант конфузливо крякнул и тоже полез из своего угла.

– Неловко как-то, – пробормотал он, предупредительно уступая дорогу девушке. – Мы же вроде тут хозяева. Пойду помогу.

5.

– Странно, – вдруг сказала командор Климова, глядя им вслед.

– Что странно? – спросил Кратов.

– Нелепая традиция – пропускать женщину вперед. Откуда она взялась? Это же противоестественно, противоречит биологической концепции полов. Первобытный охотник не мог позволить хранительнице очага и продолжательнице рода выйти из пещеры прежде себя. Там ее мог подстеречь хищник. И в дальнем космосе это правило должно бы возродиться. Но нет…

– Не нужно требовать чересчур многого от Гранта, от меня и от любого другого мужчины. Мы привыкли к иному правилу: место женщины, хранительницы очага и матери, – у очага, на Земле, а не в дальнем космосе.

– Ересь, – сказала Климова недовольно. – Впрочем, извините. У нас не так много времени, чтобы расточать его на лирику. Пора заняться делом.

– Ленка, – позвал Кратов. Неожиданно даже для самого себя.

И снова, как тогда, увидел, как внезапно замерла командор – на полушаге, на полувздохе.

– Слушаю вас, – произнесла она казенным голосом.

– Откуда ты здесь? Ты – и в Звездном Патруле?

Она улыбнулась краешком рта – или ему просто показалось. Или очень захотелось увидеть на ее лице улыбку. Пусть даже слабый намек на улыбку.

– А вы… – она тряхнула головой, делая над собой усилие. – А ты не понимаешь?

– Ни черта, – сознался Кратов.

Он не ошибся: улыбка наконец-то проступила на губах командора. Насмешливая, недобрая. Не та, какую он желал бы видеть.

– Еще бы, – сказала Климова. – Это нелегко понять. Особенно если изобразить в лицах. Тощая голенастая девчонка с соломенными косичками. Вечно ободранные коленки, облупленный нос… – Кратов вспомнил давешний разговор с Грантом и конфузливо крякнул. – А рядом? Ну конечно же он! Косая сажень в плечах, литые мышцы под атласной кожей, умный саркастический взгляд, полная уверенность в себе и собственном будущем. Ну как тут не влюбиться?!

– Что, что? – переспросил Кратов.

– …И вот он с блеском поступает в Училище Звездной Навигации и Разведки. А как же иначе? Отныне ему всегда быть на переднем крае, ибо где же еще ему быть? А вот девчонку, очертя голову кинувшуюся следом, туда не взяли. Не берут в Галактику таких глупеньких и слабеньких! Еще и посмеялись над ее нелепой фантазией. «Ах, та-а-ак?! – подумала она. – Ну, я тебе докажу…»

– Мне доказать? Что?..

– Пока еще ничего особенного. Так, вообще – доказать. Но девчонку ждал поворот от ворот – много раз, пока ей, бедной дурочке-дурнушке, не захотелось доказать уже всему белому свету, что косая сажень в определенных местах и всякие там литые мышцы – еще не главное… Лирика все это, коллега. Или как тебя теперь называть – брат-плоддер? Никчемная слюнявая лирика.

– Ленка, – пробормотал Кратов. – Я же ничего не знал.

– Воображаю, как бы ты покатывался, рискни я хотя бы намекнуть на мое небезразличие к тебе? Ты же в ту пору млел подле своей рыжекудрой Юлии… Но дело прошлое. Давно уж нет никакой Ленки. Ничего нет. А есть командор Звездного Патруля Климова и брат-плоддер Кратов. Да еще, пожалуй, почти угасшее эхо воспоминаний, долетающее к нам из детства.

– Полузабытые маяки, – со злостью проговорил Кратов. – Никому, кроме историков, не известные планеты. Месяцы и годы полного отчуждения. Вот он, мой передний край! Вот на что сгодились мои мышцы!

– Плохо они сгодились, – заметила Климова. – Даже против пантавров.

– Ленка, – сказал Кратов. – Конечно, ты права, ничего уже нет. И быть не могло… Но кто же ты теперь? Амазонка? Знак беды или надежды?

– Эхо, – снова улыбнулась Климова. – Только эхо.

6.

Низину частоколом обступал лес, кое-где побитый недавним набегом пантавров. Сквозь прорехи до самого горизонта видна была голая степь. И это был почти земной лес, в котором росли деревья как деревья, чьи замшелые от времени и сырости стволы на громадной высоте пушились голубыми, а иной раз – и привычно зелеными кронами. А между стволов уже взламывала наслоения палой хвои молодая, мягкая еще, но настырная поросль.

Вот только птицы не пели. По какому-то странному капризу эволюции они здесь не возникли.

– Какой запах! – сказала Джемма. – Почти земной. Правда?

– Неправда, – сказал Грант.

– Да ты просто не помнишь.

– А ты?

Девушка не нашлась, что ответить.

По представлениям Гранта, изрядно размытым годами отчуждения, неоткуда было взяться такому запаху – дикому, горячему, разнузданному – на старушке Земле. На планете, умудренной опытом тысяч и тысяч лет цивилизации. Все же здесь был первобытный лес, поднявшийся и окрепший в юном, ничего толком не изведавшем, не пережившем мире.

Просто девушка по имени Джемма Ким залеталась, замоталась по Галактике. Да и сам-то Грант уже почти растерял из памяти за бесконечными инозвездными калейдоскопами и свой домик в мандариновой роще, и ледяную речку, берущую начало от высокогорных ледников. И частенько по ночам клял черными словами все эти чужие расчудесные пейзажи, горели бы они синим пламенем.

Грант склонился и поцеловал Джемму, очень удачно угадав ей в абрикосовую теплую щеку. Голова у него шла кругом.

– Так редко удается попасть на какую-нибудь зеленую планетку, – пожаловалась Джемма. – Чтобы тишина, чтобы елочками пахло, чтобы ветерок погонял облачко по синему небу.

– Нубилус вентус, – прокомментировал Грант. – Ветер, несущий облака. Елочками, допустим, здесь тоже не пахнет. Все эти деревья на самом деле какие-нибудь ненормальные по нашим понятиям хвощи.

– А почему бы тебе не рассказать, как ты очутился в плоддерах? – вдруг спросила Джемма.

– Настоящие плоддеры никому об этом не рассказывают. Если я здесь, значит нет мне другого места. Разве что в могиле. Но туда я не хочу. Я синоптик, Джем. Как ты полагаешь, может синоптик учудить такое, после чего ему тошно будет жить среди людей?

– Не знаю, – пожала плечами девушка. – Наверное, ты ошибся в прогнозе?

– Я совершил преступление. Ты сейчас гуляешь с убийцей. Тебе не страшно?

– Ну какой из тебя убийца? Тоже придумал… Настоящий убийца – это выродок, нравственный мутант. Разве ты таков?

– Нет, – Грант усмехнулся. – Но кому от этого легче? Мне? Тем, кто погиб? Их детям и женщинам? Или возьмем, к примеру, Кратова…

– Вот он бы мог, наверное, – неожиданно сказала Джемма.

– Почему? – опешил Грант.

– Вспомни, какие у него глаза. Жесткие, ледяные. Как прицел у фогратора!

– Видела бы ты, как он с этим фогратором управляется, – пробормотал Грант. – Был у нас инцидент… Это звездоход, Джем. Не в пример твоему блестящему командору, что бы она себе ни воображала. У него есть одно качество. Не пойму только, прекрасное или пагубное. Он ненавидит отступать. И когда
Страница 6 из 17

его загоняют в тупик, он переходит в контратаку, причем такую отчаянную и яростную, что одерживает победу. Любой ценой. И я не думаю, что он отдал бы маяк пантаврам, даже если бы вы опоздали. Хотя мне в голову не идет, как бы он этого добился… Но ты не права: он такой же человек, как и я. И ему тоже трудно в изгнании.

– Может быть. Но кому могло понадобиться загнать его в тот тупик, из-за которого он здесь, а не в Галактике?

– Давай лучше о тебе, – славировал Грант. – Разве тебе легко в твоем Патруле? Здоровенные мужики сбегают оттуда в Звездную Разведку! А вы со своим девичником как-то держитесь.

– Нелегко, – согласилась Джемма. – Но зато ощущаешь себя сильной, умелой, независимой…

– Шустрой на всякие придумки, – поддакнул Грант. – Вроде инфразвуковой защиты. А вот классики утверждают, что-де сила женщины – в ее слабости.

Джемма остановилась, держась за его руку. Ее гладко причесанная головка едва доставала Гранту до плеча.

– Надо подумать, – сказала девушка. – Как-нибудь на досуге. Наверное, классики выступали опять-таки с позиций мужчин. Они же все как на подбор мужчины.

– Особенно Сафо, – промолвил Грант. – Нет, лучше Ахматова:

Из ребра твоего сотворенная,

Как могу я тебя не любить?

– У Ахматовой есть и совсем другое, – лукаво улыбнулась Джемма. –

Тебе покорной? Ты сошел с ума!

Покорна я одной господней воле.

Я не хочу ни трепета, ни боли,

Мне муж – палач, а дом его – тюрьма.

Вообще-то иногда хочется чего-нибудь такого… как сейчас. Только не вздумай цитировать своих классиков при нашем командоре!

– Очень нужно, – фыркнул Грант. – Не стану я с вами, амазонками, дискутировать. Еще съедите! Мне достаточно сознания того, что за моими плечами многовековой опыт предков. Гены еще скажут свое веское слово. И всем вам, во главе с вашим великолепным командором, предстоит тетешкаться с розовыми ляльками. И умильно сюсюкать, слушая их агуканье.

– Исключено. Тетешкайтесь сами!

– Ты не амазонка, – сказал Грант, обнимая ее за круглые плечи и привлекая к себе. – Ты болтушка.

Его пальцы вдруг сами собой наткнулись на застежку комбинезона и довольно легко с ней совладали. Под жесткой снаружи, но согревающе-мягкой внутри тканью, к его удовольствию, была сразу девичья кожа, смуглая и тугая, и больше ничего существенного. Пока он, обмирая от нетерпения, совлекал комбинезон и все несущественное и касался раскаленными ладонями этой кожи, Джемма стояла неподвижно и спокойно, не помогая ему, но и не препятствуя, впрочем. Лишь на лице ее застыло выражение терпеливого любопытства.

7.

– Это я, – сказала командор Климова, стоя в дверях. – Не ожидал?

В простом белом платье на манер сарафана, со свободно распущенными по плечам светлыми волосами, она выглядела здесь пришелицей из иного мира. Из Внешнего Мира…

Кратов рывком поднялся и потянулся за брошенным в угол свитером.

– Не беспокойся, – произнесла Климова. – Своими бицепсами ты меня не шокируешь. Хотя кожа у тебя далеко уже не атласная… Корабль сейчас на орбите. Наш инженер, Зоя Летавина, обрабатывает термосферу. Я там не нужна. Где можно присесть?

– Я потеснюсь, – пробормотал Кратов и неловко умостился на углу койки. – Зажечь свет?

– Не надо. Я хорошо вижу в темноте, а ты… Зачем тебе разглядывать меня?

– Я тоже хорошо вижу в темноте, – сказал Кратов.

Она села, подперши кулаками подбородок. Ее пронзительно-синие глаза светились – так почудилось Кратову, прежде чем он догадался, что в них отражается лучик света из коридора.

– Термический ожог? – спросила Климова, проведя пальцами по его груди.

Кратов кивнул. Во время пожара на Галактическом маяке в системе Магма-10 он обгорел, как головешка, от волос остались редкие кустики, а его напарник Фриц Радау погиб. Но честь Плоддерского Круга была соблюдена: маяк продолжал указывать путь кораблям, потерявшим ориентировку в экзометрии. А у Кратова отросли волосы, затянулись ожоги, возникла тяжелая пирофобия и появился новый напарник.

– А этот шрам откуда? – Ее пальцы нежно коснулись его плеча. – Похоже на скользящий след фогратора.

