Режим чтения
Скачать книгу

Француженки не терпят конкурентов читать онлайн - Лора Флоранд

Француженки не терпят конкурентов

Лора Флоранд

Любовь и шоколад #2

В кафе-кондитерской Магали Шодрон каждая посетительница, будь то простая горожанка или почтенная мадам, чувствует себя сказочной принцессой. Да и на кухне Магали происходят настоящие чудеса: под ее чутким руководством за минуты вырастают шоколадные избушки и птицы из мастики. Когда на той же улице открывается одна из всемирно известных кондитерских Филиппа Лионне, Магали понимает, что чудеса происходят не только на ее кухне. Знаменитый кондитер за считаные дни переманивает почти всех ее клиентов. Мадемуазель Шодрон нужно придумать нечто по-настоящему грандиозное, чтобы вновь зарекомендовать себя не только перед посетителями, но и перед самим Филиппом.

А что ждет от нее мсье Лионне?..

Лора Флоранд

Француженки не терпят конкурентов

Посвящается Миа.

Пусть жизнь твоя будет полна волшебства.

Laura Florand

Chocolate Kiss

Copyright © 2013 Laura Florand

© Юркан М., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Глава 1

День выдался как нельзя более подходящим для принцесс. Дождь прогнал их с улиц, правда, это был легкий отвлекающий дождик… Но, рассыпая холодные стрелы-капли, он возвещал о близкой зиме, и обитатели замков с опасением ожидали долгой поры сквозняков.

А Магали Шодрон, хлопоча в самом сердце теплой кондитерской, в ее голубой кухне, упоенно, в полном довольстве собой, перемешивала шоколад, радуясь, что ей не надо блуждать по мокрым улицам в поисках крова.

Тетушка Эша, заваривая чай, взглянула на нее со своей обычной спокойной улыбкой, длинная черная коса гипнотически покачивалась на фоне золотисто-коричневого шелка туники ее шальвар-камиз[1 - Традиционный наряд индийских женщин, состоящий из шаровар и удлиненной туники с разрезами снизу до талии, обычно дополняемый дуплатой – большим платком или широким шарфом. – Здесь и далее прим. перев.].

Иное дело – тетушка Женевьева. Вооружившись огромным зонтом, она в этот час отправилась на прогулку – ей непременно надо было всем доказать, что дождь ничуть не ограничивает ее жизнь, вне зависимости от того, как он влияет на жизненные планы всех окружающих. Демонстрация независимости неизменно способствовала ее хорошему настроению, поскольку, если только тетушка Женевьева вдруг чувствовала какие-то ограничения, их кухня съеживалась до размера булавочной головки, а прочие ее обитатели не обладали в достаточной мере ангельскими характерами, чтобы дружно плясать на ней.

Первой принцессой, заглянувшей сегодня в этот крошечный salon de thй[2 - Кафе-кондитерская (фр.).] на острове Сен-Луи[3 - Остров Святого Людовика, соседствующий с островом Сите в центре Парижа; получил свое название в 1726 году в честь канонизированного короля Людовика IX.], стала деловая – по виду – особа с прямыми темно-русыми волосами, она устроилась за столиком под полкой со шляпами – сказочными шляпами с островерхими колпачками. Шляп было столько, что полок потребовалось не одна, так что, если говорить точнее, диковинные головные уборы заполняли собой целый шаткий деревянный стеллаж, который тянулся вверху по стенам помещения. Принцесса уселась так, что прямо над ее головой красовался шутовской колпак, рядом с ним поблескивала стопка из нескольких черных бумажных корон, расписанных золотом, эти короны хранились здесь с праздничного новогоднего вечера двухтысячного года. Особое место на стеллаже занимала шляпа под названием «Эйфелева башня» – ее прислал однажды по почте благодарный клиент, в пояснительной записке признавшийся: «Увидев вашу коллекцию, я не смог удержаться и дерзнул предложить вам еще один экспонат. Вы просто волшебницы! Если бы вы могли вообразить, какое удовольствие вы мне доставили!»

– Благодарю, – сказала темно-русая особа сидевшему напротив нее мужчине в деловом костюме, когда Магали вынесла поднос для другой посетительницы – мадам Фернан, чья пуделиха, с редким спокойствием устроившись возле ног элегантной хозяйки, подлизывала с полу крошки. Перед уходом Женевьева, заметив приближение к кафе мадам Фернан, быстрым движением успела швырнуть щедрую горсть крошек под этот столик. Вот уже много десятилетий подряд эта восьмидесятилетняя знатная дама повсюду таскает с собой собачек, с тех давних пор, когда она еще могла похвастать физическими доказательствами собственной царственной красоты и дрессировала своих питомиц, прививая им строгие правила поведения.

– Восхитительное местечко, – одобрительно кивнула особа с темно-русыми волосами. – Какая чудесная атмосфера!

Она говорила с сильным американским акцентом, но по-французски.

– Я был почти уверен, что это место тебе понравится, – с улыбкой ответил особе мужчина.

По возрасту он мог бы быть ей отцом, на руке его поблескивало массивное и, надо полагать, увесистое обручальное кольцо. Интересно, подумала Магали, зачем он таскает на пальце такую тяжесть?

– Душа отдыхает от суеты – всех этих нескончаемых совещаний и спешки, верно? Хотя, я боюсь, Кэйд, что твой шоколад не найдет здесь себе почитателей…

– Во Франции вообще не жалуют наш шоколад, – с унылым вздохом заметила Кэйд. – В том-то и сложность. Но здесь… – Она вздохнула, закинула руку за голову, потерла шею и улыбнулась. – Если мне когда-нибудь и взбредет в голову основать новое завлекательное зрелищное заведение, то это будет нечто подобное.

Новое зрелищное заведение? В этой исполненной вековой стабильности мировой столице? Хмм… Обслуживая мадам Фернан, Магали бросила на особу по имени Кэйд холодный настороженный взгляд. На деревянном, покрытом глазурью подносе в ее руках уместились крепко заваренный тетушкой Эшей чай в красивом чугунном чайничке, тонкая старинная чашка с цветочным рисунком и крошечной щербинкой на донце и кусок розового пирога с фруктово-ореховой начинкой – один из вкладов Магали в книгу рецептов кондитерской, такой рецепт перешел к ней по наследству от бабушки, матери ее отца, но на украшение в виде розочки ее однажды вдохновили духи мадам Фернан.

– Образно говоря, – добавила мечтающая о развлекательном будущем деловая особа.

Оценивая про себя эту молодую персону, Магали испытывала чувство, похожее на изумление, ведь они величали большинство своих клиенток принцессами, подразумевая под ними женщин, которые обременены лишь туманными, неясными им самим проблемами. Но эта клиентка производила впечатление исходящей от нее уверенной силы.

– Ты можешь себе представить? Шоколад они готовят вручную, без помощи нашего мощного оборудования… И какой шоколад! Сплошная тайна и магия! Ты превращаешься в волшебника, чародея. Что уж тут удивляться – эта кондитерская и впрямь не просто маленькое кафе, а «Волшебная избушка», не случайно они так назвали ее. Как, должно быть, это чудесно – целый день околдовывать всех приходящих чарами, просто сводить их с ума!

Бизнесмен пристально взглянул на собеседницу. А она – Кэйд, – заметив его взгляд, расправила плечи и печально улыбнулась, ее мечты опять спрятались в тайниках души, и на лицо вернулась профессиональная маска самоуверенного спокойствия.

Магали сердито отвернулась. Какой прок в самоуверенности, если пытаешься уверенно
Страница 2 из 24

обмануть самого себя? Зайдя в кухню, она метнула взгляд на ковшик с горячим шоколадом, и – при всем ее понимании того, как глупо воображать, что какая-то магия может подействовать на людей, вне зависимости от того, что там себе понапридумали об их кондитерском колдовстве ее милые тетушки, – ей вдруг захотелось подмешать этой незнакомке духовной смелости, и, трижды промешав ложкой напиток в кастрюльке, она мысленно с чувством произнесла: «Желаю тебе бесстрашно осознать свою собственную свободу».

Потом она взбила отдельную порцию для бизнесмена, понимая, что «осознание собственной свободы» во время беседы с красоткой, годящейся ему в дочери, меньше всего могло бы понадобиться человеку с таким внушительным обручальным кольцом.

– Отнеси-ка ей и вот это питье!

И тетушка Эша, когда Магали опять приготовилась выйти из кухни в салон, поставила ей на поднос чайничек со свежей заваркой. Аромат этого чая был более пряным, по сравнению с розово-лавандовым запахом настоя, налитого для мадам Фернан, более оригинальным и резким.

– Не все орешки так легко расколоть. Над некоторыми приходится потрудиться, – мягко прибавила Эша.

Глаза деловой особы с темно-русыми волосами, едва она вдохнула летучие ароматы принесенного ей чая и шоколада, приобрели вдруг поразительную яркость. Она дотронулась до чашки с шоколадом – ей подали фаянсовую пиалу охряного цвета с черной росписью в африканском стиле – и провела пальцем по ободку.

Внезапно серебряный колокольчик над входной дверью издал какой-то особенно мелодичный трезвон. Возможно, дождь пробудил в нем певучее настроение, подумала Магали, бросив удивленный взгляд вверх. Звон возвестил о появлении двух новых гостий, по всей видимости, матери с дочерью, причем гибкая стройность последней наводила на мысль о ее живой подвижной натуре – возможно, она поклонница танцев? Подобно танцовщицам на репетициях, она небрежно скрепила на затылке золотистые волосы заколкой-«крабом». Ее мать, крупная дородная матрона с макияжем, способным подавить любой страх несовершенства, щеголяла профессионально уложенной старомодной прической, типичной для матерей, давно решивших всецело посвятить свою жизнь дочери.

– О, милочка, ты только взгляни, – прощебетала она по-американски. – Видела ли ты когда-нибудь такое пикантное заведение?

Магали подумала, что ей следует приготовить для этой пикантной особы шоколад, способный пробудить правильное эстетическое восприятие. Что за глупости она говорит?! Их заведение вовсе не назовешь пикантным.

– Представляешь, как тебе повезло, что перед тобой открыты все экзотические уголки мира?

Ее дочь, согнув руки, разминала уставшие мышцы. В ответ она лишь вяло хмыкнула. Вид у нее был утомленный. Но ее взгляд, скользя по кондитерской, постепенно загорался интересом и голодным блеском. Именно такой взгляд Магали видела бессчетное множество раз за те три года, что она проработала в этой кондитерской после окончания курса обучения в университете.

– Я не возражала бы видеть их как можно в большем количестве, мама.

– Ну, мы и увидим. Ты не забыла? Не далее как в следующем месяце, милочка, у тебя гастроли в Новой Зеландии и Австралии. С заездом в Гонолулу! Может быть, нам стоило еще заключить контракт с Японией? Мы вполне могли бы успеть завернуть туда на обратном пути. Как тебе такая идея? По-моему, мы не выступали там с тех самых пор, когда тебе было шестнадцать!

– Да-да, я еще училась тогда в Джульярдской школе[4 - Джульярдская высшая школа музыки, основанная в Нью-Йорке в 1924 году на средства мецената Огастаса Джульярда и со временем преобразованная в своеобразную академию искусств, где классическое консерваторское образование дополнили отделения танца, драмы и джазовых музыкантов.], и наша группа там давала концерт, – напомнила дочь.

– Ах да, верно. Как раз твоему отцу делали операцию, а то я непременно поехала бы с тобой.

Войдя в крошечный аванзал, обе женщины проскользнули на стулья за столик, притулившийся между пианино и застекленным стендом с выставочной композицией: в окружении зловещего леса могучих, грубо высеченных шоколадных деревьев притаилась избушка из черного шоколада, и саму избушку так изобильно и соблазнительно увивали лианы из засахаренных лепестков фиалок, листьев мяты и апельсиновых цукатов, что у каждого посетителя независимо от пола и возраста невольно возникало почти непреодолимое желание отломить и попробовать какой-нибудь дразнящий вкусовые рецепторы кусочек. Дочь заинтересованно созерцала все эти лакомства, сложив руки и продолжая массировать их кончиками пальцев.

«Если бы эти принцессы стали поменьше слушать своих родителей, это им пошло бы только на пользу», – подавляя в себе раздражение, подумала Магали и, вернувшись на кухню, в сердцах принялась энергично помешивать шоколад, мысленно приговаривая: «Желаю, чтобы ты взяла свою жизнь в свои руки!»

Тетушка Эша понесла посетителям очередной поднос, и, едва она вышла из кухни, серебряный колокольчик над входной дверью опять затренькал, и его пронзительный серебристый звон отозвался у Магали в самом сердце. Она порывисто прикрыла ладонями уши, пытаясь заглушить громкость звуков, и черпачок, упав на стол, забрызгал его шоколадом.

Но мелодия продолжала вибрировать в ней. Тогда она топнула пару раз ногой и шлепнула вдобавок ладонью по столешнице, заставив внутренний звон стихнуть.

Голос неизвестного, негромкий, но пылкостью заполнивший всю кондитерскую, вдруг словно окутал Магали бархатным покрывалом, заставив ее ощутить внезапный протест против взметнувшегося в ней трепетного восторга.

– Какое удивительное местечко, – со смехом произнес замечательный голос. Адресатом восклицания была, по-видимому, тетушка Эша. – La Maison des Sorciиres[5 - Здесь: «Ведьмин дом» (фр.).]. «Волшебная избушка». Вы околдовываете всех прохожих или только детей?

Магали, изогнувшись, выглянула в узкий арочный свод дверного проема. За второй аркой, которая отделяла эту крошечную заднюю комнату от равно крошечного аванзала кондитерской, она мельком увидела статного широкоплечего мужчину с золотисто-каштановой шевелюрой. Его исполненный беспримерной значительности вид заставил ее оцепенеть. Ей так и представилось, что их маленькое кафе вот-вот лопнет, как стянутая обручами бочка, в которую упрятался такой гигант, одного пожатия плеч которого хватило бы, чтобы разорвать все стягивающие ее обручи.

Но великан на редкость прекрасно держался. Ничто вокруг него не могло подвергнуться никакой опасности, даже миниатюрное шоколадное веретено, так искусно подвешенное в выставочном стенде, что могло уколоть в лоб любопытных посетителей, наклонившихся слишком близко.

Наконец-то у них в кафе человек, не нуждающийся в ее помощи! Она с усмешкой взглянула на черпачок, набирая в него порцию шоколадного напитка, и на секунду задумалась. Что же ей пожелать этому полному жизненных сил господину? «Пусть сбудутся твои самые удивительные мечты».

Вновь раздался нетерпеливый перезвон дверного серебряного глашатая. Вернувшаяся с прогулки тетушка Женевьева задержалась у входа, энергично стряхивая на крыльце дождевые капли с зонтика. И теперь уже двое людей недюжинного темперамента
Страница 3 из 24

и внешнего вида заполнили собой маленькое кондитерское заведение, и на мгновение Магали почувствовала себя зефиром под слоновьей тушей.

– Нет, простите, мне пока ничего не надо, – сообщил приятный мужской голос. – Я просто заглянул на минутку. Обещаю, что в следующий раз, зайдя к вам, – он рассмеялся, и Магали опять задрожала от странного трепетного удовольствия, – я задержусь здесь подольше и позволю вам околдовать меня.

И опять прозвонил серебряный колокольчик, на сей раз как-то уныло. Магали вынырнула из укрытия проводить взглядом того, кто ушел. Сквозь переплетенные ветви шоколадных деревьев в витрине она поймала заинтересованный взгляд синих глаз. Гость смотрел на нее. Хотя она глядела на него в упор, весельчак, вероятно, не мог видеть ее, скрытую в тени арки. Дождь поливал его капельным водопадом, и он, встряхнув головой, как лев гривой, сказал что-то стоявшему рядом с ним спутнику в деловом костюме. А потом удалился широким уверенным шагом.

Тетушка Женевьева, повернувшись всем корпусом и с явным интересом приподняв брови, проводила его долгим взглядом. Взметнувшиеся полы восточного кафтана еще больше подчеркнули ее властную шестифутовую стать.

Магали ретировалась на кухню, испытывая непонятное ей облегчение. Она не понимала, что такое с ней едва не произошло, но мысленно возблагодарила Бога. Рассеянно взяв чашку шоколада, налитого для весельчака с львиной гривой, она обняла ее ладонями и сделала глоток ароматного напитка.

Его тепло согрело ее до самого сердца.

– Пожалуй, мне следовало предложить ему зонт, – как в тумане пробормотала она.

Один из тех многочисленных зонтиков, что забывали забрать со стойки принцессы, если к их уходу погода решительно менялась в лучшую сторону.

– Если тебе захотелось вручить что-то тому мужчине, то лучше считать это подарком, потому что понравившуюся вещицу он и не подумает возвращать, – заметила тетушка Женевьева, просовывая кончик зонта в арочный проем кухни.

Даже в сложенном виде зонт дотянулся до плеча Магали. Женевьева была кровной родственницей Магали, родной тетушкой – сестрой ее матери, – но никто не догадался бы об этом, взглянув на разницу в их размерах.

– В любом случае таким роскошным котам, как он, иногда полезно помокнуть, – проворчала Женевьева.

Глава 2

Две недели спустя, когда Магали околдовывала детей кусочками своей таинственной шоколадной избушки, в кафе ворвался носитель плохих новостей.

В данном случае его роль сыграла владелица магазина игрушек, расположенного на той же улице через три дома.

– Вы уже слышали, кто скоро обоснуется на нашем острове? – задыхаясь, спросила Клер-Люси.

Магали, сохраняя спокойствие, продолжала отламывать кусочки избушки и раздавать их детям. Даже если Супермен вздумает заехать к ним для раздачи автографов, этот остров в сердце Парижа и место Магали в нем останутся неизменными. А все остальное не имеет большого значения.

Тетушки тоже приложили руку к шоколадной избушке, но именно Магали придумала композицию этой сентябрьской выставки. Разумеется, в дело пошел только лучший темный шоколад. Молочный шоколад в «Волшебной избушке» не жаловали. Правда, по задумке Магали, на оконные рамы пошли лаймовые цукаты, а на соломенную крышу – апельсиновые. Стены домика она украсила изящными цветущими лианами из засахаренных листиков мяты и лепестков фиалок, с заготовками для лиан постаралась тетушка Эша, но ее работа на этом не заканчивалась, она искусно раскрасила тоненькой кисточкой все листики мяты и множество хрупких фиалковых лепестков. Каждый цвет наносился тончайшим слоем, один за другим. Только тетушке Эше удавалось подобное кропотливое действо! У Женевьевы и Магали быстро заканчивалось терпение.

Зато ежемесячное угощение этими деликатесными экспонатами жадных до сладостей и красоты ребятишек доставляло Магали огромное удовольствие. Тетушка Эша призналась, что когда-то они с Женевьевой стряпали такие же затейливые выставочные экспозиции и по молодости отказывались разрушать сделанное, предоставляя шоколадным изделиям самим портиться, покрываясь белесым налетом. И такой шоколад уже терял изрядную долю восхитительного вкуса. И так, согласно тетушке Эше, они познали быстротечность шоколадной жизни. Однако Магали относилась к быстротечности с особой неприязнью, поэтому нашла другой выход: нужно раз и навсегда осознать, когда именно следует отдать волшебство детям, жаждущим попробовать его на язык.

И с тех пор каждые несколько недель она сочиняла и воплощала в жизнь для выставочного стенда свежие композиции, и дети со всего острова Сен-Луи и примыкающих к нему округов Парижа в первую среду месяца – по средам занятия в школах заканчивались рано – появлялись в кафе-кондитерской, таща за собой на буксире родителей или нянь, чтобы отведать колдовских сладостей.

На лужайке садика перед этой сентябрьской избушкой, затерявшейся в чаще темных шоколадных деревьев, клевала зернышки крошечная черная курица. Эта черная курица родилась в формочке из обширной коллекции массивных форм девятнадцатого века, скрупулезно собираемых в течение всей жизни тетушкой Женевьевой, преданной почитательницей блошиных рынков. В глубине шоколадного леса виднелся всадник на лошадке из белого шоколада – возможно, какой-то принц, приехавший к черной курице, чтобы снять заклятье или выпросить какой-то подарок. Магали и ее тетушки никогда не рассказывали сюжета изображаемой сказки, они лишь запускали процесс богатого воображения своих клиентов.

Она вручила трехлетнему Коко фиалковый цветочек с лианы, к которому тянул руки ребенок, и испытующе взглянула на носительницу дурных новостей. День поедания сладкой выставки в «Волшебной избушке» стал и для Клер-Люси самым выгодным по продажам.

– Неужели вы не слышали, кто переезжает туда, где закрылся магазин «Олива»? – не унималась Клер-Люси.

Ее пухлые губы округлились от ужаса, кудрявая шевелюра стояла рыжевато-каштановым шаром вокруг головы.

– Филипп Лионне! Тот самый Филипп Лионне!

Она воззрилась на тетушек и Магали, словно ожидая, что стены их маленького кафе могут рухнуть, потрясенные уже одной реверберацией знаменитого имени.

Филипп Лионне!

Уютный и тихий мир бытия Магали в этом кафе не отличался хрустальной хрупкостью и никак не мог разрушиться сам по себе. Однако роскошная лакированная штиблета агрессора вполне могла нарушить этот уютный мирок.

Магали ошиблась. Ужасно ошиблась! Да, возможно, Супермен мог пройти мимо и оставить ее мир нетронутым. Но Лионне…

Она с ужасом посмотрела на тетушек. Увидев ее испуг, те в замешательстве и сами изменились в лице.

– Лионне… – произнесла Магали таким тоном, словно от одного звука этого имени у нее сжалось сердце.

