Режим чтения
Скачать книгу

Горец. Гром победы читать онлайн - Дмитрий Старицкий

Горец. Гром победы

Дмитрий Старицкий

Горец #4

В мире ушедших богов война, охватившая целый континент, длится уже четвертый год, давно надоела всем враждующим сторонам, но все продолжается из-за невозможности преодоления «окопного тупика». Сотни тысяч павших под пулеметами в бесплодных атаках на колючую проволоку с обеих сторон.

На фронте стабильное, но шаткое равновесие, и победит тот, кто сможет прорвать хорошо, инженерно оборудованный фронт.

Опальный после крушения дирижабля, списанный по контузии из армии, имперский рыцарь Савва Кобчик в глубоком тылу создает не только тракторный завод, но и самоходные боевые машины на базе паровых тракторов… С формированием рецкой гвардейской «железной» бригады бронеходов появилась возможность выиграть войну…

Но вот как после войны выиграть мир?

Получится ли это у бывшего студента Тимирязевской академии – вот вопрос.

Дмитрий Старицкий

Горец. Гром победы

1

Зима в Реции так же разнообразна, как сама эта страна. Если высоко в горах все заваливает снегом и часто метет так, что и носа высунуть из хижины боязно, то в долинах все зависит от господствующего ветра. Там, где гуляет северный мистраль, так же холодно, как и на равнине, зато плодоносит олива, которую этот ветер вовремя опыляет. А в тех ущельях, куда задувают южные ветра с Мидетеррании, к зиме дозревает любой цитрус. И вообще каждый месяц что-нибудь цветет, как в земном филиале рая.

Что ни долина, то свой уникальный микроклимат, особенно там, где бьют теплые источники. Большой простор для бальнеологии и вообще курортного дела, туризма и спорта. Особенно для горных лыж, ибо на многих горах снег лежит и летом. Но это дело будущего, когда население империи станет мобильнее, обрастет жирком и возжаждет впечатлений от перемены мест. Пока же девять из десяти человек по доброй воле ареала своего обитания никогда не покидают. Не принято как-то. Где родился, там и сгодился.

В предгорьях погода ведет себя по-разному, но в основном зима тут мягкая, сиротская. Холода редки. Так – легкий морозец, который благодатно сковывает осеннюю грязь до весны.

А вот в степи, которая начинается сразу от предгорий и тянется до большой реки Данубий, год на год не приходится. Бывает, что суровые метели сопровождаются не менее суровыми морозами и перемежаются обильными снегопадами. Но даже когда на севере империи стояли аномальные холода и термометр опускался ниже тридцати пяти градусов, в предгорьях было минус десять-двенадцать от силы, словно никогда не замерзающий Данубий положил предел холодному дыханию Севера.

После огемских холодов, да и привычных для меня погод центрального района России, рецкая зима воспринималась мною больше как баловство. Ни разу шинель на полушубок не сменил.

Но прошла она вся в трудах и разъездах.

Отпуск называется.

Ага… для поправки здоровья. Где тут смайлик поставить?

Дома не каждую неделю удавалось побыть, хотя он рукой подать – в шестидесяти километрах.

Жил в салон-вагоне. Бухгалтерия рядом – в почтовом, при сейфе. И охрана при нас. С пулеметами. А то как же. На каждого вольного на стройке приходится по десять военнопленных. Не уголовники какие, но все же… лагерные сидельцы.

Моторный завод Болинтера на втором разъезде от Втуца (который авансом получил гордое название «город Калуга-на-Вартаве») уверенно поднимал стены цехов под крышу, и избыток рабочей силы перекинули на строительство сухого дока и водопровода.

Между цехами уже монтировали заранее заказанную на «Рецких дорожных машинах» большую паровую машину с двойной системой питания (и жидким, и твердым топливом). Паровик будет со своего вала ремнями передавать вращательный момент всем станкам в двух цехах разом.

Увеличился парк строительных и дорожных машин. Между заводом, портом и доком они расчищали площадку под будущую нефтебазу. В подобном железном баке товарищ Сухов с гаремом и пулеметом прятался. На вырост строим, в расчете на снабжение нефтью по железной дороге в перспективе, как сырой, так и керосином. Баржи и пароходы по реке у нас также на нефтяных движках Болинтера ходить будут. Пока на сырой нефти…

Нефтяная отрасль здесь настоятельно модернизации требует. Крекинга и рынка сбыта для ее фракций, помимо светильного керосина. А то нехозяйственно как-то получается.

Но на всякий случай выделили место под угольные склады не только на железной дороге, но и на реке – все равно подвоз угля выгоднее по воде с Данубия из Теванкульского разреза. Он там дешевый, так как добывается открытым способом, а не в шахтах. Да и качество его приемлемое. Нефть – дело будущего, а пока всем прогрессом в империи уголь рулит. И не только в империи…

Залили бетонные фундаменты под завод керогазов, масляных ламп, карбидных фонарей и каретных фар, металлической посуды, столовых приборов и прочей бытовой мелочи для самой широкой публики. «Кобчик-хозбыт». Со временем планирую наладить в нем же эмалировку простого железа, чтобы и медь экономить, и продукт удешевить. И назло врагам здесь же буду делать самовары – промышленной штамповкой. Есть такая лазейка в лицензионном договоре, что могу я их делать, но только сам. Ну а коли завод на сто процентов мой – то, значит, это я делаю сам. Мои зубробизоны от юстиции все обосновали предельно четко. Но пока работает только один цех ширпотреба, что заточен под ручные гранаты – фронт их с каждым днем требует все больше и больше. Распробовали. Понравилось.

Расчищались в городе площадки под будущие вокзалы – речной и железнодорожный. Вбивались колышки. Утверждались проекты.

Отсыпались насыпи заводских веток железной дороги. С Теванкуля привезли баржу креозота в бочках, и пленные активно изготавливали шпалы и укладывали их. Пока что в штабеля вдоль этих насыпей. Лесопилка работала не только световой день, но и всю ночь под ацетиленовыми прожекторами. Рельсы привезут из центральных областей империи. Вопрос – когда? А пока как всегда… «Кирпич бар – раствор йок, раствор бар – кирпич йок». Если генштабу приспичило где-то новую рокаду поставить, то весь гражданский сектор встает. На всех рельсов не хватает.

Тяжести пока гоняем временными конными декавильками[1 - Декавилька, или дорога Декавиля, – узкоколейка 500–600 миллиметров шириной из готовых металлических или деревянных секций. Как правило, на конной тяге.] на деревянных рельсах платформами с деревянными катками. А что делать? Планирую потом, когда стройка закончится, по тем же путям узкоколейки пустить нормальную конку. Для людей.

Расширился поселок железнодорожников при разъезде. Я своим переселенцам из Огемии, которые влились в мою транспортную компанию, выдал ипотечные кредиты под частную застройку. К весне они освободят мне первый барак под штаб строительства. Хватит ему в вагонах мыкаться.

Кстати, это была первая публичная акция нового банка, на который я замкнул все финансовые потоки своих предприятий. «Бадон-банк». Даже не банк, а так… банчок. Кассово-расчетный центр скорее, потому как чисто банковской деятельностью – аккумуляцией денег населения и выдачей кредитов ему же – мы пока не заморачивались. Просто все расчеты так идут быстрее, и не надо сторонним финансистам платить проценты за
Страница 2 из 19

переводы. Свой персонал обходился куда дешевле даже при солидных зарплатах.

Председателя правления в этот банк выделил из своих проверенных кадров герцог Ремидий, а главным ревизором я поставил туда Альту, хоть это и вызвало шок в местных деловых кругах. Как же: бабу – и в святая святых бизнеса! Но у нее не забалуешь – мало того что специалист она хороший, так еще мать наследника герцогского трона. Впрочем, довольно быстро убедившись в ее деловых способностях и бульдожьей хватке, местные финансисты смирились и даже стали ей заказывать независимый аудит.

Активно возводились в Калуге временные бараки для строителей и будущих заводских рабочих. Я прекрасно понимал, что нет ничего более постоянного, чем временное, но жилье здесь требовалось еще вчера, и строить благоустроенные рабочие слободки не было лишних ресурсов. Людских в первую очередь. Под такие поселки заранее выделили только землю, которую в будущем будем раздавать рабочим под жилую застройку и сады с огородами. Хочешь – сам строй, хочешь – ипотеку бери. Если дом типовой от строительной конторы нашего же концерна, изготавливающего сборные срубы из бруса в Будвице, – то существенная скидка. Собственноручно построенный дом привязывает к рабочему месту крепче всего. А с ипотеки будем списывать по пять процентов за каждого ребенка в семье. Это же наши будущие рабочие.

Между заводами и поселками насадим широкие лесополосы вдоль дорог. Здесь вырастет город-сад, такой, каких в империи еще никогда не было. А пока только тонкие прутики саженцев, грязь, строительный мусор и раздолбанные грунтовки, как всегда на стройке.

Но я вижу этот город.

Я вижу этот сад.

«Не каждый мог так щедро жить – на память людям города дарить».

А в том, что вражеские пленные вместо разрушения нашей земли обустраивают ее, я видел высшую справедливость.

К концу февраля наконец-то удалось организовать четкое управление строительством и городским хозяйством. Даже полиция сама собой произросла. И на мне остался только контроль над руководящими кадрами и исполнением генерального плана города.

А ведь умудрялся я не только находить время для оформления заявок на патенты, но и трактор за это время сконструировал – кульман в салоне стоял. И таблицу Менделеева довел до публикации.

На что у меня действительно не хватало времени, так это на семью.

Таблицу элементов я все же сделать успел до того, как на меня навалились новые заботы по военно-промышленному комплексу. Может, она вышла и не такая стройная, как у самого Дмитрия Ивановича (но на то он и гений, а я всего лишь жалкий плагиатор), но по ней уже зримо прослеживалась корреляция атомного веса элементов с периодами изменения их свойств.

Чтобы опять не нарываться в прессе на козни многочисленных моих недоброжелателей, я не стал делать об этом доклад в империи, а опубликовал короткую статью за границей, в соседнем Швице. В серьезном журнале «Химия гор». Просто взял и послал рукопись по почте. На деревню дедушке, основываясь только на репутации швицкой честности.

В отличие от Реции, в Швице предгорий и равнин не было, только долины, но геология и химия были там развиты традиционно из-за особенностей экспорта этой горной республики.

Называлась моя вымученная работа: «О соотношении свойств химических элементов и их атомного веса».

Опубликовали статью неожиданно быстро, в ближайшем же номере, с восторженными комментариями остепененных швицких химиков.

По почте же мне прислали обратно несколько экземпляров журнала.

А вот с гонораром кинули. Наука тут храм, а не торжище…

Швицкий горный институт бесплатно разослал журнал с моей статьей всем ведущим химикам мира. Пиарщики доморощенные. Они на мне решили поднять рейтинг своего издания в мировой научной табели о рангах. До того журнал «Химия гор» не входил в мировой научный мейнстрим из-за предельной зацикленности содержания только на собственных местечковых проблемах.

Газеты заметили демарш швицких химиков и привычно дали рецензию о том, что «Кровавый Кобчик», известный ранее изобретениями разнообразных бытовых поделок, таки открыл новый фундаментальный закон мироздания. Подано все это было как курьез, типа «что хорошего может быть из Реции?».

Авторские экземпляры я раздал своим химикам, один сдал в библиотеку Политехнического общества и еще один отослал на экспертизу в Будвиц к Помахасу – все же он доктор химии и признанный научный авторитет. Завязалась активная переписка.

Статью перепечатали в «Трудах Будвицкого политехнического института». Все же я их почетный доктор. И в имперской научной прессе завязалась суровая дискуссия, которая из-за невозможности опровергнуть сам менделеевский принцип быстро скатилась к обвинению меня в отсутствии патриотизма, раз я публикую такие эпохальные вещи за границей. Жалует царь, да не жалует псарь… Всегда найдут, за что укусить. Было бы желание.

Обиду научного сообщества империи можно понять. До войны вся мировая наука здесь делилась поровну на имперскую и всю остальную. Разве что островитяне слегка опережали в практических инженерных разработках, связанных с морем и железной дорогой.

Вот чего я совсем не ожидал, так этого того, что в хор голосов, укоряющих меня в недостаточной любви к родине и невосторженный образ мыслей, включится даже Ремидий. На что герцог немедленно получил мой резонный ответ:

– Ваша светлость, в самой Реции никакой научной периодики пока нет, кроме редких альманахов Политехнического общества. А швицы вроде как нам дальние родственники, и язык у нас практически один. Не имперцам же делать такие подарки. При публикации такой сенсации в столице империи о Реции никто и не вспомнит, говорить будут только про империю. И вся слава опять пройдет мимо наших гор.