Это и был фогратор. На планете с романтическим именем Снежная Королева обитали мелкие и чрезвычайно сообразительные твари, похожие на земных белок, но с дурными наклонностями к самозабвенному обезьянничанью. Должно быть, они попортили немало крови ксенологам, прежде чем те дали аргументированное заключение об их неразумности… Однажды ночью Грант поленился задраить тамбур, и они вскрыли «незаговоренный» люк и заполонили собой маяк. Но настоящий ад начался, когда одной из них удалось утянуть у Кратова оружие.

«Что она делает? Думает ли она, что делает? Еще одно такое прикосновение – и я наброшусь на нее…»

Кратов стиснул зубы и отодвинулся к самой стенке.

– Это случай, – промолвила Климова, опуская руку. – Не судьба, а случай, что я встретила тебя здесь. Погналась за тобой много лет назад и настигла только сейчас… когда ты мне уже не нужен. Завтра я продолжу свой путь, а ты останешься тут. Вероятно, мы никогда больше не встретимся. Разве что случай снова сведет нас – чтобы я спасла тебя. Теперь ты понял, почему я пришла к тебе?

– Нет, – сказал Кратов.

– Я тоже, – Климова вздохнула. – Вот сижу и хочу понять. Кстати, отчего ты до сих пор один?

– Я плоддер. А плоддер всегда один.

– Ты и прежде был один. С тех пор, как Юлия бросила тебя… Как видишь, я все о тебе знаю. Хотя, казалось бы, зачем это мне?

– Я смогу объяснить тебе, зачем. Чтобы сравнивать мой путь и твой. И видеть, где ты меня обошла и насколько. Ведь ты же начала с того, что захотела мне что-то доказать!

– Это было давно. Сейчас я ничего не хочу доказывать. Прошло время, когда я доказывала – тебе, всему миру. Себе, наконец. Теперь все доказано, и я просто живу. И мне безразлично, что вокруг ничего не изменилось. Что по-прежнему в почете стальные мускулы, тяжелые челюсти, холодный взор и низкий лоб. Равно как и хрупкие плечи да бабья слезливость. То, что я живу своим делом, – самое лучшее всему доказательство.

– Послушай, но я же не знал, что ты меня любила!

– Любила. И это была настоящая любовь, а не детская игра в чувства. Никого я не любила так сильно, как тебя, хотя мы и расстались целую эпоху тому назад. Я со страшной болью, с кровью отвыкала от тебя. Но сейчас это не важно. Это прошло. Когда меня вышвырнули из Училища Звездной Навигации и Разведки во второй раз, я поняла, что третьего раза не будет. Доказательство должно быть убедительным и неоспоримым. Я пришла в Училище Звездного Патруля, и шеф-пилот так изумился, что за руку повел меня на приемные испытания. И я была не просто хорошим курсантом. Я была среди лучших! И те девочки, что пришли следом, тоже были одними из лучших.

– Но зачем?..

– Пойми: на свете не оказалось ничего такого, что было бы нам не по плечу, не по женскому хрупкому плечу. Да, случается трудно, невыносимо трудно и страшно. От многого пришлось отказаться. Но зато это настоящая жизнь, и это – моя жизнь!

– А отказываться приходится от любви, от дома, от детей…

Климова снова коснулась его плеча.

– Не пытайся спорить со мной. Я неизбежно выиграю. Мои аргументы проверены и отточены в сотнях споров.
Страница 7 из 17

Ты хочешь возразить, будто у мужчин в крови страсть к приключениям, опасностям и риску и при всем этом у них достает времени на подлинную любовь? Еще бы! Они твердо уверены, что на одной из планет их ждет чистенький домик, преданная подруга, которая никогда не забросит этот дом, не унесется к черту на рога в другую Галактику.

– И тебе никогда не хотелось прервать эту глупость? – спросил Кратов вполголоса.

8.

Грант лежал щекой на шелковом бедре Джеммы Ким и прислушивался к толчкам собственного сердца. Ему казалось, что они передаются всему этому миру, что упругий травяной ковер содрогается в унисон со всем его телом. Впервые за долгие годы он вдруг вспомнил, что у него есть сердце. «Не могу больше, – подумал он. – Вот сейчас встану, вернусь на маяк и скажу Кратову: все, брат-плоддер, я больше не могу, надо мне возвращаться домой. Нельзя мне больше без дома и без женщины, паршивый из меня отшельник…» И тут же с тоской осознал, что ничего этого не будет, что вернутся они с Кратовым домой только вместе, в один день и час. Наугад он пошарил рукой и нащупал узкую ладошку Джеммы, сжал ее в своих пальцах и ощутил ответное пожатие.

– Это было хорошо, – сказала Джемма. – Я не знала.

– Спасибо, – улыбнулся Грант.

– Нет, тебе спасибо. Все это необычно. Мы любим друг дружку не так.

– Да уж надо думать… И кто же мой предшественник? Я хотел сказать – предшественница?

– Ты ревнуешь?!

– Нисколько, – сказал Грант с деланным возмущением. – Кто я такой, чтобы ревновать тебя? Разве я, паршивый плоддер, имею на это право?

– Мы все – как семья. Как сестры. Но только чуточку больше, чем сестры. Я люблю их всех. А они любят меня. Мы даже никогда не ссоримся. То есть бывают минуты охлаждения. Но всегда найдется кто-то, кто утешит.

– Не очень-то мне по нраву ваша семейка…

– А разве у вас иначе?

Грант хихикнул.

– Мы – не семья, – сказал он назидательно. – Мы совершенно разные. Трудовое сообщество двух сильных мужчин, где каждый со своим собственным грузом прошлого. И с собственным будущим. Потому что лишь настоящее ненадолго соединило нас. Его будущее – Галактика, мое – Земля. Дом, женщина, дети… Мы даже друзьями в подлинном смысле пока не стали.

– Как же вы обходитесь?

– Что касается Кратова, то у него просто железная воля.

– Я не так много знаю о мужчинах, но мне кажется, что для этого железным должно быть другое.

Джемма показала, что именно.

– Как видишь, у меня – не из железа, – смиренно заметил Грант. – Во всяком случае, сейчас, в антракте. И воля у меня поплоше. Я ищу успокоения в холодном душе и фармакопее.

– Тебе проще, чем мне.

– Почему?

– После того, что произошло между мной и тобой, я уже не смогу любить своих подруг, как раньше. У меня такое ощущение, что я им изменила. И мне стыдно перед ними. Но – с тобой хорошо.

– Значит, не все еще потеряно, – улыбнулся Грант. – Но как же так? Скоро ты улетишь, и мы улетим, и долго не встретимся.

– Ну что ты, – возразила Джемма. – Скажешь тоже – долго! Мы вообще никогда больше не встретимся.

– Почему?! Я так не хочу.

– Ну, я ведь ни за какие коврижки не разменяю Звездный Патруль на розовых лялек, пока смогу летать. А ты ведь не станешь меня дожидаться сто лет.

Грант подумал.

– Верно, – сказал он. – Не стану. Вот только вернусь во Внешний мир и сразу перестану. А что бывает с теми из вас, кто нежданно-негаданно влюбится, я имею в виду – в мужчину, и захочет завести семью, детей?

– Не знаю. Я таких еще не встречала.

– Амазонки, – промолвил Грант с досадой. – Целый выводок реликтовых амазонок.

– Или первый зародыш грядущего. Разве плохо? Да ты и сам скоро меня забудешь. Нет, не скоро! – Джемма вдруг по-змеиному извернулась, крепко обхватив его за шею и приблизив свое лицо с расширившимися черными глазами. Ее упругая маленькая грудь ткнулась темно-коричневым соском ему в губы. Грант блаженно зажмурился и разомкнул уста. – Ты долго будешь вспоминать меня, будешь видеть меня во сне, будешь искать такую же, как я… До тех пор, пока не найдешь лучше меня. И однажды мы встретимся. Ты, седой патриарх в окружении десятков сопливых правнучат. И я, одинокая амазонка.

– Ты еще и колдунья, – поразился Грант.

И он снова принялся целовать ее.

«Уахх!» – тяжко вздохнула земля и расступилась перед ними.

Из темноты смрадной берлоги, скрытой под гниющим валежником, на них поперла мохнатая, черная в проплешинах туша. Затрещала нежная поросль, зашаталось вековое дерево, а туша все лезла и лезла, пока не вылезла совсем. И тогда распахнулась жуткая слюнявая пещера-пасть, обнажая сабельные лезвия клыков, из глубины ее недр вырвался низкий сдавленный хрип, переходя в надсадный рев. На поляне стало нечем дышать, завоняло падалью, смертью, потому что черная туша вознеслась на дыбы, закрывая небосвод растопыренными когтистыми лапами.

Грендель-пилигрим, местное страшилище, которое ни Грант, ни Кратов не сподобились увидеть даже издали и никогда о том не жалели, потому что встреча с ним никогда не заканчивалась добром. Хищник, и не просто хищник, а хищник из хищников, ударом лапы способный поломать хребет молодому пантавру или оглушить старого, чтобы затем утянуть его в подземные ходы и там сожрать вместе с копытами, рогами и хрящами. В периоды миграций за пантаврами следом идут грендели. Идут поодиночке, выбирая себе добычу, скрадывая ее, дожидаясь своего часа, таясь от палящего солнца в норах, размерами не уступающих земным транспортным артериям. Последняя несуразная миграция привела гренделя к маяку. Но пантавры ушли, а хищник остался, как и все, потеряв ориентировку в перепутанном мире под изошедшим пятнами светилом. И теперь ему надо было кого-то сожрать, чтобы не умереть.

Грант, в мгновение ока очутившийся на ногах, тоже не хотел умирать, но ему не оставалось ничего иного, как поддаться древнему инстинкту и заслонить собой девушку. Хотя бы на миг задержать атаку гренделя, покуда Джемма добежит до опушки, где стоял пустой гравитр. Потому что люди тоже происходили от хищников, до последнего вздоха готовых защищать продолжательниц своего рода.

Но прежде чем инстинкт у Гранта отработал до конца, а грендель накачал в себе достаточно злобы, чтобы обрушиться на добычу, всех опередила Джемма Ким. Точным движением она вскинула перед собой фогратор, который всегда был при ней и валялся неподалеку, до этого момента ненужный, вместе с комбинезоном. Потому что в Звездном Патруле редко удается улучить минутку отдыха на какой-нибудь зеленой планетке, гораздо чаще бывает попросту страшно, так страшно, что здоровенные мужики, не стыдясь своего выбора, уходят из Патруля в Звездную Разведку, где тоже не мед и не сахар…

Залп высверлил в мохнатом зверином брюхе просторную круглую дыру. А пока изумленный грендель умирал и, умирая, оседал на задние лапы, и с ревом из него уходила вся его долгая неправедная жизнь, девушка успела оттолкнуть оцепеневшего Гранта на безопасное расстояние.

– Это кто? – спросила она, показывая раструбом фогратора на агонизирующую черную гору мяса и паленой шерсти.

В ее глазах горело любопытство. Нагая, со спутанными вороными волосами, в воинственной напряженной позе, с оружием в руках –
Страница 8 из 17

она действительно выглядела самой настоящей амазонкой.

Грант поднес к лицу трясущиеся пальцы и посмотрел на них с омерзением. Видеть умирающего гренделя ему хотелось и того меньше. Он отвернулся, сражаясь с тошнотой.

– Это… Старина Сократ, местный философ и лирический поэт, – сказал он. – А заодно грендель-пилигрим, пантаврий пастырь и духовник. Что за мода у вас, амазонок: сперва стрелять, а потом здороваться?..

Он бросил взгляд на девушку и с неудовольствием отметил, что даже грудь ее вздымается ничуть не чаще обычного.

– Джемка, – промолвил Грант с обидой. – Ну, ты хотя бы испугалась? Ну, немножечко?

– Конечно, нет! – удивилась та. – Он же не страшный. И очень неповоротливый. Как медведь. А что?