Она остановила взгляд на тетушке Женевьеве. Сильная по натуре, Женевьева не только обладала резким голосом, но и имела свой практичный взгляд на происходящее. С починкой потекшего сливного бачка в туалете она справлялась без помощи водопроводчика. И шагала по жизни решительно и смело. Но она, похоже, не понимала испуга племянницы, и ее брови изумленно взлетели, когда глубина смятения Магали увеличилась.

– Лионне! – эхом повторила Магали, переведя взгляд на
Страница 4 из 24

тетушку Эшу.

Покладистая и гибкая, как тонкая стрела закаленной стали, тетушка Эша почти никогда не повышала голоса, он был у нее всегда на редкость спокойным и тихим. Ее мягкие уверенные пальцы могли исправить самые безнадежные вывихи. Порочность не выживала с ней рядом. Ее добрая сила, казалось, выдавливала дурные наклонности из окружающего мира, не стремясь полностью раздавить их, но растягивая мир добра до тех пор, пока глупостям вовсе не оставалось в нем места. Ее здравомыслие было столь велико, что даже самые изощренные козни не могли сбить Эшу с пути истинного. Но сейчас она взглянула на Магали с озабоченностью, отчего ее третий глаз – красную индийскую точку бинди на лбу – прорезали морщинки. И озаботило ее не то, что Филипп Лионне собирался открыть поблизости на их улице новую кондитерскую, а то, что она не понимала такой бурной реакции Магали на это известие.

– Филипп Лионне! – еще громче вскричала Магали, будто громкость голоса могла способствовать лучшему пониманию грозящего им события. – Самый знаменитый кондитер в мире! Не просто кондитер, а тот самый, которого называют королем кондитеров!

Неужели об этом уже все знали, кроме нее?

С выражением легкого озарения тетушка Женевьева постучала указательным пальцем по подбородку.

– Тот молодой парень, который раздразнил гусей своими фирменными macarons[6 - Макаруны – миндальные пирожные, французский десерт из яичных белков, сахарной пудры, молотого миндаля и пищевых красителей с различными наполнителями; ammaccare, maccarone/maccherone (ит.) – разбить, раздавить.]?

Слово «макаруны» она произнесла нежно, на особый парижский манер. В ее устах оно ничуть не походило на тягучие кокосовые американские «макеруны» – здешние восхитительные райские пирожные наполняла воздушная сладость, и парижские макаруны являлись настоящей проверкой квалификации шеф-повара. И, согласно отзывам всех гурманов, Филиппу Лионне они удавались лучше всех в мире.

– Не он ли заходил к нам на прошлой неделе? – вспомнила вдруг тетушка Женевьева.

Что-о-о?

– Разве, Магали, ты не видела его у нас? – спросила она. – На мой взгляд, он грубоват, ведет себя так, словно у него нет времени, чтобы снизойти до нас, простых смертных. И он определенно умеет привлечь к себе внимание, – неодобрительно добавила она, хотя явно не намеревалась уделять ему в своем кафе особого внимания. – Впрочем, он вполне привлекателен, а если поднаберется приличных манер, то даже может тебе понравиться.

Она с любопытством взглянула на племянницу. Поначалу, в годы ученичества Магали, ее смутило осознание того, что Магали в своих предпочтениях питает склонность к противоположному полу, но никаких осложнений у Магали с мужчинами не воспоследовало, сама же она давно смирилась с их отсутствием. Вероятно, еще больше ее радовало, что Магали вообще не расположена заводить обширных знакомств с представителями мужского пола.

– Гм-м-м. – Тетушка Эша издала мягкий протяжный звук, означающий, что она предвидит проблемы там, где тетушка Женевьева видит одни лишь забавы.

– Он по всем признакам светский лев! Да что там говорить – вызывающий восхищение принц! – сконфуженно предостерегла она тетушку Женевьеву, огорчаясь, что ей приходится напрямик высказывать свои мысли.

– Ах, какой титул! – Женевьева, кажется, рассердилась.

Магали усмехнулась при этих словах. Да сколько есть в мире сказок – ни в одной из них ни разу не упоминалась романтическая привязанность между принцем и ведьмой. Описывались многочисленные сражения, это верно, и множество заносчивых принцев и королей превращались в лягушек, но, конечно, ни о какой подобной неразделенной любви не могло быть и речи.

Что всецело устраивало Женевьеву. Но, зная завышенные требования романтичной племянницы к представителям мужского пола, она испытывала возмущение тем, что любой мужчина – пусть даже принц – мог во мнении окружающих стоять куда выше, чем ее любимица Магали.

– Филипп Лионне… всемирно знаменитый король кондитеров… открывает очередной филиал своей фирменной торговли… прямо на нашей улице! – Магали с подчеркнутой выразительностью выговаривала каждое слово, пытаясь вникнуть в то, что поселило тревогу в ее душе.

Женевьева нахмурилась.

– Видишь ли, это смелость, граничащая с наглостью! – заметила она, повернувшись к Эше. – Он мог бы более уважительно отнестись к нашей округе. Вот я, к примеру, ни за что не стала бы открывать свое кафе рядом с его кондитерской!

«Пожалуй… верно, – подумала Магали, – это справедливый подход».

– Но, по-моему, дело тут не в его смелости, – стараясь быть реалисткой, тем не менее возразила она. – По-моему, смелости он проявил не больше, чем если бы встретил на пути какую-нибудь букашку.

Эша в волнении пригладила свою длинную терракотовую тунику, прикрывавшую ей шальвары. Ее брови недоверчиво изогнулись.

– Ты хочешь сказать… что он просто – не видит нас?.. Это еще почему?..

Тут тетушка Женевьева наконец озаботилась, сообразив, какой ход приняли мысли племянницы. Она глянула на Магали с нарастающим возмущением.

– Так ты думаешь, что дело не в храбрости? Тебе не кажется, что ему все же пришлось набраться смелости, чтобы открыть магазин возле нас? Ты полагаешь, он попросту не замечает нас?

Магали кивнула.

– Я полагаю, что он, скорее всего, ознакомился со всеми кондитерскими в нашей округе, проанализировал цены и решил, что рядом с нами ему ничто угрожать не будет.

Губы Женевьевы сжались, было видно, что мысли ее закипели в полнейшем молчании, и Магали не на шутку представила, что ее тетушка вот-вот взорвется, разразившись гневной тирадой.

Тетушка Эша успокаивающе поглаживала вышивку на тунике.

– Я не стала бы, разумеется, никому угрожать, – мягко проговорила она, – то есть не стала бы открыто вредить ему. Однако, вероятно, любому принцу лучше узнать еще в молодости, что осмотрительность – основа собственного благополучия…

Женевьева расхохоталась с такой зловещей язвительностью, которая посрамила бы таланты самого Бориса Карлоффа[7 - Борис Карлофф (1887–1969) – знаменитый англо-американский актер, снимался в основном в фильмах ужасов.].

– Я тоже не намерена ему угрожать. Но он не заслуживает даже предостережения!

Магали тяжко вздохнула. Ни та, ни другая из ее тетушек, казалось, не замечала, что он обошелся с ними как с незаметной букашкой, только лишь потому, что у него имелись на это возможности. Он мог присвоить себе всю их клиентуру, просто открыв поблизости свой магазинчик. Что ему за нужда сейчас конкурировать с кем бы то ни было? Имея за своими плечами пять поколений лучших кондитеров, он закалился в конкуренции не только с предками, а и со всеми прочими кондитерами Парижа, и в соперничестве с целым миром его в итоге признали лучшим.

– Я пойду и поговорю с ним.

Ведь он затронул и ее интересы! По крайней мере, она обладала достаточным пониманием грозящей опасности, чтобы по праву разозлиться.

Лица обеих тетушек выражали неодобрение.

– А стоит ли тебе предостерегать его, Магали? Надеюсь, ты не собираешься любезно с ним ворковать? – осуждающе поинтересовалась Женевьева. – Уж не клюнула ли ты на его привлекательность? По-моему, совершенно неразумно давать преимущества перед тобой
Страница 5 из 24

какому-то человеку – особенно принцу – лишь в силу его привлекательности.

– И никаких угроз, Магали, – осторожно прибавила тетушка Эша. – Помни о карме: плоды, которые ты пожнешь, вырастают из посаженных тобой же семян.

Тетушка Женевьева усмехнулась.

– Если кто-то попытается бумерангом вернуть Магали угрозу, то я не сомневаюсь, что мы сумеем заставить его пожалеть об этом.

Женевьева верила в карму почти так же, как она верила в шальные пули: они могут быть опасны для окружающих, но от ее брони, безусловно, отскочут, как мячики.

Во взгляде Эши читался упрек.

– Enfin[8 - В конце концов (фр.).], Магали сама может заставить его пожалеть об этом, – быстро сняла с себя ответственность Женевьева. – Я просто… могу помочь.

Клер-Люси всплеснула пухлыми ручками. Во все время этого взволнованного разговора она вертела головой то туда, то сюда, выслушивая то одну сторону, то другую.

– Наверняка?

Глава 3

Квартирка Магали под самой крышей шестиэтажного дома была выдержана в умиротворяющем супрематическом стиле «белое на белом», и когда ее владелица причесывалась там на следующее утро, в окно вдруг ударилась ворона. Испуганно встряхнувшись на подоконнике, птица осуждающе глянула на Магали через стекло и улетела жаловаться горгулье на соседний остров. Как будто она и без вороны не знала, что сулит ей грядущий день. И тех горгулий она тоже лицезрела регулярно, переходя по парижских мостам в другие районы Парижа.

Чтобы уберечь ворон от любых столкновений с ее окнами, она задернула легкие, струящиеся плавными складками газовые шторы полупрозрачной белизны и пошла одеваться. Встречаемые в Париже рассветы все равно обычно казались ей не более чем блеклым желтовато-розовым румянцем на горизонте. И их рахитичная бледность вкупе с прочими малоприятными приметами городской жизни порождала в ней тоску о прежнем доме. Там, на юге Франции, утренний свет игриво поблескивал в капельках росы лавандовых полей, щедро наполняя сердце красотой и помогая выдержать любой самый трудный день. Но в Провансе жила ее мать, а воспоминания детства оставили заметный и глубокий шрам в душе Магали. Она нуждалась в собственном надежном доме, потому и поселилась на этом островке на Сене.

Она надела стильные прямые черные брючки, приятные на ощупь и обтягивающие бедра, они не скрывали изящных форм лодыжек. Легкая шелковая блузка цвета морской волны внесла важное мягкое дополнение к избранным ею черным доспехам. Руки привычно проскользнули в рукава гладкой кожаной черной курточки «Перфекто», которая облегала тело, подобно трикотажному свитеру. На ноги Магали натянула черные полусапожки в утонченном рокерском стиле на четырехдюймовых зауженных, но устойчивых каблуках, оснащенные еще и утолщенной платформой для придания большей высоты каблукам.

Сначала, заплетая волосы, она украсила их шиньоном, но потом передумала, взглянув на себя в зеркало. Отражение получалось излишне романтичным. Выход в город в романтическом облике подобен выходу на битву с дырой в доспехах непосредственно на уровне живота. Сняв шиньон, она придала прическе небрежно изысканный вид, не предполагавший серьезной озабоченности внешностью. Ей всегда нравился ироничный оттенок тщательно продуманной небрежности шаловливых локонов, позволявший тем не менее произвести впечатление безупречного стиля.

По пути к выходу она украдкой прихватила одну из миниатюрных шоколадных ведьмочек, чтобы расположить в свою пользу силы во враждебном мире.

С привычной уверенностью она спокойно вышагивала по булыжным мостовым острова Сен-Луи, переместившись разок-другой на узкие тротуары, чтобы уступить дорогу редкому автомобилю – возможно, какого-то состоятельного островитянина, едущего на работу, или приезжего владельца магазина, живущего в другом округе. Тьерри, островной торговец цветами, как раз начал выставлять букеты перед дверью своего магазинчика. Он помахал Магали розами, как могла бы барышня помахать шелковым платочком уходящему на войну солдату, и пообещал подарить ей по возвращении самый красивый букет.

Покинув остров, она дошла до середины моста, где знакомый скрипач приветствовал ее серенадой, – она бросила на удачу несколько монет в шляпу этого молодого музыканта. Родители Магали жили в маленьких, просто не сравнимых с Парижем местах, где она родилась и выросла. Даже после пяти лет жизни в столице, покидая ставший новым домом островок, она всегда отчасти чувствовала себя воительницей, выходящей на поле битвы, где ее оружие могло оказаться недостаточно боеспособным.

Она миновала взмывающие ввысь контрфорсы собора Нотр-Дам и пересекла большую площадь перед ним, стараясь держаться подальше от церковных горгулий. В такое утро они запросто могли сбросить ей на голову какую-нибудь пакость.

Продвижение Магали сопровождал слет голубей, но, приземляясь возле ее ног, они опасливо держали дистанцию, проявляя своеобразное уважение. По крайней мере сейчас ее походка и полусапожки действительно внушали уважение, и ни одна птица не осмеливалась сегодня надеяться на получение от нее хлебных крошек. На низкой каменной стене в зоне отдыха сидела «голубиная» особа, на ее раскинутых в стороны руках разместилось множество этих птиц, а туристы в кроссовках фотографировали ее и бросали в лежавшую перед ней шляпу непригодную во Франции иноземную валюту. Магали почтительно ей кивнула. Эта женщина спокойно сидела в месте средоточения огромной силы, позволяя птицам собираться на своих руках и равнодушно поглядывая на назойливые вспышки любых фотокамер. С такими личностями лучше вести себя вежливо.

Шествуя по родственному острову Сите, Магали еще держалась за свою независимость, игнорируя увеличивающиеся потоки машин и пешеходов. На середине большого каменного моста, опирающегося на остров, она обменялась последним непоколебимым взглядом с позеленевшим царственным всадником, спустилась на берег Сены и, свернув налево, продолжила путь в городские джунгли по набережной над струящимся речным потоком. Деревья, выстроившиеся вдоль реки, шелестели поздней осенней листвой, образуя своего рода границу, отделяющую от всего Парижа те два острова в разлившемся русле Сены, которые ей нравилось считать его сердцем. Спустившись с этого старейшего в городе Нового моста, Магали прошла под деревьями, отбрасывающими пятнистые тени, и удалилась от реки с ее островами в деловой мир бульвара Сен-Жермен. Там ей сразу захотелось съежиться в своей курточке, но она сдержалась. Так и шла, следуя требованиям моды, не застегнув молнию – душа нараспашку, гордо вздернув подбородок и держа широкий шаг, громко выстукивала четкий ритм каблучками по асфальту.

Однако, несмотря на все ее усилия, чем дальше она удалялась от острова, тем острее ощущала собственную уязвимость. Вдалеке от надежного источника ее силы она становилась просто очередной парижанкой, так упорно старающейся выглядеть ослепительно модной и стильной. Она продолжала бодро стучать каблучками, но в ней нарастало ощущение затерянности среди двух миллионов горожанок, способных выглядеть так же и даже лучше, при наличии более длинных ног или больших денег для приобретения последних новинок высокой моды,
Страница 6 из 24

и никто здесь не имел никакого понятия о том, что за приготовленный ею chocolat chaud[9 - Горячий шоколад (фр.).] клиенты готовы продать душу. Никаких преувеличений. На полке за кассовым аппаратом двадцатых годов прошлого века среди разнообразных форм для выпечки – ее тетушки действительно хранили один памятный подарок, подписанный знаменитым актером документ, дающий им право на его душу и подтверждающий их колдовское могущество.

К тому времени ее уже обтекал оживленный поток людей, спешно вылезших из кроватей и устремившихся на работу в середине напряженной рабочей недели, проходящей, как водится, в агрессивном ключе. Порой в этот поток вклинивались туристы, активные и заинтересованно поблескивающие глазами. Экипированные дневниками и фотокамерами, они вылезли на улицы пораньше, чтобы пропитаться деловым духом города. В отличие от туристов, Магали не выделялась из толпы. Ничуть.

В зеркале ванной комнаты она выглядела изысканно, безупречно, именно так, как хотела выглядеть, чтобы произвести желаемое впечатление. На острове букеты роз приветствовали ее с любовью и уважением. А здесь – здесь она ассоциировалась лишь с очередной парой сапожек, чьи каблучки бодро стучали по тротуарам.

Добравшись до кондитерской Филиппа Лионне в квартале Сен-Жермен, она стала всего лишь двадцатичетырехлетней женщиной с ограниченными средствами для удовлетворения ее вкуса к моде в изысканной и полной соблазнов, живущей напряженной жизнью столице.

Но вот он… его власть ощущалась повсюду. Его родовое имя красовалось на Елисейских полях, на улице Фобур Сен-Оноре и здесь, на бульваре Сен-Жермен, – в общем, во всех центральных кварталах столицы. Пока они с тетушками скромно поддерживали тайную привлекательность кафе для избранных в самом сердце Парижа, он подавлял своим превосходством весь этот падкий на соблазны город, снисходительно принимая льстивые восхваления. В витрине его кондитерской поблескивал позолоченными буквами фамильный герб. В изящных строчках на фасаде его заведения запечатлелись триумфальные достижения фамильной истории. Он происходил из старинного рода диктаторов вкусовых пристрастий парижан.

Вывеска на его кондитерской гласила, что она не откроется до десяти утра. Осуждающе глянув на дверь, Магали решительно толкнула ее и, удивившись тому, что та легко поддалась, зашла в пустой зал. Именно так поступала Женевьева, когда что-то вызывало ее недовольство. Интерьер выглядел потрясающе. Фресковая живопись над полированными деревянными панелями перемежалась резным лиственным орнаментом, увитым бутонами роз, ставшим неотъемлемой частью фирменного декора со времен открытия их первой семейной кондитерской полтора столетия тому назад. Из каждого угла лепного потолка на вас взирали львиные морды, оскалившие пасти в грозном рыке. Зеленые мраморные колонны вздымались над поблескивающими застекленными витринами, чье содержимое выглядело более заманчиво, чем королевская сокровищница, а разнообразными оттенками цвета и богатством форм превосходило сундук с самоцветными драгоценностями. Столики и стулья, казалось, изготовили еще в те времена, когда дамы носили роскошные пышные платья, пошитые из двадцати ярдов шелка, а кавалеры склонялись перед ними, целуя руки.

Все это вызвало у нее сильное раздражение. Ей захотелось вдруг развернуться и уйти. Присутствие хоть одного служащего, способного сделать ей пренебрежительное замечание, могло бы пробудить ее чувство гордости. Но это процветающее совершенство пока пустовало.

Ее живот сжался от тошнотворно приторного и густого страха. Что это за глупая затея пришла ей в голову! Здесь, за пределами своего острова, она чувствовала себя мелкой и бессильной. Букашкой. Обаятельный, знаменитый Филипп Лионне, вероятно, лишь смерит ее скептическим взглядом. И выставит вон без всяких разговоров. Уверенно она чувствовала себя лишь в скромном пристанище своего колдовского дома на тихом островке Сены. Его же господство охватывало целый город, а влияние распространилось по всему свету.

Гордо выпрямившись, она расправила плечи и смело толкнула другую дверь – в конце зала. И вот Магали вступила в неведомый ей мир.

Впервые она попала на профессиональную кулинарную кухню, в лабораторию, где рождались изысканные пирожные. Ее поразило изобилие металлического блеска: дверцы шкафов и холодильников сверкали чистотой под мраморными столешницами. Металлические стеллажи для охлаждения изделий. Громадные стальные смесители. Полки, заполненные рядами пластиковых контейнеров, с соответствующими этикетками на крышках. В этом помещении с покрытыми белыми плитками стенами и полом трудились облаченные в белые наряды мужчины, и несколько женщин также сосредоточенно склонялись над огромными металлическими подносами. Одна женщина выкладывала круглыми листочками пергамента углубления на печном противне. Рядом с ней кондитер выдавливал безупречно одинаковые меренги на подобным образом размеченную пергаментную бумагу. Мастерица за другим столом перекладывала створки ракушек миндального печенья с противня на многоярусную стойку с подносами.

Металлический фон сцены действия разнообразила богатая цветовая палитра: ярко-зеленые миндальные ракушки соседствовали с пирожными персиковых и гранатовых оттенков. Кто-то выдавливал из кондитерского мешка ароматный ганаш[10 - Ганаш – изобретенный в 1850 году в кондитерской Сиродена ароматный крем из шоколада, свежих сливок и сливочного масла; используется в качестве начинки для конфет и пирожных и для украшения десертов.], заполняя створки миндальных ракушек. Долговязый подросток чистил авокадо с таким завидным искусством, что спираль шкурки скручивалась в полую башенку.

Шуточки, казалось, естественно соседствовали с глубокой сосредоточенностью, и кто-то из поваров, проходя по мастерской с огромной, извергающей пар кастрюлей, смешно выкрикивал:

– Chaud, chaud, chaud![11 - Горячо, горячо, горячо! (фр.)]

Высокий мужчина с широкой уверенной улыбкой внезапно безудержно расхохотался, грива его волос откинулась назад, а руки скрылись под слоем крема абрикосового цвета. Лопнул кондитерский мешок.

Смех заполнил все помещение, его всеобъемлющая энергетика заразила всех и каждого. И тот входной колокольчик из «Волшебной избушки» вновь прозвенел чистым и пронзительным звоном, наполнившим ее сердце мучительной терзающей болью – и теперь то же чувство удерживало ее здесь прикованной к месту извержением чужой радости.

Филипп Лионне. Она совершенно не могла представить себе его в их кондитерской, но здесь узнала мгновенно.

Даже если бы она никогда не видела его лица во множестве журнальных статей и телевизионных интервью, то все равно узнала бы этого властителя вкусов столичных джунглей.