– Ну разве что все это в таком разрезе понимать… – пожал плечами герцог после некоторого раздумья. – Тогда тебе придется делать еще один доклад в нашем обществе.

И при этом он лукаво мне подмигнул, разглаживая усы.

Я не стал отказываться. Перцу, официально признанному за границей, делать доклады намного проще, ибо «нет пророка в своем отечестве…».

Следующую статью «Опыт системы элементов, основанный на их атомном весе и химическом сходстве» с готовой таблицей я уже сам разослал веером по всем серьезным научным изданиям, даже во вражеских странах (им с оказией через редакцию швицкого журнала).

Причем не вышло у меня, как я надеялся, простого плагиата с Менделеева. Но, зная принцип, уже легче было тасовать карточки с элементами на столе в подобие менделеевской таблицы. При этом я не стал заходить за то количество элементов, которое было открыто на то время в этом мире. Шестьдесят четыре так шестьдесят четыре. Открытием считалось объединение элементов в группы по атомному весу, когда свойства элементов изменяются не постепенно, а скачкообразно и имеют химическое сходство в периоде, что в принципе и отличает металлы от неметаллов. В отличие от их природного агрегатного состояния – жидкого, твердого и газообразного, в котором могли пребывать и те и другие.

Но важнее всего было то, что в таблице логично остались пустые клетки, которые, как я заявил на докладе, заполнят те, «кто идет за мной». Эти
Страница 3 из 19

клетки не могут быть пустыми в принципе. Многие сомневались в моих словах, не веря в мою убежденность. А я так просто знал, что так оно и есть. Очень меня удивляло то, что в местных научных кругах многое принималось на веру. Оттого и приходилось постоянно доказывать правоту опыта. Возможно, именно от такого отношения к научным новшествам и родился обычай диссертации защищать. Но все равно вера в умозрительные постулаты пока рулила.

Вражеская пресса ожидаемо подняла хай, что не может дикий горец с кровожадными наклонностями быть столь выдающимся ученым. Как ни крути, а у союзников от моей публикации пострадала репутация. Если империя может себе позволить тратиться на чистую науку во время даже не войны, а мировой бойни, то, знать, высок ее потенциал. А все, что возвышает нас, – унижает врага.

Республиканцы так вообще обвиняли меня в плагиате работы их химика Бенрейтера. Конкретно – статьи «Закон триад», которую он опубликовал в еще королевском городе Лютеце за полвека до наших дней, накануне их буржуазной революции. Но Бенрейтер объединял элементы совсем по другим параметрам, где атомный вес был второстепенным, вскользь упоминаемым признаком. Так что…

Имперская пресса сначала охотно подпела «вражеским голосам», исходя страстью «законно» меня покусать, но быстро угомонилась от хорошего пинка из императорского дворца и стала огрызаться, отстаивая приоритет Реции, соответственно мой и самой империи. Все же император у нас далеко не дурак.

Мне осталось только рассказывать журналистам, в одночасье ставшим ко мне доброжелательными, о долгих вечерних пасьянсах с карточками элементов в течение полугода и о том, как окончательную их конфигурацию я увидел во сне. Что и разошлось легендой по всему миру. Зачем плодить сущности, если старые хорошо работают? Пусть даже они и из другого мира.

Швицкий горный институт заочно присвоил мне степень доктора химии без защиты диссертации, опередив имперскую научную общественность, которая от досады только крякнула. И чтобы не остаться на обочине праздника, выбрали меня членом-корреспондентом Имперской академии наук по отделению естествознания.

Из изгоя я в одночасье превратился для аристократии в модную персону. Меня наперебой приглашали во всякие салоны в качестве экзотической зверушки для развлечения гостей. И очень обижались, когда я такие предложения не принимал. Некогда мне ездить по миру со светскими визитами. Война идет. Родина в опасности. Меня все вьючат и вьючат по линии военно-промышленного комплекса, невзирая на мою официальную контуженность на всю голову.

Для разбора почты пришлось нанять отдельного секретаря. Однажды я получил письмо без обратного адреса, присланное в рецкое Политехническое общество. В конверте была короткая записка без подписи на дорогой плотной бумаге. «Я не ошиблась в тебе, мой герой». И все. Даже подпись отсутствовала. От письма нежно пахло свежестью дорогих цветочных духов. Но мне вдруг резко вспомнился запах карболки в санитарном поезде… и гинекологическое кресло в соседстве с ножной бормашиной на ременном приводе.

Дома была идиллия. Жена, выросшая на хуторе без подруг и сестер, заполучив старшую подругу в лице умной ясырки, души в ней не чаяла. Так что меня намного меньше теперь пилили за отлучки из дома. Им вдвоем жилось нескучно. Это был плюс. Зато в бытовых конфликтах они выступали против меня единым фронтом. Не скандалами, конечно, у горцев такого не водится, но мягко и неуклонно так давили со всех сторон. А это минус.

Даже Зверзза – официального моего домоправителя они давно под себя подмяли и даже по случаю женили на няньке моего сына, чему эта дурёха была страшно рада. Как-то не находилось ей до того ухажеров среди моей охраны и слуг.

Я не узнавал строгого унтера, которого побаивался весь наш стройбат. А там, как известно, служат такие звери, которым даже оружия не дают. Но этот женский фронт и его доконал.

Зверзз… Он даже как-то обратно на стройку у меня попросился, и, возможно, так и срослось бы, если бы его не подвело здоровье. Расплющенная нога у него неожиданно стала гнить, и пришлось ее ампутировать в военном госпитале Втуца.

– Ваша милость, – как-то пожаловался он мне, когда я навещал его в госпитальной палате. – Знали бы вы, как мне надоели эти костыли. У меня под мышками уже мозоли образовались.

Я подсуетился и за приличные деньги выписал на дом лучшего протезиста в империи. И теперь Зверзз хромал на аккуратном шарнирном протезе в ботинке, скрывая ремни на голени щегольскими кожаными крагами. И казалось, что он даже с женитьбой на некрасивой девице смирился. Особенно когда я заявил, что раз девушка-сирота находится под моей опекой, то сам фельдфебель теперь входит в мою семью на правах родственника.

Ну и приданое мы с Эликой составили ей приличное, как бедной родственнице. Возможно, размер этого приданого и примирил Зверзза с невзрачной внешностью жены. Но приблудных своих помогальников он по-прежнему любил как сыновей. А те у нас росли как на дрожжах, исполняя роль прислуги за все. Кто голодал, тот ценит хорошее место.

Оба парня быстро научились болтать по-рецки и даже писать пробовали, обучаясь у моих охранников. Они уже заявили, что в армию пойдут добровольцами, и только в горные егеря. Иной раз они мне напоминали меня самого тем, что старались быть большими рециями, чем сами реции.

Иногда я кого-нибудь из них брал с собой в Калугу в качестве ординарцев. Приучал к делам. А более всего заставлял их все свободное время зубрить учебники за среднюю школу, наутро проверяя уроки. О том, что они будут сдавать экзамены экстерном за восьмилетку, я уже договорился. Цена вопроса – новые парты на всю школу, которые мне аккуратно сваяли пленные из досок по чертежам от директора гимназии. Зверзз этому был только рад и периодически лупил парней ремнем, заметив малейшее нерадение в учебе.

Сын Митя перестал гулить и сказал свое первое слово. «Дай!» В ответ на это пришлось философски констатировать, что между мной и моим сыном лежит глубокая социальная пропасть. Я сын крестьянина, а он сын фабриканта и камергера.

Супружеский долг исполняла ясырка, так как жена вся целиком ушла в свою беременность и, как показалось мне, была даже рада тому, что у нее есть для меня заместительница. Любить меня Элика не перестала, но любовь ее стала какой-то другой. Благодарной, что ли…

Я же часто прикладывал ухо к ее растущему животу, поглаживал его и слушал, как там развивается плод, который мы все, чтобы не расстраивать Элику, называли «дочкой».

Зато Альта в койке отрывалась за двоих.

Если это не семейное счастье, то я не знаю другого…

Единственно, что омрачало жизнь, так это то, что после «периодической таблицы Кобчика» от меня все чего-то ждали такого этакого… Эпохального. Не просто ждали, а открыто требовали. И это меня здорово напрягало.

Пришлось потратиться и «открыть» йод.

Водоросли мне доставили по зимней дороге из Риеста по личному указанию графа Риестфорта. Ага… А куда чиновникам было деться, если бланк и печать настоящие, даже подпись. И все соответствующие приписки от Дворца в наличии. Но за срочную доставку через зимние перевалы вьючным караваном пришлось заплатить самому.
Страница 4 из 19

Немало.

Дальше было дело техники и химии. Точнее, моих химиков на зарплате. Я только отдал им водоросли и, обрисовав задачу, уехал на стройку в Калугу. И они уже сами почти месяц колупались – жгли водоросли по-разному, выпаривали, осаждали… и нашли-таки способ выделить из золы сначала йодный раствор, а из раствора уже сами кристаллы йода.

Потом новый химический элемент представили публике на докладе в Политехническом обществе. И торжественно под аплодисменты ученых я заполнил пустую клеточку в «моей» таблице. Нашли, что слово «йод» по-рецки звучит несколько неприлично, и гордо назвали новый химический элемент «рецинием». Я согласился.

Часть кристаллов йода отправили на независимую экспертизу в Имперскую академию наук. И та подтвердила, что это не сложное вещество, а таки действительно новый химический элемент.

Это был оглушительный успех в научном мире, который как-то прошел мимо военных. Те его не заметили совсем. Ни наши, ни вражеские.

Одним из соавторов открытия йода я поставил Тима Йёссена, который был основными «руками» этого эксперимента. На радостях, получив официальную квалификацию «лаборанта химии» с соответствующим окладом жалованья, парень отказался в этот год поступать в Будвицкий политех, а поехал с другим моим соавтором – химиком Хотеком – ставить в Риесте завод по изготовлению йода из водорослей. Поближе к сырьевой базе.

Потому что как только врачи из военного госпиталя распробовали, что это такое – спиртовая настойка йода (настойка рециния или «рецкий бальзам», если по-местному), так сразу хором заорали: «Дай! Быстрее. И побольше!» И мальчишка загорелся подвижничеством. Я не возражал – войдет парень в историю науки, а доучится потом. Именную Бадонскую стипендию он может получить от меня в любой момент по собственному желанию.

Герцог Ремидий не растерялся и ничтоже сумняшеся объявил производство йода (рециния) государственной монополией Реции, а способ его производства – государственной тайной герцогства. А мы трое получили на руки авторское свидетельство о приоритете. И приличную премию от герцога. Патент перешел в собственность герцогства. Все причастные дали подписку о неразглашении на сторону технологического процесса.

Выдал герцог моим химикам на руки самые грозные бумаги для местного начальства с открытым финансированием строительства нового завода в Риесте. Одновременно рядом должны были поставить спиртовой заводик, и выход готовой продукции планировался уже в виде спиртового раствора, готового к медицинскому применению.

Собственником предприятия на сто процентов становилось герцогство. Вся прибыль шла в бюджет.

Хотека назначили на новое производство управляющим инженером.

Когда мне герцог об этом сообщил, я только крякнул от неудовольствия, но возражать не стал – против лома нет приема. Слишком я зависел от герцога финансово и организационно по другим своим предприятиям. И если уж совсем по гамбургскому счету, то я и так с помощью Ремидия нехило приподнялся. Реальный миллионер уже, если золотом считать. И вряд ли я всего этого добился бы без его протекции и поддержки, в том числе и денежной. Только внес в герцогские планы разумные коррективы.

Во-первых, объявить йод, то есть рециний, «для города и мира» нашим горным природным ископаемым. Место «добычи» засекретить. Пусть кому надо ищут до посинения – горы у нас большие.

Во-вторых, само производство «рецкого бальзама» замаскировать под мануфактуру матрасов из сушеных водорослей. А промысел йода замаскировать под сжигание «некондиционных» водорослей, типа ликвидация отходов производства. Таким образом, хорошо мотивируется сбор водорослей, к которому необходимо широко привлечь прибрежных жителей. Как и к пошиву самих матрасов. А готовые матрасы направлять хотя бы в военные госпиталя по Реции и на ту же военно-морскую базу в Риесте. Частью можно выставить в открытую продажу.

В-третьих, зачем возить тяжести через горы? А именно сам спиртовой раствор йода? Бодяжить йод со спиртом можно в любом месте, в той же Калуге. А через горы возить только сам кристаллический йод. Он легче при одинаковом объеме тары и больше его влезет в емкость.

В-четвертых, бодяжить «рецкий бальзам» прямо на спиртовом заводе только в отдельном цеху. Там же и фасовать. Завод по выделке медицинского спирта устроить в той же Калуге. Место, где его приткнуть, есть. И логистика там проще.