– Так, ничего, – сказал Грант.

Он взял одежду в охапку и на неповинующихся ногах побрел к видневшемуся в просвете между стволов гравитру.

– Грант! – Джемма догнала его и повисла на плече. – Я тебя чем-то обидела?

– Обидела? – он скривил жалкую гримасу. – Ну что ты, разве можно… Ты меня просто уничтожила. Как беднягу гренделя.

9.

– Глупость? – переспросила Климова. – Что ты называешь глупостью?

– Дело даже не в том, что ты растратила лучшие годы на поиск того, что тебе не нужно. Ведь ты не любишь приключения, и тяга к опасностям не в твоей крови.

– Это неправда, – возразила она. – Я смертельно обожаю приключения!

– Просто ты хотела ДОКАЗАТЬ. Что-то доказать кому-то. Как доказывала в детстве, когда лезла в нашу компанию сорвиголов. И доказала, наверное. Но какой ценой!

– Ты станешь отрицать, что мне это удалось?

– Да нет же, не стану. Но я пошел в Галактику, потому что мне это необходимо. Потому что я не мыслю себя иначе. И дьявольски жаль, что не удалось достичь большего, чем должность смотрителя Галактических маяков. Ничего, жизнь еще не кончена… А ты бросилась к звездам не оттого, что звезды есть на свете, а оттого, что хотела между этих звезд настичь меня! Настичь, обойти и увидеть меня позади. И так наказать за неразделенную детскую любовь.

– Что же, – усмехнулась Климова. – Все сбылось. И увидела тебя позади. И наказываю.

– Но ты упускаешь из виду, что для меня это – не наказание. То есть, конечно, наказание, но не в том, что ты меня обошла… Я знаю: есть тысячи людей более талантливых, умелых, сильных, чем я. Есть Звездная Разведка, куда я не попал. Есть Звездный Патруль, куда я уже не попаду. Есть ксенологи, куда я не хочу. И страйдеры, куда меня не возьмут… А я ремонтирую Галактические маяки. Я добровольный изгнанник, плоддер. Ты обошла меня. И что же? Гонка с преследованием для тебя не окончилась, потому что постоянно кто-то будет впереди. Уже не я – ведь я остался за флагом, я стал тебе неинтересен. Но ты не сможешь остановиться.

– Однако же, спасли вас именно мы.

– Помню, как ты гордилась этим! Если бы пантавров разогнал не ваш пансион отличниц, а обычные парни из Патруля, им и в головы не пришло бы делать из этого событие. Сейчас мы сидели бы у них на корабле, дули крепкий чай или джулеп с ромом, травили анекдоты и межзвездные байки, и нам было бы тепло и покойно. Но прилетели вы, и каждый ваш шаг, каждый поступок, каждая фраза – это доказательство вашего превосходства. Да шут с ним, – вдруг успокоился Кратов. – Ты тратишь на это свою жизнь, видимо – не можешь иначе. Но зачем ты всем этим девочкам затуманила головы, они-то в чем виноваты, почему ты их лишила дома и покоя из-за меня?!

– Замолчи! – не выдержала Климова.

Кратов отпрянул: ему показалось, что она ударит его. Вместо этого Климова порывисто поднялась и метнулась к выходу. Но внезапно передумала. Вернулась и встала напротив, прислонившись к стене.

– Может быть, – сказала Климова. – Только нет у меня обратной дороги. Ты, я вижу, угомонился, затих в плоддерах. А я еще не достигла своих пределов и хочу их узнать. Пусть каждый пройдет свой путь до конца. Как странно… Я любила тебя, по-настоящему любила. Но теперь жалею о том, что мы встретились. Ненужная это была встреча.

– Странно, – согласился Кратов. – Ты искала меня, когда я даже не помнил о тебе. И теперь уходишь, когда я ни о чем больше думать не могу, кроме тебя.

– Это слабость, – сказала Климова сухо. – Ты говорил бы те же слова любой другой женщине.

– Может быть. Но, так или иначе, я говорю их тебе.

– И напрасно. Ты всю жизнь будешь сожалеть об этой минуте.

– Может быть, Ленка…

– У меня тоже так бывает, – призналась Климова. – И я внезапно начинаю ощущать себя глупенькой пугливой девочкой. Сейчас ты сказал эти напрасные слова, и наступила одна из таких минут. Мне не раз говорили такие слова, но я всегда находила в себе силы пропустить их мимо ушей. Слышишь, великий вождь Шаровая Молния? Мимо ушей и мимо сердца! Поэтому я подойду и поцелую тебя. Было бы несправедливо, если бы я так ни разу в этой жизни тебя не поцеловала. А затем я уйду, и мы не увидимся до самого отлета. Потому что по-другому нельзя. Все равно планеты не сойдут со своих орбит… А ты обещаешь мне сидеть и не сделаешь ни малейшего движения, не проронишь ни единого слова, пока за мной не затворится дверь.

– Хорошо, – сказал Кратов.

Он закрыл глаза и почувствовал, как влажные горячие губы коснулись его лба.

– Еще, – попросил он.

Хлопнула дверь.

«Терпи, брат-плоддер, – подумал Кратов, продолжая сидеть с закрытыми глазами. – Твой путь еще не окончен. Планеты не сойдут со своих орбит… пока не взорвется светило!»

Он пружинисто встал, встряхнул затекшими плечами, подобрал небрежно брошенный свитер. Пора было возвращаться от нежданного тайм-аута к повседневным заботам. Для начала следовало разыскать Гранта, надавать ему по шее за пренебрежение своими обязанностями, а затем отправить гонять сепульку в тестовом режиме. Да и самому простучать лишний разок схемы контроля. Потому что Галактический маяк должен работать, и не просто работать, а всегда и хорошо. Только таким способом и можно выбить всякую блажь из головы… С этими мыслями Кратов натянул свитер и шагнул к двери.

«А ведь она хотела, чтобы я вернул ее, – внезапно подумалось ему. – Словами ли, просто ли поймал бы за руку. В добрые старые времена великому вождю Шаровой Молнии достаточно было крепкой затрещины, чтобы привести в повиновение строптивую Ленку Драную Коленку. Как все усложнилось с тех пор! И зачем?.. Она же не хотела уходить. Недаром она сменила комбинезон на белое платье, – он скривился, как от страшной боли. – О, идиот!.. Нет – два идиота! Пробыли вместе битый час, говорили какие-то пустые слова, а хотели совсем другого! Мне ничего не стоило удержать ее. Я и сейчас еще могу… Где мне взять силы, чтобы не сделать этого?!»

Ему почудилось легкое движение по ту сторону незапертой двери.

Кратов перестал дышать и прислушался. Там кто-то стоял и так же, как и он, сдерживал неровное дыхание.

Кратов прижался щекой к шершавому и теплому пластику двери и застыл. «Это она, – подумал он обреченно. – Ждет, когда я открою. Только бы не постучала. Меня здесь нет! Я ушел, слышишь? И ты уходи! Господи, сделай так, чтобы она ушла!»

Он заскрежетал зубами и едва успел перехватить левой рукой правую, которая сама собой тянулась к замку…

– Кратов, – позвал Грант несчастным
Страница 9 из 17

голосом. – Ты не спишь?

Кратов обмяк и шумно вздохнул.

– Привет, – сказал он, отступая.

Грант пихнул дверь кулаком. На его лице, будто забытая, застряла трагическая улыбка.

– Тебя съели? – спросил Кратов с жалкой иронией.

– А тебя – нет?

Грант попытался переступить порог и споткнулся.

– Кратов, – промолвил он. – Зачем только они спасли нас?

– «Я вижу в этом знак…» – сказал Кратов печально.

– Знак? Добрый или злой?

– Никакой. Просто знак. Предупреждение о повороте, который впереди.

– Кратов, – сказал Грант. – Давай напьемся вина. Только по-настоящему, сильно, а?

10.

Кратов и Грант стояли у полуразрушенной стены, опоясывавшей Галактический маяк. Задрав головы, они глядели в небо. А в зените парил небольшой спасательный корабль Звездного Патруля. И с каждой секундой он становился все меньше и меньше, пока не растаял вовсе в липком розовом мареве.

– Пойдем проверять головку, – наконец сказал Грант и со вкусом добавил: – Импульсную, инфразвуковую, аж со следящей системой. Чур, ты будешь пантавром!

Кратов не двигался.

– Пойдем, – повторил Грант. – В следующий раз нас будут вызволять здоровенные грубые мужики. Мордастые, три дня не бритые, с медвежьими лапами, пудовыми кулаками и плоскими шуточками.

– Да, – проговорил Кратов. – Пошли, пожалуй.

Интерлюдия. Земля

Дворец из белого мрамора громоздился на вершине холма, словно айсберг, каким-то чудом угодивший в самое сердце вечнозеленой рощи. Овальные окна в разноцветных стеклах были мертвы. Ступени широкой лестницы начинались прямо у подножия холма и пропадали между витых колонн в темном провале распахнутых дверей. Кратов, поколебавшись, шагнул на нижнюю ступеньку. От его ног на белом камне оставались следы. Здесь очень давно никто не ходил, все было припорошено слоем пыли.

– Зачем одному человеку столько пространства? – шепотом спросила Марси.

Она была подавлена.

Кратов и сам чувствовал себя до чрезвычайности неуютно.

– Ученики подарил эти хоромы ее отцу, – сказал он так же тихо. – Он не сумел отказаться. Отказ – обида. Но отец умер, а хоромы стоят.

Покинутый приют – весь в зарослях плюща.

Тоскливо здесь. Хозяин все забросил.

Нет никого…

И только каждый год

Печальная сюда приходит осень…[3 - Энкэй-хоси. Пер. с японского А. Глускиной.]

– Я бы сбежала, – промолвила Марси, не выпуская его ладони. – А вдруг здесь никто не живет? Вон сколько пыли нанесло.

Кратов промолчал. Он тоже ни в чем не был уверен.

В роще вдруг истошно загалдели невидимые птицы. Этот единственный живой звук в мертвом царстве из камня и стекла вернул ему ощущение реальности происходящего. Кратов даже встряхнул головой, освобождаясь от наваждения.

– У нас, русских, есть сказка про аленький цветочек, – сказал он солидным голосом. – На зеленом острове во дворце жило да было чудовище и стерегло этот цветок. Однажды туда угораздило заплыть купца…

– Я знаю, – улыбнулась Марси снисходительно. – У нас тоже есть такая сказка. Про красотку и чудовище. Ее сочинила мадам Лепренс де Бомон. А ваш писатель Аксаков… э-э… позаимствовал.

– Эта история стара, как мир, – возразил Кратов. – И вообще я встречал ее даже в инопланетном фольклоре. Если уж разобраться по совести, так эта ваша мадам…

Он оборвал фразу и прислушался. Лестница кончилась, они стояли в дверях. Эхо последних слов разнеслось по пустому зданию, запрыгало где-то под сводами и там разбилось в мелкие осколки. Марси тревожно прижалась к плечу Кратова. У нее мигом улетучилась охота обсуждать литературные приоритеты.

– Здесь никого нет, – снова сказала она.

Они вошли. Под ногами скрипела надутая сквозняками сухая земля. На голых стенах лепились старинные светильники, закутанные в кисейные чехлы. Возможно, это была паутина.

– Я боюсь, – шепнула девушка.

– Еще бы, – усмехнулся Кратов. – Сейчас из-за угла выползет мерзкое чудовище и станет домогаться твой любви.

Он толкнул одну из бесчисленных дверей, та бесшумно отворилась. За ней лежало залитое светом из пыльных окон просторное помещение с паркетным полом. Марси шагнула вперед и тотчас же пулей вылетела обратно. Глаза ее расширились на пол-лица.

– Там кто-то есть!

Кратов отстранил девушку и заглянул в помещение. В зеркальной стене отразилась его напряженная физиономия. В углу валялся высохший, почти истлевший букет цветов.