Она пристально взирала на него, ощущая себя маленькой упрямицей в своей шелковисто-кожаной экипировке. Дерзкой и вызывающей. Dieu[12 - Господи (фр.).], ведь он создавал здесь сотни миндальных пирожных, неизменно безупречных и идеальных. Магали сама попыталась однажды приготовить миндальное печенье, потратила кучу времени, стремясь добиться успеха, и в итоге выбросила в мусор неудавшуюся плоскую и сухую выпечку. И она понятия не имела, куда
Страница 7 из 24

можно добавить авокадо. Но ей вдруг ужасно захотелось попробовать десерт, в который его добавляли здесь.

Магали еще только постигала азы кулинарного искусства, и ей не хватало ни знаний, ни навыков. Она научилась готовить восхитительный горячий шоколад. Рецепт был несложен. Черный шоколад, поставляемый компанией «Вальрона», молоко и сливки или иногда вода, приправленные специями… и та легкая улыбка, что постепенно зарождалась от внутренней радости при смешивании этого бархатистого ароматного напитка… Совсем ничего сложного.

Она имела дерзость заявиться смиренной просительницей в такую королевскую мастерскую. Однако ее замысел не предусматривал исполнения столь трогательной роли.

Готова ли она просить его о некоем благодеянии? Могущественного яркого господина обширных изысканных владений. С его басовитым, похожим на довольное урчание льва смехом, заполнившим веселой вибрацией целую лабораторию. От этой вибрации встрепенулись все волоски на ее руках. Дьявольски неудобная ситуация.

И опять Магали захотелось застегнуть молнию на куртке, спрятать под кожаным панцирем тонкую, опоясанную ремешком шелковую тунику, защитить уязвимое тело. Но опять-таки такое действие, такой выбор самозащиты в ущерб моде послужил бы признанием собственной беззащитности, и она, гордо вздернув подбородок, отказалась от него.

Как раз в этот момент он заметил ее. Смешок замер в его горле, синие глаза весело сверкнули, встретившись с ее взглядом. Брови Филиппа приподнялись, и он потянулся за полотенцем, чтобы стереть с рук абрикосовый крем. Пройдясь по ее фигуре, мужской взгляд вновь вернулся к ее лицу – став напряженно внимательным. Заинтересованным. Она знала такой взгляд. Так смотрели мужчины, раздумывая, удастся ли им соблазнить ее. Со времени переезда в Париж она, если сказать начистоту, встречала подобные взгляды весьма и весьма часто. Казалось, даже не имело особого значения то, что она родилась не уродиной и достигла брачного возраста.

Заметив его заинтересованность, все остальные, кто уже подумывал спросить, по какому делу она заявилась, постепенно разошлись. Они вернулись к своим делам, соблазняя ее последовать за ними в мир вкусовых поисков. Может быть, эти золотистые створки превратятся в облитые карамелью макаруны, или наполнятся начинкой из манго, или?..

– Чем я могу вам помочь? – Одним-единственным вопросом Филипп Лионне утвердил свое господство в этом мире, свое право допустить ее в свои владения или выгнать на улицу. Или позволить ей войти, а потом своевольно закрыть все выходы, чтобы никогда уже никуда не выпускать.

Ее владения остались далеко позади. Он даже не знал об их существовании. Он мог бы перелететь на своем белом коне через живую изгородь в ее скромный садик, даже не заметив, что убил ее любимую черную курицу.

Разумеется, он не захочет помочь ей. Ярость на него и на саму себя окатила Магали жаркой волной, когда она осознала, что ради пустой мечты пошла на такое унижение. Унижение перед ним. Его яркая индивидуальность породила всю эту великолепную кипучую жизнь. Порядок и усердие, завоевавшие признание в каждом уголке земного шара. Ей вспомнились те журнальные иллюстрации, где так старательно пытались преувеличить его привлекательность с помощью грима, освещения и выигрышных поз.

Все те журнальные фотографии были ничто в сравнении с реальностью. Бледные фальшивые и застывшие копии. И ни на одном снимке он не смеялся.

Она не чувствовала себя Магали Шодрон, колдуньей с острова Сен-Луи, владевшей магией сотворения волшебного шоколада. Она чувствовала себя Золушкой на балу, вдруг осознавшей, что ее прекрасное платье превратилось в испачканные сажей лохмотья, а сама она – несчастная обманщица, и ей уже хотелось только выскользнуть из зала до того, как принц заметил ее.

Как же она ненавидела это чувство.

Нет, какие бы чувства ее ни обуревали, она оставалась Магали Шодрон и поэтому вместо бегства заговорила. Уверенно. Спокойно. Немного суховато, чтобы наказать его за ощущение Золушки.

– Месье Лионне?

Он протянул ей руку. Это застало ее врасплох. Она никак не ожидала от него вежливости. Или столь дружелюбного приветствия. Тем более когда от его прикосновения по ее руке мгновенно пробежала теплая дрожь, мешая восстановлению оборонительной позиции. Трепетная волна разлилась по всему телу Магали, и защитные стены ее души начали рушиться, не обращая внимания на мысленные вопли, тщетно призывающие: «Держись, держись, держись!»

– Oui. Да, вы угадали. – Его рукопожатие оказалось крепким и мягким одновременно.

В чем дело, неужели она выглядит настолько ничтожной в его владениях, что он осознал необходимость быть с ней снисходительно мягким?

Она опустила взгляд на свою руку, выскользнувшую на свободу из его ладони. Разумеется, раньше рука служила ей надежной защитой. Почему же она прежде не ощущала ничего подобного? Ее пальцы еще трепетали от прикосновения его твердой мозолистой ладони. Ощущение тепла продолжало согревать ее до тех пор, пока холодная левая рука не сжалась в завистливый кулачок.

Предложив Магали пройти в глубину помещения, он завел ее в свой малюсенький – по сравнению с обширной лабораторией – кабинет. Там повсюду громоздились книги, их башенки возвышались на его письменном столе, ряды заполняли стенные книжные шкафы – подарочные издания большого формата с прекрасными иллюстрациями по архитектуре и крошечные книжки в бумажных переплетах, на обложках которых значились славные имена, вроде Превера и Аполлинера[13 - Жак Превер (1900–1977) – французский поэт и сценарист; Гийом Аполлинер (1880–1918) – псевдоним французского поэта польского происхождения Гийома Аполлинария Костровицкого.]. Лэптоп притулился на краю стола, а в центре лежала какая-то отпечатанная рукопись с небрежно брошенной сверху ручкой, видимо, оставившей на странице редкие корректирующие поправки. Здесь тоже царили доносившиеся из лаборатории ароматы: клубники, абрикоса, горячих сладостей и сдобы. Живот Магали подвело от голода, о съеденной шоколадной ведьмочке уже не осталось и воспоминаний.

Он повернулся, остановившись рядом с ней у стола, отчего кабинет стал казаться еще меньше. А сама Магали показалась себе чуть ли не дюймовочкой. Даже на своих четырехдюймовых каблуках она едва доставала ему до плеча.

До его широких плеч. Он был не просто высоким. Он был внушительным и крупным мужчиной. Крепкие руки, сильные запястья и большие квадратные ладони. Свободная поварская куртка скрывала торс, и Магали попыталась представить, что под ее полами скрывается брюшко. Хотя для мужчины с брюшком у него были слишком заостренные и четко очерченные скулы и подбородок.

Ей вдруг захотелось, чтобы он расстегнул куртку. Просто, чтобы точно узнать, что же скрывается под ней. Они стояли, едва не касаясь друг друга, и он ужасно пристально смотрел на нее.

Укрепив свой дух высокими каблуками, она расправила плечи и ответила ему гордым взглядом.

– Меня зовут Магали Шодрон.

Он улыбнулся в ответ. Сердечность этой улыбки превратила его глаза в небесную лазурь и словно пробежала по ней как кошачий язычок, слизнувший сметанку.

– Enchantй, Mademoiselle Chaudron[14 - Очаровательная мадемуазель Шодрон (фр.).], – проворковал
Страница 8 из 24

он таким тоном, будто она действительно очаровала его.

– Из «Волшебной избушки», – добавила она.

С легкой заминкой он все же сложил два и два.

– Ах вот что! – Он вновь порывисто взял и пожал ее руку.

Потрясенная правая рука невольно сжалась от удовольствия. А левая – вяло прижалась к ноге.

– Так мы, значит, будем соседями.

Его глаза сверкнули, оживленные этой новой мыслью, быстрый пылкий взгляд опять пробежал по ее телу, и с выражением сдержанной вежливости вернулся к лицу. Но все существо Магали мгновенно откликнулось приливом неожиданной чувственности. Смутное любопытство, казалось, упорно разгоралось в ней, возбуждая самые интимные места, встрепенулись скрытые под шелком туники соски грудей, но еще острее возбуждение ощущалось в сокровенном лоне, и она с неловкостью ощутила жесткость центрального шва словно вдруг ставших ей тесными брюк. «Что, интересно, он видит, глядя на меня?»

– Надеюсь, что нет, – решительно ответила она, и сердечное тепло его глаз подернулось легкой дымкой.

– Пардон? Простите, не понял, что…

Она попросту не могла вымолвить смиренную просьбу. И с некоторым удивлением услышала собственный звонкий и невозмутимо спокойный голос:

– По-моему, вы совершили ошибку, задумав перебраться на этот остров.

Поза Филиппа осталась неизменной, но сам он вдруг весь напрягся, и мощное ощущение его силы заполнило атмосферу тесного кабинета. Доброжелательные мгновение назад глаза взглянули на нее уже совершенно по-другому: точно оценивая и отвергая столь пустяковый вызов.

Она вспыхнула от ярости.

Равнодушие. Пренебрежение. Гнев передался рукам, они зачесались, готовые сжаться в кулаки и выбить из него мнение о ее ничтожности. Костяшки пальцев Магали с силой прижались к бедрам.

– Полагаю, вы не понимаете, насколько мы там популярны. Люди со всего города… со всего мира приезжают в наше кафе. Это… особый интерес.

Как же заставить его осознать, что они исключительны в своем роде, если он сам не понимает, не чувствует этого?

– Какое очаровательное совпадение, – сухо произнес он. – Они также стремятся и в мою кондитерскую.

Он смотрел на нее с высоты своего роста, красивая грива каштановых волос мягкими локонами вилась вокруг шеи. Безупречное произношение выдавало его принадлежность к привилегированному обществу, а в отрывисто брошенных словах сквозило высокомерие.

Стараясь сохранить приемлемое благоразумие, Магали еще сильнее прижала кулачки к ногам.

– Вы совершенно правы. И именно поэтому, возможно, для всех заинтересованных лиц было бы лучше, если бы вы подыскали для себя другое местечко.

Вот так. Ей вроде бы удалось высказать вполне нейтральное предложение! Никаких угроз, никаких просьб, чтобы он не совался на остров. Искусная линия переговоров. Да, безусловно, ей чертовски не хотелось сбиться на путь смиренной просительницы.

Его брови сурово сдвинулись. Он выглядел на редкость аристократично – Его Высочество, лорд столичных кондитерских джунглей.

– Вы подразумеваете, что, по-вашему мнению, я не смогу достичь успеха на вашей улице?

Да, именно это она и подразумевала.

– По-моему, там вам придется конкурировать с нашей твердо устоявшейся клиентурой.

Острые края его зубов слегка обнажились в усмешке.

– Обычное дело.

Видимо, мысленно он мог добавить: «Как только они попробуют мои десерты, ни у кого другого не останется никаких шансов».

Она прищурилась, тупые кулаки гнева сменились острыми стрелами, нацеленными точно на нужные ей мишени.

– Если вы полагаете, что способны внедриться на остров и попытаться вывести нас из дела, то советую вам пересмотреть свое решение.

Он шумно втянул в себя воздух, словно ее совет подействовал на него крайне возбуждающе.

– Уж не угрожаете ли вы мне? – поинтересовался он с кривой улыбочкой.

И улыбочка эта говорила: «О, как славно, скромная мышка оказалась грубиянкой. Теперь мне придется слопать ее в качестве легкой закуски».

– Нет, – попыталась соврать Магали.

Она обещала тетушке Эше, что не будет угрожать. Но гены тетушки Женевьевы брали свое.

– Вы не заслуживаете даже предупреждения.

Он прищурился, но зрачки его глаз расширились. Его зубы так алчно прикусили нижнюю губу, точно он пытался оценить на вкус странную визитершу.

– И почему вы мне выносите столь строгий вердикт? – последнее слово он произнес ласковым тоном изголодавшегося стервятника. «Скромная мышка, как любезно, что вы предложили себя мне на обед в качестве нового блюда для оживления надоевшего меню».

– Мои тетушки обосновались там почти сорок лет тому назад, – заявила она с гневным упреком в голосе. – Мы были первыми.

Он склонил голову. Природа даровала ему очень красивые острые белые зубы. Судя по виду, они могли разгрызать самые крепкие орешки.

– Тогда вы проявили исключительную вежливость, нанеся дружеский визит вашему будущему соседу.

Она сердито сжала зубы. Может быть, понадобится пару раз куснуть его побольнее, чтобы выяснить, чем он может быть опасен, но она сумеет слопать его с потрохами, если решится затеять борьбу.

– Вы не можете рассчитывать на добрососедский прием. Раз вы упорствуете в желании вторгнуться на мою территорию, даже не поинтересовавшись нашим согласием, то в моей власти заставить вас пожалеть об этом.

Он сделал шаг к ней навстречу. Его глаза сверкнули, он окинул ее лицо быстрым взглядом, задержался на шее, и Магали внезапно показалась себе почти обнаженной. Хотя никак не смогла заставить себя опустить подбородок. Сейчас, в таком тесном соседстве, ему достаточно было протянуть свои большие руки, чтобы схватить ее за горло. И выражение его глаз вполне ясно свидетельствовало о таком желании.

– Вашу территорию? Вы полагаете, мне следовало бы попросить у вас разрешения, чтобы открыть там кондитерскую?

Она тоже сделала полшага в его сторону. С удовольствием шагнула бы и шире, но, учитывая размеры кабинета, в таком случае попросту прижалась бы к груди его владельца.

– Безусловно, так поступил бы благовоспитанный человек. Но вам могли бы отказать.

Он резко тряхнул головой. Его обжигающий взгляд опять скользнул по ее горлу и поднялся к глазам.

– Вы уже представились, но, возможно, мне следовало сделать то же самое. Меня зовут Филипп Лионне.

Она презрительно усмехнулась. Не смогла удержаться. Невозможно было спокойно пропустить мимо ушей то невероятное высокомерие, с каким он произнес свое имя.

– Может быть, прикажете мне еще присесть в реверансе?

Теперь их взгляды скрестились. На мгновение в воинственном противостоянии этих сцепившихся взглядов отразился целый мир, наполненный ощущением того, что даже если кто-то из них проиграет, то это будет… очаровательный проигрыш. Медленно, осторожно он сделал глубочайший вдох и передернул плечами, сбрасывая напряжение.

– Кажется, мы начали наше знакомство не с того конца.

В данном контексте его предположение звучало очень забавно, отчасти смешно и даже удивительно в своем роде, учитывая ее презрительную насмешку.

Оценивающий взгляд скользнул по ее лицу, и легкая кривая ухмылка чуть изогнула чувственные губы. Неожиданно он ловко подхватил ее под локоток и вывел из кабинета. Подобно джентльмену, сопровождающему леди к ее экипажу, или
Страница 9 из 24

вышибале, выпроваживающему пьяницу? Прикосновение его руки превратило эластичные кожаные доспехи ее куртки «Перфекто» в ничто, словно он коснулся непосредственно ее оголенной плоти.

Остановился Филипп перед тем самым длинным мраморным столом, где и работал, когда она зашла в мастерскую. Кулинарный мешок, взорвавшийся в его руках, лежал на прежнем месте. Очевидно, его служащие знали, что он сам уберет устроенный им беспорядок, не ожидая, что кто-то другой сделает это за него. Рядом лежали миндальные печенья, отделкой которых он занимался.

Он отпустил ее локоть только для того, чтобы подхватить верхнюю половинку персиковой ракушки, сложить ее с донной частью, уже наполненной абрикосовой начинкой и слегка забрызганной сладкими каплями. Быстрым уверенным движением он присыпал печенье фисташковой пудрой такого невероятно мелкого помола, что она казалась волшебной пыльцой.

– Позвольте мне? – С неожиданной сияющей и самодовольной улыбкой он предложил ей на раскрытой ладони своеобразное сокровище для принцессы. Его глаза заранее загорелись удовольствием, порожденным уверенностью, что его предложение будет принято с восторгом. Кто же не слышал о миндальных пирожных Филиппа Лионне! Кулинарные критики, блогеры, журналы, толпы телевизионщиков… все они постоянно восторгались его продукцией. Вероятно, ей предоставлялась честь провести три мгновения в раю, откусывая по кусочку от этой божественной еды. Абрикосовый нектар, казалось, слетел с небес, поцеловался со скромной фисташкой, и они решили интимно пообщаться к обоюдному удовольствию. Если бы она позволила себе сейчас прямо перед ним попробовать это пирожное, то весь ее воинственный настрой наверняка растворился бы в мощной волне наслаждения, и она растеклась бы безвольной лужицей у его ног.

А он даже вряд ли заметил бы сие превращение. Если в нем еще осталось детское озорство, то он мог бы насладиться брызгами вокруг своих ног, попрыгав в такой лужице.

Она перевела взгляд с обещания райского наслаждения на его лучившиеся доброжелательным теплым светом глаза.

Неужели он считает себя абсолютно неотразимым? А свою драгоценную выпечку достаточной платой за кражу дела жизни трех человек?

– Non, merci[15 - Нет, благодарю вас (фр.).], – произнесла она с холодком. С холодом, с ледяным холодом. Призвав на помощь все доброе могущество своей маленькой выложенной голубой плиткой кухни, оставшейся далеко на острове, и удерживая тот пылкий жар в глубине своего существа, она ответила на его лучистое тепло замораживающим ледяным холодом. За его наглое пренебрежение их правом первенства.

Благодаря его, она смотрела прямо ему в глаза. Они удивленно моргнули, и Магали заметила, как зрачки его сузились до черных точек.

Пожалуй, ей удалось найти верный способ воздействия на него.

Глянув на свое пирожное, он вновь перевел взгляд на Магали.

– Вы не будете… не хотите? – запинаясь, произнес он, точно подыскивал слова на незнакомом ему, не имеющем никакого смысла языке.

Неужели он не в силах поверить, что она устояла перед искушением?

Отказалась от восхитительного лакомства, что лежало у него на ладони. Отказалась от главного творения всех его жизненных устремлений.

Его лицо окаменело, челюсти сжались, синие глаза, казалось, подернулись ледяной коркой. С подчеркнутой аккуратностью он положил фисташково-абрикосовое пирожное точно на то место пергаментного листа, с которого его взял. Растерянно потерев пальцы, он смахнул с них остатки фисташковой присыпки.

Если бы он был другим человеком, она испытала бы чувство вины за то, что вызвала у него такую растерянность.

Не сводя с него взгляда, Магали мило улыбнулась. И резко отвернувшись от той самой восхитительной красоты, с которой, вероятно, столкнулась впервые в жизни, она стремительно вышла из мастерской с гордо поднятой головой.

С особым удовольствием она отметила, как звонко в полной тишине процокали ее каблучки.

Глава 4

День Филиппа складывался вполне удачно до того момента, как странная ведьмочка, казалось, околдовала его, и он продолжал пребывать в потрясении, неспособный поверить случившемуся.

Он не мог поверить, что она отказалась попробовать его макаруны. Он же предложил ей свежайшее пирожное. Не просто сделанное по его рецепту, но собственноручно им самим приготовленное. А она отвергла его. Отвергла лучшее творение, его Dйsir[16 - Желание, влечение (фр.).]. Абрикосовый аромат, припудренный фисташковой пыльцой, с тайным, сокрытым в ракушке сгустком фисташкового пралине, порождающим, подобно той самой точке Джи[17 - Точка Грефенберга (точка Джи) – эрогенная зона женщины, по имени немецкого гинеколога, первым высказавшего предположение о ее существовании.], высшее наслаждение. Ну разумеется, в рекламных буклетах он не называл это пралине точкой Джи, но создавал все рецепты, четко следуя глубокому убеждению: каждое кулинарное изделие должно иметь свой оргазм, свою кульминацию блаженства, которая потрясает совершенно неожиданно. И побуждает тех, кто пробует его десерты, трепетать от наслаждения, сладострастно закрывая глаза.

Самые впечатлительные из его клиентов с первого же кусочка начинали постанывать от удовольствия. И такой отклик ему жутко нравился. Он предпочел бы увидеть, как ужасный и страстный гнев Магали Шодрон превращается в стон наслаждения. Причем она не оставила ему никакого иного выбора, учитывая прежде всего то, что ее привел в ярость сам факт его существования.

Она явилась к нему с откровенным вызовом. В расстегнутой кожаной амуниции и не скрывавшей стройности шелковой блузке, она осмелилась показать ему свои уязвимые места. Искушая его своими прелестями. С гордо вздернутым подбородком и карими глазами – такими пылкими и такими холодными. Точно она стремилась заморозить оружие своего горящего желания, чтобы острее поразить его.

«Поразить меня, – мысленно напомнил он себе, погрузившись в размышление, его подбородок поднялся, а плечи расправились. – Поразить меня и посмотреть, что со мной произойдет».

Но она атаковала его лишь на словах. Слова не давали повода проникнуть под кожаную куртку и схватить ее за талию, скажем, чтобы защититься от нападения.

Можно схватить незнакомку за талию в целях самозащиты, если ее руки угрожающе тянутся к вашему горлу. Тогда можно выяснить, прощупываются ли под тонким шелком хрупкие ребра и податливая плоть.

Если бы он стащил с нее эти сапожки на цокающих каблучках, то она вряд ли достала бы ему даже до плеча.

Гм-м. И тогда он мог бы подхватить ее на руки и…

Мысленно перебирая варианты возможных дальнейших действий, он вернулся к работе и принялся раскладывать точно выверенное количество абрикосовой начинки в разложенные на подносе миндальные ракушки. Но, занимаясь столь привычным делом, он впервые за много лет взирал на свои изделия с разочарованием. До этого момента он считал свой рецепт непревзойденным.