В-пятых, фасовочную тару изготавливать на «Рецком стекле». А для перевозки кристаллов йода через горы устроить филиал «Рецкого стекла» в Риесте. Делать на нем большие бутыли темного стекла литров на шестнадцать-двадцать, так как не знаю я, как себя кристаллический йод поведет под прямыми солнечными лучами. И те же матрасы можно использовать как амортизирующие прокладки в дороге. Часть бутылей продавать на месте под жидкие грузы, кислоты в первую очередь.

Подумав, Ремидий со мной согласился.

Так что кроме государственной премии, которую мы честно поделили на троих, с производства йода заработать мне ничего не удалось.

А так мечталось…

Премия от герцога даже мои затраты на доставку водорослей через зимние горы не окупила.

Наука тут храм, а не торжище. А любой храм требует жертвоприношений.

В качестве утешения герцог «повелеть соизволил» произвести меня в «коммерции советники» с правом обращения «ваше превосходительство».

2

Редкое мое гостевание в собственном доме прервал посыльный с завода «Гочкиз».

– Ваша милость, там какие-то люди из столицы империи к нам на завод рвутся. Во главе с целым генералом. – Курьер имел вид нарочито запыхавшийся, хотя доставили его к нам на «гору» в пролетке.

Черт дери местную телефонную компанию, которая все никак не может окучить наш берег реки.

– И?.. – поднял я правую бровь.

– Охрана их не пускает. Согласно вашей инструкции, – выдохнул курьер.

– Сколько их?

– Пятеро.

– Все военные?

– Нет, ваша милость. Только генерал. Остальные штатские. Скандалят, но на пулемет не лезут.

– Какой пулемет? – удивился я.

– У охраны в руках.

– Так… – прикинул я ситуацию к носу. – Бери шарабан. И вези их всех сюда ко мне. С извинениями, что я себя не очень хорошо чувствую, чтобы приехать на завод. И приглашаю к себе.

Накрутил кухарку на легкие закуски и хорошее вино. Альте и Зверззу наказал приготовить холл к саммиту.

Сам поверх штатских брюк и тонкого свитера накинул шикарный тканый, с золотой ниткой халат из Южной Мидетеррании – подарок жены к Новому году, опоясавшись витым шелковым шнуром с кистями. Фиг вам, а не парадный прикид. Болею я. И в любой момент на этом основании могу дезавуировать любые договоренности под давлением.

Осмотрел, как собирают и оформляют переговорный стол в холле. Нашел, что чего-то тут точно не хватает…

Прошел в кабинет и по-быстрому выклеил пирамидку из ватмана. На каждой ее грани написал плакатным пером чертежным шрифтом: «Спасибо, что вы здесь не курите». Красной тушью. И поставил ее в центр стола.

Вот так-то вот…

Препод один как-то рассказал на лекции в качестве оживляжа, что курящий человек теряет концентрацию внимания после пятнадцати, максимум двадцати минут переговоров. Если не закурит, то теряет ее и дальше. Кроме
Страница 5 из 19

того, у него появляется желание свернуть переговоры как есть и выйти покурить. У кого сильнее, у кого слабее. Но у всех. В итоге курильщики часто соглашаются на условия, на которые бы не согласились, если бы курили.

К тому же если прибудут они с какой-либо «домашней заготовкой», то такое объявление явно собьет их с мысли. Хоть на время. И даст мне возможность перехватить инициативу.

Подождем. Будет день – будет пища. Нечего раньше времени икру метать.

Через час холл приобрел вид переговорной комнаты солидного московского офиса. Ну так… в приближении.

Раздаточное окно на кухню задрапировали плотным сукном под цвет оконных штор и гардин на двери моего кабинета.

Серебряный чайно-кофейный сервиз из трофеев надраили до блеска.

Кофе, чай, вино готовы к подаче по первому требованию.

Белая горничная на стрёме в кружевном переднике и с наколкой в волосах, готова к услужению.

Только Альта осталась в вышитом национальном платье горянки. Хотя для понимающего глаза ее платье стоит больше самого дорогого прикида из модных бутиков Гоблинца.

Жену я попросил воздержаться от этой компании, потому как не в ее положении нервничать.

На столе перед каждым посадочным местом положили блокнот для записей и карандаш. Карандаши заказные цанговые из латуни с логотипом «Гочкиза». Мелкосерийное производство для представительских целей. Пускать их в широкую продажу пока что посчитали нерентабельным.

Генерал оказался мне знаком – сам князь Барч Урагфорт собственной персоной. Начальник Главного артиллерийского управления Имперского генерального штаба. Генерал-лейтенант артиллерии.

Давно не виделись. Больше полугода. Не скажу, что наше свидание на полигоне у Многана было для меня приятным, но за это время много воды утекло. Прилепил себе на морду американскую улыбку и со всей доброжелательностью сказал гостям:

– Ваше превосходительство, я счастлив принимать вас у себя дома, – чуть склонил я голову. И тут же шикнул на горничных: – Примите у господ шинели.

Четверо штатских, прибывшие с Барчем, мне никогда еще не встречались. Но, думаю, генерал их не зря с собой притащил на наш завод.

– Проходите, господа, присаживайтесь. Чай? Кофе? Подогретого вина со специями?

Все разом попросили с морозца подогретого вина, и я приказал приготовить глинтвейн. В принципе все и так готово было – осталось только подогреть.

Когда все расселись, я раздал им свои визитные карточки для гражданского обихода, где отсутствовали мои военные чины:

САВВА КОБЧИК, барон Бадонверт,

имперский рыцарь,

камергер его светлости Ремидия, герцога Реции,

коммерции советник и президент концерна «Гочкиз»

По виду генерала, по тому, как он вертел в руках мою визитку, я понял, что тот не знал, что я камергер и воспитатель молодого графа. Чувствовалось, что мое камергерство его несколько обескуражило.

Сам я сел во главе стола напротив генерала. Дождался, когда горничная принесет всем глинтвейн, и спросил:

– Итак, господа, что привело столь блистательное столичное общество в наши скромные предгорья?

– Инспекция военных предприятий… – слегка запнулся генерал и через некоторую паузу добавил: – Дорогой барон. В том числе и ваших. Позвольте мне представить вам моих спутников.

И после моего благосклонного кивка стал называть их, а те, приподнявшись со стула, кивать мне.

– Барон Бойсфорт и мастер Каноп, аудиторы Имперского министерства финансов. Мастер Кнопик, инженер-сметчик. Барон Карушверт, асессор Имперского министерства промышленности.

– Инспекция? – переспросил я, когда церемония представлений закончилась.

– Именно так. Инспекция того, как тратятся деньги, выделяемые частным фабрикантам из имперской казны на военные нужды, – подтвердил князь.

– А при чем тут мы? – поднял я правую бровь.

– Фирма «Гочкиз» получила от империи большие преференции и субсидии на программу выпуска пулеметов системы «Гоч-Лозе». Вы же не будете этого отрицать?

– Не буду.

– Вот мы и проверим, как эти деньги расходуются.

– А при чем здесь завод во Втуце? Я не понял. Программа «Гоч-Лозе» осуществляется на заводе в Будвице.

– Но завод во Втуце, насколько я помню, филиал завода в Будвице, – парировал князь.

– У вас устарелые сведения, генерал. С того момента, как только завод во Втуце стал работать по заказам казны Рецкой марки, нам пришлось провести по требованию его светлости реорганизацию, и теперь завод во Втуце имеет форму дочернего предприятия концерна и автономного юридического лица, самостоятельного в своей хозяйственной деятельности и не отвечающего по обязательствам завода в Будвице. Так что как минимум за этот стол требуется пригласить казначея герцога. До начала любых переговоров. Так как рецкий завод работает по заказу герцогства и обеспечивает пулеметами рецкие горные бригады. Мы здесь ни медяка не истратили имперских субсидий.

Да… Рейдерский наскок у имперских деятелей явно не проработан. На шарап работают в надежде, что провинциальный фабрикант сразу сдуется от самого лицезрения больших персон. А тут облом… суровая охрана с ручными пулеметами и я, которого вроде здесь быть не должно… Я же на фронте дирижабли ломаю. Контуженный валяюсь после катастрофы, окруженный медицинскими светилами.

– Так что, господа уважаемые аудиторы, – продолжил я, – сначала вы должны утрясти этот вопрос во Дворце. Допущены вы к нашей бухгалтерии будете только после приказа из Дворца и только по субсидиарным деньгам герцогства. Все остальное, простите, тайна частной собственности. С аудиторами мне все понятно, генерал. Но что здесь делают инженеры?

Князь в очередной раз поморщился от моего обращения «генерал», но ведь он и сам не титулует меня «его превосходительством» как камергера. Так что терпи.

– Они должны дать заключение о возможности расширения производства и возможностях его удешевления.

– Вот как? – удивился я. – А может, им еще и «ключик дать от квартиры, где деньги лежат»? Тем более, насколько я помню, станковые пулеметы «Гочкиз», которые здесь производятся, так и не поставлены вашим ГАУ[2 - Главное артиллерийское управление Имперского генерального штаба.] на вооружение имперской армии. А от герцогских войск к нам претензий и рекламаций не поступало.

Сделал длинную паузу и добавил:

– Простите, генерал, но нахождение посторонних инженеров в столь щепетильной комиссии на секретном предприятии я могу рассматривать только как промышленный шпионаж.

– Что вы себе позволяете, мальчишка! – взвился инженер-сметчик, вскакивая со стула.

– Вы дворянин? – спросил я его спокойным тоном.

– Нет, – брызнул он на меня разъяренным взглядом и заявил гордо: – Я имперский гражданин.

– Тогда рекомендую вам безотлагательно покинуть мой дом – дом имперского рыцаря, пока вас из него не выкинули, как пьяного невежу из трактира, в ближайшую лужу. Вон!

– Барон, мне кажется, вы погорячились, – произнес князь примирительным тоном.

– Ваше сиятельство, вы в своем доме позволяете так себя вести незнакомым людям по отношению к вам?

Князь недовольно крякнул, но промолчал.

– Вот то-то же, – произнес я и повернулся к инженеру, который все это время стоял и смотрел на князя, видимо ожидая от того команды. –
Страница 6 из 19

Вы еще здесь? Вам, наверное, неизвестно, что полагается в этих горах гостю за оскорбление хозяина дома?

Повернулся к двери во внутренние покои и крикнул:

– Зверзз!

Тот моментально высунул голову в приоткрытую дверь с вопросом в глазах.

– Прикажи своим мальчикам со всей обходительностью вывести этого гостя за пределы моих владений, – и показал на инженера, чтобы не попутали гостей ненароком.

Мальчики появились сразу же. За прошедшие полгода они здорово вытянулись и раздались в плечах на хорошей кормежке и свежем воздухе.

Один подошел к вешалке, где возникшая из ниоткуда горничная подала ему пальто, шляпу и трость инженера. А второй, с полупоклоном вежливо показав рукой, направил гостя.

– Ваша милость, выход у нас вон там.

Взбешенный инженер, видя уставленный в столешницу взгляд генерала, который даже не собирался приходить ему на помощь, гордо вскинув голову, прошел к входной двери, не говоря больше ни слова. Мальчишки Зверзза помогли ему надеть пальто, подали ложку для галош и шляпу. Открыли дверь и вышли вместе с ним наружу, не отдавая пока ему трость.

Князь Урагфорт сидел, плотно сжав губы и спрятав кулаки под столешницу.

– Ну не вызывать же мне его на дуэль, ваше сиятельство? – заявил я оправдательным тоном. – Слишком много чести для него будет.

Князь кивнул, соглашаясь. Все-таки сильная это штука – аристократическая солидарность.

– А вы как считаете, ваша милость? – обернулся я к асессору.

– Вы в своем праве, барон, – буркнул тот нейтрально.

Вошли Зверззовы пацанчики и доложились:

– Ваша милость, ваше приказание выполнено. Гость-невежа препровожден за пределы вашей земли.

Я их отпустил мановением руки, и старший из Зверззовых помогальников, проходя мимо стола, мне озорно подмигнул.

Ох как бы не перестарались они на общинной земле. Впрочем, на нашей мостовой если и есть лужи, то мелкие. Хорошо в свое время брусчатку уложили.

Когда мои «казачки» выходили из холла в покои, между их ног ловко протырился пятилетний граф Риестфорт, размахивая деревянной сабелькой с криком:

– Кто обижает моего верного слугу – тому жить надоело! – и грозно махнул крест-накрест своим оружием.

– Ваше сиятельство, – принял я строгий вид воспитателя. – Почему вы в такое время не в постели? Вам предписан в середине дня тихий час.

– Но, Савва, сам бы попробовал спать днем… – возмутился малолетний нарушитель режима, опершись на свое деревянное оружие.

– Все в детстве спали днем, – соврал я.

– А когда мы жили в поместье, то нас никто не заставлял спать днем. Даже отец.