– Это балетный класс, – сказал Кратов. – Ее отец был великий танцовщик.

– Мне здесь жутко, – призналась Марси. – Я бы с радостью ушла!

– Когда мне грянет сто лет, – сказал Кратов мечтательно, – я выстрою себе такой же мавзолей. Только не будет никакой пыли. Все комнаты будут завалены экспонатами. И я при них – смотрителем.

– Как профессор Бекетов?

– Отращу такую же бородищу, и все поневоле станут звать меня профессором.

– А где ты станешь жить?

– В маленькой светлице под самой крышей. Диван, письменный стол и пара кресел – на случай, если придут друзья.

– У тебя так мало друзей?

– Друзей и должно быть мало. Но чтобы без них не прожить. У меня пока таких нет.

– А те, к кому мы вот уже неделю добираемся и все никак не можем добраться?

– Это иное дело. Мы жили порознь долгие годы и не нуждались во встречах…

– Где же в твоей светлице место для меня?

– А ты вот уже шестьдесят лет как удерешь от меня. Ведь за тобой не только право выбора, но и право ухода.

– Кратов! Я сейчас тебя укушу!

– Нельзя. Я заору, и мы всех перепугаем.

– Летучим мышам и паукам это пойдет на пользу… Ну с чего ты взял, что я удеру?!

– Надо мной довлеет страшное заклятие. Меня не может полюбить ни одна женщина – если, конечно, она мечтает найти в этом счастье. И я умру в одиночестве.

– Глупости! Я же смогла тебя любить, и мне это нравится.

– Ты все выдумала, – сказал Кратов и обнял ее за плечи. – Я для тебя заморская диковина. Аленький цветочек. Экспонат галактического музея. Инопланетянин. Когда ты убедишься, что я такой же человек, как все, тебе станет скучно. Ты же ненавидишь скуку. И ты удерешь.

– Не обижай меня, Кратов, ну пожалуйста…

– Больше не буду, – сказал он и, опустившись на колени, ткнулся лицом в ее теплый, упругий животик между пояском юбки и узлом платка.

Его обостренный слух уловил слабый, но отчетливый шорох. Кратов обернулся. В конце коридора, царственно опершись на палку из темного дерева, стоял высокий прямой старик в стеганом синем халате и смотрел на них запавшими глазами. Его седые волосы, перехваченные белой лентой, ниспадали на гордо развернутые плечи, делая его похожим на славянского языческого бога. У ног старика лежала огромная кошка с подрубленным хвостом, пышными бакенбардами и чутко вскинутыми ушами.

Кратов поспешно поднялся. Ему отчего-то почудилось, что сейчас этот величественный старик укажет на них своей палкой, и кошка, обнажив страшные когти, кинется рвать их в клочья.

– Идемте, – сказал старик тусклым голосом и, шаркая ступнями, убрел в одну из боковых комнат.

Кошка медленно зевнула, растворив алую клыкастую пасть, а потом неслышно скользнула следом за хозяином. У нее были тяжелые мягкие лапы – мощные, как присоски гравитра.

– Кто это? – взволнованно зашептала Марси.

– Он… великий
Страница 10 из 17

танцовщик.

– Но ведь он умер!..

Совершенно ничего не соображая, Кратов потянул слабо упирающуюся девушку за собой.

Они вошли в комнату, которая в отличие от всего встреченного ими во дворце имела обжитой вид. Половину ее пространства занимал старинный механический рояль, покрытый белым бархатом. Повсюду висели картины и портреты, не больше ладони каждый («Бокард… Данутович… Сент-Пол!..» – приглядевшись, потрясенно выдохнула Марси). Круглый низкий столик на гнутых ножках был придвинут к стене, на нем высился массивный золотой канделябр с оплывшими свечами. По комнате были распиханы в беспорядке мягкие кресла. Одно из них стояло спинкой к ветхому книжному шкафу, в котором рядами теснились книги в толстых потемневших переплетах («Кётансубеки… Гинсберг… Курт Алейников!..»). В этом кресле сидел старик и молча взирал на нежданных гостей. Несмотря на жару, он успел накинуть на плечи пестрый шерстяной плед. Чудовищная кошка умостилась у него в ногах, будто живая грелка, и нервно зевала. Ее раздражало присутствие посторонних.

Марси, растерявшись, сделала книксен и открыла рот, чтобы поздороваться, но только жалко пискнула. Старик безразлично усмехнулся.

– Мне сто лет, – сказал он, словно продолжал прерванную беседу. – Я здесь один. Наверное, мне следовало бы умереть молодым. Тогда я стал бы легендой. А теперь я – анекдот. Архаизм, пережиток. Я никому не нужен. Вот вам я нужен? – Девушка, часто мигая круглыми глазами, кивнула. – Не лгите, дитя. Петипа мог позволить себе жить столько же, сколько и я. Его эпоха была медленной. Дягилеву достало без малого шестидесяти. Баланчин успокоился, не дотянув до восьмидесяти. В его годы я тоже достиг пределов славы. Теперь мне сто лет, я жив и не знаю, когда умру. Свою славу я давно пережил. Почему вы стоите? Я не король, чтобы в моем присутствии нельзя было сидеть.

Кратов нашарил за собой кресло, придвинул его Марси и стал с ней рядом.

– Меня зовут Константин Кратов, – сказал он.

– А меня – Милан Креатор, – заявил старик. – Милан Созидатель… Наши имена созвучны. Хотя сейчас меня, наверное, никто так не называет. Я уже давно не способен что-то созидать. Любопытно, упоминают ли энциклопедии искусств мое имя? Двадцать лет назад упоминали, я проверял. А теперь даже не знаю, как это делается. Впрочем, теперь не принято вычеркивать информацию, даже если она стала бесполезна… Там, – он простер руку к зашторенному окну, – все переменилось. Никто не танцует так, как я учил. Никто не живет так, как я мечтал. Люди не научились говорить телом. Моя «Лингва пластика» никому не пригодилась. Я сижу здесь, как фараон, которого по недоразумению замуровали в пирамиде заживо. Даже эта побрякушка, – Милан кивнул на видеобраслет, что небрежно валялся на столике рядом с канделябром, – смеет не повиноваться мне. Я пытаюсь призвать моих учеников, чтобы они добыли мне чашу с ядом. Никто не отвечает… А может быть, я разучился с ним обращаться. Не сердитесь, что я много болтаю. Мне не с кем говорить в своей пирамиде. С собой мне не о чем говорить, все давно уже выяснено до мелочей. А эта дурочка Ламия, – кошка прянула ухом, – меня не понимает. Или не хочет. У нее свои заботы.

– Разве Рашида не живет с вами? – осторожно спросил Кратов.

– Живет, – кивнул старик. – Но не со мной. Возле меня – так будет правильно. Я здесь, а она где-то рядом. Я не вижу ее неделями, месяцами. Я не знаю, что творится в ее жизни, и ровно столько же она знает обо мне. Однажды я не видел ее целый год. А потом она зашла ко мне, словно исчезла только вчера, бросила: «Привет!» – и снова сгинула. Когда я умру, она узнает об этом от посторонних. Или не узнает, пока случайно не забредет в мою комнату и не наткнется на мумию. Вы были с ней знакомы?

– Да. Правда, очень давно.

– Все так говорят. Иногда сюда приходят люди, чтобы повидать ее. И натыкаются на меня. Она возникает в чьей-то жизни, как вспышка, как аэролит, а затем пропадает из нее навсегда. Но люди не хотят верить тому, что ее уже не вернуть, что аэролит не сгорает дважды, и приходят сюда. И не застают ее. А я им не нужен. Верно, с вами приключилось то же?

– Мы не виделись с ней двадцать лет.

Милан Зоравица сдвинул седые брови, что-то прикидывая.

– Вы – из Галактики, – сказал он уверенно.

Кратов кивнул и покосился на Марси. Та сидела в своем кресле, затиснув ладошки между колен, и напряженно впитывала каждое слово.

– Двадцать лет назад Рашида ушла в Галактику, – произнес Милан. – Оттуда она вернулась израненной. Я так ничего и не выведал у нее. Знаю только, что она пережила там великий ужас, великую любовь и великое предательство. Одному человеку столько не по силам. Если бы она избежала любого… Ей никто не помог тогда. Она и отвергала всякую помощь. Друзей у нее никогда не было. Приятелей она прогнала. А тот, чью помощь она приняла бы, отвернулся от нее. С тех пор моя дочь сжигает себя, сжигает свою душу. Ей не нужен никто в этом мире. Она берет все для удовольствия, но не испытывает его подолгу. Она уже не способна остановиться и летит по жизни неведомо куда. В какую-то пропасть, ведомую лишь ей одной. Как будто прошлое гонится за ней.

Милан вдруг улыбнулся.

– Когда-то здесь было шумно, – сказал он. – Днем и ночью сюда спешили люди. Им не хватало места, и они выплескивались на окрестные холмы. Мы творили наше будущее. Мы фантазировали и безумствовали! Аэробалет, аквабалет, гравибалет, «Лингва пластика»… Это будущее оказалось не нашим. Я и сам все забыл. И теперь здесь обитают двое. Милан Креатор, который никому не нужен, и его дочь, которой не нужен никто. Почему вы все время молчите?

– Я… я напрасно сюда пришел, – пробормотал Кратов.

– Это вы были с моей Рашидой, когда все испытания небес обрушилось на нее.

– Да, я был с ней в том полете.

– И это вы бросили ее в одиночестве.

– Я не предполагал… Я был молод. Откуда мне было знать… – Кратов вдруг осознал, что выглядит жалко, и с отвращением оборвал свой лепет.

– Убирайтесь.

Кошка приподняла массивную голову и свирепо наморщила нос. Обнажились желтые клыки. Кратов отшатнулся. Лицо его горело. Он попытался выпрямиться, но никак не мог этого сделать. Невидимая тяжесть ломала и гнула его к земле.

– Вы убили ее, – сказал Милан ровным голосом.

Кратов пришел в себя на ступеньках лестницы, на полпути к основанию холма. Мраморная гробница лежала за его спиной, и холод ее проникал повсюду, глумясь над полуденным зноем. Марси, тихая, поникшая, спускалась рядом.

– Ты мне расскажешь об этом? – спросила она.

– Не знаю.

Ему остро захотелось прижаться к ней, почувствовать ее тепло, запах ее белой, не поддающейся никакому загару кожи, укрыться в ее тонких руках от стыда. Не был он сейчас жестким, суровым, сильным звездоходом, каким его привыкли видеть окружающие. Обыкновенное слабое существо. Подверженное всем бедам, на каждом шагу творящее ошибки и нелепости. Побитая собака.

– Привет, – сказала поднимающаяся навстречу женщина и улыбнулась им. – Я вас знаю?

Рашида.

Крыло черных с зелеными и желтыми прядями волос, легко взметнувшееся над колдовскими синими очами. Прекрасное золотистое тело, почти не таящееся под неким сложным сооружением из застывших лент
Страница 11 из 17

пестрой материи. Маняще приоткрытые алые губы.

За ней, весело переговариваясь, спешили ее новые знакомые, в таких же маскарадных нарядах.

– Нет, – вымолвил наконец Кратов.

– Пойдемте с нами, – предложила Рашида. – Там и познакомимся. Вы какие-то скучные. Будто у вас несчастье.

Кратов отрицательно покачал головой и двинулся мимо.

– Ну как знаете…

– Она глядит на тебя, – шепнула Марси. – Неужели ты так переменился?

– Не знаю, – буркнул Кратов.

– Почему ты не ответил ей? Ты же хотел ее видеть!

– Не знаю…

Они шли молча.

– Сто лет – не старость, – вдруг произнесла Марси задумчиво. – Он еще полон сил.