А она сумела его отвергнуть.

* * *

– Исключительно в твоей власти? – с радостью переспросила тетушка Женевьева. – Ты так и заявила? Что исключительно в твоей власти заставить его пожалеть об этом?

Три колдуньи трудились над новой выставочной экспозицией, которая обещала стать весьма впечатляющей: избушку на
Страница 10 из 24

курьих ножках, где жила знаменитая колдунья, Баба Яга из славянских сказок, окружал частокол, увенчанный черепами с пылающими глазницами – голов лишилась дюжина принцев, посмевших перечить этой ведьме. В сказках один из черепов обычно падал с кола, чтобы очередной хитроумный принц мог тайно пробраться внутрь, но на сей раз Магали не собиралась оставлять никаких лазеек. Баба Яга могла сдать позиции более молодому поколению, одной молодой ведьмочке, которая сама знала, как достойно себя защитить.

Она побаивалась того, что такая экспозиция может напугать детей, но Эша, с детства воспитанная на регулярных посещениях живописных и порой страшно причудливых храмов Индии, безучастно глянула на Магали, а Женевьева вообще, радостно потирая руки, стремилась добавлять побольше пугающих деталей.

«Это же октябрь, – обычно приговаривала она. – И все они смотрели голливудские ужастики. Можно же и нам показать им что-то по-настоящему страшненькое».

Магали опять вспомнилось ее столкновение с Филиппом Лионне.

– Ну да, нечто в таком роде. Боюсь, я вела себя не слишком примирительно.

– Надеюсь, что нет! – воскликнула Женевьева.

Смочив в расплавленном желе острие шоколадного кола, она водрузила на него череп, чьи глазницы посверкивали огнем апельсиновых цукатов, аккуратно вставленных Эшей.

– Примирительно?! Примириться с тем, кто вторгся на нашу территорию, даже не попросив разрешения?

– А я полагаю, что такой тип, как он, не заслуживает ни примирения, ни угроз. – Тетушка Эша с решительным неодобрением покачала головой. – Оба пути одинаково плохи для вас.

– Да, правда, ты дала ему весьма внушительное предостережение, – расстроенно заметила Женевьева. – И нельзя сказать, что он заслужил его. Если только он не показался тебе в итоге весьма привлекательным? Уж не влюбилась ли ты, милая, в него?

Она встревоженно посмотрела на племянницу. Магали понимала, что одна уже ее склонность к принцам беспокоит тетушку, поскольку сама она никак не могла постичь такой женской слабости, но видела, как последняя способствовала гибели многих прекрасных женщин.

– Не беспокойся. – Магали презрительно раздула ноздри. – Он – герой не моего романа.

– А ты уже представляешь, каков он, твой герой? – живо встрепенувшись, взволнованно уточнила Женевьева. – Может быть, опишешь его мне? Поведай, к кому нам стоит присматриваться!

– Ну, во-первых, он скромен, – решительно выпалила Магали.

Женевьева озадаченно нахмурилась. И неудивительно. Даже для самой Магали эти слова прозвучали фальшиво. Тихие скромники вызывали в лучшем случае смутное опасение. Подобно бесхребетным тварям. От них бросало в дрожь. Как от расползшейся переваренной лапши.

– Ты собираешься быть начеку, чтобы заловить такого скромнягу для нее или чтобы отвадить его навсегда? – сухо спросила Эша свою компаньонку.

Сегодня цвет ее туники эффектно гармонировал с пылающими глазницами черепов.

– Умение фильтровать отбросы еще никому не повредило, – ответила Женевьева подруге. – Особенно если в роли фильтра буду выступать я. Мое сито с очень частой сеткой. Оно спасет нас от бесконечных проблем в дальнейшем.

Магали приветливо махнула рукой мальчику, одному из их habituйs[18 - Завсегдатаи, постоянные посетители (фр.).], он как раз притащил свою няню к витрине и теперь стоял, почти прижавшись носом к стеклу, насколько ему могли позволить уже усвоенные строгие правила поведения, и во все глаза разглядывал процесс сотворения новой экспозиции. Няня, живущая в его семье молодая португалка, под стать своему питомцу выглядела совершенно очарованной. О господи, она достает фотоаппарат.

Магали бросила на нее строгий предостерегающий взгляд, и эта ее ровесница (судя по внешности) с виноватым видом засунула обратно в сумку вызвавший раздражение аппарат. Одно дело сфотографировать законченную экспозицию – на это они и рассчитывали, – но совсем другое – запечатлеть на снимке мучения Магали, когда она, скорчившись в три погибели, пытается соорудить из трех толстеньких апельсиновых цукатов курью ножку для волшебной избушки.

– Но ты сказала именно «исключительно в твоей власти», или ты просто сказала нечто вроде этого? – уточнила Женевьева.

– По-моему, – вздохнув, призналась Магали, – я просто сказала, что в моей власти заставить его пожалеть об этом.

Эша с Женевьевой обменялись взглядами.

– Мне больше понравилось «исключительно в моей власти», – мечтательно произнесла Женевьева.

Это звучало бы более внушительно. Показало бы, что девочка наконец осознала собственное могущество. Но ее слова были больше похожи на обещание, чем на предостережение.

– Пусть так, – согласилась Эша, – правда, я вовсе не думала, что нам следует начинать с угроз, но уж если вы решились, то нет смысла объявлять о таком намерении. Признайте, что некоторые люди используют фразу «исключительно в моей власти» для самоограничения. Тогда позже они могут сказать, что нечто иное, увы, было не в их власти.

Женевьева выглядела обиженной.

– Мы ведь сейчас говорим о моей племяннице.

Эша промолчала. Магали подозревала, что она решила, по обыкновению, оставить свои мысли при себе. Эти две женщины, которые благоденствовали в своем столичном мире, обожая его marchйs aux puces[19 - Блошиный рынок, барахолка (фр.).] и прочие рынки и далекие от современной реальности лавочки, давно начали исподволь выражать озабоченность тем, что Магали, казалось, не чувствовала себя свободно и уверенно в Париже, за пределами этого острова. Они специально отправляли ее с поручениями в разные концы города и всегда тихо радовались – или в случае Женевьевы иногда громко, – когда она сама покидала остров, отправляясь за обновками по магазинам. Поручения тетушек и любовь к модным нарядам выманивали Магали с острова по крайней мере два или три раза в неделю. Да, порой она набиралась храбрости ради приобретения одежды в этой модной столице.

Но, по правде говоря, при этом у Магали всегда возникало ощущение, словно, покинув мирный, защищенный неприступными стенами сад, она отправилась на войну.

Пальцы Магали начали слипаться, но она упорно трудилась над второй курьей ножкой, иногда бросая взгляд на растущее количество черепов на колах.

– Похоже, он думает, что такой деревенской простушкой, как я, можно с легкостью манипулировать, – печально проворчала она, явно подразумевая: по заслугам и честь.

Женевьева, строго глянув на нее, покачала головой.

– А сам он к тому же выглядел утонченным молодым аристократом, – рассеянно добавила она. – Некоторым нравятся такого рода игры. С сельскими простушками. И вообще, мне кажется, что нам не стоит оставлять ни одного кола без черепа.

– Обычно полагается оставить один кол пустым, – возразила Эша. – Положено оставлять незаметную лазейку, если попадется достаточно смышленый принц, чтобы отыскать ее. Таковы сказки.

Женевьева выразительно хмыкнула.

– Если Баба Яга к старости потеряла осторожность, то это еще не означает, что нам также следует повторять ее оплошности.

* * *

На дворе октябрь, напомнил себе Филипп, разглядывая выставочную витрину «Волшебной избушки». Возможно, он совершил ошибку, решив посмотреть их витрину. Легкий рекламный намек на
Страница 11 из 24

надвигающийся американский Хэллоуин, видимо, объяснял появление на шоколадном частоколе шоколадных черепов, крошечные кусочки апельсиновых цукатов заставляли светиться их незрячие глазницы, а дальше под их защитой темнела шоколадная бревенчатая избушка без окон, без дверей и на курьих ножках из аппетитных апельсиновых цукатов.

Кафе в доме этих ведьмочек очаровало его с первого взгляда. Именно их кафе стало определяющим фактором в выборе нового места для его кондитерской. Да и сам остров Сен-Луи являлся более чем естественным выбором: прелестный островок в самом центре Парижа, соблазнительно отделенный всего одним мостом от крупнейших туристических мест притяжения во главе с Нотр-Дам. В любом столичном путеводителе кондитерская Филиппа обычно находилась в первом десятке мест, которые нужно посетить в Париже; в качестве любезности он мог облегчить туристам жизнь, не вынуждая их разрываться между желанием успеть посетить за выходной день и его кондитерскую, и собор Парижской Богоматери. В конце концов, этот древний собор и без того много пережил: многочисленные революции и мировые войны, – и Филиппу не хотелось усугублять тяготы соборной жизни.

Да и сам этот островок выглядел блаженно мирным и спокойным. Едва он ступал на него, все его напряжение как рукой снимало, казалось, само время там дарило свободу, позволяя тайно проникнуть в некий идиллический мир семнадцатого столетия, где все островитяне располагали денежными средствами, обширным досугом и удобствами электричества. Но даже при всех этих соблазнительных обстоятельствах, прежде чем остановить выбор на острове, он изучил и другие возможные варианты; своеобразную привлекательность имел, к примеру, район Люксембургского сада. Но позже, пройдя по этой улице, он увидел эту колдовскую витрину. И тут же влюбился в нее. Такую непохожую на предлагаемые им гламурные десерты, но исполненную исключительного очарования. И он загорелся идеей открытия кондитерской на одной улице с этой «Волшебной избушкой». Разумеется, одного его имени будет достаточно, чтобы придать любой улице законной притягательности. Но это причудливое колдовское заведение казалось последним оттенком в аромате духов, который проявляется чуть позже, но так обогащает весь букет, что побуждает людей задержаться и прочувствовать особые тонкости этого богатства. Вот и ему тоже захотелось там задержаться.

Филиппу даже не приходило в голову, что эти «Колдуньи» могут не обрадоваться, узнав о его замысле. Может быть, Магали Шодрон не понимала, какую потенциальную выгоду принесет им уже одно его имя.

Магали Шодрон… шелковая туника, полусапожки на каблучках и кожаные доспехи, острый вздернутый подбородок и горящие карие глаза – всем этим в одном наборе он мог завладеть почти без усилий и к обоюдному удовольствию, ведь если бы ему взбрело в голову поцеловать ее, то пришлось бы для этого поднять на руки, и он вовсе не собирался ограничиваться одним поцелуем.

Но для начала она должна раскаяться за то, что с таким презрением отвергла его миндальное пирожное и гордо удалилась на своих цокающих каблучках. Придется заставить ее страстно возжелать его. Для начала.

Он пристально взглянул на частокол с черепами, и по губам его промелькнула роковая довольная улыбка. В одном уголке в самой глубине кафе, плохо видном с улицы, один из черепов свалился с кола и закатился за стену бревенчатой избушки.

Мать Филиппа, верная последовательница аналитической психологии Юнга[20 - Карл Густав Юнг (1875–1961) – швейцарский психолог и психиатр, основатель одного из направлений глубинной психологии, «аналитической психологии». Один из ближайших учеников и сотрудников З. Фрейда, впоследствии переосмысливший фрейдистскую трактовку либидо и порвавший со своим учителем.], воспринимая реальную жизнь как волшебную сказку, влюбилась в его отца, и поэтому их с сестрой детство проходило в сложном мире читаемых матерью сказок. Зато он узнал, что может сделать человек, если на защитном частоколе Бабы Яги не хватает одного черепа. Он может найти свой путь в сказку.

Под звон серебряного колокольчика он открыл дверь и попал в волшебное царство.

Проходя по пустому салону, он поразился его странному интерьеру. И безусловно, все эти колдовские диковинки имели особое предназначение. Филиппа немного удивило, что ему не пришлось уклоняться от летящих в него магических атрибутов. Но нет, он проник сюда незамеченным, и на данный момент никакая магия не пыталась погубить его, и никто не проявлял никакой враждебности. Он смог помедлить, чтобы получше разглядеть раритеты, которые прежде видел лишь мельком. Маленькую витрину с предлагаемой на продажу выпечкой увенчивали старинные розовые весы. За стеклом на всеобщее обозрение были выставлены знакомые tartes au chocolatа[21 - Шоколадные пирожные, торты (фр.).], они выглядели не слишком изящно, несколько по-домашнему, точно их только что испекла на своей кухне чья-то любящая матушка. Хотя, конечно, его мать сама ничего не пекла: десерты на их столе появлялись как по волшебству с собственных профессиональных кухонь, приготовленные либо его отцом, либо одним из их шеф-поваров. Но чья-то воображаемая матушка, определенно реально существующая, из того рода матерей, которые позволяют своим детям смотреть диснеевские фильмы, не требуя от них после просмотра никакого сравнительного анализа увиденного с прочитанными сказками les frиres Grimm[22 - Братья Гримм (фр.).].

Подвешенный к потолку огромный шоколадный морской конек медленно покачивался и кружился, словно приглашая Филиппа на танец. Стеллажи за этим небольшим витринным стендом заполнял переживший века набор серебряных кулинарных форм. В следующее помещение вела сводчатая арка.

– Une minute![23 - Одну минутку! (фр.)] – донесся из глубины дома звонкий голос.

Филипп почувствовал стеснение в груди. У него вдруг перехватило дыхание, и ему с трудом удалось восстановить его. Он практически мгновенно узнал этот голос. Правда, сейчас он звучал дружелюбно и приветливо. Он прошел по второму зальчику, разглядывая замечательную коллекцию остроконечных шляп, включая бумажные новогодние колпаки, сохранившиеся с двухтысячного года, колпачок принцессы по случаю дня рождения, головной убор средневековой дамы и, разумеется, ряд колдовских черных шляп с широкими полями. Он пробежал взглядом по каждому экспонату выставки, пытаясь сообразить, с чем ему придется столкнуться, хотя все равно не мог себе позволить никаких колебаний. Что-то неудержимо влекло его к милой обладательнице того голоса, скрывавшейся за последней аркой.

Он лишь немного помедлил перед узким арочным проемом на пороге крохотной кухни. Слева в коридоре висели три куртки с пышными буфами на рукавах, частично закрывавшими проход. Магали Шодрон трудилась за столом, покрытым мелкими голубыми плитками – его такая довела бы до полного безумия. И как она умудрялась содержать в чистоте швы между этими плиточками? Что же она делала, если надо было раскатать тесто – каждый раз выкладывала на стол чистую разделочную доску? В его голове не укладывалось, как можно согласиться работать не на мраморной поверхности. Не на гранитной, а la limiteе[24 - В крайнем случае, на худой конец (фр.).]. Но кому
Страница 12 из 24

могло понравиться покрытие из голубых плиточек?

На столе перед ней стояли две тортовые формы, которые она, должно быть, только что заполнила. Грязновато. Ему пришлось подавить побуждение схватить белую салфетку и вытереть все края, чтобы убрать остатки ненужной обсыпки со стенок форм. Он непроизвольно слегка передернулся, увидев, что часть крошек попала на шоколадную массу. Причем ее поверхность Магали даже не сделала идеально гладкой. Масса слишком охладилась еще до того, как ее залили, и на поверхности остались заметные следы разливательной ложки. У него аж руки зачесались – так ему захотелось схватить эту ложку и проучить мастерицу как нерадивую ученицу.

За ее спиной, так близко от нее, что, поворачиваясь, он сам всякий раз рисковал бы удариться локтем, на плите стоял ковшик с шоколадом, подогреваясь на самом слабом огне. Аромат уже распространился по кухне и, окутывая его, дразнил обоняние. Chocolat chaud? Когда же последний раз он пил chocolat chaud? Подступили осенние холода, листва уже отливала бронзой, и идея уютно устроиться в кресле с чашечкой горячего шоколада вдруг показалась ему на редкость привлекательной.

Она работала без передника, по лицу ее блуждала довольная улыбка. Ее прическа отличалась все тем же небрежным совершенством, какое он наблюдал на днях, каблуки очередной пары черных сапожек добавили ей десять сантиметров роста и способствовали тому, что облегающие джинсы классно подчеркивали задние округлости. Пуловер сине-черных оттенков сексуально сместился, обнажив одно плечо.

Глубоко вдохнув аромат шоколадного напитка, Филипп пробежал пристальным взглядом по нижним округлостям, и, быстро метнувшись вверх, его жадные глаза приступили к изучению обнажившейся ключицы.

«И ты еще хотел проучить ее как нерадивую ученицу? Нет, Филипп, придерживайся-ка ты лучше главных приоритетов», – произнес в его голове мудрый советчик.

Поглощенная приготовлением шоколада, она по-прежнему пока не замечала его. Он с трудом мог дышать, а она ну никак не замечала его близости.

Он ступил на порог. И как раз заполнил собой весь арочный проем. Большую часть времени своего бодрствования он ежедневно доминировал на кухнях, превосходящих это тесное помещение раз в тридцать. Правда, Магали и на ходульных каблуках едва доставала ему до плеча. Поэтому он просто стоял на пороге и посылал ей мысленные призывы.

Ее сопротивляемость удивила его. Похоже, она не могла вырваться из своего шоколадного мирка. Когда он все-таки шагнул в голубую кухоньку, улыбка Магали слегка притупилась, став более сдержанной. Голова ее поднялась, и легкая дрожь пробежала по ее телу, как у человека, пришедшего с холодной улицы в теплый дом.

Она медленно перевела взгляд в его сторону, словно пробуждаясь от приятного сна.

И тут же вздрогнула, размазав ложкой шоколадную массу по стенке формы.

– Позвольте мне. – Наконец он не выдержал.

Форма с тортом оказалась всего в шаге от него. Он схватил бумажную салфетку из коробки как единственную вещь на ее кухне, отдаленно напоминающую профессиональное белое полотенце, и вытер перемазанные стенки. Одним очищающим взмахом, по всему ободу, стерев при этом не только капли массы, но и ту треклятую лишнюю обсыпку.

Он мог бы также удовлетворить второй порыв и, вооружившись ее ложкой, идеально пригладить шоколадную массу, если бы она не смотрела на него так, будто хотела треснуть его по лбу этой самой ложкой. Филипп стряхнул с пальцев зеленоватые крошки обсыпки и глянул в ее разъяренные глаза.

Малейшие признаки недавней улыбки начисто стерлись с ее лица. Она околдовала его одним только взглядом.

– Какого черта, что вы тут себе позволяете?

Шагнув к тортовой форме, он занял место в непосредственной близости от Магали: плечом к плечу, вернее, его локоть находился на уровне ее плеча, а бедро соприкоснулось с ее боком. В этой крохотной кухне у нее не было никакой возможности отступить в сторону, пропуская его. И он ничуть не сомневался, что она не отступила бы, даже если бы таковая возможность имелась. И ее неспособность дать задний ход вдруг вызвала в нем безумное возбуждение.

– А там абрикосовая начинка?

За ковшиком с горячим шоколадом на незажженной горелке стояла кастрюлька с оранжевой массой, которая, судя по виду и запаху, являлась свежесваренным абрикосовым джемом.

Абрикосы… Зеленые крошки молотых фисташек… Она сделала фисташковую обсыпку. И абрикосовую начинку. Ингредиенты в точности повторяют то пирожное, что она отвергла у него на прошлой неделе.

Неужели она вспоминала свой визит в его мастерскую? Мстительная улыбочка зазмеилась на его губах. Не исключено, что она настолько сожалела о своем отказе, что в итоге попыталась сама приготовить нечто с таким же вкусом?

Если он прав, то она, должно быть, сейчас в ярости от того, что он застал ее за таким занятием.

«Что… собственно… вы себе позволяете… на моей кухне? Уходите немедленно!»

Возбуждение Филиппа резко обострилось. Ему не следовало вмешиваться в ее стряпню, она, бесспорно, права. Самое элементарное правило профессиональной этики. Но сейчас, раз он уже позволил себе вмешаться, а их тела соприкоснулись, она выглядела настолько соблазнительно в своем безумном возмущении, что он испытал почти непреодолимое желание придвинуться к ней еще ближе и посмотреть, что она будет делать. Это желание разворачивалось в нем игривым львенком, выпуская свои коготки и побуждая перейти к действиям.

– И мне, пожалуй, позвольте сказать вам бонжур, мадемуазель Шодрон. Вы беспечно позволили одному черепу свалиться с частокола.

Задумчиво нахмурившись, она взглянула в сторону той предпраздничной витрины, которую отделяли от кухни два арочных прохода, а его широкие плечи полностью загораживали ей вид, и тогда царапучий львенок в нем весело заурчал и попытался выбраться на волю. Ему понравилось то, что спиной он загораживает ей обзор. Понравилось и то, что благодаря своим размерам он заполнил практически всю эту кухонную каморку. Тревожило его лишь одно: хватит ли ему самодисциплины, чтобы остаться в рамках цивилизованного поведения. Самодисциплина, ставшая одним из его лучших достижений, подразумевала, что ему не нужно даже задумываться, чтобы вести себя прилично.

Она скрестила руки на груди, не обратив внимания на то, что при этом вызывающе задела его локтем и вздернула подбородок.

– Так вы пришли извиниться?

Он в изумлении уставился на нее.

– Вы полагаете, мне надлежит извиняться? И за что же… за вашу грубость?

Она ахнула и сделала резкий глубокий вдох, а его горящий взгляд пробежался по ее груди, и тогда уже он сам едва не задохнулся. Может быть, его самодисциплина начала терять силу. Она явно ослабела и захирела еще до того, как царапающийся в нем львенок стал настойчивее выпускать коготки.