С поклоном вошла строгая Альта, взяла своего сына поперек туловища и унесла с извинениями.

А тот все кричал, размахивая саблей за ее спиной:

– Все равно я спать днем не буду!

Явление мальчишки разрядило накаленную атмосферу. На лицах присутствующих появились улыбки.

– Это разве не ваш сын? – спросил князь.

– Нет, ваше сиятельство, это младший сын покойного графа Битомара, граф Риестфорт. Я всего лишь его воспитатель. Мой сын только-только ножками пошел.

– Простите… ваша милость, – несколько спотыкаясь в словах, произнес старший по возрасту аудитор. – Вы тот самый Кобчик, который устроил осенью кровавую тризну по графу Битомару на фронте?

– Не буду отрицать очевидного, – ответил я.

– То, что у Битомара оказались сыновья, стало большой неожиданностью для императорского двора, – сообщил зачем-то князь. – Непонятно только, зачем он их прятал от света?

– Может быть, он не хотел для них своей участи, – предположил я. – Вы, наверное, также не в курсе, что Битомар серьезно увлекался химией, а его заставляли служить в кавалерии.

– Такое трудно понять и еще труднее в такое поверить, – заметил асессор.

– Вы правы, барон, – кивнул я ему. – Но химия… Это такая наука, которая мало кого оставляет равнодушным, стоит к ней лишь прикоснуться. За ней наше будущее. И хорошее, и плохое.

Возникла пауза, про которую на моей родине говорят – «милиционер родился».

– Чай? Кофе? Чего-нибудь покрепче? – спросил я, чтобы разрядить обстановку.

– Мне лучше водки, – попросил генерал.

– Мне тоже, – поддакнул асессор.

Аудиторы от всего отказались.

– Тогда, господа аудиторы, – внес я предложение, подкупающее своей новизной, – сейчас будет подана коляска, которая вас отвезет во дворец к казначею герцога. Вы успеете еще его там застать. Если герцог соблаговолит, то я буду рад принять вас у себя на заводе. Но без приказа Ремидия… Извините, не властен. Военная тайна.

После ухода аудиторов нам подали можжевеловку из посылки Эллпе и соления, оставшиеся еще от гостинцев жены Гоча. Нарезку из копченой гусиной грудки. Сыр. Маринованную горную зелень.

Генерал выложил на стол свой портсигар, но я молчаливо показал глазами на пирамидку.

– Барон, где это видано, чтобы выпить и при этом не закурить? – рассерженным тоном выговорил мне князь.

– В моем доме, князь, – ответил я ему. – Все тут курят только на хозяйственном дворе. Сам я не курю, а моя беременная жена даже запаха табачного не переносит. Увы… Прошу простить. Итак, раз мы остались в тесной компании без балласта и лишились танцев с бубнами, то прошу вас озвучить, что именно желает правительство империи от скромного фабриканта?

– Ручные пулеметы.

– Они и так производятся на заводе в Будвице.

– Мало. Мало. Нужно намного больше, – убеждал меня начальник ГАУ.

– Для обычной пехоты они не очень уж и нужны, – возразил я, – так показала боевая практика Восточного фронта. А вот штурмовые роты, кавалерия и горные части без них обойтись не могут. Что сильно сокращает их применение, особенно в окопной войне. И если вам мало пулеметов, то примите наконец на вооружение станковые пулеметы «Гочкиза» – они вдвое легче пулеметов «Лозе», что немаловажно тактически.

– Примем. Этот вопрос сейчас снова на рассмотрении комиссии ГАУ, – заверил меня генерал.

«Врет, наверное, – подумал я. – Только сейчас придумал про комиссию».

– Вопрос стоит в другой позиции, – вклинился асессор. – Насколько возможно расширение производства пулеметов здесь, во Втуце?

– Если и есть некоторая возможность расширения производства, то очень небольшая. Проблема как с территорией – все же центр города, так и со станками. Но главный вопрос у нас в нехватке квалифицированных кадров. Система заводского обучения, конечно, у нас налажена, но… толковый станочник – это не столько образование, сколько опыт.

– Мы в министерстве пришли к выводу, что можно привлечь квалифицированную рабочую силу из числа пленных, – заявил асессор и добавил: – У вас же есть такой положительный опыт в Калуге.

– Есть, – не стал я отпираться. – Но одно дело стройка, ваша милость, другое дело – пулеметы. Не станут ли пленные гнать скрытый брак, который обнаружится только на фронте? Одно дело нам дом построить, пусть даже это будет заводской цех, или дорогу. И совсем другое – клепать стреляющие машинки, которые будут убивать их соотечественников. Вы лучше винтовки Шпрока поставьте на поток во всех арсеналах, а то в наше время с карамультуками Кадоша воевать уже стыдно.

– Это уже делается. Шпрок на имперском арсенале после механического завода Будвица внедряет свою винтовку в производство. И на
Страница 7 из 19

заводах концерна «Лозе» тоже. Потом ее поставят на поток в арсенале в Тортусе. Два новых патронных завода уже запустили под это дело. И у вас здесь ее делают, насколько я в курсе.

– Здесь в основном делают только оптические карабины для снайперов. И малые партии для горных стрелков.

– Сейчас главная забота – Западный фронт, – заявил асессор.

– Западный фронт всегда был главной заботой и любимой песочницей генштаба, – постарался я не рассмеяться.

– А что вы предлагаете? Обойтись без генштаба? – поднял брови князь.

– На востоке обошлись как-то, – усмехнулся я. – Генштаб наш только на глобусе воюет, а не на реальной местности. В том-то и его беда. Генштаб оперирует воинскими частями как полнокровными соединениями, а на фронте несут потери, и восполнение людской убыли не поспевает за полетом мысли генштабистов. Они планируют удар полнокровной дивизией, а от нее давно один полк в реальности. И совершенно не понимают того, что новая война требует новой тактики. И новых родов войск. А главное, четкого снабжения.

– Штурмовые роты вводятся повсеместно, – возразил князь.

– Это отрадно слышать. Но штурмовая рота – это вчерашний день. Требуется уже штурмовой саперный батальон. Чтобы силы разграждения сами без промедления наносили первый удар и успешно выкуривали из ДОТов и ДЗОТов их гарнизоны. А вы что делаете? Новатора-сапера в полевой фортификации Вахрумку засовываете в дикие горы дорогу строить. С глаз долой. Это какой завистник предложил такое вредительство?

И поднял руку, останавливая возражения асессора.

– Дорогу построить может любой толковый инженер. А вот в полевой фортификации Вахрумка – гений. Его еще сто лет в учебниках весь мир изучать будет, хотя он построил всего один полевой укрепрайон. Зато какой!

– Вы не правы, барон, – все же возразил мне асессор. – Эта война впервые поставила экономику выше армии. Идет война на истощение. Если бы рецкие стрелки не отжали у Винетии Риест, то мы бы уже голодали. Карточки на получение продовольствия для гражданского населения точно бы уже ввели – все к этому было у нас готово. Их даже напечатали. Поэтому вопрос южных коммуникаций – это стратегическое направление, более важное, чем даже локальные победы на фронте. И бросили на этот прорыв лучших. Даже если сейчас мы отобьем Щеттинпорт, то и он окажется в блокаде флота островитян. Юг и только юг наше спасение. Поэтому и на контрабанду приказано нам смотреть сквозь пальцы, если это только не вывоз за пределы империи стратегических материалов. Но у нас есть что предложить на вывоз контрабандистам – те же пояса для женских чулок, термобигуди, керогазы, светильный керосин… Так что не все решается ротами и батальонами.

Я еле сдержался, чтобы со стула не упасть со смеха. Надо же… мои бытовые поделки – крутая контрабанда.

– Барон, не возражайте Кобчику, – примирительно прогудел князь, неправильно поняв причину моего веселья. – Это именно он придумал штурмовые роты и даже командовал одной такой в бою. Если он говорит, что нужен батальон, значит, нужен батальон. Только учить такие батальоны негде – есть всего один полигон под Будвицем.

– И кто вам мешает? – удивился я. – Трудно городок в чистом поле построить? Затраты медные, а выхлоп золотой.

– У вас тоже нет такого полигона, – усмехнулся князь.

– Для рецких горных стрелков полигон – сами горы, – ответил я с апломбом. – До них нам далеко ходить не надо.

– А сможете вы такой полигон организовать здесь? Под Калугой, к примеру?

– Для рецкой армии он бессмыслен.

– А для армии империи?

– Для этого у имперской армии есть концерн «Лозе», который обладает большими субсидиями и преференциями из имперской казны на постоянной основе, – не удержался я от мстительной шпильки в адрес князя как главного лоббиста «Лозе».

– Вот мы и подошли к самому главному, – заметил асессор. – Наше министерство выделяет приличные деньги…

– Деньги не главное, – возразил я, прерывая его. – Вопрос в том, какие ресурсы выделяются под эти деньги. Сейчас куда ни кинь, всюду клин. Сплошной дефицит.

– Что вам требуется в первую очередь? – Асессор перешел на деловой тон.

– Рельсы, дерево, метизы, хорошая листовая сталь, станки…

– Это все решаемо, – кивнул асессор. – Но квалифицированных людей нет. Поэтому мы и советуем набирать станочников из пленных.

– А сами станки я тоже в лагере пленных возьму?

Нет, они надо мной явно издеваются.

– Если вы войдете в программу привлечения к работе пленных, то станки мы вам дадим. Под них.

– Нет, – возразил я. – Станки вы дадите нам. Новейшие. А старые станки мы отдадим под пленных.

– Пусть так, – согласился он со мной. – Я вижу, вы уже нашли решение, ваше превосходительство, – улыбнулся мне асессор, титулуя меня впервые по придворному чину.

– Есть пара идей, но они требуют серьезной проработки. Имеется у вас возможность поставки мне тонкостенной бесшовной трубы из качественной стали диаметром шестьдесят – восемьдесят миллиметров?

– У вас новое изобретение? – спросил князь.

– Да. Но оно будет полезно, только если наладить к нему достаточное количество оригинальных боеприпасов. Но для этого требуется тротил в промышленных количествах и массовое производство снарядов. Намного большее, чем в расчете на ту же полевую трехдюймовую пушку.

– Новое орудие? – заинтересовался князь по-настоящему.

– Новое, – подтвердил я. – Легкое. Батальонного уровня. Но дивизионного калибра.

– Цветной металл в дефиците, – встрял асессор.

– В том-то и дело, что цветной металл мне для него не нужен. Даже медных поясков на снарядах не будет. Нужна качественная сталь, сталистый чугун, тротил и чувствительные взрыватели, от которых отказался флот. Снаряд будет совершенно новой конструкции. Принципиально новой.

– Какой же? – снова не удержался князь от вопроса.

– Вы узнаете это, ваше сиятельство, из патентной заявки, если убедите меня, что имперский комитет по изобретениям очищен от вражеских шпионов. Иначе нет. Усиливать врага я не намерен. Будет так же, как с моей полевой кухней, которая появилась у врага раньше, чем у нас.

– Насколько мне известно, в имперском комитете по изобретениям сменилась половина состава и вынесено восемь смертных приговоров за шпионаж, – удовлетворил мое любопытство асессор.

– Тогда я согласен, но… – Я сделал многозначительную паузу, привлекая к себе предельное внимание собеседников. – У меня нет лишних денег. А НИОКР дорог.

– Что за НИОКР? – хором спросили чиновники.

– НИОКР – это сокращение такое. Означает «научно-исследовательские и опытно-конструкторские разработки». То, что мы с Гочем ранее делали за свой счет и на свой страх и риск. Но есть одна особенность… Тогда нас никто не знал. А сейчас мы с ним признанные «оружейные бароны империи», так что сначала деньги – потом разработки. То же и с заводами. Завод ручных гранат я могу довольно быстро запустить в Калуге. Скажем так… к лету. Но опять-таки для этого нужны деньги и материалы. Чтобы гранаты были дешевыми, требуется организовать поточное производство. Предельно механизированное.

Перевел дыхание, махнул рюмку водки и продолжил трясти:

– Поставить еще одну линию ручных пулеметов
Страница 8 из 19

на заводе во Втуце тоже можно. Хотя и с ограничениями по выпуску. При двух условиях. Вы сначала договоритесь с герцогом, как будете делить готовую продукцию. И опять-таки вопрос упирается в финансирование на старте. И в станки по списку. Новые. В первую очередь паровые молоты и прессы.

У меня были отложены деньги на линию ручных пулеметов, но князь с асессором об этом не знают, и знать им не надо. «Теперь все от мене тут зависить», – как говаривал один киношный персонаж.

– Добро. Путь будет так, – покладисто согласился начальник ГАУ и опять завел волынку: – Так вы за полигон возьметесь?