– Полон сил! – усмехнулся Кратов. – Моему наставнику доктору Энграфу тоже сто лет, а он еще заигрывает с женщинами и работает двадцать четыре часа в сутки… Надо понимать простые вещи! Есть люди, а есть люди! Милан не такой, как все мы. Он не умеет заботиться о себе даже в малом, привычное нам проходит мимо его разума. Он способен лишь творить, только в мире своих фантазий он живет полноценно. И вдруг его выключили из жизни. Оставили ученики, забыла родная дочь. Столько лет потерять, столько лет!..

– Господи, какая же она красивая, – сказала Марси.

– Она тебе понравилась? – уже спокойнее спросил Кратов.

– Я ее ненавижу.

– А меня?

Марси не ответила. Только вздохнула украдкой.

Часть вторая

Гнездо Феникса I

1.

Вышагивая рядом с командором миссии, Павел Аксютин старался угадывать в ногу, но постоянно сбивался. Виной тому были тяжелые, с выпирающими в стороны кромками подошв, космические ботинки. Кто знал, быть может, в космосе они и впрямь были хороши, но в коридоре галактической базы никуда не годились. Более всего Аксютин предпочел бы мягкие теннисные туфли. В крайнем случае он согласился бы и на болотные сапоги. Но еще утром командор обул всех ксенологов в эти жуткие, наполовину металлические лапти и приказал: «Вживайтесь. Не научитесь ходить быстро и бесшумно – планеты вам не видать, так и просидите всю миссию на корабле». Угроза подействовала, и братья-ксенологи, теша друг друга сладостными воспоминаниями о сидячей работе в окружении лингваров, когда под рукой и стол, и пульт мемоселектора, и чашечка кофе, со стонами заковали свои ступни по-походному.

«На свадьбу грузчики надели со страшным скрипом башмаки…» Эта чудноватая строфа, бог весть где подхваченная, настырно лезла в голову Аксютину, пока он запинался о собственные ноги и завистливо косился на командора.

Командор миссии Дин Дилайт, прямой и равнодушный, как статуя с острова Пасхи, бронзоволикий, подбористый, на ксенолога и не походил вовсе. Ему к лицу был бы огнедышащий ствол фогратора на согнутом локте, руль какого ни то древнего планетохода в болотах самых инфернальнейших планет, либо, что еще предпочтительнее, штурвал пиратского брига. И, разумеется, серьга в ухе… На самом же деле Дилайт и Аксютин принадлежали к разным подвидам одного и того же профессионального сообщества разумных существ. Аксютин был кабинетный мыслитель, Дилайт – практик, разменявший добрый десяток контактов, как удачных, так и не слишком. Вроде этого, последнего, который стал для него настоящим делом чести. И поводом вытащить Аксютина из его кабинета сюда, на галактическую базу у самого черта на рогах.

– Хочешь поглядеть на живого плоддера? – спросил Дилайт, не поворачивая головы.

– Хочу, – сказал Аксютин и в очередной раз споткнулся. – То есть как бы определеннее выразиться… Глядеть на живого плоддера всегда приятнее, нежели на мертвого. Но, по слухам, плоддеры – существа малоприятные в общении, не обремененные высокой культурой.

– Плоддеры такие же вертикальные гуманоиды, как и мы с тобой, – произнес Дилайт невозмутимо. – Культура у нас с ними единая. И потом, тебе с ним не общаться, а работать.

– Как можно работать не общаясь? – удивился Аксютин. Дилайт не ответил. – Ну что же… Мы, ксенологи, специалисты по общению. Уж как-нибудь сконструируем подходящую и для него и для нас сигнальную систему, – закончил он без особого энтузиазма.

Ему и в самом деле становилось немного тоскливо и хотелось домой. К бронированным котурнам и маячившим в недалекой перспективе бронированным кюлотам добавлялся совсем уже непредвиденный плоддер. Миссия обещала быть хлопотной. «Интересно, как к этой новости отнесутся Вилга и Биссонет?» – подумал Аксютин с некоторым оживлением.

Дилайт придавил ладонью сенсоры одной из дверей, дождался, пока она откроется, и вошел первым. Аксютин энергично шагнул следом и, понятно, споткнулся.

В помещении, куда они попали, стоял полированный и практически пустой стол подковой – для совещаний. Несколько кресел с бархатной обивкой были распиханы по углам.

Во главе стола сидел шеф-пилот галактической базы Ханс-Ивар Дедекам, темный лицом от специфического загара, светловолосый и светлоусый. При виде ксенологов он изобразил короткую улыбку вежливости и жестом пригласил садиться. А в углу, в заметно напряженной позе, на самом краешке сиденья пребывал, по всей очевидности, обещанный плоддер.

Выглядел он примечательно. Дочерна загорелое и непроницаемое для эмоций лицо, на котором контрастно выделялись серые, почти прозрачные глаза. Короткая, без претензий на право именоваться прической, стрижка, благодаря которой издали ее носитель казался бритоголовым. Куртка из черной, грубой даже на взгляд материи, небрежно расстегнутая на мощной, обтянутой тонким свитером груди. Сморщенные розовые пятна старых ожогов на шее. Широченные плечи. Руки с почти непристойно выпирающими бицепсами, настороженно умостившиеся на коленях. Черные брюки из еще более грубой материи, под которой скрывались и вовсе несуразно мощные ноги. И до боли в пятках знакомые космические ботинки, но не такие новенькие, как на Аксютине, а битые-перебитые, в царапинах и наплывах, облупившиеся на носках, будто плоддер только и знал, что пинать кого-то под весьма, должно быть, тугой зад.

Аксютин поймал себя на том, что не следит за нитью уже завязавшегося между Дилайтом и Дедекамом разговора, а с нескрываемым интересом пялится на плоддера. Тому, очевидно, скоро наскучило быть объектом пристального внимания, и он вдруг выпалил в Аксютина прямым залпом из обоих глаз, как из двух стволов сразу, да так, что холодная волна прокатилась по ксенологу от натруженных ступней до корней волос.

Аксютин аж слегка просел в своем кресле. «Такой и убить способен, – подумал он с содроганием. – может быть, он потому и плоддер, что способен убить?» Это умозаключение энтузиазма ему не добавило.

– …летом позапрошлого года, – говорил Дилайт обычным размеренным голосом. – Впрочем, уместно ли назвать данное время года летом? Я подразумеваю август 130-го года по абсолютному земному календарю, чтобы вам было яснее. Так вот, Финрволинауэркаф снова горел. Полпланеты покрылось пеплом – имеется в виду половина доступной нам области планеты. Остальное еще полыхало. Мы высадились там, где уже погасло, но ничего любопытного не нашли и возвратились чрезвычайно неудовлетворенные.

– Понятно, – усмехнулся Дедекам. – Не до вас с вашими контактами им было, вот в чем штука. Представьте, что дома у вас пожар,
Страница 12 из 17

детей надо спасать, вещи выносить. И вдруг вас хватает за рукав некий назойливый тип странного вида, внушающий сомнения в его душевном здоровье, и предлагает заняться совместным черчением пифагоровых штанов.

– Аналогия слабая, – сдержанно заметил Дилайт, сыграв бровями. – В конце концов, мы готовы были прийти на помощь. В наших силах, и вы это знаете, организовать любую помощь. В том числе и в планетарных масштабах. Иными словами, упомянутый вами назойливый тип, хватая за рукав, имел в виду прежде всего предложить свои весьма эффективные услуги в спасении детей и домашнего скарба. Пифагоровы же штаны, как общеизвестно, отнюдь не являются признанным эквивалентом в интеллектуальном обмене.

– Пожар, пепел, – поворчал Дедекам. – Пиротехническая терминология.

– С этим следует смириться, – сказал Дилайт. – Финрволинауэркаф постоянно горит. У нас на Земле, например, бытуют такие милые понятия, как бархатный сезон. На Финрволинауэркаф уместно было бы ввести в обиход понятие сезона пожара.

– Ты прав, – немедленно вклинился в беседу Аксютин, сочтя, что настал и его час. – Мы в нашем институте проанализировали ту информацию о Фин… Фир… – он запнулся и в который уже раз позавидовал Дилайту, – какую вы нам предоставили. Построили планетографическую модель. Возникновение пожаров на Фин… на этой планете со значительной вероятностью подчинено некой закономерности и тесно коррелирует с годовой цикличностью. Возьмем статистику от 130 года…

– Я знаком с вашими выводами, – кивнул Дедекам.

– Это я озаботился, – промолвил Дилайт в ответ на изумленный взгляд Аксютина.

«Ну, и чего я высунулся? – сконфуженно подумал тот. – Конечно, они уже обо всем перетолковали, и не раз. Тогда что же они снова затеяли эти пересуды?» Он покосился на плоддера, ожидая и там встретить насмешку. Однако плоддер сидел все так же подчеркнуто прямо, с отсутствующим видом, словно разговор его не касался. «И в самом деле, – мысленно рассердился Аксютин. – На кой фиг нам сдался в миссии плоддер? Будто в Галактике не сыскать уже нормального хорошего пилота! Ведь он же пилот? Наверняка пилот, драйвер. Ну, не повар же, в самом деле…»

– Кажется, мы неверно строим беседу, – вдруг объявил Дилайт. – Говоря фигурально, пускаем фаэтон впереди першерона. Должно быть, не всем известна история вопроса.

Он строго обозрел аудиторию. Аксютин, который, по своему мнению, знал все, пожал плечами. Дедекам неопределенно нахмурился: то ли он тоже полагал, что сведущ в достаточной мере, то ли ему это было безынтересно. И лишь плоддер вновь не обнаружил никаких эмоций. Хотя у Аксютина создалось сильнейшее ощущение, что именно к нему и адресовался Дилайт.

– Итак, я позволю себе вкратце напомнить отдельные вехи. Планета Финрволинауэркаф, как следует уже из ее непривычного нашему слуху имени, была открыта исследовательской миссией из системы Эаириэавуунс, которая расположена по ту сторону Ядра Галактики и в наших краях малоизвестна. Что занесло сюда заядерных путешественников – лично для меня загадка, у них там своих белых пятен вдосталь. Очевидно, удаленностью от освоенных пространств и объясняется то обстоятельство, что первопроходцы отнеслись к своему открытию с прохладцей. Сняли весьма поверхностную планетограмму, зарегистрировали в каталогах Галактического Братства, после чего делегировали все права на освоение и колонизацию Совету астрархов. Ну да бог им судья… В 112 году, то есть почти двести лет спустя, в этом регионе пространства была заложена галактическая база, – Дилайт слегка притопнул ногой, демонстрируя, о чем именно идет речь, – и мы приступили к планомерному просеиванию окрестных звезд сквозь исследовательское сито. И естественным путем добрались до Финрволинауэркаф.

Дилайт произносил многосложные инородные слова без запинки, даже небрежно, как будто всю жизнь только и делал, что практиковался в скороговорках и языколомках. Аксютин с уважительной завистью вслушивался в звучание этих словесных монстров, что прежде существовали для него, да и для большинства его коллег по кабинетным бдениям, как некие абстрактные символические обозначения, своеобразные буквенные коды, лишенные какого-либо иного смысла. Сам он едва ли был способен единым духом выговорить чужеродное слово, содержащее более шести слогов. Ему вдруг захотелось узнать, что же означает имя планеты, куда ему предстояло отбыть в составе ксенологической миссии, а также в компании сумрачного плоддера. Как перевести это имя с языка оригиналов, а может быть – просто авантюристов, искателей приключений из невообразимо далекой системы с чудовищным для человеческого уха названием Эаириэавуунс.

– Это как раз понятно, – прозвучал негромкий и какой-то выцветший голос в тот момент, когда Дилайт переводил дух после особенно продолжительного периода.

2.

Аксютин, да и все остальные не сразу сообразили, что плоддер наконец-то отверз уста.

– Что именно понятно? – вежливо переспросил Дилайт.

– Эти самые… Эа… ири… – плоддер поморщился. Чужой язык тоже оказался ему не по силам. – Я узнавал. Они ищут колонии для расселения. Обычное дело, как и мы, как и все прочие. Им нужна планета, покрытая слоем жидких углеводородов. Цикланы, алканы, арены. Нефтяной кисель. А это редкость по обе стороны Ядра, еще реже, чем наш «голубой ряд».