– Вы открываете свою кондитерскую на нашей улице с такой наглостью, словно нас здесь вовсе не существует. Вы ворвались на мою кухню и тут же принялись распоряжаться, словно одному вам известно, как надо готовить лучше…

Он скептически взглянул на ее тортик. Да, в этом он виноват, не смог удержаться. Но он действительно знает, как готовить лучше, чем она. Хотя ее тортик, как ни странно, смотрелся и правда соблазнительно, как в детстве у
Страница 13 из 24

воображаемой матери, которой он не знал, поскольку его родная мать забегала на кухню только затем, чтобы чмокнуть его отца в щечку. И сам он вовсе не стал бы возражать, если бы, придя с работы домой и устроившись в уютном кресле, обнаружил, что кто-то предложил ему кусочек такого домашнего лакомства. Тогда, вероятно, он почувствовал бы себя… любимым. Продолжая сверкать глазами и не отводя от него взгляда, она сурово сжала губы, но на щеках ее вспыхнул румянец.

– Вы считаете меня грубиянкой, поскольку я не раскланялась перед вами, когда вы – да, да, именно вы! – вынудили меня прийти к вам? Не поблагодарила ваше высочество за то, что вы проедетесь здесь на породистом белом жеребце, втоптав в грязь труды всей жизни скромных островитянок?

Что за ерунду она говорит? Подобного он и в мыслях не держал. Неужели со стороны его действия выглядят так ужасно? Неужели она в самом деле воспринимает его в таком жутком свете? Теперь уже он скрестил руки на груди. Сознавая, насколько он выше своей визави, Филипп проделал это движение со всей осторожностью, чтобы не задеть гордо вздернутый подбородок хозяйки.

– Я полагаю, вы грубы, – заявил он, – потому что вы именно грубы. Даже если у вас и возникли какие-то сложности из-за меня, вы могли изложить их в вежливой форме. С элементарной вежливостью. По меньшей мере вы могли принять высказанное мной мирное предложение.

Ее брови протестующее дернулись. Несмотря на то что ее дерзко вздернутый носик едва возвышался над его скрещенными на груди руками, она продолжала крепко стоять на каблуках, не отступив ни на шаг, словно не сдающий позиций боксер. Кровь вскипела в его жилах, львенок издал дикий рев, безнадежно стремясь на свободу.

– Вы имеете в виду то самое миндальное пирожное, из ваших фирменных макарун?

Она произнесла последние слова с таким презрением, что он едва сдержал всплеск ярости. Как раз сегодня утром один дубайский шейх прислал личный самолет за коробками этих макарун, чтобы его гости могли испробовать свежайшие фирменные ракушки. А раз в неделю он отправлял их самолетом множеству кинозвезд из Голливуда. Все, кто попробовал его фирменное пирожное, тут же спешили выйти в Интернет и, истекая слюной, искали новости о его изысканной выпечке. На прошлых выходных он готовил десерты для вечеринки президента Франции. И это не приводило его в волнение. Для него это стало привычным делом. Он же – Филипп Лионне. Хотя он уже упоминал ей об этом.

– Вы очень высокого мнения о своей персоне, я права? – продолжила она.

«В общем… да», – мысленно ответил он.

– Таким, как вы, по-моему, ничего не стоит вторгнуться в чужие владения, чтобы украсть чужих клиентов и попытаться в знак примирения подсластить горькую пилюлю приторной сладостью?

– Un petit peu de sucre[25 - Совсем немного сахару (фр.).], – машинально возразил он. – Одно из моих лучших… – Опомнившись, он не договорил фразу, но, к сожалению, сказанного не воротишь.

Он не мог начать снова и стереть из ее памяти эти свои слова: «Одно из моих лучших». От ее ироничного взгляда все в нем вдруг возмутилось.

– Я лишь проявил вежливость. Предложил вам попробовать одно из моих… то есть… – Он вновь запнулся и умолк, но через мгновение попытался продолжить: – Я приготовил то пирожное своими собственными ру…

Она насмешливо скривила губы.

Он вцепился пальцами в бицепсы, изо всех сил подавляя желание обхватить ее за плечи, поднять и поцеловать. Кто бы мог подумать, что у себя в мастерских он славится невозмутимым самообладанием. Знаменитый своей невозмутимостью шеф-повар.

– А знаете, – едва слышно проговорил он, сознавая, что его голос предательски срывается на хрип, – вам следовало попробовать его. Всего лишь одна эта проба могла бы перевесить все ваши домыслы.

Ее глаза сверкнули. Естественно. Да, она размышляла, пусть и недолго, о том, не упустила ли она нечто невообразимо потрясающее.

А он подумал о том, что стоит, пожалуй, дать ей еще один шанс.

Атмосфера в этом помещении вдруг стала угрожающе напряженной, словно два титана столкнулись в тесном лифте. С одной стороны – раскаленные горелки, оплошность недопустима, а воздух насыщен сводящим с ума, соблазнительным ароматом горячего шоколада.

Но если бы ему удалось заставить ее попробовать один из своих шедевров, могла ли вся ее враждебность раствориться в изысканном послевкусии? Растворит ли его блаженный вкус все ее упрямство? Прикроются ли от наслаждения веки этих сияющих глаз? И, придя в себя от первой пробы, взглянет ли она на него с мольбой в глазах, возжелав повторить наслаждение?

Внезапно она улыбнулась. Погруженный в свои мечты, он не сразу осознал, что она не может улыбаться ему, поскольку еще не попробовала его пирожное. В нем зашевелилось смутное опасение. Ее улыбка пробуждала настоящую тревогу.

Она отвернулась, переключив внимание на ковшик с горячим шоколадом. Но разве такой поворот не мог означать, что она сменила гнев на милость? На худой конец, поворот мог выразительно продемонстрировать осознание физической близости и желание уклониться от нее.

Филипп взглянул на ее склоненную головку, черные блестящие волосы, легкую улыбку, украсившую ее лицо. Казалось, она полностью поглощена приготовлением шоколада. Безупречно наманикюренной рукой с ноготками цвета розового шампанского, чей оттенок гармонировал с блеском ее губ, она помешивала деревянной ложкой шоколадный напиток в ковшике.

Как ни странно, вид Магали неожиданно пробудил в нем чувство сильного голода. Разумеется, сладости в его жизни хватало с избытком уже от одних только дегустаций продукции. И почти наверняка его изделия отличались как более высоким качеством, так и, безусловно, превосходящим по исполнению – до совсем идеального – внешним видом, высокомерно подумал он.

Она подняла ложку, поблескивающую расплавленным шоколадом. Густым и безупречно однородным. Вероятно, этот напиток готовился со сливками из отличного черного шоколада, поэтому его тягучие капли медленно стекали с ложки. Аромат сулил блаженство. Шоколад со сливками и… какие же туда добавили специи? Как странно, что он не смог с ходу распознать их? Обычно по одному только запаху он мог определить, откуда привезли корицу – из Шри-Ланки или с Мадагаскара.

– Enfin, bon[26 - Ладно (фр.).], – снисходительно произнесла она, – если вы считаете, что мне следует извиниться за грубость, то, возможно, лучше в качестве извинения я предложу вам ответное угощение.

Сделав еще три круговых движения ложкой, она окунула в шоколад черпачок и налила густую шелковистую и ароматную жидкость в пиалку.

Взяв чашечку в руки, она протянула ее ему. С легкой загадочной улыбкой.

Сердце Филиппа забилось, выстукивая тревожную барабанную дробь. Он перевел взгляд с чашечки на лицо чаровницы. Почему же у него возникло ощущение того, что если он выпьет этот напиток, то превратится в жабу?

Это было глупо. Безусловно.

Он начал поднимать руку ей навстречу. Его пальцы уже чувствовали тепло, исходящее от донца пиалушки.

Она назвала его пирожное приторной сладостью… и с презрительной насмешкой помянула его фирменные макаруны… Но оскорбительнее, гораздо оскорбительнее прозвучал ее ледяной, равнодушный отказ на его предложение: «Non, merci».
Страница 14 из 24

Пренебрежительный… безоговорочный отказ. Разворот и молчаливый уход, ее каблучки цокали так, словно она прошлась ими по его сердцу.

Рука Филиппа отдернулась от манящего тепла.

– Non, merci, – небрежно произнес он, словно эта пиалка ни в малейшей степени не привлекала его.

Неужели его лицо выглядело таким же обиженным, когда она отвергла его предложение? Словно он получил незаслуженную пощечину? Putain![27 - Черт побери! (фр.)] Он надеялся, что научился скрывать свои чувства. Ведь он уже не ребенок.

Он улыбнулся ей.

Ее глаза прищурились и метнули искры, обжигающие его кожу. Он осознал, что их плохое начало готово стать еще хуже, но это ему уже нравилось. Чтобы сделать свое ледяное оскорбление кристально ясным, он так же молча развернулся и вышел вон.

Когда он выходил из кафе, его проводил лишь звон серебряного колокольчика.

Затылок у него покалывало, точно его голова все-таки подверглась колдовским чарам.

Он мельком взглянул на застекленную витрину с черепами на колах. Однако ему повезло больше других! Далеко не каждому удается выбраться из избушки Бабы Яги целым и невредимым.

Но почему же он испытывал неуверенность в том, что хотел уйти?

Глава 5

Магали хмуро взирала на череп, спрятавшийся за курьей ножкой, когда в кафе со свежим ветерком впорхнули ее тетушки. Странно, череп свалился с одного из тех колов, на которых она сама закрепляла эти охранные атрибуты.

– Вероятно, это добрый знак, – радостно заявила Женевьева. – Он подсказывает, что для этого кола нам нужен череп другого принца. Ну разве же нам не сопутствует удача? Один королевич как раз упорно навязывает нам свое общество.

Эша выглядела задумчивой. Магали недовольно сморщила нос. Она отдавала себе отчет в том, что хочет как-то заставить Филиппа Лионне пожалеть, что он принял ее за деревенскую простушку, но почему-то ей вовсе не хотелось увидеть его череп на колу. Если она попросту снесет ему голову, у него не будет возможности вымолить прощение.

Ни Эша, ни Женевьева, видимо, не осознавали, что его мольбы о прощении или его череп на колу относятся к царству фантазии. И что в реальности вторжение этого «королевича» может стать концом их мира.

Что, если он завоюет их остров? Что, если они потеряют всех своих habituйs? Что, если все туристы, которые могли бы в ином случае забрести в их конец улицы, будут останавливаться в его кондитерской? Фирменная кондитерская Лионне. Это имя наверняка способно застопорить уличное движение. Что, если их кафе зачахнет? И что будет, если тетушка Женевьева не сможет заплатить налоги за этот дом, давно подаренный ей одной подругой, и им вдруг придется убираться с острова?

Всякий раз, озадачиваясь этими страшными вопросами, Магали испытывала физические страдания. А после прихода сюда Филиппа она уже не могла думать ни о чем другом.

Где-то в глубине души у нее таилась мысль, что ее могут лишить и этого дома. Разве могла она приобщиться к жизни Парижа? Ведь даже француженка она была лишь отчасти. Родилась в Америке, а потом всю жизнь ее таскали, как чемодан, туда-сюда, забрасывая то в лавандовые поля Прованса, то в нью-йоркскую Итаку. И все благодаря браку, заключенному на небесах ее родителями. Благодаря тому, что один пасечник полюбил девушку с лавандовых полей. Только вот он был начинающим ученым-энтомологом с амбициями из Корнеллского университета в Итаке, а верность ее матери родным лавандовым полям в Провансе была настолько велика, что она – и это не фигура речи – не могла жить без них.

Любовь, соединившая два мира. И соединившая их. Боже милостивый, неужели им удалось соединить разные континенты? Беременность Стефани Шодрон вдалеке от родителей и драгоценных лавандовых полей протекала весьма нелегко. Когда Магали было всего шесть месяцев от роду, Стефани улетела с дочерью домой. Отец последовал за ними два месяца спустя, едва закончив курс в Корнелле, и провел с ними лето в Провансе. Ее мать решила сделать еще одну попытку и в конце августа перебралась обратно на Итаку. Так они и жили на два мира.

Начиная с американского детского сада и до получения степени бакалавра во Франции, в одной школе Магали удалось проучиться лишь четыре полных года, хотя и с перерывами.

И Магали справлялась с такой жизнью легко. Даже, можно сказать, превосходно. Родители очень гордились ее успехами, они, не стесняясь, хвалились своим многосторонним культурным ребенком, который мог без малейшего замешательства переселяться из одного мира в другой. Она свободно говорила на двух языках, и оба они стали для нее родными. У нее развилось очень сильное чувство обособленности, оторванности от реальной жизни. Поскольку в любом обществе она постоянно чувствовала собственную исключительность.

Первый раз, вернувшись в семь лет в старую школу после года жизни в другой стране, она испытала особое волнение. Ей казалось, что, как только она вернется к старым друзьям, все будут очень рады и опять станут вместе играть, и все будут любить ее, и всем будет очень весело. Но все получилось вовсе не так, как она ожидала. Ее мир взорвался, распался на части. Точно она была кусочком, выброшенным из мозаичной картинки, хотя в той картинке почти ничто не изменилось; она продолжала прекрасно расти и изменяться, и сама Магали росла и менялась, а когда попыталась занять свое старое местечко в мозаике, то… у нее ничего не получилось. Вновь и вновь она пыталась обуздать себя, стараясь втиснуться на свое прежнее место. Но поскольку ей часто приходилось выпадать из одного мира, перелетая в другой, тонкие мирские связи рвались и слабели, ведь те, кого ей приходилось покидать, тоже понимали, что она вряд ли сможет оказаться поблизости, когда подружку бросит приятель или даже просто захочется сходить с кем-то в кино.

В восемнадцать лет ей удалось найти две родственных души, которые никуда не переезжали уж без малого сорок лет: ими оказались ее тетушки Женевьева и Эша. Магали давно знала об их существовании, в том числе благодаря неизменным коробочкам шоколадных конфет. Они прибывали дважды в год, на день ее рождения и на Рождество, прямо из Парижа, с незыблемым постоянством, вне зависимости от того, где Магали находилась – в Провансе или в северной части штата Нью-Йорк. Печать на коробке изображала летящую на фоне луны ведьмочку. И эта ведьмочка выглядела так, будто оригинал печати нарисовали простой шариковой ручкой, и сама угловатая и загадочная фигурка выглядела так же угловато и загадочно, как почерк ее создательницы в письмах.

«Ma chиre Stйphanie[28 - Моя дорогая Стефани (фр.).], – так начиналось каждое послание, – мы надеемся, что наше письмо застанет вас в добром здравии, если же нет, то вам поможет наша скромная посылочка. Пока зима у нас проходила почти спокойно, не считая легких треволнений из-за одной Спящей красавицы и двух Золушек, хотя я не осмелилась бы утверждать, что остальные наши посетительницы отличаются здравомыслием. Зато театральный сезон прошел чудесно. Ты уже видела «Медею», ту, что поставили в Авиньоне[29 - Имеется в виду знаменитый Авиньонский театральный фестиваль; Изабель Юппер сыграла роль Медеи в постановке Жака Лассаля.]? Должна признать, что Юппер великолепно воплотила в жизнь сложную натуру этой особы. Что поделывает Магали? Не забудь,
Страница 15 из 24

что ты должна прислать ее к нам, как только она получит степень бакалавра!»

А Магали с удовольствием разглядывала присланные матери темные и блестящие шоколадные конфеты в форме ковров-самолетов, ведьмочек и шоколадных стожков (шоколадное гнездышко, украшенное апельсиновыми цукатами), иногда ей удавалось украдкой взять одну конфету, и она мечтала о том дне, когда сядет в поезд или самолет до Парижа и будет жить там в новом мире, полном такой шоколадной магии. В том мире, что оставался неизменным уже сорок лет.

И вот однажды мечта осуществилась. Она закончила в США последний курс, получила диплом бакалавра и, направившись прямиком в Париж, поступила в l’Universitй de Paris[30 - Парижский университет.]. Последний август и начало времени сбора винограда она провела у матери в Провансе, а потом упаковала сумки и, вскочив в поезд, укатила с юга, полного ароматов роз и лаванды, стрекота цикад, выбеленных за века палящим солнцем камней, и прибыла в седой Париж. Там камни домов дышали такой же древностью, но выглядели серыми и прокопченными, там не витали запахи роз или лаванды, но мир изобиловал настолько разнообразными и соблазнительными возможностями, что она поначалу пришла в полное замешательство и оцепенение. Ей захотелось уменьшить, а не увеличить эти самые возможности.

Сделав глубокий вдох, она вышла из поезда и пустилась в долгий путь от вокзала, холодного и огромного, а за ней легко катилась на своих колесиках небольшая сумка. Магали предпочла приехать налегке, чтобы прикупить все необходимое в столичных магазинах. В самом Париже.

Париж…

Она собиралась жить в Париже! Работать там и дышать его воздухом. Обуреваемая противоречивыми чувствами страха и отваги, надежды и скрытых возможностей, она с завидной стойкостью вдыхала автомобильные выхлопы и дымный городской смог. И продолжала решительно вышагивать по улицам. По узким переулкам, мимо роскошных витрин и кофейных столиков, заполненных людьми, радующимися этой удивительной погоде.

Она вышла к знаменитой реке в браслетах мостов, берега Сены украшали старинные дворцовые здания, получившие новую жизнь в современном мире.

Тетушки снабдили ее подробными инструкциями: пройти вдоль реки и пересечь один остров, кишащий туристами и голубями, снующими по площади перед Господом. Протиснуться через них, отказываясь от любых предложений торговцев сувенирами, беречь свою сумочку от карманников и отыскать маленький садик, притаившийся за собором, скрываемый рядом двухэтажных туристических автобусов, протянувшимся по всей улице из конца в конец. Далее ей следовало взойти на мостик, одним изящным пролетом перемахнувший через речной рукав. И на вершине его дуги, возле перил моста, она увидела молодого человека. Его длинные золотистые волосы на затылке у основания шеи перехватывала кожаная тесемка. А белая поэтическая блуза вздымалась согласно движениям его рук. Он играл на скрипке, напряженно, со страстью, и ее проход по мосту сопровождала эта старинная и красивая, легкоузнаваемая мелодия.

Она не представляла, как тетушки умудрились так точно описать даже скрипача и его музыку в письме с инструкциями, отправленном ей месяц тому назад.

Но откуда-то они про него узнали.

Перед ним на мосту лежала перевернутая шляпа. Она бросила туда монетку с таким видом, словно бросала ее в волшебный источник, и на мгновение подняла глаза на играющего юношу. Не переставая играть, он качнул своей скрипкой в знак благодарности.

Магали вступила на тот самый тихий остров, где ее тетушки жили уже без малого сорок лет. Никуда не переезжая. Там находился их дом, и они жили в нем с неизменным удовольствием. Они приготовили для Магали квартирку – на шестом этаже над маленьким кафе, имея явное намерение сделать ее своей наследницей, чтобы дать ей возможность вечно продолжать их дело. Вечность не имеет окончания. На то она и вечность.

На этом острове недавно ошеломившая ее суета и спешка Парижа, казалось, исчезли бесследно. Вокруг нее вздымались вековые каменные дома, не взбиравшиеся выше восьми этажей, включая одно здание с покатыми шиферными крышами. С медлительной осторожностью мимо катились редкие машины, вежливо объезжая пешеходов, свободно гуляющих посередине улицы, люди задирали головы, разглядывая старинную резьбу на стенах, или присматривались к своеобразным товарам, выставленным в витринах магазинчиков. Время, казалось, укрыло этот остров своим волшебным плащом: и все здесь прониклись идеей неспешной жизни, ведь все время принадлежало этому острову, и оно не собиралось никуда подеваться в ближайшем будущем. Магали почувствовала, что попала в родственный мир. Тот самый, который не захочет покинуть, и поэтому никто не смел испортить или отнять его у нее.

Во всяком случае, до тех пор, пока Филипп Лионне не вознамерился лишить ее этого тихого уголка.

И с его появлением изменилось и само время.

Газеты объявили дату планируемого открытия его кондитерской: пятнадцатое января, после рождественской суеты. Островитяне затопили «Волшебную избушку» огромными волнами жалости, ежедневно заполняя их кафе и обещая хранить верность с таким пылом, словно считали Магали наивной дурочкой. Никто и не вспомнит о них, если переменчивая жизнь сделает крутой поворот. Она просто не понимала, как вести себя в этой реальности, и предпочла бездействие, хотя мир вокруг нее мог все-таки измениться.

Магали делала все возможное, чтобы те последние три месяца прошли наилучшим образом, стремясь пополнить хозяйственные запасы так, чтобы их хватило еще по крайней мере на полгода вне зависимости от того, много ли клиентов они потеряют. Она готовила свой шоколад с такой самоотрешенностью, что тетушки начали озабоченно поглядывать на нее.

– Магали, как можно так исхудать, имея дело с шоколадом? Что с тобой происходит? Милочка, тебе не обязательно стараться потрясти всех, чтобы аромат твоего напитка долетел аж до самого Тимбукту. Тебя уже и так нахваливают, передавая похвалы из уст в уста. Так что скоро к нам обязательно залетит какая-нибудь принцесса прямо из Тимбукту. Не переживай и успокойся.

Разумеется, у этих женщин, умудрившихся прожить на одном месте почти сорок лет, могло сложиться обманчивое чувство безопасности.

Чуть дальше на их улице вокруг фасада одного дома уже кипела бурная жизнь, рабочие сновали туда-сюда, убирая строительный мусор, и вскоре чистая роскошь нового заведения начала заражать своими сияющими лучами спокойное тихое окружение. Даже их самые преданные друзья на острове, предвосхищая скорое открытие этой фирменной кондитерской, порой заглядывали в ее окна, горя желанием хоть мельком увидеть грандиозные интерьеры: с лепными львами, с полированными колоннами зеленого мрамора, увитыми бутонами роз. И с выставочными витринами… О, разумеется, даже пустые витрины поражали взгляд своими легкими, но очень изящными изгибами. Какая же затейливая выпечка вскоре заполнит их, явив миру прекрасные драгоценные десерты, в недрах этого сказочного чертога?