– При условии, что из Будвица начальником такого полигона переведут сюда капитана Щолича с взводом инструкторов, – ответил я твердо, так как полигоном заниматься не имел никакого желания. – Сам полигон построят пленные. В этом как раз нет ничего сложного. Сложно наладить нормальный процесс обучения. И вам требуется договориться с герцогом о выделении земли под него.

– Сколько солдат можно будет обучать на таком полигоне разом? И как быстро?

– Дайте подумать… – наморщил я лоб. – Снайперов можно начать готовить практически сразу. Инструктора есть. Обстрелянные и проявившие себя на фронте. Орденоносцы. Так что человек сорок за учебный цикл подготовим.

– Уже кое-что, – улыбнулся князь.

– Но карабины Шпрока с оптическими прицелами для них придется закупать здесь, во Втуце. И такая учеба требует очень большого расхода патронов. Так что обеспечение ими на вас.

– Как? – удивился асессор. – Я слышал, что снайпера как раз тратят очень мало патронов. Один, максимум два выстрела.

– Для того чтобы научиться так стрелять, человек сожжет не одну тысячу патронов, – просветил его я. – Снайпера – штучный товар. Не каждый человек может стать снайпером, даже если он метко стреляет. Тут нужен комплекс качеств в единстве. Кто-то обучится, а кто-то не сможет. Останется просто метким стрелком. Но не снайпером.

– Штурмовые подразделения? – настаивал князь.

– Постепенно. Для начала от взвода и по мере наработки опыта постоянным составом полигона до роты, и возможно, целиком батальона. Но нужны будут инструктора – саперы и взрывники.

– Ясно. Пулеметчиков учить будете? У ваших людей это хорошо получается.

– Не проблема, – устало ответил я. – Только тогда это уже будет не просто полигон, а целый учебный центр в подчинении рецкой армии. Но если вы захотите во главе его поставить кого-либо кроме капитана Щолича – я просто умываю руки, и пусть этот центр варится в собственном соку. Как сможет.

– Но начальник учебного центра – это… простите, дорогой барон, это уже полковничья должность, – с легким возмущением пророкотал князь.

– Что с того? – ответил я. – Вам нужны штурмовые батальоны или возможность пристроить знакомого майора на теплую должность с хорошим служебным ростом? Если обученные и боеспособные подразделения, то тогда вам нужен Щолич. Если просто отчитаться перед императором «на отвяжись» и поставить в годовом отчете галочку – то ставьте начальником кого угодно. Но в этом случае на мою помощь не рассчитывайте.

– Даже так?

– Только так. Успех моих предприятий в том, что я подбираю людей исключительно по их деловым качествам. Никакого непотизма. И не забудьте обеспечить финансирование такого полигона отдельной строчкой в бюджете ГАУ.

Князь Урагфорт немного подумал и кивнул мне, принимая мои условия. Взял наполненную рюмку и встал.

– Что ж, предлагаю выпить за согласие, – произнес он. – Согласие фронта и тыла – важная составляющая победы.

Потом мы сытно пообедали. И так как беседа прошла несколько сумбурно, то по моему предложению зафиксировали на бумаге обязательства сторон и примерные сроки финансирования, обеспечения и исполнения. Списком с тремя подписями. В трех экземплярах.

Еще я подписал обязательство вхождения в программу привлечения пленных к работе на своих заводах и получил суровую бумагу от Министерства промышленности на право отбирать в любом лагере военнопленных нужных мне людей без ограничения. Препятствовать мне в этом воспрещалось. Со ссылкой на соответствующий императорский указ.

3

Удачный рейд дивизии Бьеркфорта по вражеским тылам на Восточном фронте в газетах стали обсуждать только в самом конце зимы. Но тут уж оторвались, что называется, взахлеб. Не жалея хвалебных эпитетов, сравнивали удетских конников с былинными героями древности. Что в этих писаниях на самом деле было правдой, а что только художественным свистом работников пера – понять было трудно.

Про наши потери совсем не сообщали, а вражеские, на мой взгляд, сильно преувеличивали.

Пришлось мне констатировать, что умение работать с прессой у наших штабных возросло. Всю зиму про почти месячный рейд нашей конницы по тылам врага ни звука. Заявили о нем только тогда, когда дивизия Бьеркфорта из оного рейда благополучно вышла, с успехом выполнив главную стратегическую задачу – сорвала зимнее наступление царцев на взлете. До лета теперь можно было быть за восток спокойным.

В свою очередь командарм Аршфорт позволил «скрытно» переправиться на свой берег передовой царской пехотной бригаде, занять ей узкий, насквозь простреливаемый плацдарм и затем разом взломал лед на реке огнем тяжелой артиллерии. И все, больше ничего не делал, только заблокировал десант. Вымерзнув и оголодав, не имея никакой возможности к отступлению, царская бригада сдалась на милость победителя через неделю. Запас патронов у них еще оставался солидный, а вот еды не было уже ни крошки. И ни щепки дров. А холодно…

Ольмюцкие гвардейские дивизионы артиллерии особого могущества одновременно преуспели в контрбатарейной борьбе с вражеской корпусной артиллерией, не дав последней даже пристреляться. Воздушная корректировка у нас была на высоте (простите за невольный каламбур), а немногочисленные вражеские дирижабли, после того как мы с Плотто сбили под Новый год один из них, шарахались от наших воздушных судов еще на дальнем подходе. Один раз попытались сами ответить пулеметным огнем, но еще раз распробовав, что такое зажигательные крупнокалиберные пули, отступились, пока не стало поздно.

Развивать наступление в другом месте у царцев не хватило ресурсов – вот тут Бьеркфорт постарался, разгромив ближние их тылы и полностью нарушив всю систему армейского снабжения. Да и управления заодно.

В контрнаступление северный фас Восточного фронта перешел сам в устье реки Ныси, нагло по льду на глазах у обороняющих Щеттинпорт вражеских войск, но за пределами дальности огня их пушек. И на правом берегу реки огемская пехота соединилась с удетскими конниками Бьеркфорта, которые к тому времени уничтожили все мелкие гарнизоны царцев по деревням на морском побережье и вышли к устью самой Ныси.

Щеттинпорт сел в полную блокаду. Теперь всё, даже самые мелочи, приходилось возить в него морем, что в условиях тотального разрушения портового хозяйства воздушными бомбардировками далеко не сахар. Все сухопутные тропочки – трудно назвать их полноценными дорогами – были полностью перекрыты имперскими войсками.

Отбить захваченный плацдарм царские войска пытались, но как-то вяло. Пользуясь этим обстоятельством,
Страница 9 из 19

плацдарм на правом берегу постоянно расширялся. И пока лед на реке был крепок, перебросили туда полторы дивизии с приданной артиллерией и пулеметами. А конников вывели на свой берег – лошади много фуража требовали и на плацдарме их не прокормить. К ледоходу успели насытить войска плацдарма главным – едой и патронами, с запасом на весь период ледохода. К тому же Плотто наладил «воздушный мост», сбрасывая с дирижаблей в мягких тюках все необходимое солдатам с малых высот и попутно отгоняя от берега вражеские корабли, которые пытались обстреливать плацдарм тяжелыми «чемоданами» своих чудовищных орудий. Страху такие обстрелы наводили много, но эффекта было мало. Из пушки по воробьям…

Воздухоплаватели прославлялись в газетах не меньше конников. Один я сидел в отставке как сыч на горе?, мучась черной завистью. Хотя куда мне еще больше славы и регалий. Дайте лучше деньгами – мне на тракторный завод не хватает.

С левого берега плацдарм прикрывали орудия особого могущества. Для корректировки огня впервые в мире протянули телефонный провод по дну реки, запаяв его в свинцовую трубу. Как его умудрились протянуть подо льдом, подробностей в прессе не было.

Морской порт в Щеттине бомбили регулярно всю зиму всеми оставшимися силами воздушной эскадры Плотто. И настолько интенсивно, что запас старых снарядов для переделки в авиабомбы к весне кончился. Плотто отписал мне, чтобы я как можно скорее предоставил ему свой проект новых бомб, хотя сам же констатировал, что портового и складского хозяйства в осажденном городе не осталось. Но война объект для бомбежки всегда найдет. Сделал и выслал патент, который, однако, в имперском комитете перевели в категорию рационализации воздушного снаряда Плотто. Теперь на дирижаблях появились нормальные авиабомбы по 350–400 килограммов, начиненные промышленной взрывчаткой, которую нельзя применить в артиллерии.

В Щеттинпорте стал ощущаться недостаток продовольствия, о чем сообщали, как я догадался, прикормленные Моласом контрабандисты. И вот тогда командарм Аршфорт объявил для мирных горожан гуманитарный коридор. Что было с имперской стороны распиарено во всей мировой прессе вместе с обвинениями против островитян, что те держат мирных жителей живым щитом в заложниках, стреляя в противника из-под юбок удерживаемых женщин. Мир взорвался негодованием. Даже на самих Соленых островах начали презирать военных, даже проститутки забастовали и стали отказывать королевским солдатам в своей продажной любви за любые деньги.

В ставке Аршфорта пул корреспондентов нейтральных стран давно уже прописался на постоянной основе. Иностранных журналистов усиленно опекали особо выделенные офицеры службы второго квартирмейстера, кормили-поили, развлекали, возили в интересующие их места, предоставили хорошо оборудованную фотолабораторию с грамотным персоналом и сделали их если не друзьями, то славными приятелями, искренне симпатизирующими гостеприимным огемцам.

После третьей такой массированной кампании в мировой прессе островитяне сдулись, и жителей Щеттинпорта стали выпускать из города. Потому как публично возмутился союзниками даже царь, который вдруг вспомнил, что в городе проживают вроде как его подданные.

Осада вошла в новую фазу. Со дня на день все ждали штурма. Только генерал Аршфорт хранил по этому поводу молчание.

На Западном фронте по-прежнему без перемен. По обе стороны фронта генералы продолжали гнать солдат на убой под пулеметы на проволоку, но фронт свою конфигурацию так и не изменил с прошлого года.

Дошло до того, что республиканцы в феврале предприняли генеральное наступление шириной фронта восемьдесят девять километров разом, но как всегда, размазав все силы равномерно по всей линии. Причем двинули в атаку все свои силы, не оставив никакого стратегического резерва. Прям как Тухачевский в Польше. Похоже, попытались скопировать наше осеннее наступление на Восточном фронте, но военные аналитики у республики оказались слабы.

Имперскую оборону к тому времени успели насытить пулеметами всех конструкций из среднего расчета две единицы на километр фронта. Плюс были сформированы подвижные пулеметные батальоны резерва командования. Этого оказалось достаточно, чтобы, истребив половину атакующих на проволоке, заставить республиканскую пехоту откатиться на старые позиции.

Если верить газетам, то республика потеряла в этом наступлении до ста шестидесяти тысяч солдат и офицеров. За два дня. Надо думать, психиатры приняли в свои заботливые руки новых сошедших с ума имперских пулеметчиков.

Позиционный тупик завис в высшей своей точке, как Молох, перемалывая во все возрастающих количествах людские и материальные ресурсы.

Генеральный штаб империи, когда ему тыкали в нос успехами Восточного фронта, неизменно отвечал, что республиканцы не царцы. Полками в плен не сдаются. А подумать над тем, что полк, если его не окружить и не оставить без снабжения, редко у кого будет сдаваться в полном составе. Просто отойдет. Пусть даже бросив все тяжелое вооружение. Косность мышления имперских генштабистов поражала. Если бы не подобная косность у штабистов врага, то…

К нам в Рецию не только нагнали пленных зимних царцев, но и вывели на переформирование удетскую кавалерийскую дивизию, которая их конвоировала.

Надо ли говорить, что свежеиспеченный имперский рыцарь и генерал-лейтенант кавалерии Бьеркфорт был этим страшно недоволен. Еще бы… предписано сменить в тылу отогузов на охране пленных. Его прославленной дивизии! Граф просто рвал и метал.

Отогузов отправляют на фронт, ибо не фига в тылу окапываться… А герои-кавалеристы получают заслуженный отдых. Официально в документах это называлось ротацией и обосновывалось необходимостью восстановления сил удетским конникам после предельных для организма испытаний зимним рейдом по лесам и болотам. Но меня несколько насторожило, потому как это уже не первый случай отзыва с Восточного фронта самых прославленных и боеспособных соединений.

Столкнулся я с генералом Бьеркфортом в герцогском дворце, где он представлялся Ремидию по поводу нового назначения.

Раз в месяц проводился такой публичный раут, требующий присутствия всех придворных. Обычно мне удавалось от подобных мероприятий сачковать, и герцог особо не настаивал на моем обязательном присутствии, но… В тот день еще и представлялись Ремидию, будучи во Втуце проездом в имперскую столицу, послы винетского герцога – граф Моска и мессир Ова. А это уже совсем другое дело.