– Ага, тогда и в самом деле кое-что проясняется! – обрадовался Аксютин. – Мы этого не знали. Как же так, коллеги? Впрочем, в нашей модели мотивы поведения первопроходцев значения не имели. На Финр… гм… на Уэркаф полно нефти, но она традиционно укрыта в осадочных породах.

Он произнес это, оборотившись к плоддеру и ожидая, что тот поддержит диалог. Но плоддер решил, по-видимому, что и без того сказал изрядно, и снова погрузился в оцепенение.

– Да, Уэркаф, – промолвил Дилайт. – Так чаще мы называем этот мир из соображений экономии времени и, если угодно, сил. Хотя в официальной документации, разумеется, следует придерживаться канона. Возможно, урезая столь варварским способом имя планеты, мы недопустимо искажаем заложенный в нем смысл. Первопроходцы могут обидеться.

– Не могут, – буркнул плоддер.

Все снова поглядели на него, ожидая продолжения, однако же такового не последовало.

– Первым на Уэркаф высадился в 125 году Мечислав Горяев с планетографической миссией, – выждав паузу, продолжил Дилайт. – Ему там резко не понравилось. Как раз занимался очередной пожар. Тем не менее Горяев успел обнаружить следы разумной деятельности. Так называемый «Горяевский могильник». Руины циклопического сооружения, некогда сложенного из неплохо обработанных каменных глыб до двадцати тонн весом каждая. И свежие массовые захоронения внутри. Иными словами, груды обгорелых останков. Не будучи ксенологом, Горяев немедленно удалился, прихватив несколько хорошо сохранившихся скелетов и так называемый «Горяевский манускрипт» – почти уничтоженный огнем предмет материальной культуры в виде раскладной книги из серебряной фольги с нанесенными на ней письменами. Благодаря этому нам удалось реконструировать облик обитателей Уэркаф и достоверно установить наличие там высокоразвитой
Страница 13 из 17

культуры.

– По меньшей мере рабовладельческий строй, – прокомментировал Аксютин. – Непременное социальное расслоение. Технологии обработки камня и металла. Сложившаяся письменность. Обменные эквиваленты затраченного труда. Не наши энекты, разумеется, а настоящие реликтовые деньги.

– Сразу после Горяева там побывал я, – сказал Дилайт. – Уэркаф уже выгорел. Поля пепла, горы остывающей лавы. От могильника не осталось и следа. Не было в помине и прочих сооружений, как циклопических, так и соразмерных нам. Трудно было представить, что в этом планетарном пожарище могла уцелеть хоть какая-то жизнь. Здесь нужно иметь представление о некоторых особенностях орбитальной ориентации Уэркаф, чтобы понять наше разочарование, – Дилайт помолчал, словно раздумывая, следует ли ему изложить упомянутые особенности либо извинительно будет опустить.

– Я имею такое представление, – сказал плоддер.

Аксютин с удивлением покосился в его сторону. Откуда бы плоддеру почерпнуть такие сведения?

…Особенности, о которых говорил Дилайт, заключались в том, что в своем обращении вокруг светила, желтого гиганта с десятисложным именем, каковое было наречено ему исследователями с Эаириэавуунс взамен прежнего цифрового индекса, планета Уэркаф всегда была обращена к нему одной стороной. Явление не столь уж и редкостное в астрономии. Вспомним Луну. Вспомним еще тысячи и тысячи более удаленных от Земли аналогий. Поэтому солнечная сторона Уэркаф не могла быть обитаема: среднесуточная температура достигала пятисот градусов по шкале Кельвина. Все, что могло там сгореть, давно сгорело, а что могло расплавиться и испариться, соответственно испарилось и расплавилось.

Зато темная сторона, отделенная от адской пустыни обильно вулканирующим и сотрясаемым иными катаклизмами терминатором, вполне годилась для жизни. Там даже имелись в наличии небольшие водные пространства с ограниченным испарением и леса из кактусовидных растений, приноровившихся к жаркому, сухому климату, тянувших влагу с огромных глубин невероятно протяженными своими корнями. Фауна полного спектра, от простейших до высших хордовых. Среди которых венцом творения можно было считать таинственных зодчих так называемого «Горяевского могильника» и слагателей так называемого «Горяевского манускрипта».

От щедрот местной космогонии Уэркаф был наделен крупной луной, которая и дарила его укрытой от губительного жара половине день, отражая свою долю солнечных лучей. Но этот «лунный день» был ясен, лишь когда расступались тугие тучи пепла, выброшенные в атмосферу с терминатора и на небольшой высоте блуждавшие над планетой.

По сути своей Уэркаф был химерой. Планетой-Янусом, гибридом из двух слабо совместимых миров, ни один из которых не был достаточно хорош для обитания. Первый уже обратился в пожарище. Второй постоянно горел и никак не мог догореть окончательно…

– И прекрасно, – ответил Дилайт на реплику плоддера. – Моя первая миссия завершилась относительной неудачей. Отчего относительной? Сгоряча некоторые из нас порывались обвинить Горяева, который уж и сам не рад был своему открытию, в фальсификации. Но экспертиза материалов убедила нас как в его правдивости, так и в неизбежности провала нашего лихого ковбойского наскока. Ведь мы высадились на терминаторе, где цивилизацией и не пахло. Горяеву просто повезло, что он застал следы местной культуры, обреченные на погребение под лавой и пеплом. Могильник был воздвигнут еще в Лунном полушарии, где и заполнялся останками довольно продолжительное время. Пока в силу исключительно медленного, но все же существующего рассогласования в годовом и суточном вращении планеты не вполз на терминатор. Установлено, что Солнечное и Лунное полушария Уэркаф непостоянны и полностью меняются местами раз в несколько тысяч лет… Прояснив до конца планетографическую ситуацию, в 128 году мы направились на Уэркаф вторично, высадившись на сей раз в центре Лунного полушария. Материальных следов культуры там тоже оказалось небогато, но не прошло и сорока часов, как мы вступили в контакт с местными обитателями – «Аафемт», как они себя называют. В контакт чрезвычайно плодотворный, в ходе которого удалось выстроить достаточно полную социометрическую модель цивилизации, составить словарь…

– Очень хороший словарь, – не удержался Аксютин. – Был в нем ряд неточностей, но мы в своем институте легко их устранили.

– Мы получили также ключ к расшифровке их письменности. Хотя в силу местных обычаев он доступен лишь иерархам и служителям некоторых религиозных культов… К сожалению, спустя полторы тысячи часов пребывания на Уэркаф контакт был прерван. Инициаторами были Аафемт, хотя не исключено, что поводом послужила какая-то наша оплошность. После детальной экспертизы нашего поведения в контакте, впрочем, подтверждения этому не нашлось… Мы покинули Уэркаф чрезвычайно раздосадованные, но до некоторой степени и благодарные случаю за счастливую возможность передышки. Накопленный материал следовало обработать и вернуться на контакт во всеоружии. В течение двух лет мы систематизировали нашу добычу в тесном содружестве с тверским Институтом общей ксенологии, – легкий кивок в сторону Аксютина, излучавшего удовольствие, – а затем возвратились на Уэркаф. Мы располагали ясными, по нашему мнению, представлениями о цивилизации и обществе Аафемт, обширным словарем, богатым «фондом общения», куда ксенологи относят всевозможные познания из области неформальной культуры…

– Обычаи, фольклор, сленг, – пояснил Аксютин, уловив тень непонимания на лице плоддера.

– Отягощенные нашими познаниями, мы проторчали в зоне контакта две тысячи часов. После чего, отчаявшись, исчерпав резервы терпения, вернулись на базу. Констатирован был полный провал. То есть несколько раз мы регистрировали присутствие наблюдателей Аафемт. Но на контакт они не пошли.

– Это было золотое время! – вдруг объявил Дедекам, мечтательно возведя взгляд к потолку. – На базе царил образцовый порядок. Никаких шумных сборищ, никаких авралов и ложных тревог. Никто не засыпал в библиотеке. Никто не забывал обугленных костей и черепов в бассейне, куда, между прочим, чаще всего наведываются хорошенькие девушки покрасоваться телом. И я почти отвык от женских истерик и нелепых служебных расследований о якобы имевших место зверских убийствах ксенологами инакомыслящих из своей среды, с поголовной проверкой личного состава на физическое наличие, – на бронзовые скулы командора пал бурый румянец. – Красота! Ксенологи ходят тихие, пристыженные, благонамеренные. Либо прячутся по своим каютам и занимаются самоуничижением. И персоналу базы выпадает редкая возможность вздохнуть полной грудью.

– Да, нам потребовалось некоторое время на то, чтобы залечить раны, нанесенные нашему профессиональному самолюбию, – признал Дилайт, оправляясь от смущения. – После чего мы предъявили ультиматум руководству ИОК об откомандировании в наше распоряжение экспертов, непосредственно занимавшихся теоретической поддержкой нашей миссии.

– Ультиматум! – фыркнул Аксютин. – Пали в ноги директорату, вымаливали нас,
Страница 14 из 17

униженно суля фантастические дары и подношения. И то ничего бы у вас не вышло, не страдай я любопытством, не захоти Вилга сменить остановку, не впади Биссонет в творческий кризис. А вот Азаровского вы так и не заполучили, как того хотели…

– Это несущественно, – сказал Дилайт, не моргнув глазом. Он-то знал, что никто не поверит, будто человек его склада станет кого-то о чем-то умолять. Да еще униженно. Аксютин тоже понял это и в огорчении умолк. – Таким образом, мы усилили состав миссии. Если, разумеется, глагол «усилить» вообще применим к людям, равно не владеющим ни фогратором, ни походным лингвистическим анализатором «Портатиф маджестик» или хотя бы «Линкос суперконтакт», – эту колкость Аксютин принужден был заглотить с надлежащим смирением. Ибо тут крыть ему было нечем: все сказанное являло собой истинную правду. – И уже готовились вновь испытать терпение наших драгоценных партнеров по общению. Как вдруг совершенно случайно, на уровне слухов, до нас дошла весть, что в интервале между второй и третьей нашими миссиями на Уэркаф высаживался некто Кратов. Непреднамеренно, на утлом суденышке. И что-де упомянутый Кратов располагает некой любопытной информацией, извлеченной им во время этой высадки.

– Мы по своим каналам обшарили пол-Галактики, – сказал Аксютин сердито. – Никто не упрекнет нас в неинформированности. Только никаких следов этого мифического Кратова мы не обнаружили. То есть наткнулись на целую ораву всевозможных Кратовых, но ни один из них не имел никакого касательства к Уэркаф.

– И понадобилось некоторое напряжение фантазии, – покивал Дилайт. – А также познания в области общественных структур. Не инопланетных, заметьте, а наших, человеческих.

– Так ты что же, – привстал со своего места Аксютин. – Разыскал этого Летучего Голландца и скрыл от меня?!

– Разыскать несложно, – веско промолвил Дилайт. – А заполучить труднее. Нужно было преодолеть некоторое сопротивление и самого Кратова, и сообщества, к которому он принадлежит. И потом, я хотел преподнести тебе сюрприз. Разве ты не любишь, когда тебе делают сюрпризы?

– Ничего не понимаю, – сказал Аксютин, хотя уже все понял.

– Кратов – это я, – сумрачно пояснил плоддер. – Срок моего отчуждения, который я сам себе положил, еще не истек.

3.

…Кратов летел на плоддер-пост Кохаб, где его дожидался Грант. Он вез другу и напарнику великий подарок. Точнее, подарок вез его. Почти новый корабль класса «корморан» – ибо совершенно новые в Плоддерский Круг не попадали.

Судя по тому, что «корморан» в столь приличном состоянии был презентован плоддерам, на трассах Внешнего Мира затевалось техническое перевооружение. Это могло означать, в частности, что Кратов, попытавшись вернуться в драйверы, обнаружил бы себя безнадежно отставшим от прогресса, и ему светили бы повторный курс обучения навигации либо полная смена профессии. С тем же успехом это могло ничего и не означать.