Над входом водрузили и вывеску с его именем. «Лионне». Золотое фирменное клеймо на фоне дымчато-зеленого фасада явно претендовало на господство на этой улице.

Иногда их пути пересекались. Филипп появлялся в
Страница 16 из 24

кондитерской, чтобы дать нужные указания рабочим, приглядывал за соблюдением графика работ. Он смотрелся крайне озабоченным и целеустремленным – в джинсах, кашемировых свитерах и дубленках из овчины. Лев, вырядившийся в шкуру убитой овечки, – весьма подходящая маскировка. Магали бросала на него ледяные взгляды, даже не переходила на его сторону улицы и, заметив его приветственный поклон, быстро удалялась еще до того, как он успевал перейти на ее сторону. Впрочем, видимо, он и не собирался догонять ее. Он просто поворачивал голову и смотрел ей вслед странным, донельзя удрученным взглядом.

К Рождеству он прислал им коробку своих непревзойденных восхитительных макарун. Подобно шкатулке с драгоценностями, ее открывали с такой осторожностью, будто внутри могла притаиться гадюка, но обнаружили лишь удивительные миндальные пирожные, окрашенные в тона изысканных самоцветов: рубина, оникса, янтаря, нефрита и изумруда.

К подарку прилагалась почтительная записка: «Avec mes meilleurs voeux, Philippe»[31 - С моими наилучшими пожеланиями, Филипп.].

Поскольку он не пытался больше вторгаться в их кафе, где с октября стал нежеланным гостем, Магали с презрительной резкостью отвернулась от подарка и тут же, запаковав три шоколадных гнездышка Женевьевы, отослала ему пакет, но без всяких записок. После чего все три ведьмочки уложили вещи в дорожные сумки и поспешили на юг, чтобы провести Рождество и праздник Нового года с близкими Магали.

Глава 6

– Ты что, поджидаешь кого-то втайне от нас? – спросила Ноэми тоном, в котором подозрительность уживалась с радостью.

Если есть хоть малейшая вероятность, что Филипп задумал пригласить кого-то на семейные рождественские праздники, то его сестре хотелось первой узнать об этом, чтобы начать сплетничать и строить догадки.

Филипп взглянул на столовые приборы и на лишний бокал у себя в руках. Ноэми осторожно высвободила ножку бокала из его пальцев.

– Сколько раз мне придется напоминать тебе? Нас семнадцать, а не восемнадцать!

Сам Филипп, Ноэми с мужем, его племянница, маленькая Осиана, два брата отца Филиппа и Ноэми со своими семействами, их с Ноэми крестный, старинный друг семьи, чья жена несколько лет назад умерла от рака легких, – все съехались к Рождеству, шумная родственная толпа.

– Верно, – согласился Филипп и сосредоточенно отсчитал восемнадцать серебряных ножей из набора, подаренного одной герцогиней его прапрапрапрадеду после особенно успешного приема у короля.

Ноэми отобрала у него лишний нож и опять с подозрением испытующе взглянула на брата.

– Семнадцать, – выразительно повторила она, когда он принялся отсчитывать вилки, предназначенные для праздничной сервировки.

– Я уже умею считать до семнадцати! – гордо объявила четырехлетняя Осиана. – Тебе помочь, Тonton[32 - Дядюшка (фр.).]?

Филипп рассмеялся и передал ей часть приборов. Ноэми из кожи вон лезла, стараясь помочь накрыть церемониальный стол для ожидающейся толпы родственников.

Но время летит быстро, и вот уже вся семья оценила праздничные закуски и поднялась из-за стола, желая размять ноги перед второй переменой блюд да обменяться веселыми шутками, поддерживая в детях оживление, чтобы они не заснули до полуночного вручения подарков, однако Филиппа целый вечер не покидало ощущение, что на празднике кого-то не хватает.

Может быть, семейные праздники просто подчеркнули его одиночество? Супружеские пары вокруг выглядели такими счастливыми, несмотря на их ставшую им привычной словесную пикировку, не всегда исключительно добродушную. Его родители внимательно следили за собравшимися, обмениваясь взглядами, в которых читалась родительская гордость. Приятно сознавать, подумал Филипп, что они с Ноэми дали родителям возможность гордиться детьми, даже если он, сын, частенько раздражал отца до безумия.

Отец его был среднего для мужчины роста. А вот мать, уроженка Эльзаса, передала детям гены высоких немецких предков. Но вышло так, что его высокая мать и не слишком высокий отец имели одинаковый рост, что обоих безмерно радовало. Мать лишь изредка вставала на высокие каблуки, желая покрасоваться на каком-нибудь из особых приемов, и в таких случаях отец восхищенно посвистывал.

Филипп вдруг задумался: а как бы они восприняли женщину, которая и на каблуках слегка не достает ему до плеча? Он усмехнулся, вообразив эту черноволосую ведьму в своей семье, сплошь рослой и рыжей. Ему страстно захотелось заманить ее сюда и усадить за стол рядом с собой. За этот вот стол. Во время такого семейного праздника. И он представил себе: вот он, обнимая ее, болтает с родными, а она сидит рядышком, тесно и доверчиво прижавшись к его боку.

Так вот, получается, для кого он пытался пристроить лишний прибор на семейном обеде! У него вырвался тихий смешок. Опять тут, похоже, вмешались его извечные проблемы с выбором? Вчера, в ответ на его рождественское подношение, она прислала ему пакет с каким-то шоколадным мусором. Он послал ей коробку с настоящими драгоценностями, а получил взамен невразумительную шоколадную стряпню – этакую коровью лепешку с торчащими из нее дольками апельсиновых цукатов, похожими на соломинки непереваренного сена. Милый подарочек! Он вызвал у него неудержимый хохот, от которого нахлынула такая слабость, что пришлость привалиться к письменному столу в приступе безысходного желания. К сожалению – безысходного, поскольку он полагал, что эти коровьи лепешки отправлены ему не в качестве дружелюбного дара. Он не осмелился их попробовать. Бог знает, что эта шальная ведьма могла подмешать в стряпню – намеренно или случайно. Возможно, и белладонну. Но они по-прежнему оставались в кондитерской на его письменном столе, и от них, казалось, исходили какие-то таинственные соблазнительные призывы, которые преследовали его повсюду, порождая в нем невероятное искушение, несмотря на изобилие самых изысканных рождественских десертов, приготовленных в его лаборатории.

– Что это тебя так развлекло? – наклонился к нему отец.

О, просто задумался, понравились ли кое-кому макаруны, посланные им к Рождеству… Стало весело.

А его спрятанная в кармане рука вдруг сжалась в кулак, словно физически укрепляя мысленный посыл через разделяющие их расстояния, повелевавший ей попробовать его миндальные шедевры. Но в Париже ли она празднует Рождество?

«Попробуй их! И мир изменится для тебя навсегда. Прочувствуй вкус моего пирожного, и ты будешь таять от блаженства всякий раз, как я взгляну на тебя…»

– Зa dйpend[33 - Здесь: могут быть варианты… (фр.)]… – отозвался отец. – Если ты послал ей не те, что готовишь по моему рецепту, а свою новомодную стряпню, один из сомнительных шедевров твоего вечного поиска! С оливковым маслом и бананами. Кто же печет миндальные пирожные с l’huile d’olive et banane[34 - С оливковым маслом и бананами (фр.).]?

Филипп улыбнулся отцу, который притворялся, что не испытывает ревности, поглядывая на два блюда с десертами, одни из которых приготовил он, а другие – Филипп. После того как Филиппа признали в мире лучшим патиссье, старший Лионне постоянно припадал к этому неиссякаемому источнику гордости и соперничества. Сам он считался одним из лучших до того, как Филипп превзошел его на семейном поприще.

Отчасти Пьер
Страница 17 из 24

Лионне преисполнялся гордости, поскольку ставил себе в заслугу обучение сына, но иногда тем не менее брюзжал, недовольный тем, что теперь живет в тени славы собственного ученика. Подняв бокал, Филипп предложил отцу выпить.

– Знаешь, папа, мне едва исполнилось четырнадцать лет, когда ты научил меня, как правильно готовить лучшие шоколадные макаруны, – произнес он с усмешкой. – И они мне слегка поднадоели.

– Rebelle[35 - Мятежник (фр.).], – коротко бросил его отец, но с нежностью в голосе.

* * *

Родители Магали в честь Рождества обменялись поцелуями под омелой. Они подарили друг другу особые подарки, которые снились им в долгие месяцы разлуки. Любовь их всю жизнь проявлялась урывками, когда обстоятельства позволяли им оторваться от дел. Мать начала поговаривать о поездке в Штаты с отцом на несколько месяцев, пока лавандовое хозяйство пребывает в зимней спячке.

– Взгляните-ка на мою маленькую parisienne[36 - Парижанка (фр.).]! – воскликнула Стефани, обернувшись к дочери и разглядывая ее модный столичный наряд. – Да, Магали, ты неизменно подтверждаешь мое мнение. Я всегда говорила, что ты умудряешься чувствовать себя как дома в любом месте.

На лице отца отразилось смешанное выражение гордости и тоски. И эта тоска камнем легла на грудь Магали. С самого рождения дочери Стефани во всех поездках возила Магали с собой. Иначе и быть не могло. Но эти постоянные и болезненные расставания, вероятно, нанесли неисцелимую рану их отношениям.

– Ты всегда была очень способной и сильной, – с грустью произнес отец.

Женевьева и Эша, пристально посмотрев на обоих родителей, обменялись понимающими взглядами. Они ничего не сказали, но чуть позже Женевьева незаметно сунула ей шоколадную ведьмочку, а Эша заботливо принесла чашку чая. Может быть, эти женщины действительно познали законы магии, или магия сама собой естественно внедрилась в их жизни, но, откусив немного от помела ведьмочки и глотнув чаю, Магали почувствовала прилив сил.

Она привезла с собой подаренную ей коробку пирожных и подавляла в себе искушение выставить их на стол в качестве особого угощения в конце праздничной трапезы. Но пока ее дед откупоривал бутылки сотерна, чтобы подать это вино к фуа-гра, она, прихватив подарок, незаметно выскользнула из дома и прошлась по их уснувшему на зиму лавандовому полю. Его притягательные силы пребывали в сонном состоянии, и их влияние на ее мать ослабело. Всякий мог бы сравнить ее честолюбивого, непоколебимого и при этом мягкосердечного отца с божественным Аидом, способным удерживать ее мать в своем мире только четыре зимних месяца в году.

Холодный ветер разносил вокруг ослабевший запах дремлющих розовато-лиловых растений. Поежившись в теплой куртке, Магали открыла крышку и заглянула в коробку. В ее сознании неожиданно швельнулась мысль, что она может незаметно взять одно-единственное пирожное прямо здесь, под темным звездным небом, где никто ничего не узнает, и уж тем более этот несносный хвастун Филипп.

Но внезапно их красота, сонное забытье лавандовых полей и тоскливый взгляд отца слились в ней в ощущение неведомой прежде дикой ярости, и, швырнув коробку на землю, она принялась неистово топтать ее, точно ребенок в приступе капризного раздражения, и успокоилась лишь тогда, когда от подарка остались втоптанные в грязь половинки картонной упаковки и раздавленные липкие сладости.

Отчего-то она надеялась, что эта вспышка бешенства вернет ей утраченное спокойствие и уверенность в себе, однако надежда не оправдалась.

Скорее случилось нечто противоположное. После такого варварства в ее душе словно бы появилась странная трещина, и ей никак не удавалось восстановить свою целостность.

* * *

Подали фуа-гра, и Филипп как раз разливал по бокалам сладкий сотерн, как внезапно почувствовал мучительную боль, будто острые каблучки сапожек разбили его сердце на мелкие кусочки и втоптали их в землю. Его рука напряглась и так сильно сжала бутылку, что побелели костяшки пальцев. Ноэми, отвлекшись на мгновение от материнской поглощенности брыкающимся в ее животе ребенком, подняла глаза на брата.

– С тобой все в порядке?

– Она не попробовала их, – мрачно произнес он.

Та… колдунья.

Неужели она просто втоптала его макаруны в грязь?

– Может быть, в следующий раз стоит попробовать классический рецепт? – подначил его отец. – По моим сведениям, женщины обожают шоколад.

И он, положив руку на плечо сына, ободряюще сжал пальцы. Отец понимал, какие чувства может испытывать человек, вкладывающий в свою работу всю душу.

Глава 7

Вернувшись в замерзший Париж, Магали и ее тетушки обнаружили в почтовом ящике приглашение на открытие кондитерской. Филипп Лионне включал их в число гостей в этот знаменательный день.

Приподнятое настроение от рождественских и новогодних увеселений слезло с Магали, будто лохмотья обгоревшей кожи. Она просто застыла на месте, чувствуя, как ею вновь завладевает мрачное уныние. Вот мерзавец! Неужели обязательно было напоминать им об этом проклятом открытии? Она самозабвенно готовила шоколад, но гибель их кафе неотвратимо приближалась.

На протяжении всей следующей недели Женевьева частенько спрашивала ее:

– Милая, с тобой все в порядке? Разве можно так нервничать, когда готовишь chocolat chaud и tartes au chocolat[37 - Горячий шоколад и шоколадные пирожные (фр.).]? – И задумчиво добавляла: – Шоколад этого не любит. Может быть, мы чересчур хлопочем? Ты боишься, что от нас сбежит кто-то из наших верных соседей? Но им ведь и в самом деле нет нужды заходить к нам каждый божий день!

– А мне понравилось новое сочетание из абрикосовой начинки с фисташковой крупкой, – словно бы невзначай заметила тетушка Эша.

– Неужели вас совсем не беспокоит наше будущее? – невольно вырвалось у Магали.

Ей не хотелось тревожить их еще больше, обсуждая надвигающееся бедствие, но… как же им удается сохранять такое олимпийское спокойствие?

Женевьева склонила голову.

– Я привыкла беспокоиться о твоей матери. Таков удел старшей сестры. Но оказалось, что у нее все просто прекрасно.

Эша пристально глянула на подругу.

– Ну, почти прекрасно, – уточнила Женевьева. – У нее свой стиль жизни.

– А я боялась уйти из дома, – тихо призналась Эша, вспомнив свою эмиграцию во Францию. – Тогда я была приблизительно в твоем возрасте. Но все получилось прекрасно.

«Бояться надо Лионне!» – мысленно взывала к ним Магали.

Но если от страха нет никакой пользы, то зачем обременять таким страхом жизнь?

Когда обе тетушки скрылись в кухне, Магали прижалась лбом к прохладному стеклу входной двери кафе, скосив гневный взгляд на вывеску с именем «Лионне», горевшую на одном из ближайших домов на другой стороне улицы. Спасла бы она кафе своих тетушек, если бы сумела заставить себя обратиться к нему с просьбой? Нет. А почему? Потому что их горькая участь решилась в тот самый момент, когда он обратил пристальное внимание на этот остров, на эту улочку, в тот самый момент, когда прикупил здесь помещение бывшего оливкового магазина.

Оторвавшись от двери, она подошла к витрине, чтобы поправить замечательную шоколадную елку, которая угрожающе покосилась. Потом она подняла глаза и едва не подпрыгнула до потолка, увидев прямо перед собой синие глаза
Страница 18 из 24

Филиппа Лионне. Рядом с ним стояла высокая женщина с шелковистыми золотисто-каштановыми волосами, расчесанными на прямой пробор, и явно выдающимся животиком, а он поглаживал ее по спине.

Магали показалось, будто она получила сокрушительный удар в живот. Так Филипп Лионне женат? В прочитанных о нем статьях ей не попалось ни одного упоминания об этом факте его биографии, но, в отличие от американской прессы, французские репортеры не обсуждали его vie privйe[38 - Личная, интимная жизнь (фр.).].

Нет, это же… Минутку. Она оценивающе сравнила их каштановые волосы, одинаковые синие глаза и сходный рост… Нет ли между ними семейного сходства? Почему же она обнаружила его с таким облегчением? Потому что могла бы почувствовать болезненные уколы совести, мечтая поставить на колени отца счастливого семейства?

О да, возможно, и в самом деле поэтому.

– Будет досадно, если ты вытеснишь их из бизнеса, – сказала сестра Филиппа с легкой печалью, когда они отошли от витрины «Волшебной избушки» и направились в сторону Сены. Филиппу отчаянно захотелось вернуться и влететь в то самое кафе, обхватить Магали Шодрон за плечи и стереть выражение ужаса с ее лица, но его остановило присутствие сестры.

Филипп бросил на нее обиженный взгляд.

– Не понимаю, о чем вы все говорите? Неужели мои действия способны разрушить чьи-то жизни?

– Не нарочно, конечно, – с нежностью заметила сестра.

В лицо им ударил пронизывающий зимний ветер, прилетевший с реки и пронесшийся по тихой улочке. Ноэми сегодня работала в его новой кондитерской, внося последние штрихи в отделку интерьера, но когда ребенок стал слишком сильно брыкаться, выражая свое недовольство, они решили немного прогуляться.

– Однако никто не будет ходить к ним, когда поблизости откроется твое шикарное заведение.

Филипп оглянулся на колдовскую витрину, явно сомневаясь в справедливости слов сестры. Иногда ему ужасно хотелось пройти полквартала, чтобы зайти к ним. Просто проскользнуть в чужой мир, словно он чувствовал, что ему необходимо найти вход в него. Даже если для этого ему придется барабанить каблуком в закрытую дверь.

– Ты понимаешь, что можешь украсть всех их клиентов? – продолжала сестра. – Тебе придется признать, что это немного стыдно. Это местечко – как одно из семи чудес Парижа. Таинственное, известное только истинным гурманам заведение.

– А я своих чудес ни от кого не скрываю, – парировал Филипп.

Его сестра странно закашлялась и прикусила губу. Он взглянул на нее с подозрением, но она лишь положила руку на округлившийся живот и, продолжая упорно покусывать нижнюю губу, ничего не добавила.

– И я сказал бы, что мое новое заведение как раз отлично поработает и на них. Моя кондитерская привлечет сюда больше народу, и значит, многие наконец обнаружат это таинственное чудо.

– Верно, – задумчиво согласилась Ноэми. – Твой план может сработать.

– Вот мне и непонятно, почему они не склонны проявлять благодарность.

Он нахмурился, вспомнив, с какой злорадной улыбочкой Магали предложила ему чашку горячего шоколада. Хотелось бы, по крайней мере в дальнейшем, не беспокоиться о том, что она намерена его отравить.

– Ты же понимаешь, что я смогу привлечь сюда людей со всего Парижа, если не со всего мира? Не у каждого хватит терпения отстоять в очереди. И весь мой избыток может перетечь к ним, – щедро прибавил он.

Вообще-то эти ведьмочки не заслужили этого, учитывая то, как Магали обошлась с ним, но вряд ли ему удастся выстроить баррикаду вдоль улицы и разорвать поток прохожих.

– Возможно, что ты и прав.

Его сестра, так же, как и он сам, могла быстро и реально оценить торговую ситуацию. Так бывает, когда ты с детства воспитываешься на принятии подобных решений, и они становятся обыденными, их просто обсуждают за завтраком, а завтраки эти обычно состояли из семейных фирменных pains au chocolat и croissants[39 - Шоколадные бисквиты и круассаны (фр.).], постоянно признаваемых лучшими в Париже.

– Ты и правда можешь сослужить службу их бизнесу, – не могла не кивнуть с согласием Ноэми.

– Естественно! – возмущенно подхватил Филипп.

Дожидаясь уважительного отношения от собственных родственников, можно умудриться выдавить кровавые слезы из камня. Лишь матери иногда удавалось отдать ему дань некоторого уважения, да и то втайне от отца, чтобы не провоцировать всплеска зависти.

– Ты никогда не заглядываешь в альбом со старыми газетными вырезками? Маман ведь, по-моему, собирает их обо мне?

– Ты хотел сказать, что она собирает вырезки со статьями, где превозносят то одного члена нашей семьи, то другого? – сухо уточнила Ноэми. – Статьи, где обсуждаются наши фамильные достижения? Не забудь среди них мой успех в области оформления наших кондитерских и прочие наши успешные начинания!

Филипп, оценив свой прокол, мгновенно выправил диалог в нужное русло, нацепив маску смирения – на всякий случай не помешает, – но себя в обиду не дал.

– О, разумеется! Тебе нет равных в том, что касается изумительного дизайна кондитерских. – Он сделал легкую паузу, чтобы воздать сестре должное. – И я рад, – он кашлянул, – показать миру новые проекты твоих интерьеров в своих кафе. – Лукавый взгляд на Ноэми. – В любом случае мы с тобой знаем, что очереди к нам вытянутся на целый квартал. И надо сказать, что она… они… могли бы оценить по достоинству этот в деловом смысле немаловажный и продуктивный факт.

Неблагодарная ведьмочка. Он опять оглянулся на ту витрину. Взгляд отозвался противным покалыванием в спине.

– У тебя никогда не возникало ощущения, что кто-то пытается превратить тебя в жабу?

Или в дикого зверя. Находясь рядом с Магали Шодрон и ее соблазнительным шоколадом, он чувствовал, как в нем просыпаются какие-то звериные инстинкты.

– У меня? Нет. Но надеюсь, что и в твоем случае ты не имеешь в виду реальную трансформацию.

Глава 8

В тот день, когда открылась новая кондитерская Филиппа Лионне, в «Волшебную избушку» не заглянул ни один посетитель. Никто, включая верных соседей. Пустота кафе пробила необъятную брешь в душе Магали, почти пропасть, в которую она изо всех сил старалась не рухнуть. А ну как они с тетушками в одночасье потеряют это чудесное заведение?