Моска – сухой старик с совершенно лысой головой, лишь с редким седым пушком за ушами, но подвижный, как юноша. А взгляд как у карточного шулера. Никак что-то выхмурять у императора едет. Союзничек новоявленный…

Ова – полная ему противоположность: молодой, чернявый, кудрявый, кареглазый, подбородок синий от слегка проступившей щетины, хотя зуб дам, что брился он не позже сегодняшнего утра. На вид увалень увальнем. Но, как мне кажется, первое впечатление об этом человеке обманчиво. Дураков послами не отправляют. А этот еще и крупным коммерсантом на родине числится.

Я старался, как всегда на таких мероприятиях, в укромном уголочке прикинуться ветошью. Ну, так… золотом
Страница 10 из 19

расшитой ветошью…

Как раз к этому дню втуцкие златошвейки закончили вышивать мне парадный камергерский мундир. Темно-малиновый сюртук почти до колен. Спереди весь расшит золотом – виноградной лозой и ветками дуба. Сурово так расшит – воротник и вся грудь, начиная от плеч и заканчивая ниже пояса. Так что из орденов я надел только Рыцарский крест на шею. Остальные все равно среди такой богатой вышивки затеряются. Сзади, хвала ушедшим богам, вышили только клапана карманов. Карманы высокие, почти на пояснице, и больше никаких карманов на мундире нет. Брюки белые, на штрипочках под каблуком натянутые.

Из-под карманного клапана слева до половины задницы на золотой цепи опускается золотой массивный ключ – знак камергерского достоинства. В кольце ключа герб Реции, чтобы меня, случаем, с камергером другого электора[3 - Электор – глава автономного образования империи (королевства, герцогства, марки), имеющий право заседать в курии по выборам императора.] не попутали, а то и с камергером самого императора. Я вот стою и думаю: если случись где парадный сходняк в империи, то мы друг друга как песики обнюхивать под хвостами будем, дабы узнать, кто какого электора камергер? Бред полный… но «обли?ж нобли?ж»[4 - Правильно: «нобле?с обли?ж» – положение обязывает (фр.).], как говаривали на моей родине люди, стремящиеся показать свою образованность.

Так что этот раут я пропустить не мог – протокол, черт его дери, обязывал явить послам обоих наследников в натуре. А значит, и их официальных воспитателей. Вот я и парюсь по левую руку от малого трона в этом придворном доспехе, крепко держа за плечо постоянно норовящего вырваться на свободу, в пампасы графа Риестфорта. Все же пять лет пацанчику – ему двигаться надо. Если бы я бегал столько, сколько бегает он, то давно бы помер.

Так что обоим нам это мероприятие нож острый. Но пока терпим. Ибо терпение есть главная добродетель придворного.

А вот старший брат моего воспитанника, несмотря на восемь лет от роду, сидит себе на малом троне с серьезной мордой. Успели его во дворце уже надрессировать. Или… ну не зря же в школу берут только с семи лет… усидчивость у ребенка какая-никакая появляется.

Послы и герцог наговорили друг другу ритуальной чепухи, и винетские дипломаты со всей вежливостью раскланялись и вышли из зала. Сразу на вокзал – им Ремидий свой салон-вагон одолжил.

Я, в очередной раз удержав младшего графа за плечо, тоскливо посмотрел на Ремидия. И – о счастье! – герцог мне разрешающе кивнул.

Тут же и старший граф соскочил с трона и удрал бы вприпрыжку, если бы его вовремя не поймал за хвост воспитатель в таком же придворном доспехе, как и мой.

Мы, чинно держа детей за руки, вышли на середину зала, поклонились его светлости и развернулись, чтобы покинуть надоевшее помещение.

Тут в зал вошел, раскланявшись в дверях с послами, длинный как жердь генерал Бьеркфорт. Его выдающийся нос, развернувшись как радар, уперся в мою персону. Брови поднялись удивленно, но виду старый вояка не подал. Проходя мимо меня в тронный зал, генерал только шепнул:

– Где вас тут искать?

– В саду, – ответил я таким же шепотом.

– Савва, а это кто? – спросил мой воспитанник, потянув меня за руку.

– Это герой нашего времени, ваше сиятельство, – ответил я совершенно серьезно, выводя мальчика в парадную анфиладу дворца и оттуда в сад, где их терпеливо ждала Альта. – Генерал Бьеркфорт. Последний рыцарь нашей эпохи.

– Мама! Мама! – Радостные пацанчики, забыв сразу, что они очень важные персоны, наперегонки бросились к женщине, обхватывая ее ноги и разом докладывая, что они видели в тронном зале.

Альта занялась сыновьями, а я и воспитатель старшего графа барон Вейсфорт вели неспешную светскую беседу, прохаживаясь между клумбами с первыми цветами. Вейсфорт был крупным пайщиком «Рецкого стекла», и я, пользуясь случаем, раскрутил его на бесплатную консультацию о возможности организовать заказ на трехсотграммовые банки на одном из стекольных заводов. И о возможных ценах. Можно было это сделать и официально – все же у меня два процента в этом товариществе, но разные бывают нюансы, которые официально не оговариваются. Кулуары в бизнесе – это все…

Стеклянная крышка с железным пружинным прижимом у меня уже лежала на рассмотрении в патентном бюро. Уплотнитель за неимением пищевой резины кожаный, но для меда это не страшно.

Интерес к такой таре, по возможности прозрачной, был вызван идеей, которая спонтанно родилась в наших домашних беседах с Альтой и Эликой. Острый вопрос орехового сбыта вылился в предложение торговать чищеным горным орехом и миндалем в меду. В сумме такой продукт получался дороже орехов и меда по отдельности. Заготавливать означенное лакомство можно круглый год. И торговать спокойно, не торопясь пропустить сезон.

Плюс родилась креативная идея выдать новый рецепт за секрет горского долгожительства. Верили же в советское время, что зеленый лук с медом дает долголетие… В каком-то кино брякнули, и понеслось… Так и мы статью в газете купить в состоянии. Сенсацию. С резонансным продолжением благородной научной драки врачей и прочих высоколобых деятелей. Ведь против того факта, что в горах люди живут лет на двадцать дольше, никто возразить не может. Против статистики не попрешь.

Так что все уперлось в банку. Можно было и керамические горшочки приспособить, но когда продукт зримо виден сквозь прозрачное стекло на прилавке, то… сами понимаете.

Барон обещал мне поспособствовать такому заказу и хотел уже упасть на хвост новому бизнесу, про который я ему еще ничего не сказал, но… появившийся герой Восточного фронта с извинениями выдернул меня из придворного общества.

– Рассказывай, Савва, что тут у вас происходит? – удивил он меня, впервые назвав по имени.

– Пойдемте в мой флигель, генерал, – взял я его под локоток, неторопливо уводя в сторону Иванова уголка в саду. – Там нет лишних ушей.

Генерал, оглядываясь на сад в цветочных клумбах, ошарашенно спросил:

– Я вот все понять не могу: неужели это у вас называется зима?

– По календарю – да, – ответил я. – Зато ваши конники наконец-то отогреются после «ледяного рейда». Я весь в нетерпении, ваше превосходительство, услышать подробности.

– Да гнать меня надо из армии после такого рейда, – неожиданно заявил Бьеркфорт, – а мне Рыцарский крест на шею повесили. Я в этих куявских снегах каждого четвертого бойца оставил. Многих даже похоронить не было возможности…

Бьеркфорт, приняв солидно на грудь, позволил себе откровенно выговориться. Видно, доверял мне. Или достало до предела все это держать в себе.

Начали мы квасить в Ивановом флигеле, но там еще культурно и без фанатизма. Все же в герцогском дворце находимся.

Потом, забрав Альту с младшим сыном – старший граф остался в своих дворцовых покоях с воспитателем и придворными няньками, – на двух пролетках выдвинулись в город, ко мне на «гору». И уже дома, в кабинете, оторвались по-настоящему, благо погреб у меня богатый. И закусить всегда есть чем.

– Подготовка дрянь. Слаженность частей низкая. Особенно на бригадно-полковом уровне, – вещал мне слегка окосевший генерал-лейтенант. – Никаких учений заранее не проводилось. А кто виноват? Я виноват!
Страница 11 из 19

Казалось, взяли патронов по расчетам много, но оказалось мало. Кто виноват? Я виноват. Должен был предусмотреть, а не оглядываться на уставы. Последнюю неделю выжили только благодаря трофейным пулеметам.

Выпили снова. Я пока только внимал, впитывая чужой опыт, доставшийся так дорого. И давал генералу полностью выговориться. Все какая-никакая, а психотерапия.

– Гатлинги – дрянь. Лишний вес. Если бы я их по твоему совету не поставил на сани, то пришлось бы бросить в первые же дни рейда. Спасло меня то, что из-за низкой слаженности полков в дивизиях я не стал устраивать широкого загона, а бил всем кулаком то, до чего мог дотянуться. И в каждом конкретном случае имел численное превосходство над противником.

Бьеркфорт сам разлил вино по фужерам и выпил, не дожидаясь меня.

– Царцы моментально подвезли по «железке» из Рако?ва гвардейскую кавалерию, и эти проклятые шевальжьеры[5 - Шевальжьеры (разг.), правильнее: шеволежеры – полки легкой кавалерии, вооруженные саблями, пистолетами и карабинами. Первые шеволежеры появились во Франции в 1498 году, а затем подобные воинские части были созданы в Австрии и Баварии.] повисли у нас на хвосте, как бульдоги. Постоянный бой не только авангарда, но и арьергарда. Эскадроны стачивались в мелких стычках… Так что не всегда мы имели возможность даже своих павших хоронить. Скорость, скорость и еще раз скорость, вот что нас несколько раз спасало от полного разгрома. Через две недели мне эта ситуация надоела, и я половину сил – одну свою бригаду отправил по кольцевому маршруту, и таким образом зажали мы этих гвардейских шевальжьеров с двух сторон на замерзшем плесе лесного озера. И был бой… Давай за павших…

Мы выпили.

– Жуткий бой, Савва, в котором я в общей сложности больше полка положил, когда царских гвардейцев на том льду добивали. Страшный враг эти шевальжьеры. Но и от их бригады ничего не осталось. Пленных мы принципиально не брали. Там… ушли от нас только кое-какие мелкие группы царцев верхами в лес. Нам новые островитянские пулеметы в трофей достались. Восемь штук. И восемь гатлингов царских. Обоз их, само собой. Счастье, потому как уже к нам патронный голод подступал. Все наши патроны я отдал на ручные пулеметы, а свои гатлинги утопил в проруби на том же озере. Трофейные кони пошли под вьюк. Потом через день побатальонно в очередь вырубили саблями пехотный полк на марше, который царцы на нас кинули наперерез от линии фронта. Еще затарились патронами, пулеметами и продовольствием в трофей. Потом еще раз так же били саблями посылаемую против нас с фронта пехоту. По частям. И только на третью неделю я смог сделать то, зачем меня за речку посылали, – устроить широкий загон, вырезая мелкие гарнизоны по деревням. Сжигая склады. Взрывая мосты, даже самые мелкие. Засеивая броды «чесноком»[6 - «Чеснок» – четыре железных шипа, соединенные в основании пирамидкой так, что вставали всегда одним шипом вверх. Древнейшее средство заграждения против конницы.]. А когда тот закончился, то и реквизированными у местного населения боронами. Получилось. Все потому, что за две недели само собой произошло боевое слаживание полков и эскадронов. Постоянный контакт с противником этому, знаешь ли, способствует. Но дорогу назад мы себе так же плотно закрыли. А впереди… А впереди уткнулись в море… Вот такой я идиот… И широкая река на западе, отделяющая нас от своих. А на восток – только царство с его неисчерпаемыми людскими ресурсами… Давай за Аршфорта выпьем…

Выпили.

– Вот ведь толковый генерал… Когда я к морю вышел, то, не поверишь, прослезился, увидев у Щеттинпорта на царском берегу нашу пехоту. Дальше нас вывели к своим за реку… Подсчитали – прослезились. У меня раненых да обмороженных половина личного состава – все в госпиталях сейчас. А каждый четвертый всадник поторопился в царских тылах вслед за ушедшими богами. Лошади чуть не падали от усталости и малокормицы. Вот так вот. Так что реально со мной здесь бригада неполного состава, хоть по бумагам и числится дивизия. А ее еще и раздробить приказано. Лагеря пленных разбросаны по всему вашему герцогству. И что делать?

– На охоту сходить, – отозвался я, вызвав у генерала оторопь. – Через две недели гусь на север полетит через наши горы. Вот с ней вот, – почесал я притулившуюся к моему колену собаку за ушами, – и пойдем. А на местах у вас и ротмистры справятся. Воспринимайте свое пребывание в наших гостеприимных краях как отдых. Заслужили.