Сейчас, удобно устроившись в чистенькой, хорошо освещенной, не знавшей еще пожаров, наводнений и лучевых атак кабинке «корморана», он старался об этом не думать. Без работы он все равно не останется. Мир велик, вселенная бесконечна…

Кратов мог бы идти на «корморане» все сорок положенных часов, не покидая экзометрии. Тогда обошлось бы без приключений. Но он имел при себе сообщение для плоддер-поста Шератан, которое упросили его принять в доке, откуда он летел. Связь между плоддер-постами осуществлялась по прямым спецканалам низкой энергонасыщенности, и от дока на Шератан напрямую сообщение не попадало. Та точка пространства, которой достиг «корморан» к двенадцатому часу лета, была близка к оптимуму для разговора с Шератаном. Поэтому Кратов выбросился в субсвет, чтобы выполнить просьбу.

Сообщение было кодированным – ультраплотная строка импульсов различной интенсивности. При желании Кратов мог бы «разморозить» текст: большинство кодов он знал, а если бы это оказался новый, ему неизвестный, то подобная задачка лишь скрасила бы ему рейс. Но такого желания у него не возникло.

«Корморан», и впрямь похожий на птицу, давшую ему имя, с острым клювом сигнал-пульсатора и распростертыми крыльями гравигенераторов, недвижно завис внутри вселенских сфер, присыпанных алмазной пудрой звезд. Неспешно и чинно наплывало на него случившееся поблизости светило, имени которого Кратов не ведал, – огромное, изжелта-белое, лохматое. Кратов трижды передал сообщение в спецканал ЭМ-связи и получил подтверждение от Шератана вкупе с пожеланиями плоддерского счастья, что слагалось из везения пополам с умением. Теперь он был свободен от обязательств и волен беспрепятственно следовать на Кохаб.

Но прежде чем он вновь юркнул в экзометрию, на его детекторы пришел слабый и в то же время вполне отчетливый сигнал в гравидиапазоне. Сигнал был одиночный и являл собой голую полоску несущей частоты. Кратов прослушал его несколько раз, повертел на декодере так и эдак и совсем уж было собрался предать инцидент забвению, как сигнал повторился и теперь уже не умолкал.

Кто-то неподалеку силился и никак не мог выйти на связь по плоддерскому спецканалу. Такое возможно было лишь при глубоких и очень сложных, сразу и не сообразить каких, повреждениях аппаратуры.

Совсем рядом терпел бедствие корабль плоддеров.

В надежде, что там уцелели хотя бы детекторы, Кратов жахнул в пространство сигнал «Иду к тебе», после чего включил пеленгаторы и двинулся навстречу зову о помощи, как Тесей в лабиринте по ариадниной ниточке. Сигнал то затухал, то вспыхивал снова. «Корморан», распластав крылья, падал в пустоту, словно атаковал добычу.

На экранах мерцающим багровым диском в серых спиралях облаков возникла планета.

Корабль сбросил скорость, подобрал крылья и бережно раздвинул упругие слои атмосферы. На экране засветилась таблица анализа состава газовой оболочки. Азотно-кислородная смесь, пригодная для дыхания… Повышенная концентрация углекислого газа… Твердые частицы, продукты горения…

Это он и сам видел безо всякого анализа. Планета была объята пламенем. Кое-где бешено крутились огненные торнадо. На огромных выжженных пространствах тускло тлели останки лесных массивов. И оттуда, из самого пекла неслись невнятные призывы, почти выкрики о помощи.

Кратов сидел, вжавшись в кресло, впившись белыми от напряжения пальцами в подлокотники, до хруста стиснув зубы. Все его существо трепетало. На лбу проступала ледяная испарина. Он ничего не мог поделать с собой, и все силы уходили на то, чтобы не отрывать взгляда от алого полыхания на экранах. Управление было брошено на автопилот, который сам, по своей воле вел корабль в эпицентр кромешного ада. Если бы Кратов не выпустил бразды, возможно, он не совладал бы с собой и повернул прочь.

Он смертельно боялся открытого огня.

… «Ничего удивительного, – сказала ему замечательная, добрейшая доктор Ида Израилевна Славина, «плоддерская бабушка» из Швейцеровской миссии, к которой он явился после одного из самых жутких своих сновидений, мокрый от пота, трясущийся как осиновый лист и пристыженный. – Ты здоров, Костик. И ты по-прежнему ничего на свете не боишься. Но ты сильно горел на Магме-10. И теперь ко всем
Страница 15 из 17

твоим достоинствам и недостаткам добавилась одна крохотная фобия. Пирофобия, боязнь открытого огня. На Земле я бы мигом вышибла из тебя эту хворь, а здесь… Может быть, полетишь со мной на Землю, домой?» – «Нет, – сказал Кратов упрямо. – Рано еще». – «Да не рано, – возразила доктор Славина, укоризненно качая аккуратной седой головкой. – Я же все о тебе знаю. Ты сам себя замкнул в Плоддерский Круг. Но шесть лет – это очень долго». – «Нет», – повторил Кратов. К нему возвращалось обычное самообладание, пережитый кошмар понемногу отступал, размывался, таял среди реальных ощущений. «Я сам отвечаю за свои ошибки… А можно как-нибудь бороться с этой пирофобией?» – «Подсознание – тонкая вещица, хрупкая, – сказала «плоддерская бабушка». – Как ты собираешься чинить ее? Топором или кувалдой?» – «Клином», – ответил Кратов…

…В первый же вечер, когда он и его новый напарник Грант Сатунц приступили к обслуживанию Галактического маяка на Снежной Королеве, холодной, завьюженной планетке, Кратов предложил развести костерок. «Блажь, дурнина», – ворчал Грант, бродя по колено в снегу и выдирая примороженные ветки. Потом плеснул на кучу валежника немного пирогеля из банки с нарисованным красным петушком и поднес зажигалку. Со вздохом взметнулись, заплясали языки пламени, разгоняя серую мглу и отбрасывая ломаные тени стоящих возле костра людей на борт корабля. С писком шарахнулись любопытные твари, вроде крупных мохнатых белок, что весь день безбоязненно шныряли за плоддерами след в след. «Баранинки бы сюда, на шампурах, – сказал Грант. – Бочонок молодого вина. И компанию, чтобы песни петь. Ты умеешь петь песни в компании, чтобы на голоса?» Кратов не ответил. Он зажмурился и прикусил губы, чтобы не то что не запеть – не завопить от первобытного, обезьяньего ужаса…

«Корморан» стоял посреди фантастического мертвого леса, глубоко увязнув раскинутыми опорами в одеяле пепла. Впрочем, вряд ли то был настоящий лес. Съеженные, оплывшие свечи густо торчали повсюду, нацелившись в серое низкое небо, словно пальцы в лохмотьях отставшей плоти, которые тянул к свету чудовищный мертвец из глубины своей могилы. Здесь уже нечему было гореть. Лишь кое-где вскидывались случайные, будто позабытые, клочья пламени, да светились красным остывающие верхушки «пальцев». Зато на горизонте во всю его ширь и высь вставала сплошная, без малейшего просвета, занавесь огня, увенчанная гребнем черного с сединой дыма.

Кратов погасил экраны. Он сидел в кресле скорчившись, закованный в путы спазматически сведенных мышц, и сражался с собственным перепуганным до смерти телом. В таком состоянии ни черта он не способен был предпринять, ни на что не годился. Вспоминая и тут же адресуя себе самые черные ругательства, какие только довелось ему когда-либо слышать, он как умел отвоевывал у страха его плацдармы.

Сигнал еще звучал, но паузы становились все продолжительнее, безысходнее.

«Засранец», – пробормотал Кратов уже вслух и выполз из кресла. Весь в испарине, слабый как ребенок. На подгибающихся ногах двинулся в тамбур. С трудом облачился в скафандр, прихватил фогратор. Перед тем, как покинуть спасительный, уютный борт «корморана», надвинул на прозрачное забрало шлема самый плотный светофильтр, какой только был.

От каждого шага слой пепла взрывался и подолгу не оседал, закручиваясь в тугие струи вокруг ног. Далекая огненная стена виделась Кратову зеленоватым маревом, никак не способным пробудить в его подсознании спящих чудовищ. И все кругом виделось ему неживым, нарисованным одними лишь холодными красками. Сердце угомонилось, поверило обману. Лишь эхо отступившего ужаса еще звучало в напряженных мышцах.

Высоченные «мертвые пальцы», прораставшие из горелого грунта, вблизи оказались чем-то вроде ссохшихся от сатанинского жара кактусов. Трудно было оценить по достоинству упорство этих растений – если только это и вправду были растения, – которые не рассыпались в прах, даже не согнулись после огненного шквала. Кто знал, может быть, они и не погибли вовсе, а просто приходили в чувство, выжидали, копили силы, чтобы потом воспрянуть и зажить обычной своей жизнью. Проходя мимо, Кратов бережно коснулся ладонью в перчатке обугленного ствола одного из кактусов. Он явственно ощутил упругий поток воздуха, исходивший от растения.

«Мы с тобой похожи, – подумал он. – Я тоже был головешкой в шелухе черной омертвелой кожи, как и ты. Наверное, ты привык не бояться огня, живя в огне. А то и не замечаешь его. Когда-нибудь и я смогу так».

Земля под ногами вздыхала. Где-то в самом сердце планеты клокотало сдавленное каменными жерновами пламя, кипела и рвалась на волю лава, грозя взорвать весь этот мир изнутри.

Он брел уже не меньше получаса, порядочно удалившись от «корморана». Сигнал, что транслировался ему от бортового пеленгатора, звучал задушенно и прерывисто. Казалось, еще поворот, еще шаг, еще обойти один-другой кактус, и он увидит покореженный, запрокинутый корпус чужого корабля, весь в копоти и пятнах перекала.

Вместо этого он увидел дольмен.

Это слово пришло ему в голову первым. Возможно, оно не было самым удачным. Но никак иначе в тот момент Кратов назвать сооружение из огромных, наваленных друг на дружку каменных глыб не сумел.

Одно ему было совершенно ясно: природа здесь ни при чем. Глыбы носили отчетливые следы обработки. К тому же, когда-то они были плотно, старательно сложены в аккуратную коробку с просторным зазором, позволяющим проникнуть внутрь. Но после отбушевавшего огненного смерча грунт под стенами просел, и часть колоссальных плит, употребленных на своды, обрушилась. Камень, из какого был устроен дольмен, даже издали казался ноздреватым, словно пемза, и жирно блестел.

…– И в самом деле, не слишком точное обозначение, – не удержался Аксютин. – Хотя нечто подобное просто вертится на языке. И Горяев, должно быть, испытывал нечто похожее.

– Отнюдь нет, – сказал Дилайт. – Могильник есть могильник. Концентрическая кладка, вроде колодца. Без крыши, разумеется. И груда костей внутри.

– И веет мертвечиной от самого слова, – сказал Аксютин. – Нет, дольмен мне нравится больше…

Сигнал шел из дольмена.

Что бы это ни было, но там, между каменных глыб, находился сигнал-пульсатор, работавший на волне Плоддерского Круга.

И хотя интуиция, обострившаяся за годы отчуждения до предела, подсказывала Кратову, что ни плоддерами, ни вообще людьми тут и не пахнет, хотя его шестое чувство, всегда нацеленное на эмоциональный фон, безмятежно дремало, умом он сознавал: здесь он не один. Есть еще кто-то помимо него. И этот «кто-то» – не человек.

Кратов привел фогратор в боевое положение. Хотя и понимал, что воспользуется им лишь в самой безвыходной крайности и что ему вообще неведомы пока причины, способные побудить его пустить оружие в ход. Поскольку он ничего, кроме огня, не боялся, а огня поблизости не наблюдалось, да и светофильтр старательно навевал успокоительные иллюзии его ущербному подсознанию, то мыслил и действовал Кратов собранно и хладнокровно.