Ее сердце встрепенулось от облегчения и благодарности, когда она увидела, как мадам Фернан вышла из своего дома ниже по улице и зашагала в их сторону, ее пуделиха резво бегала взад-вперед, едва не попав под колеса медленно проезжающего мопеда, пока затянутая в перчатку рука тщетно пыталась натянуть поводок. Увы, мадам Фернан даже не составила себе труда качнуть своей причудливой широкополой шляпой, чтобы прикрыть стыдливую улыбку, когда продефилировала прямиком мимо их витрины в сторону модной кондитерской.

Теперь он, несомненно, злорадствует, сознавая, как легко переманил у них всех клиентов! Перед их дверью никто не стоял, все толпились у входа в новое заведение Филиппа Лионне. Нет, кого она пытается обмануть? Разве можно потешаться над тем, чего вы не замечаете?

Толпа у входа в его кондитерскую, казалось, ожидала возвещенного глашатаями прибытия короля. «В новом платье»[40 - Намек на сказку Андерсена «Новое платье короля».], – со злостью подумала Магали, пытаясь вообразить, как Филипп Лионне появляется перед
Страница 19 из 24

этим ордами, совершенно не ведая о своей наготе.

– Тебе нехорошо, душенька? – раздался возле ее уха озабоченный голос тетушки Эши.

Магали вздрогнула. Ее руки вцепились в изогнутые поручни нарядной витрины, а ее лоб едва не упирался в стекло, словно она раздумывала, не утопиться ли ей в одном из декоративных озер на выставленных там и собственноручно изготовленных ею же тортиков.

– Мне… да… нет… мне хорошо…

Выставить врага голым перед толпой? Что ж, это сладкая месть… Впрочем, врагов надо уничтожать. Желательно – предать гильотине. Или сожжению на костре. В любом случае тут нужно нечто ужасное.

Тетушка Эша протянула ей чашку чая. Магали глубоко вдохнула запах горячего напитка – его пряный аромат, казалось, оживил ее мысли, загнав туманную отрешенность в глубину глаз. Ей ужасно захотелось выяснить, какие добавки использовала Эша, но она знала, что лучше не спрашивать. Раз уж Эша предлагает чай, то можно либо выпить его, либо отказаться, но не задавать никаких вопросов.

– Не могу поверить, что он прислал нам приглашение! – сварливо протянула Женевьева, вытащив из ящичка их кассового аппарата, безотказно служившего с двадцатых годов прошлого века, этот роскошный билет, отпечатанный на плотной бумаге, и постучала им по прилавку витрины. – Да, явившись к нему незваными, да еще с проклятьями, мы могли бы испортить им все веселье!

– Но его можно назвать проницательным и вполне разумным, – вкрадчиво заметила Эша, словно сочла необходимым подчеркнуть такую возможность.

Магали отвернулась. Какой предусмотрительный! Ей снова вспомнилась та коробка с рождественским подарком Филиппа… врага. Ее мучило жгучее любопытство. Какой волшебный ансамбль вкусов могла заключать в себе та коробка? Что она могла бы почувствовать, надкусив хотя бы одну из его миндальных ракушек? Проницательный и разумный… Хм… Она потерла ладонью затылок и шею. О да, Филипп Лионне чертовски умен!

Более того, обходителен и учтив. Вероятно, на Рождество он послал такие же подарки множеству разных людей – надежным поставщикам, влиятельным клиентам, не забыв и о троюродных и четвероюродых родственничках.

Она снова вдохнула аромат чая. Восхитительный! Неповторимый… Попробовать выплеснуть этот волшебный напиток – даже если ей совсем не хочется пить, – на такое ее рука не поднимется. Куда как легче выбросить обратно в море выловленный там сундук сокровищ, не заглянув под крышку. Приблизительно это она и сделала, растоптав миндальные фантазии конкурента.

– Да что ему наши проклятия? – очнувшись, вставила Магали свою реплику. – Они ему совсем не страшны…

Эша оживленно улыбнулась ей с неожиданным одобрением.

– Охо-хо, Магали! – воскликнула Женевьева. – В таком случае не переживай понапрасну. Почти сорок лет помогая всем забредавшим к нам потенциальным принцессам, я многому научилась и, полагаю, смогу заловить для тебя принца, когда ты уразумеешь, кто тебе нужен.

Магали, прищурившись, взглянула на тетушку и выбила дробь носком сапожка. Если она и нуждалась – хотя она не нуждалась – в таком «принце», то причина ее нежелания признаться в этом заключалась вовсе не в том, что, по ее мнению, он недостижим для нее. Скорее уж это могло быть потому, что, по ее мнению, как раз он считал ее ниже своего достоинства, а это не совсем одно и то же. Да если бы она, к примеру, совершенно потеряв ум, решила, что хочет завоевать какого-то принца, то ей уж точно не понадобилась бы в таком деле помощь шестидесятилетней тетушки.

– Мы можем поздравить его, – уклончиво отозвалась она.

– О-го-го! – Женевьева, вытянув губы, одобрительно присвистнула.

Эша выразила одобрение по-своему, молча пригладив складки туники.

– Вы ведь согласитесь, тетушка Эша, что смирение – это дар? – спросила Магали.

– Мое согласие тут ни при чем. А вот твое согласие важно. Если ты полагаешь, что смирение – это дар, достоинства которого предпочла бы иметь в собственной душе, – то конечно.

Магали в нерешительности медлила.

Сидя рядом с ней возле витрины, Женевьева отклонилась за ее спину, якобы чтобы смахнуть пыль с антикварной шоколадной формы, и громко прошептала ей на ухо:

– Не беспокойся. Я совершенно уверена, что провал ждет любого, кто попытается заподозрить тебя в такой добродетели, как смирение.

Это правда, самодовольно подумала Магали. По-прежнему обхватив ладонью пиалу с чаем Эши, она удалилась в их маленькую кухню, выложенную голубыми плиточками. Еще раз глубоко вдохнув аромат напитка, она почти собралась сделать глоток, но все-таки не решилась и поставила чашку на стол. Ее взгляд скользнул по кастрюльке с горячим шоколадом, теперь уже ненужным из-за отсутствия посетителей.

– Ты ведь выльешь остатки, когда приготовишь подарочек? – послышался голос Женевьевы. – Мы не можем позволить себе ненароком покарать… то есть, незаслуженно одарить… смирением первого встречного.

Магали иногда задумывалась, искренне ли верит Женевьева в то, что ее племянница способна придавать своему шоколадному напитку добрые или злые чары. Или она просто предпочитала верить, что, в сущности, далеко не одно и то же.

Магали не обладала такой верой. То есть, если бы кто-то спросил ее, обладает ли она магическим даром, она усмехнулась бы в ответ. Но она не могла бы так же сказать, что сама вовсе не верит в магию. Она всегда обязательно помешивала шоколад с каким-то желанием, ибо всякий раз, окуная в него ложку, чувствовала, будто способна придать напитку желаемое качество.

Для Филиппа она так же традиционно помешала напиток три раза. Мысленно представляя, как слетает с него вся самоуверенность. Живо представляя, как он взирает на нее снизу вверх, а не сверху вниз, что означало, учитывая его рост, что он уже преклонил колени у ее ног. Круговое движение ее ложки замедлилось. Она представила его в разорванной в клочья рубашке. Нуждаясь в ее благосклонности, он смиренно обращается к ней с прошением, а она готова безжалостно отказать ему.

Ее черпачок замер, Магали долго смотрела в бархатистый шоколадный напиток, пока собственные видения не попытались незаметно пробраться к ней душу с явным намерением обокрасть ее. Вздохнув, она налила шоколад в chocolatiиre[41 - Кувшин для шоколада, какао (фр.).] с изящной ручкой, который Женевьева и Эша на днях выискали на marchй aux puces. Этот сосуд округлой формы и праздничной раскраски, с широкими полосками и загогулинками и с украшенной горошинами ручкой отлично смотрелся бы на пикнике для принца. Она надеялась, что такой кувшин по карману и королевскому шуту.

Заметив его, Женевьева всплеснула руками.

– Ты только взгляни! – ликующе воскликнула она, кивнув Эше. – Мы явимся с настоящими дарами!

– Что касается меня, то подарю ему немного чая, – твердо произнесла Эша.

Но она отказалась назвать, что добавит в напиток.

Направившись к выходу, они огорчились, заметив, что Магали лишь наблюдает за ними из-за витрины.

– Ты что, не идешь с нами?..

Магали покачала головой. Она не понимала, почему Женевьева с Эшей готовы появиться на торжестве Филиппа Лионне, подобно злым феям, задумавшим испортить крещение, хотя сама она боялась, что ее неправильно поймут, если она заявится к этому двору со своими дарами. Но тут уж ничего не поделаешь.

Провожая
Страница 20 из 24

тетушек взглядом, она заметила, что они даже не подумали одеться потеплее, Женевьева пошла в своем обычном тонком восточном кафтане, Эша – в легких индийских шальварах и тунике, Женевьева шествовала с веселеньким кувшином шоколада, а в руках у Эши был чугунный заварочный чайничек; их вид навевал смутные воспоминания о трех царственных особах с Востока. Правда, им не хватало одной захандрившей персоны.

Ах, черт побери! Сейчас же самое время для волхвов и чародеев, хотя Лионне и не подходил на роль Сына Божия, скорее уж напрашивалось сравнение с сатанинским Князем Мира. И не важно, кем он там себя воображает.

Тетушки удалялись своей дорогой, и за ними струился шлейфом «тихий» голос Женевьевы, каким она по наивности рассуждала при передаче секретов, когда не хотела, чтобы ее подслушали. Правда, когда тетушка таинственно понижала голос, он переходил в басовый диапазон, приобретая такую несущую силу, что матери Магали с очень раннего возраста пришлось запретить ей «тайно» обсуждать рождественские подарки.

– … самомнение, – сценическим шепотом провозгласила Женевьева. – Как ты думаешь, поумнеет ли она когда-нибудь?

О ком это они судачат, шевельнула бровями Магали, соображая. О ней? Вряд ли. Она навострила уши, но теперь отвечала Эша, а она никогда не повышала голос, и его слышали лишь те, кто оказывался в непосредственной близости.

Внезапно Магали почувствовала себя покинутой, одинокой, окруженной лишь ароматом своего шоколада. Словно ей тоже надлежало, по идее, залезть на верблюда и следовать на свет яркой звезды. Пустота их кафе свернулась в ней тугим узлом боли, и она не могла понять, почему так беспечно ведут себя ее тетушки, казалось бы, вооруженные жизненным опытом.

Прижав чашку с чаем к щеке, она опять почти решилась выпить его. Но в очередной раз передумала, поставила чашку на стол и натянула шерстяную куртку. Тонкий хлопок не в ее стиле. Она не представляла, как могут нравиться подобные нелепые наряды Эше и Женевьеве.

Перевернув на двери их табличку «LES SORCIИRES REVIENNENT DANS CINQ MINUTES»[42 - Колдуньи вернутся через пять минут (фр.).], Магали взяла чашку с чаем, но направилась не к сияющим злорадным успехом витринам Филиппа Лионне, а в противоположный конец острова, пересекла бульвар Анри Четвертого, названный в честь того самого позеленевшего царственного всадника, который обычно приветствовал ее на Новом мосту. Прогулялась по небольшому скверу, где на скамейках, несмотря на холод, сидели две храбрых души, и вернулась на набережную, проходившую по юго-восточной оконечности острова.

Навстречу ей брела немецкая овчарка их местного клошара, вынюхивая выброшенные остатки пищи, и Магали виновато взглянула на нее, поскольку захватила с собой лишь старую потертую кастрюльку с шоколадом для бездомного владельца собаки. Вечно она забывала взять угощение для тех, кто относился к шоколаду более чем прохладно. Этот клошар – иногда он позволял Магали называть его Жераром, а в ином настроении уверял ее в своем магическом происхождении, говоря, что человеческая оболочка лишь маскирует его истинную натуру, воплощенную в образе одной задумчивой горгульи с крыши собора Нотр-Дам, хотя неизменно утверждал, что он вовсе не бездомный, просто предпочитает жить на свежем воздухе, – взял у нее кастрюльку с шумным одобрением. Магали задумалась, поможет ли в его положении то пожелание счастья, что она подмешала в этот напиток, и решила, что, уж во всяком случае, вреда от того никому не будет. Вокруг больше никого не было, что поначалу тревожило ее, когда Жерар по прозвищу Горгулья еще только поселился на набережной, но за прошедшие годы они привыкли друг к другу. Жерар, однако, бесконечно удручал Женевьеву, ей никак не удавалось настроить его на нормальную жизнь, при всем упорстве попыток, да и, честно говоря, Женевьева обычно обходилась с чужими жизнями так же, как старинный чугунный утюг со скатертями.

Сена по-зимнему бурела, поднявшаяся после недавних дождей, она разделялась на рукава, обтекая стрелку острова. Вдоль набережной выстроились оголенные деревья, предоставляя гуляющим жалкие остатки того лиственного укрытия от городской суеты, что так радовало всех в летнюю пору.

За мысом браслеты мостов через Сену заметно поредели, и вдалеке виднелись лишь арочные пролеты моста Аустерлиц. За ним на левом берегу маячили ярко освещенные и непрактичные высотные здания Национальной библиотеки, возведенные в форме раскрытых книг.

Голый король…

Эти слова вновь исподтишка пронзили ее воображение. А с ними явился образ надменной светской усмешки, и Магали мгновенно представила, как он возбужден собственной наготой, широкими плечами и могучим торсом и помимо того…

Чем – помимо того? Заострившимися скулами? Или тем, что его тощий подбородок выглядел мужественно. Однако уличные или поварские куртки, в которых она обычно видела его, не давали разыграться воображению.

Почему же тогда воображение рисовало ей узкую талию, рельефные мышцы брюшного пресса и главное – его горделивое упоение собственной красотой?

Ну, разумеется, он мог наслаждаться своей наготой. Разве он мог не кичиться собственной красотой и завоеванной славой?

На набережной послышался звук шагов, и Магали насторожилась. Сюда, на ее остров, порой забредали подонки из других округов Парижа, любившие приставать к одиноким женщинам. Тогда Жерар мог помочиться в непосредственной близости от такого ублюдка, что действовало весьма эффективно, пусть и неловко для окружающих.

Ей хватило мгновения, чтобы выхватить взглядом пятнистые практичные кроссовки и объемную куртку, и она успокоилась. Турист. Туристам она симпатизировала. Обычно безобидные, они пребывали в состоянии радостного изумления. За что же их не любить?

Разве что… этот самый турист тащил коробку, вне всякого сомнения, с фирменным логотипом Лионне. А точнее говоря, на каждом углу коробки имелся оттиск знака качества Филиппа Лионне вдобавок к логотипу его, Лионне, собственной кондитерской.

Шнурки одной из кроссовок были развязаны. Вот если бы любитель сладенького сейчас споткнулся и упал, то запросто мог бы вывалить на дорогу свои фирменные макаруны. И тогда уж порадовалась бы немецкая овчарка. Вздохнув, Магали опустила голову, просунула руку под шарф и помассировала затылок. Вероятно, ей действительно не помешало бы выпить чай Эши. При этом было бы славно остаться той же симпатичной особой. Хотя и, прости Господи, желавшей невинному туристу, чтобы тот споткнулся.

Река обнимала остров двумя широкими надежными рукавами, ограждая его от сутолоки большого города. Держа в одной руке невыпитый чай, Магали задумчиво созерцала противоположные берега. Отсюда важные и оживленные, модно одетые люди, гуляющие по набережным, казались всего лишь частью пейзажа. Турист поставил коробку на скамейку и сделал несколько фотографий.

Ее ноги начали побаливать в сапожках, Магали опять бросила взгляд на удобные с толстой белой подошвой кроссовки туриста и лишь на мгновение рассеянно представила их на своих ногах.

Воспоминания тут же унесли ее в прошлое. За океан, в далекую Итаку. Люди, жившие на этом острове в центре французской столицы, никогда не носили кроссовок.

Но ее пристальный взгляд оценил
Страница 21 из 24

удобное туристское снаряжение, мало чем отличавшееся от той одежды, которую она обычно тайком заимствовала у своего приятеля в средней школе, ей нравились такие свободные и теплые наряды, нравилось думать, что никто их у нее не отнимет. Как, наверное, это приятно – вольготно облачиться в простые свободные брюки и большую теплую фуфайку!

Она невольно передернулась, точно собака, вылезшая из воды. Нет, так далеко заходить бессмысленно.

Но сама идея уже поддразнивала ее. Теннисные туфли. Кроссовки. Как удобно, наверное, бродить в них по городу! Лет в четырнадцать она увлеклась бегом. И даже достигла хороших успехов, проведя первый год в американской средней школе, но потом пропустила весенние соревнования, когда ее матери непреодолимо захотелось провести очередную весну в Провансе, и тренер не позволил ей вернуться в команду. В любом случае при ее маленьком росте она вряд ли хватала бы звезды на легкоатлетическом поприще. Но в то время ей нравился сам процесс бега.

Порой она встречала в Париже бегающих женщин. В основном эти стильно экипированные бегуньи передвигались медленной трусцой и всю дорогу болтали о чем-то со своими спутниками, соперничающими с ними в стильности внешнего вида. Но какую же радость мог подарить настоящий бег!

Проноситься по городу отстраненно, как чайка, и в то же время сливаться с его жизнью. Без модных доспехов, без цокающих каблуков, никакого соперничества, ничего вызывающего. И наплевать, к черту, что скажут другие, увидев ее.

Это была чертовски странная идея, и, возможно, размышляя над этой странностью, она машинально пошла обратно в сторону их кафе. Мысли, казалось, витали вокруг нее, принося облегчение, голова ее склонилась, видимо, одобряя новую идею, и она почувствовала, как исчезло вдруг мрачное напряжение. Подходя к кафе, Магали увидела, что перед их витриной стоит парочка, высокий и стройный брюнет романтического вида с удлиненной стрижкой и выразительным чувственным лицом, и смутно знакомая ей дама, стройная и гораздо менее высокая, чем ее спутник, ее гладкие и прямые темно-русые волосы, согласно нынешней моде, незатейливо рассыпались по плечам. Стиль ее одежды соответствовал тому, что порой обеспечивается бездумно потраченными деньгами. Ее наряд вызывал в памяти витрины запредельно дорогих бутиков на улице Фобур Сент-Оноре, хотя носила она его с утонченной элегантностью, которая едва ли вытекала из одной лишь принадлежности к надменному – bon chic bon genre[43 - Добропорядочный, солидный, хорошего тона (с оттенком презрения) (фр.).] – обществу. Магали при таких деньгах могла бы одеться в тех шикарных бутиках на Фобур Сент-Оноре, проявив более тонкий вкус.

– Ты права, – произнес мужчина. – Это потрясающе.

Магали улыбнулась.

– Tu vois…[44 - Ты понимаешь… (фр.)] – Женщина слегка подтолкнула его локтем в бок. – Я же говорила, что тебе надо это увидеть. – Она правильно говорила по-французски, хотя и с американским акцентом.

Чувственные губы искривила усмешка, когда он взглянул на спутницу, но возразил ей в спокойной манере:

– Я не понимаю только, почему ты, помимо этого, заставила меня пойти на открытие к Филиппу. Он и без нашего появления более чем доволен собой.

– А я вот подумала, что именно мое присутствие могло бы крайне польстить ему, – сухо ответила женщина.

Магали заметила, что в ответ на такое высказывание брови мужчины поднялись, придав лицу скептическое выражение – то ли он не верил, что присутствие этой женщины могло бы крайне польстить Филиппу, то ли сомневался, что чье-то присутствие могло польстить Филиппу больше, чем его собственное, – но он тактично скрыл скепсис, когда спутница остановила на нем взгляд. Тем не менее в выражении ее лица сквозила ирония. Он улыбнулся ей. И она мгновенно растаяла, улыбнувшись в ответ.

Такие надменные красавцы, способные манипулировать женскими чувствами с помощью одной лишь сексуальной улыбки, на редкость… возмутительны. Точно. Точнее не скажешь. Возмутительно. Никому никогда не удавалось манипулировать ее чувствами. И не существовало такой причины, что могла бы заставить ее пожалеть о собственной стойкости.

– Кроме того, он согласился приготовить торт для нашей свадьбы. Ты же понимаешь, что сам не сможешь сделать его. И мы могли бы проявить минимальную признательность, Сильван, просто придя на открытие его новой кондитерской.

– Возможно, я и сам приготовлю маленький пустячок для нашей свадьбы, – сдержанно заметил Сильван.

Женщина прищурилась.

– Сильван, если ты собрался перед нашей свадьбой торчать двое суток в лаборатории, пытаясь приготовить такой «пустячок», который будет способен затмить все, что принесет Филипп…

Магали потрясенно ахнула, ее сердце заколотилось, как у шестнадцатилетней фанатки, готовой швырять свои трусики на сцену к ногам обожаемого звездного кумира. Так он… неужели это сам Сильван Маркиз? Лучший шоколатье в мире? О боже, и он стоит и смотрит на их витрину!

Три угрожающего вида ведьмочки летели над лесом, отправившись в долгое странствие, каждая на своем помеле и с подарком за спиной. Маленькие шоколадные сундучки слегка приоткрыты, в одном виднеется «ладан» золотистых лимонных цукатов, в другом – «мирра», приготовленная из золотистого и темного мелко изрубленного изюма, а в последнем – настоящее сусальное золото. Над лесом покачивается большая восьмиконечная шоколадная звезда с прожилками сусального золота. Скоро им придется ее снимать. На прошлой неделе уже отметили La Fкte des Rois[45 - Богоявление (фр.) – одно из названий христианского праздника Крещения Господня, 19 января по новому стилю или 6 января по старому.]. Но новогодние праздники обычно затягивались на весь январь. Магали и ее тетушки, к примеру, в будущие выходные собирались на очередное пиршество царей, приглашенные их другом, который неделю назад на празднике Царей в «Волшебной избушке» обнаружил fиve в своем galette des rois[46 - Боб; пирог с сюрпризом (фр.).], том самом королевском пироге. Некоторые из людей, выстроившихся в очередь перед кондитерской Лионне, вероятно, покупали его galettes, отдавая кучу денег в надежде украсить домашний стол их собственным кусочком славы в виде пирога с сюрпризом.