Оставил я Бьеркфорта ночевать у себя, а на следующий день выехали мы в Калугу принимать его эшелоны с конским составом, оставшимся без всадников. Их герцог определил на свободный выпас в степь. Как раз рецкие пастухи собрались баранов в горы на альпийские луга перегонять. Вот выпасы и освободились.

А мне требовалось в своем городе обеспечить дивизию складами под амуницию, лишнюю при табунном содержании коней. Но вновь потребную, когда их снова поставят в строй.

В дороге Бьеркфорт снова и снова возвращался к теме рейда, рассказывая мне новые подробности. Анализировал.

– Вам бы все это изложить на бумаге, – посоветовал я больше из терапевтических соображений, нежели исторических. Занять мозги было ему надо хоть чем-то. Иначе свихнется.

– Я уже отправил отчет в генштаб, – сухо откликнулся Бьеркфорт.

– А вы напишите книгу об этих событиях. Мемуары. Я уверен, что они будут востребованы читателями и после войны. Времени для этого у вас здесь будет достаточно. Управление лагерями военнопленных не требует столь ежечасных забот, как командование дивизией на фронте.

– Я подумаю… – пробормотал генерал. – Если у меня, конечно, получится.

– Обязательно получится. Не может не получиться, – заверял я его. – Чтобы люди помнили о каждом четвертом коннике из Удет, который не вернулся домой, чтобы сорвать генеральное наступление царцев этой зимой.

– А кто такую книгу издаст?

– Да хотя бы концерн «Гочкиз», – усмехнулся я. – Это же такая реклама их ручным пулеметам.

Пусть пишет. Лишь бы не спился.

Пронзительно о таком феномене написал Алексей Ивакин: «Возвращается боец с войны. И начинает пить. Потому что никому не может объяснить – что это – когда собираешь куски друга в ведро. Потому что ты жив – а он нет. И ты не можешь смотреть в глаза людям, ты изо всех сил хочешь вернуться туда – в смерть, в ненависть, в страх. В жизнь. Потому что тут слабое подобие жизни. Тени вокруг. Ненастоящие тени. И та ночная девочка под рукой, отчаянно пытающаяся вернуть тебя в «реальный» мир, – тоже тень. Ты навсегда остался там».

Послевоенный синдром. Хуже всего он у побежденных. Но даже у победителей война – это самая звонкая часть их жизни, когда каждый ощущал, что живет на полную катушку. И чем дольше ветераны живут, тем ярче это осознают.

Я тоже скучаю по войне. Хочу летать и бомбить. Хочу снова вползти во вражескую траншею с одним кортиком в руке и творить кровавую тризну. Но у меня забот полон рот. Город. Заводы. Куча людей, от меня зависящих. Они меня от этого синдрома если не спасли, то отгородили.

Так что пусть пишет мемуары.

4

Так прошла мягкая рецкая зима, и в воздухе ощутимо запахло весной. Весна – это всегда радость. В Реции она наступает рано. И постоянно каждый месяц здесь
Страница 12 из 19

что-то цветет и что-то созревает. Особенно в закрытых от северных ветров долинах. Райский край. Только руки к нему приложить. Доселе вокруг второго разъезда только овец пасли большими отарами в холодное время года, а летом их перегоняли высоко в горы на альпийские луга. И так тысячу лет.

Дешевая баранина прямо из отар живым весом резко удешевляла питание строителей по сравнению с консервами. А среди пленных спецы нашлись из шкур цигейку выделывать. Я их отдельно отселил. Уж больно вонючее у них ремесло.

Ради интереса слой чернозема в степи промерил и офигел – полметра!

Вот бы нам такую землицу да на хутор под Воротынск…

Приказал на черноземе ничего не строить, а стаскивать плодородный слой бульдозерами в курганы. Пригодится еще. Горцам тем же продать на их худые хуторские делянки. Хоть за копейки, а все прибыль. Да и город озеленять придется, как без этого. И вообще плодородная почва – ценный ресурс. Местные этого пока не осознали.

На хутор дяди Оле три обоза из двух десятков фур чернозема послал с наказом оставить в нынешний год все поля под паром, разбросав по ним эту черную землю. А то, что должно было на тех террасах вырасти, я ему компенсировал натурой. Еще обоз, только маленький. Но на год для десятка человек продовольствия хватит за глаза.

Обратно, чтобы не гонять порожняк, загрузил дядя Оле эти обозы мне горючим камнем. В запас. Так как литейку для спецсталей в Калуге только еще ставят.

Весна радовала. Но в этот год она для меня со слезами на глазах. У Элики случился выкидыш.

Меня вырвали из Калуги телеграммой. Я мчался в своем «коротком» поезде с максимальной скоростью и тупо смотрел в окно на степь, которая на неделю во всю свою ширь покрылась прелестнейшим ковром цветов, похожих на мелкие оранжевые тюльпаны. Как пожаром вокруг занялось до горизонта. В другое время я бы сполна насладился таким великолепным, но кратковременным зрелищем, а сейчас как оцепенел.

В голове крутилась всего одна мысль: за что?

И сам понимал, что было бы за что – совсем убили. Мне-то еще есть за что. А вот за что такое Элике? Созданию по определению невинному и желающему окружающему миру только добра и счастья.

На вокзале меня встречала Альта с кучером. Для моей охраны пригнали шарабан, что было избыточно, так как половина егерей оставалась сторожить поезд до того, как его перегонят на заводскую ветку «Гочкиза».

Альта схватила мою руку обеими ладонями и, низко склонившись, поцеловала ее прямо через перчатку.

– Прости, мой господин, презренную свою ясырь. Недоглядела… – произнесла она скорбным голосом, не глядя мне в глаза.

– Разве ты в чем-то виновата? – спросил я, стараясь сдерживаться. Все же это мать наследника герцогского трона, хоть и считается по обычаю моей рабыней.

– Только тем, что меня в тот момент не было дома. Я отлучалась к сыну в загородный дворец.

– Поехали, – сказал я, с усилием вырывая свою руку из ее сильных ладоней. – По дороге все расскажешь.

Я слабо разбираюсь в медицине – кроме поверхностной травматологии, тем более в акушерстве и гинекологии, знаю только, что делать, чтоб дети были. Ясно лишь одно: дочки у меня не будет.

М-да… богатые тоже плачут.

В холле, наскоро скинув шинель, сапоги, портянки и ремни, босой взлетел на второй этаж в нашу супружескую спальню.

Элика не спала. Она полусидела на больших подушках, тупо уставившись большими синими глазами, которые я так любил, в ковер на противоположной стене. Жена даже не откликнулась на мой поцелуй. Не ответила.

Я сел рядом. Привлек женщину к себе, уложив ее белокурую головку себе на грудь, и, не зная, что вообще можно сделать в такой ситуации, запел «Вечную любовь», которую к тому времени успел переложить на рецкое наречие.

– Спой на русском, – тихо перебила меня любимая ровным безжизненным голосом.

Я подчинился и попал исключительно в точку. Со второго куплета Элику так затрясло в истерике и пароксизме рыданий, что я еле ее удерживал в руках. Но это уже лучше бесконечного тупого рассматривания узоров ковра.

В приоткрытую дверь заглянула Альта с вопросом в глазах.

– Можжевеловки… – приказал я. – И соленой закуски.

И продолжил петь.

Пел по кругу, с начала до конца и снова с начала… Долго пел, пока истерика у обессилившей жены не кончилась.

Потом влил в нее грамм сто пятьдесят водки и подождал, пока она заснет у меня на руках. Что-то мне подсказывало, что хуже уже не будет. Я рядом.

Беда не приходит одна. В тот же день фельдъегерь привез от императора указ о моей отставке из военно-воздушного флота. И вообще из армии «с почетом». По сумме ранений… Ага… одна большая такая контузия… политическая. Кстати, уволили, не дождавшись окончания полугодового срока предписанного «лечения».

Но в сложившейся ситуации я был бы несчастней еще больше, если бы мне дали под командование дирижабль и отправили на Северное море бомбить Сиофор – столицу Соленых островов, оторвав от семьи. А так я рядом с любимым человеком, который нуждается в моем тепле. В конце концов, для кого мы все делаем в жизни, хоть в той, хоть в этой?..

Паршиво на душе. Даже подарок Имрича, который прислал мне пару новых «миротворцев», не радовал. Гоч просто сунул их в посылку Эллпе, ответную на мои апельсины, орехи и вино. Пистолеты находились в деревянной шкатулке, оформленной в лучших традициях дуэльной эстетики.

Потом пришел врач, которого я не пустил к жене до тех пор, пока она не проспится. Сон в ее положении – лучшее лекарство. Эскулап легко со мной согласился, что лучше подождать, пока больная сама проснется.

Ожидая ее пробуждения, я приказал накрыть поляну на веранде и потчевал нашего местного Грауэрмана редкой в этих краях огемской можжевеловкой и вел допрос: почему так?

В ответ доктор от медицины разводил турусы на колесах о том, что науке до сих пор не все ясно, что происходит с таинством зарождения новой жизни. И почему она в некоторых случаях не приживается еще до своего явления на свет из утробы матери.

В общем, когда Элика проснулась, доктор, непривычный к крепкому алкоголю северян, был уже никакой, просто дрова, и его со всей осторожностью отнесли в свободную комнату в атриуме. Не посылать же за ним снова. А так проспится и снова готов к эксплуатации.

Меня же водка совсем не брала. Как вода. Я только каменел в своей обиде на весь свет. Что тот, что этот…

Сидел в полутемной спальне, держа Элику за руку. За вторую ее держала Альта.

Наконец что-то наподобие улыбки мелькнуло на бледных, красиво очерченных губах жены.

– Знали бы вы, как я люблю вас обоих… – тихо произнесла Элика, переводя взгляд с меня на ясырку и обратно. – Я окрепну, обещаю… А ты мне сделаешь еще дочку? Обещай.

Конечно, я пообещал. Со всем жаром. При этом прекрасно понимал, что две подряд беременности для ее юного организма не есть хорошо. И что в следующий раз беременеть у меня жена будет только после восемнадцати лет. Путь для этого мне придется презервативы «изобрести».

Капитан Милютин Щолич благополучно для меня провалил экзамены в Академию генерального штаба и очень удивился, когда Главным управлением кадров генштаба был направлен к нам в Калугу для строительства полигона по подготовке штурмовиков для Западного фронта. После окончания стройки ему
Страница 13 из 19

приказано возглавить как сам полигон, так и учебный процесс на нем. Все, как мы заранее договаривались с начальником ГАУ.

Я же, соблазнив капитана дармовой рабочей силой пленных, совместил военный учебный полигон с испытательным автодромом для нашей дорожной техники и новых гусеничных машин. Места пока вокруг много. Но… лучше, когда все под присмотром.

– Согласен, но только при условии, что ты проведешь к полигону железную дорогу, – продавливал свои требования капитан. – Как мы без нее и у Многана намучились, сам помнишь. Хоть узкоколейку на конной тяге, но обеспечь.

Чувствовалось внутреннее недовольство капитана тем, что его выдернули как морковку из привычной грядки и собираются неведомыми интригами мне же и скормить. А вот перспектив своих он пока не видел, так как в последнее время свой карьерный рост рассматривал только сквозь призму возможностей выпускника Академии генерального штаба. И условия свои он ставит так, чтобы от его услуг отказались.

А я соглашаюсь.

Мне на калужском полигоне не абы кто, а именно Щолич нужен. Талант у него учебный процесс организовывать.

– Будет тебе «железка». И не декавилька, а ветка нормальной колеи. Кстати, как сам Многан поживает? – спросил я его, разливая вино и придвигая поближе к гостю немудреную закуску.

– Поймал старик удачу за хвост, – завистливо процедил капитан, принимая от меня фужер. – Уже подполковник. А полигон называется теперь Королевским учебным центром. В отставку выйдет полковником и потомственным дворянином. Только вот передать титул ему некому. Детей у него нет и, по-видимому, уже не будет. А ты, я смотрю, уже майор, – кивнул Щолич на мои полевые погоны на френче.

Я только вздохнул.

– В отставку император кинул мне капитан-лейтенанта. Списали меня, Милютин. Вчистую, – пожаловался я. – Страшен я для врагов, а для своих, выходит, еще страшнее. Так что служу я теперь по гражданской части. Город строю…

– А я уж тебе, Савва, было, позавидовал, – сознался капитан, снова разливая по фужерам красное вино производства моего поместья. – Но ты – это не мы… не серая скотинка, которая живет только службой. Тебе и без службы есть чем жить. Так что давай за твою удачу и выпьем.

Я давно понял, чего Щоличу не хватает для успешной карьеры. Не умеет он себя начальству правильно подать. И по натуре слишком одиночка для такой только с виду простой организации, как армия. Но парадокс в том, что только армия и дает ему возможность карьеры. Однако генералом ему точно не быть. Куража не хватает.