Не забывая проверяться, то есть периодически совершать внимательный круговой осмотр, он приблизился в перекошенному входу в дольмен.
Страница 16 из 17

Выждал, пока выровняется дыхание. Включил нагрудный фонарь. Кинжальный световой луч вонзился в смоляную темноту, в нем плясали невесомые хлопья пепла.

Тишина. Недвижность. Только редкие, ослабевшие вскрики в наушниках.

Кратов сделал первый шаг, второй…

Ничего не происходило.

Он уже достаточно углубился внутрь дольмена, когда жуткая ирреальность обстановки понемногу начала пробирать его до печенок. Это было изрядно подзабытое ощущение: давно уже он отвык холодеть перед неизвестностью. Но чувства звездохода и плоддера, настроенные на волну опасности, молчали. Значит, опасности не было. А все остальное – химеры, порожденные разгулявшимся воображением.

Луч фонаря обшарил грубо отесанные стены, уперся в плиту свода, косо вдавшуюся в грунт. С нее переполз на середину дольмена.

Круглое каменное блюдо. Или чаша с утонувшей в слое пепла ножкой. А может быть, некое подобие стола в местном вкусе. Иными словами, трехметровый гранитный диск с углублением в центре. И в этом углублении находился источник сигнала.

…– Прошу меня простить, – вмешался Дилайт. – Так это был сигнал-пульсатор? Я имею в виду – из тех, что применяются в Галактическом Братстве?

– Нет, – сказал Кратов. – Сепульку… сигнал-пульсатор я узнал бы сразу. Нагляделся их досыта, всех типов и модификаций. И наших, и чужих… Конструктивные особенности никогда не скрывают общих принципов. Вы понимаете, о чем я говорю: какого-то стандарта не существует, но прототип сигнал-пульсатора для всего Галактического Братства был единым. Сигнал-пульсаторы пришли к нам с Сигмы Октанта, и базовая компоновка генераторов и эмиттера практически не меняется. А здесь все было не так, как у нас. Иная схема…

Несмотря на то, что внутри дольмена пожар похозяйничал недолго, обломав свой гнев о толстые стены и отыгравшись на потолке, прибор был изувечен. Собранный из белого, а теперь почерневшего тугоплавкого металла и жаропрочной керамики, местами он оплавился и покоробился. Возможно, прежде он был заключен в корпус из пластика или дерева, потому что с него свисали какие-то свернувшиеся ошметки, а сам прибор стоял в серебристой луже расплава. При всем том он еще как-то продолжал действовать.

Больше в дольмене ничего не было.

Кратов опустил фогратор и шагнул к столу – забрать отсюда диковинный артефакт, унести на «корморан», чтобы затем переправить ксенологам в виде приятного сюрприза.

Ему померещилось движение в глубине дольмена, по ту сторону обрушенного свода. И одновременно, пусть и с неприятным запозданием, ожили все его дополнительные чувства: «Тревога! Опасность!»

Кратов отпрянул. Чиркнул лучом по сгустившимся лоскутьям тьмы. Озираясь, попятился к выходу. Фогратор снова был в его руках, ствол сторожко покачивался на локтевом сгибе.

Белые бесплотные фигуры. Плоские, будто клочки атласной бумаги на черном бархате. На какое-то мгновение они возникли из мрака, выхваченные светом, и тут же сгинули.

Стены каменного ящика медленно сложились, как страницы книги. И с грохотом обвалились остатки свода. Прямо на стол с еще работавшим прибором.

Сигнал умер.

Кратов прыжком одолел последние метры до выхода. Перекатился через себя и на четвереньках, полубегом, полуползком, устремился подальше от проваливавшегося внутрь себя дольмена.

Укрывшись за стволом обугленного кактуса, он дождался, когда это странное саморазрушение окончилось и осел взбаламученный пепел. Он надеялся, что белые призраки явятся снова, и тогда уж он разглядит их в подробностях. И убедится, что они ему не померещились. Хотя особой нужды в том и не было. Ни одно из чувств прежде не подводило его. Если, конечно, пренебречь сегодняшним излишне долгим молчанием чувства опасности.

Но призраки есть призраки. Не то, как им и положено, остались охранять руины, не то без следа рассеялись на свету.

Кратов вернулся на «корморан» и спустя какое-то время благополучно, без происшествий, прибыл на плоддер-пост Кохаб, где Грант уже начинал волноваться. Там, придя в себя и обсудив приключение с напарником, Кратов через инфобанк выяснил, куда же занесла его нелегкая. Планета называлась весьма причудливо – Финрволинауэркаф. На ней уже работали ксенологи. Но ни о каких сигнал-пульсаторах местного производства и речи не шло.

После недолгих колебаний Кратов зарегистрировал отчет о высадке на сгоревшую планету в информсистеме Плоддерского Круга, откуда тот непременно, хотя не слишком скоро и с купюрами, должен был перекочевать в общие фонды. Стимулировать этот процесс Кратов не стремился. Во-первых, у него не было на руках никаких доказательств, кроме отметки в бортовом журнале об изменении маршрута. А во-вторых, он был связан Кодексом плоддерской чести, осуждавшим недостаточно мотивированные контакты с Внешним Миром.

4.

– Глупость этот ваш Кодекс! – произнес Аксютин с сердцем. – Никаких оправданий не может быть сокрытию таких сведений!

– Тише, тише, – осадил его Дилайт. – Никогда не следует ломиться со своим уставом в чужой монастырь. Да и не о том разговор. Информация есть, и мы ее получили. Чуть раньше, чуть позже – особой роли не играет. Правда, я рассчитывал, что загадка провала третьей миссии отчасти разъяснится. Но этого не произошло, хотя факт, сообщенный коллегой Кратовым, сам по себе любопытен.

– Как же не произошло? – вспыхнул Аксютин. – Посуди сам: вторая миссия, если пренебречь финалом, была исключительно плодотворной. Но вот близится сезон пожаров, нарастает вулканическая активность на терминаторе. Как справедливо отметил командор Дедекам, аборигенам нужно экстренно развернуть эвакуацию, отойти вглубь материка. В это время, в самый пик полыхания, Кратов высаживается на Уэркаф и застает там некую «третью силу» – хозяев таинственного сигнал-пульсатора новой модели…

– Я никого там не застал, – сказал Кратов. – И это была не новая модель.

– Отчего вы так решили? – спросил Дедекам, оживляясь.

– Схема прибора довольно примитивная. Недоставало некоторых обязательных в нашем понимании элементов: контура предварительного усиления, бустер-генератора для лавинообразной накачки сигнала. Скорее, это была ОЧЕНЬ СТАРАЯ модель.

– Тогда ясно, почему мы, болтаясь в непосредственном соседстве с Уэркаф, никаких сигналов не слышали, – ублаготворенно сказал Дедекам.

– Действительно, я и не подумал об этом, – сказал Дилайт. – Что же, одной нестыковкой в вашем рассказе стало меньше.

– Вы подозреваете, что я все выдумал? – осведомился Кратов, бледно усмехаясь.

– Если быть откровенным…

– Зачем мне это? – плоддер пожал плечами. – И потом, разве я похож на человека с фантазиями?

– А если уж быть предельно откровенным, – промолвил Дилайт, – к чему бы мне прилагать столько усилий по извлечению вас из Плоддерского Круга, если я вам не верю?

– Мне дадут сегодня высказаться? – взъерепенился Аксютин.

– Конечно, – успокоил его Дилайт. – Мы все буквально обратились в слух.

– На чем бишь меня прервали… Да, «третья сила». Социометрическая модель цивилизации Аафемт не дает нам оснований считать, будто они способны конструировать ЭМ-технику. Позднее рабовладельчество, развитые религиозные культы. Какая уж
Страница 17 из 17

тут экзометральная связь, когда они гравитацию полагают волей богов!.. Очевидно, эта «третья сила» чем-то вызвала недовольство Аафемт. Что и вынудило их вернуться на пепелище, дабы истребить всякие следы пребывания чужаков на планете. Хотя до них о том уже позаботился огонь. Белые призрачные фигуры – это очень напоминает жрецов культа Серебряного Змея.

– Религиозные боевики, – пояснил Дилайт. – Наказание отступников, исполнение обрядовых приговоров, избиение бунтовщиков… Каратели.

– Странно, что они позволили вам уйти, – сказал Аксютин. – Обычно Серебряные Змеи заботятся об отсутствии свидетелей. Впрочем, по скафандру они могли распознать в вас человека. А поднять руку на выразителя высших сил, какими они нас полагают, чревато последствиями. Откуда же им знать, что мы не действуем их методами?

– Серебряные Змеи никогда не имели склонности обдумывать последствия, – улыбнулся Дилайт. – Здесь нечто другое. Возможно, их законы, которые мы знаем пока поверхностно, не интерпретируют инопланетян как свидетелей.

– Они не ведали, что я плоддер и меня никто не хватится, – сказал Кратов.

– Не исключено, что именно ваше присутствие на их карательной акции повлекло за собой срыв третьей миссии, – заметил Аксютин. – Например, они понимают, что вы оказались в дольмене неспроста. Прибор был уничтожен на ваших глазах. Как свидетеля они вас не тронули. Но не сработало ли затем какое-нибудь табу?

– Человек видел Серебряных Змей за работой, – сказал Дилайт. – А это недопустимо. Он уцелел, но оказался осквернен. Следовательно, скверна пала и на всю человеческую расу.

– Вот именно! – воскликнул Аксютин.

– Выходит, я поломал вам всю работу? – мрачно спросил Кратов.

– Да бог с вами, – сказал Дилайт. – Вы тут ни при чем. И не придавайте большого значения нашим спекуляциям. Мы позволяем себе конструировать некоторые гипотезы на ходу. И гипотезы, разумеется, весьма удаленные от истины. Все должно быть либо проще, либо сложнее, либо не так.

– Что значит – удаленные от истины?! – обиделся Аксютин.

– Успокойся, дружок, – сказал Дилайт миролюбиво. – Ты, верно, забыл, что Аафемт ушли от контакта задолго до визита коллеги Кратова на Уэркаф.

– Ничего я не забыл, – заупрямился Аксютин. – Их отвлекла «третья сила»!

– Хорошо, обсудим это на корабле, – остановил его Дилайт. – Не то вскорости ты возложишь ответственность за наше фиаско на командора Дедекама. – Тот встрепенулся, поспешно сгоняя дремотное блаженство с лица. – Хотя последний не приближался к планете ближе чем на миллиард километров.

Убедившись, что никто не намерен предъявлять к нему претензий, Дедекам снова откинулся в кресле и смежил веки.

– Какие скафандры использовала ваша миссия? – вдруг спросил Кратов.

– «Конхобар», – ответил Дилайт. – Защита-минимум. Воздух на Уэркаф вполне годится для нас. После инъекции эмфотазы и ступенчатой адаптации в течение суток.

– На мне был «галахад», – сказал Кратов. – Я походил на вас не более, чем слон на антилопу. С позиций таксономии класс один, все остальное – разное.

– Я не понимаю, – произнес Аксютин с неудовольствием.

– Еще бы, – сказал Дилайт. – Коллега Кратов предполагает, что Серебряные Змеи не могли идентифицировать в нем представителя той же расы, что и мы.

– А-а, – сказал Аксютин. – Но это не важно. Кое-что разное, но класс-то один. Они все равно должны были отнести вас к выразителям высших сил.

– Если бы не одно неприятное обстоятельство, – добавил Дилайт. – Серебряные Змеи никому и ничего не должны. Им наплевать на высшие силы. Преклонение перед чем-либо не входит в их религиозные установки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/evgeniy-filenko/gnezdo-feniksa/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Сноски

1

Басё (1644–1694). Пер. с японского В. Марковой.

2

Отомо Якамоти (718–783). Пер. с японского А. Глускиной.

3

Энкэй-хоси. Пер. с японского А. Глускиной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.