Пару раз осторожно вздохнув, чтобы успокоиться, Магали постаралась и приняла вид, исполненный достоинства, чтобы ни в коей мере не показать своего благоговения перед знаменитостью.

– Пардон. – Она уверенно и дружелюбно кивнула Сильвану Маркизу и его спутнице, проходя мимо них, чтобы открыть дверь.

– Бонжур, – пропела женщина с радостной улыбкой и протянула ей руку. Смущенная, Магали протянула свою в ответ и ощутила крепкое рукопожатие. Нет, это не просто очередная американка, а американская деловая женщина, – мгновенно решила Магали. – Не знаю, помните ли вы меня, но я заходила в ваше кафе однажды, несколько месяцев тому назад, когда приехала в Париж на деловые совещания. Меня зовут Кэйд Кори.

Магали внимательно присмотрелась к лицу женщины. К ним довольно часто заглядывали принцессы, и эта, очевидно, была одной из них, но сейчас, покопавшись в памяти, Магали вдруг вспомнила… один осенний денек… когда пожелала кому-то осознать свою собственную свободу…

– Ну как же! – Она улыбнулась. – Шоколад сработал?

Кэйд Кори
Страница 22 из 24

заинтригованно наклонила голову набок.

– Как так… сработал?

– О-о… пустяки, не стоит вникать… Не хотите ли… ммм… погреться… может быть, горячим шоколадом? – Что? Она посмела предложить шоколад Сильвану Маркизу? – Или… чаем, возможно?

Ее чай действовал гораздо безопаснее, чем напитки Эши. Счастливые люди обычно предпочитали ограничить риск потрясения.

– Прошу вас, заходите.

Пристальный взгляд Кэйд Кори быстро пробежался по интерьеру кафе, когда она первой вошла в салон, и лицо ее озарилось удовольствием. Сильван настоял, чтобы пропустить вперед обеих женщин, придерживая для них двери. Войдя в зал, Магали сразу же обернулась – лицо Маркиза медленно расцветало восхищенной улыбкой.

– Какое чудо!

Она ощутила, как зарделись ее щеки. Похвала самого Сильвана Маркиза!

– Я просто… пожалуйста, присаживайтесь где захотите. Я сейчас… только сброшу куртку… Могу я предложить вам раздеться?

Когда она вернулась, оставив все куртки на вешалке, прибитой к двери, выходящей во двор дома, Кэйд с восторгом рассматривала детские рисунки в меню, а Сильван Маркиз изучал выставочную витрину, стоя в такой близости от нее, что едва не лежал на ней, разглядывая задние стеллажи с антикварными серебряными формами. Глаза его алчно поблескивали.

Кэйд Кори оторвала взгляд от меню.

– Не помню, чтобы у вас было так тихо, – простодушно заметила она. – Это все из-за Лионне? – Вот уж правду говорят: простота хуже воровства! Она спрашивала с такой откровенной навязчивостью, словно они были задушевными подругами, и она имела право все знать.

Магали нахмурила брови, не вполне уверенная, как вести себя в этот щекотливый момент. В общем, она понравилась ей, понравилась исходившая от нее явная и откровенная самоуверенность. Но какое отношение эта самоуверенность имеет к бизнесу Кэйд Кори?

Смутно знакомая фамилия Кори вызывала в памяти ужасные шоколадные плитки, которые ей порой попадались в те детские времена, когда она наезжала с матерью в Штаты. Какая ирония судьбы, что особа с такой фамилией собирается, по всей видимости, замуж за Сильвана Маркиза!

Кэйд нахмурилась.

– Мне нравится Филипп, но если его новая кондитерская погубит это кафе, я убью его.

Магали напряглась, лишь слегка опоздав с защитой от такого удара. Чертовски грубого удара.

Оторвавшись от созерцания шоколадных форм, Сильван повернул к ней голову, с утонченной ухмылкой приподняв брови.

– Тебе нравится Филипп?

Кэйд усмехнулась.

– Не так сильно, как Доминик Ришар, – небрежно бросила она.

Домиником Ришаром звался второй в десятке лучших шоколатье Парижа. Сильван Маркиз отвернулся от стеллажей с формами и, прищурившись, взглянул на невесту. Похоже, она прекрасно осознавала, как вызывающе ведет себя.

Прежде чем она продолжила поддразнивать Сильвана Маркиза или еще хуже – проворачивать очередные ножи в ранах «Волшебной избушки», дверь распахнулась и в кафе вихрем ворвалась Женевьева, сопровождаемая совсем притихшей Эшей. Влетевший с ними холодный воздух мгновенно растворился без следа, поглощенный домашним теплом.

– Бонжур, – приветствовала Женевьева двух посетителей с оттенком сердечного одобрения, а Эша просто с улыбкой взглянула на них. – Как же я рада, что хоть у кого-то еще сохранился изысканный вкус!

– Как все прошло, хорошо? – сухо поинтересовалась Магали, испытывая внутреннее облегчение.

Если бы Женевьева и Эша прекрасно пообщались с Филиппом Лионне, то это было бы ужасно досадно.

– Для начала – нам пришлось силой прорываться в его царство. – Женевьева выглядела так угрожающе, как только может выглядеть авторитетная в шоколадном мире особа изрядного роста. – Там выстроилась очередь, и он, видимо, полагал, что мы тоже должны простаивать в ней.

Сильван Маркиз усмехнулся.

– Какая бестактность с его стороны…

Женевьева театрально взмахнула рукой.

– Я не сказала, что в этом виноват он, но он, безусловно, несет ответственность за лучшее воспитание своих лакеев.

Эша пригладила складочки своей туники, словно они немного помялись.

– Туда устремился весь наш остров.

Магали внутренне сжалась.

– Даже Клер-Люси? И Тьерри? – Она потрясенно застыла.

Не Тьерри ли приветствовал ее букетом роз, когда она отправилась на битву с Лионне? Значит, им изменили все соседи, еще недавно сиживавшие за их столиками и обещавшие свою поддержку?

Эша молча склонила голову.

– Однако мы все-таки прорвались в его кухни, – величественно продолжила Женевьева, – без всякого – нужно ли пояснять? – стояния в очередях. Увидев нас там, должна сказать, он был весьма заинтригован. Однако… – Она умолкла.

Ее губы сжались в дрожащую твердыню, подобную вулкану, за мгновение до того, как из его жерла выплеснется огненная лава.

– В общем, он не оценил наши подарки, – пояснила Эша с таким спокойствием, словно он имел на это полное право и ее это абсолютно не волновало.

Тонкие пальцы пробежали по всей длине ее черной косы, заодно приглаживая все, что попадалось на пути.

Магали сжала кулак в праведном гневе.

– Твой чай? – заставила она себя спросить сначала, из вежливости, словно именно чай был для нее важнее всего.

– Он отставил его в дальний конец стола, мило поблагодарил нас за то, что мы вспомнили о нем, и обещал на днях занести обратно чайник.

Эша слегка развела руками, словно говоря: «Это уже его головная боль». Пристальный взгляд ее спокойных темных глаз устремился на Магали.

– Если тебе преподнесли подарок, то ты волен отказаться от него.

Магали постаралась придать побольше блеска своим глазам, как будто выпила чай, сделанный для нее Эшей, а не выплеснула его в Сену. Но удачные озарения сегодня явно не сопуствовали Магали, поскольку тому чаю предназначалось погрузить ее в сновидения.

– А как с моим шоколадом? – с трудом вымолвила она.

Тем самым напитком, что она приготовила собственными руками, от всего сердца насыщая его желанием видеть перед собой на коленях умоляющего Лионне.

– Отказался, не раздумывая, – твердо сообщила Женевьева, подняв повыше праздничный кувшин. – И попросил нас отнести его обратно тебе.

Магали ахнула так, словно этот шоколадный кувшин наполнили ледяной водой, которую Женевьева вдруг плеснула ей в лицо. Такой откровенный отказ. И к тому же на глазах у Сильвана Маркиза.

– Восхитительный аромат, – мгновенно заявил самый знаменитый шоколатье Парижа, хотя запах, теперь доносившийся из кувшина, стал более слабым и менее экзотическим призраком былого насыщенного аромата. – Я не отказался бы попробовать чашечку.

Магали твердо решила, что нажелает всего самого лучшего в мире этому шоколатье и его невесте. Какой прекрасный человек!

– Только не этот, – поспешно сказала она, забирая остывший кувшин у Женевьевы.

Мысль о том, что Сильван Маркиз будет умолять ее о чем-то, стоя на коленях, казалась просто… нелепой. Для него у нее будет совсем иное пожелание.

– Я лучше приготовлю свежий. Тетушка Женевьева, тетушка Эша, познакомьтесь с Сильваном Маркизом…

Она постаралась незаметно подчеркнуть важность этого представления, зная, что тетушка Женевьева не оказала бы особого уважения и самому президенту страны. Ну, президенту можно его и не оказывать, но не уважать Сильвана Маркиза… в
Страница 23 из 24

общем, надо знать меру.

– … и с Кэйд Кори, – прибавила она с особенной многозначительностью, чтобы это имя не прозвучало пустым довеском.

Кэйд криво усмехнулась, но выглядела довольной.

– Я помню вас, – сказала ей тетушка Эша. – Кажется, все получилось.

Кэйд слегка прищурилась.

– Что… получилось? – опять спросила она, на сей раз с оттенком большей настороженности.

– Сильван Маркиз… – услышала Магали из кухни задумчивый голос Женевьевы, где, выпив остывший напиток, принялась готовить свежую порцию. – По-моему, я видела вас по телевизору. Вы очень искусны в шоколадном деле, верно? Неужели вы намерены выведать мои секреты?

Наливая молоко и немного сливок в кастрюльку, Магали мысленно застонала, воздев глаза к небесам.

– Фактически, собственно говоря… – начал Сильван, и Магали уронила ложку. Послышался скрип стульев. – Мне хотелось поговорить с вами о ваших витринах.

К тому времени, когда Магали вернулась с приготовленным шоколадом, Сильван и Женевьева уже сидели за столиком вдвоем, углубившись в обсуждение условий, на которых Женевьева поможет ему создать проект исключительно волшебной экспозиции для витрины, а сидевшая рядом Кэйд Кори едва не лопалась от самодовольной радости, с трудом пытаясь прикрыть ее деловым видом.

Совершенно не задетый манерой Женевьевы, воспринявшей его как молодого arriviste[47 - Карьерист, выскочка (фр.).], Сильван уважительно обхаживал пожилую женщину, всем своим поведением показывая, что она могла бы оказать ему величайшую из услуг.

Кэйд Кори следила за его разговором со сдержанной и такой выразительной любовью и симпатией, что Магали, стоявшая там с подносом шоколада, насыщенного для них сердечными пожеланиями чудесной жизни, внезапно почувствовала себя отчаянно одинокой.

Дверь с тихим жалобным звоном открылась, и она, взглянув туда, радостно улыбнулась. Мадам Фернан! Их старая клиентка со вздохом вплывала в зал.

– Магали, ma petite chйrie[48 - Милочка моя (фр.).], надеюсь, ты не откажешься немного приглядеть за Сисси, пока я попробую кое-что у Филиппа? Они не пустили меня с собачкой.

Глава 9

День открытия завершился. В заключение родственники и служащие Филиппа, угощаясь шампанским, подняли бокалы и провозгласили за его успех пару тостов. Кондитерская выглядела чистой и безупречной, и вполне естественно, что ему захотелось продлить ощущение успеха, уже в одиночестве обозрев новые владения.

Насладиться видом гладкого холодного мрамора и поблескивающих стеклянных витрин, стоя посреди богато украшенного лепниной зала, настоящего дворца pвtisseries[49 - Кондитерские изделия (фр.).]. Очередь к нему протянулась почти до самого островного мыса. Он самолично неоднократно выходил на улицу, чтобы раздать бесплатно лакомые кусочки десертов и, естественно, осознавая неутоленные ожидания собравшихся, одаривал всех, к их вящей радости, своим благосклонным вниманием.

Однако его затаенная неудовлетворенность проявлялась в покалывающем напряжении спины, прямо между лопаток.

Она не пришла. Не соизволила прийти и стать свидетельницей его успеха, увидеть, какая толпа готова часами простаивать на холоде ради того, чтобы насладиться вкусом его макарун, которыми она пренебрегла. Не пришла посмотреть на его триумф, осознать ценность того, от чего отказалась.

Он собирался сам встретить ее и проводить в зал – никаких очередей для нее! – ввести в лаборатории, в узкий круг семьи и служащих, обойтись с ней исключительно вежливо. Чтобы устыдить Магали этой самой высшей степенью своей обходительности, вопреки ее грубости, заставив изменить мнение о нем в лучшую сторону.

Но она не пришла.

А вот тетушки ее заявились с визитом. Произвели столько шуму!

Впрочем, их появление ничем особенно не омрачило радость открытия, дело ограничилось легкой потасовкой у входа, когда они, прорвав очередь, проникли в кондитерскую. По крайней мере, он не принял от них ничего, что могло бы испортить ему этот день.

Он не выпил их чай, даже не собирался пробовать это зелье, принесенное ему особой, которая считает себя sorciиre[50 - Колдунья, чародейка, знахарка (фр.).].

А что до кувшинчика мадемуазель Магали… соблазнительный аромат, вплетаясь в иные запахи, наполнявшие лабораторию, искушал всех. И шеф-повара, тут же оторвавшись от работы, с жадностью взирали на сосуд с шоколадным напитком.

Ему пришлось отказаться и от этого зелья, потому… потому что будь он проклят, если согласится оказать ей честь, попробовав ее шоколад, – после того как она обошлась с его необычайным пирожным так, словно оно ничего не стоит. Вдобавок у него сложилось стойкое убеждение, что Магали пытается превратить его в жабу.

А что он мог сделать с ней?

Пробудить в ней непреодолимое, всеобъемлющее вожделение?

Он взял из малой холодильной камеры одну из тех миндальных ракушек «Desir» и попробовал ее – с тревогой, словно с того дня, как Магали отвергла ее, прошла целая вечность.

Нет, вкус по-прежнему безупречен. Крупинки фисташек на языке, тихий хруст оболочки и мгновенно тающий небесный вкус миндаля, а чуть позже – более плотный и насыщенный – абрикосового ганаша и, наконец, когда вы добираетесь до самой сердцевины, неожиданное легкое похрустывание спрятанного там закаленного карамельного ядрышка.

Малейшее изменение сделало бы пирожное вполне обычным. Он не мог позволить тому сомнению, что она посеяла в нем, погубить свое самое популярное произведение.

Может быть, для Магали необходимо придумать нечто новенькое.

Он положил руку на мраморный стол, позволив проникающему в ладонь холоду настроить мысли на творческий лад.

Нечто еще более оригинальное. То, что могло бы заставить эти карие глаза, сверкающие гневом, расшириться и потрясенно загореться желанием. То, что, попав к ней на язык, обезоружило бы ее совершенно, не позволив губам изогнуться в презрительной усмешке. Нечто совершенно особенное, что под силу сотворить только ему – во всем подлунном мире.

С полнейшим презрением она назвала его «ваше высочество».

Он вдруг улыбнулся, кулак его сжался с такой напряженной силой, что костяшки пальцев больно проехались по мрамору. Вполне возможно, ему следовало бы предложить ей корону.

Глава 10

Дневной улов – одна одинокая посетительница. Печальная блондинка со стильной стрижкой. Погрузившись в раздумья, она сидела за столиком под полкой с остроконечной шляпой средневековой принцессы и пыльной резной совой, весьма зловещего вида. Блондинка – вероятно, по привычке – то и дело кокетливо встряхивала головой, так что перышки ее волос соблазнительно поблескивали, хотя сидела она одна в пустом кафе, а на обслуживающую ее особу эти обольстительные приемчики, очевидно, не производили никакого впечатления.

– А вы как думаете? – внезапно спросила женщина Магали, все еще разглядывая меню и его таинственные письмена так, словно в них заключалась жизненно важная загадка.

И загадки действительно там имелись, учитывая, что писала меню тетушка Женевьева, но они могли легко разрешиться. Если бы эта принцесса обладала находчивостью и живым умом, то взглянула бы на пояснительные детские рисунки на обороте.

Перышки на голове посетительницы вновь взлетели.

– Если мы действительно чудно провели время, а уж
Страница 24 из 24

интимная сторона… ну, вы понимаете… оказалась поистине волшебной, ничего лучшего я в жизни не испытывала… так почему же с тех пор он ни разу не позвонил мне? Прошла целая неделя.

Магали прошествовала обратно в кухню, подавив желание начать вещать в духе тетушки Женевьевы, и, пристально глядя на шоколад и помешивая его, думала: «Перестань цепляться за первого встречного, а уж если тебе так чертовски хочется мужчину, по крайней мере найди нужного тебе. Ищи самого лучшего».

Женщина без всяких колебаний с ходу опрокинула в себя полчашки, что было удивительно, учитывая высокую калорийность напитка и стройность ее фигуры. Любой мог бы подумать, что такая «модель» с опаской отнесется к употреблению шоколада. Потом вдруг взбодрившаяся красотка промокнула рот тонкой салфеткой – с таким изяществом и ловкостью, что даже не смазала губной помады, а на салфетке остались лишь едва заметные пятнышки, – купила трех шоколадных ведьмочек и, покинув кафе, устремилась дальше по улице. Магали подошла к двери и увидела, что блондинка шла прямиком в салон Филиппа.

Она задохнулась от ярости: «Я вовсе не его имела в виду, желая тебе найти самого лучшего!»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/lora-florand/francuzhenki-ne-terpyat-konkurentov-2/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Традиционный наряд индийских женщин, состоящий из шаровар и удлиненной туники с разрезами снизу до талии, обычно дополняемый дуплатой – большим платком или широким шарфом. – Здесь и далее прим. перев.

2

Кафе-кондитерская (фр.).

3

Остров Святого Людовика, соседствующий с островом Сите в центре Парижа; получил свое название в 1726 году в честь канонизированного короля Людовика IX.

4

Джульярдская высшая школа музыки, основанная в Нью-Йорке в 1924 году на средства мецената Огастаса Джульярда и со временем преобразованная в своеобразную академию искусств, где классическое консерваторское образование дополнили отделения танца, драмы и джазовых музыкантов.

5

Здесь: «Ведьмин дом» (фр.).

6

Макаруны – миндальные пирожные, французский десерт из яичных белков, сахарной пудры, молотого миндаля и пищевых красителей с различными наполнителями; ammaccare, maccarone/maccherone (ит.) – разбить, раздавить.

7

Борис Карлофф (1887–1969) – знаменитый англо-американский актер, снимался в основном в фильмах ужасов.

8

В конце концов (фр.).

9

Горячий шоколад (фр.).

10

Ганаш – изобретенный в 1850 году в кондитерской Сиродена ароматный крем из шоколада, свежих сливок и сливочного масла; используется в качестве начинки для конфет и пирожных и для украшения десертов.

11

Горячо, горячо, горячо! (фр.)

12

Господи (фр.).

13

Жак Превер (1900–1977) – французский поэт и сценарист; Гийом Аполлинер (1880–1918) – псевдоним французского поэта польского происхождения Гийома Аполлинария Костровицкого.

14

Очаровательная мадемуазель Шодрон (фр.).

15

Нет, благодарю вас (фр.).

16

Желание, влечение (фр.).

17

Точка Грефенберга (точка Джи) – эрогенная зона женщины, по имени немецкого гинеколога, первым высказавшего предположение о ее существовании.

18

Завсегдатаи, постоянные посетители (фр.).

19

Блошиный рынок, барахолка (фр.).

20

Карл Густав Юнг (1875–1961) – швейцарский психолог и психиатр, основатель одного из направлений глубинной психологии, «аналитической психологии». Один из ближайших учеников и сотрудников З. Фрейда, впоследствии переосмысливший фрейдистскую трактовку либидо и порвавший со своим учителем.

21

Шоколадные пирожные, торты (фр.).

22

Братья Гримм (фр.).

23

Одну минутку! (фр.)

24

В крайнем случае, на худой конец (фр.).

25

Совсем немного сахару (фр.).

26

Ладно (фр.).

27

Черт побери! (фр.)

28

Моя дорогая Стефани (фр.).

29

Имеется в виду знаменитый Авиньонский театральный фестиваль; Изабель Юппер сыграла роль Медеи в постановке Жака Лассаля.

30

Парижский университет.

31

С моими наилучшими пожеланиями, Филипп.

32

Дядюшка (фр.).

33

Здесь: могут быть варианты… (фр.)

34

С оливковым маслом и бананами (фр.).

35

Мятежник (фр.).

36

Парижанка (фр.).

37

Горячий шоколад и шоколадные пирожные (фр.).

38

Личная, интимная жизнь (фр.).

39

Шоколадные бисквиты и круассаны (фр.).

40

Намек на сказку Андерсена «Новое платье короля».

41

Кувшин для шоколада, какао (фр.).

42

Колдуньи вернутся через пять минут (фр.).

43

Добропорядочный, солидный, хорошего тона (с оттенком презрения) (фр.).

44

Ты понимаешь… (фр.)

45

Богоявление (фр.) – одно из названий христианского праздника Крещения Господня, 19 января по новому стилю или 6 января по старому.

46

Боб; пирог с сюрпризом (фр.).

47

Карьерист, выскочка (фр.).

48

Милочка моя (фр.).

49

Кондитерские изделия (фр.).

50

Колдунья, чародейка, знахарка (фр.).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.