– Ничего, Милютин, не упивайся грядущими бедствиями, – ободрил я его. – Край тут богатый. Женим тебя удачно. В последние годы много появилось молодых вдов с хорошими земельными владениями. А парень ты видный. Сделаешь герцогу учебный центр, как в Будвице, тоже полковником станешь.

Сидели и квасили мы в моем салон-вагоне, в котором я жил, когда находился в Калуге.

– На одних штурмовиках? – не поверил мне Милютин. – Не смеши, Савва. Я тут сгнию в капитанах, как Многан годами на своем полигоне гнил. Так бы и сгнил он, если бы не война.

– А что? Война уже кончилась? – удивился я.

– Вроде нет, – откликнулся капитан.

– Так в чем же дело? Тут в тридцати километрах филиал «Гочкиза», между прочим.

– И? – выпрямил спину капитан так, что блеснула в уходящем солнце его единственная медаль «За полезное» на широкой груди. А в глазах появился осторожный блеск. Все, что связано с «Гочкизом», в последний год сулило просто невероятные возможности.

– А еще здесь делают шикарные снайперские винтовки, – добавил я.

– Понял, – наконец-то дошло до Щолича, – не дурак. Три унтерских школы надо. Сразу не получится.

– Империя тоже не сразу отстроилась. Вздрогнем?

Вздрогнули.

– Тогда вот тебе карта, – двинул я склейку-двухверстку по столу. – Выбирай место для полигона.

– Это тут что? Болота? – Щолич медленно водил пальцем по карте.

– Болото, – подтвердил я. – К концу лета пересыхает. Но с осенними дождями снова трясина.

– А тут, как я понял, холмы?

– Да. Три сопки там есть. И роща, но ее не трогать.

– Почему?

– Это не твоя лесная Огемия. Рощ в здешней степи очень мало. И деревья там реликтовые. Как бы еще насаждать лесополосы не пришлось.

– Сколько отсюда будет до ближайшей станции?

– Двенадцать километров, – показал я по карте, как пройдет полигонная ветка «железки» через Калугу.

– То, что нужно. А лес и из Огемии можно привезти по железной дороге. Или с севера империи. Бюджет, надеюсь, на это есть?

Я понял, что полигон состоится и можно по этой теме больше не париться. Щолич, этот неугомонный карьерист, загорелся идеей стать полковником. Как он умеет пахать, я видел. Сам служить будет на совесть и всех подчиненных построит по ранжиру, но поставленную задачу выполнит.

А пока требуется от лагеря военнопленных на место будущего полигона подкомандировку ставить.

Опять лес нужен.

Ну что ж, на этот раз напряжем имперское министерство. Инициатива шла от них. А инициатива в армии наказуема ее исполнением.

Окончательно поняв, что в одиночку мне тракторный завод не потянуть, пошел на поклон к совету директоров «Рецких дорожных машин», сокращенно РДМ, предложив построить новое предприятие как филиал этого уважаемого общества, в котором я сам крупный пайщик.

Заработанная мною на конструкциях дорожных машин репутация и развернутый бизнес-план впечатлили компаньонов, и необходимые средства были выделены. Все же у колесных рутьеров проходимость была не сказать что совсем уж паркетная, но и внедорожником его нельзя было назвать. Скорее – вседорожником, но дорога должна уже быть. Хоть какая. На строительстве сухого дока в Калуге колесные паровые бульдозеры часто самозакапывались в рыхлый грунт по ступицы.

Представил уважаемому собранию варианты гусеничных движителей, которые успел за зиму запатентовать. В сумме вышло двадцать два патента. И все их пришлось вложить в этот филиал как взнос в уставный фонд дочернего РДМ завода «Рецкий трактор» с локализацией его в Калуге.

Придержал на будущее для себя только торсионную подвеску. Я помню, какой блеск был в глазах кронпринца, когда он мечтал о бронированных машинах поля боя, разглядывая вмятины от снарядов на броневагоне. Но для начала мне нужен был тракторный завод. Броневики потом уже на его базе можем попробовать склепать.

Одновременно рассматривали проект четырехосного восьмиколесного рутьера инженера Унцла, но совет директоров им не впечатлился. Я знал, в чем тут собака порылась, но… независимая подвеска каждого колеса, как на российском бронетранспортере, – дело здесь пока далекого будущего. Додумается до этого мужик сам – я ему дорогу переходить не буду.

Но так как такие творческие люди на мостовой не валяются, я его сманил к себе на тракторный. Заодно помог запатентовать сам принцип восьмиколесного движителя 8х2. Мне чужого не надо. Заодно посмотрю, догадается ли перец самостоятельно до полного привода? Догадается – будем и дальше «опылять» правильными решениями.

Порадовали меня директора и тем, что «Рецкие дорожные машины», благодаря большой государственной программе дорожного строительства в Реции, вышли в прошлом году на рентабельность в три процента. Старт-ап
Страница 14 из 19

закончился успешно, в этот год они вступили с оптимизмом и видят всех своих пайщиков с прибылью.

Хорошо бы…

Опытные образцы гусеничных тракторов под маркой РДМ-Т55 с трофейными вертикальными паровыми машинами по 55 лошадиных сил (теми, что я из Будвица привез) и подвеской на двух балансирных каретках с плоскими, слабо оребренными широкими гусеницами довольно быстро сваяли в экспериментальном цехе РДМ.

Подвеску для трактора я тупо скопировал со старенького советского ДТ-75, который работал у нас на хуторе дома, на Земле, и которую не раз мне приходилось чинить и перебирать собственными ручками. С отцом и его братом – дядей Володей.

Машина с баком горючего сзади, с приводом на задние колеса, со звездочкой передачи тяги гусеницам. Натяжение гусеницы на переднем ленивце. Деревянная неостекленная кабина водителя спереди. Пост механика сзади. Между ними ферма управления отвалом – оно пока канатное. Не потянуть мне сейчас гидравлику. Нет пока таких точных станков. Вообще-то есть… но только для производства амортизаторов для пушек. Не достать и за взятку.

Даже человек такой повышенной проходимости, как Плойко, отступился от такого заказа, что и отписал мне в покаянном письме.

Даже Ночная гильдия Будвица только развела руками. Им чего-нибудь попроще бы. Водочкой торговать, девочек крышевать… На контрабандистской лайбе такую габаритную тяжесть не утащить по коварному Северному морю. Хотя в Скании такие станки на продажу есть. Да даже если и утащить, то каким способом его выгрузить на необорудованный берег? Пока Щеттинпорт наши не возьмут, и думать о таком они даже не будут. Вот и весь их сказ.

А принц Бисер ничего не дал. Своим не хватает. А я теперь вроде как уже ему и не свой.

С имперцами я и сам связываться не стал. Там вход рубль, а выход десять. Не стоит пока овчинка выделки. Навьючат так, что сам не рад будешь.

Питание машины сразу поставили нефтяное с возможностью переделки на лигроин в будущем. В нефтедобывающей Реции это сами ушедшие боги велели. РДМ мобильные паровые машины с угольным питанием делало только по заказам за пределы герцогства.

Испытания проходили оба трактора на пахоте и в качестве бульдозеров на расчистке строительных площадок от чернозема для пары лагерей пленных, взятых этой зимой на Ныси.

Тюльпаны отцвели, и степь выглядела как обычно – жухлой прошлогодней травой.

Лемехи прицепного плуга разом вонзились в никогда еще не паханную целину. Трактор дернулся, потом еще, механик с заднего поста по моему сигналу добавил вброс топлива с форсунок в котел, поднял пар, и пошло все по струночке, отваливая с лемехов взрезанную целину, обнажая жирный девственный чернозем…

Все равно надо пахать поля под пшеницу, капусту, морковь и земляной клубень, похожий на земную картошку, но несколько другого вкуса. Мне не только рабочих, но и пленных кормить надо круглый год по три раза на дню. Так почему не здесь, под боком, устроить кормовую базу? Колхоз не колхоз, но заводское подсобное хозяйство.

Машины показали себя отлично, хороший получился трактор, мощный. Сам не ожидал. Будем смотреть, как он с двигателем Болинтера себя поведет. На Земле с подобными недодизелями трактора выпускались до середины двадцатого века. Но у наших движков пока моща не выходит за тридцать три лошадиные силы. Меньше – пожалуйста. И с понижающими передачами пока у Болинтера ничего не получается. Флот, насосы, узкоколейки – вот это для него. Но и этого уже немало. На ту же полигонную ветку автомотрису поставить – уже дешевле паровоза в эксплуатации.

Прицепной плуг на шесть двойных лемехов трактор Т-55 по целине тащил не сказать чтобы совсем легко, но без большого напряга, хоть и медленно, но ровно.

И вот тут-то мы вместе с инженерами из экспериментального цеха РДМ поймали свой день славы и почти благоговейного внимания от пленных, подавляющее большинство которых были в мирной жизни крестьянами. Я даже ругать никого не стал, что бросили работу. Все потрясенно смотрели, как вонючая железяка, шипя паром и лязгая гусеницами, легко заменяет дюжину пахарей и двадцать четыре вола. Лошадь или стирха целину пахать здесь никогда не ставили – надорвется.

Боронили трактора пашню еще лучше, чем пахали.

Объем работ, который планировали выполнить за неделю кучей людей, сделали за день. Двумя тракторами.

Из пленных выделили постоянную сельскохозяйственную бригаду – на ручной сев (сеялки к трактору еще не сделали). Остальным трудиться на поле разрешали кратковременно, в качестве поощрения за хорошую работу. Отдых для крестьянской души. Еще Генри Форд придумал после семи месяцев на конвейере отправлять своих рабочих – бывших фермеров на три месяца попахать на селе. В качестве отпуска! Если такое в Америке работало, то почему у меня не сработает?

За рычагами сидел я сам – никому первую пахоту не доверил. И такой кайф словил… Дома это была работа, а тут наслаждение оргиастическое. Чего не хватало для полного счастья, так это рева мощного дизеля в ушах. Паровая машина тихая, больше шипучая, чем гремучая.

Заодно на генплане разметили площадки для будущего элеватора – он тут уже придуман до меня, а также передовой паровой мельницы и зимнего овощехранилища.

Хлеб пока все пекли сами в лагерях в обычных печках. И на себя, и на вольняшек. Пекарей среди пленных было много.

Но на перспективу я оставил в генплане квадратик для хлебозавода вблизи промзоны. Если фешенебельный район прекрасно обслужат малые пекарни с их разнообразным ассортиментом на любой вкус и кошелек, то снабжение пролетарских кварталов лучше централизовать и поставить хлебные лавки на пути от предприятия до дома. Работа пока здесь у всех в шаговой доступности. Никто не желает ездить далеко каждый день. И не только здесь. Скажи кому, что в земной Москве на работу добираются час-полтора в один конец, не поверят.

После революции большевики объявили «мир хижинам и войну дворцам» – уплотнили либеральную интеллигенцию и из больших профессорских и адвокатских квартир в центре столицы создали такой советский уникум, как коммуналки… «На тридцать восемь комнаток всего одна уборная». Где ванные заколачивали досками, так как жильцы не могли договориться об очереди на их уборку. Да кому нужна буржуйская ванная, когда недостатка в банях Питер никогда не испытывал? Продержались рабочие в центре города недолго, ровно до того момента, как снова заработали заводы и они сами добровольно переселились обратно в рабочие слободки и заводские казармы, чтобы по утрам слышать заводской гудок и не торопясь минут за десять дойти пешком до проходной, не тратя на трамвай ни время, ни деньги.

Рабочие из центра города ушли, а большие коммуналки остались. До самого конца советской власти, когда их стали расселять квартирные барышники.

За генеральный план развития города архитекторы получили рецкое подданство, а я – гражданское звание коммерции советника, которого нет в официальной имперской Табели о рангах, но которое по отдельному императорскому указу дает генеральский почет и право отзываться на «ваше превосходительство». Жалованья к такому званию, естественно, не полагалось. Специально это звание введено для купцов и фабрикантов еще полвека назад, для
Страница 15 из 19

того чтобы спесивые аристократы не имели возможности нагибать нужных монарху предпринимателей.

Теперь я не военный. Теперь меня можно и возвысить, несмотря на молодость. Зависти у аристократии это не вызовет.

И точно. Придворные герцога стали меня за глаза иронично дразнить «коммерции камергером». Я не обижался. Очень точная формулировка того, что я делаю при герцоге.

5

Объезжал лагеря военнопленных на пару с Бьеркфортом. Любовались красотами рецкого края и цветущими в эту пору деревьями миндаля. Говорили о его будущей книге. Генерал даже картой обзавелся, отмечая на ней маршрут своего «ледяного рейда» по дням.

Бьеркфорт знакомился с новой службой. Я отбирал себе станочников – дальше тянуть было нельзя: имперское Министерство промышленности поставило мне первую партию заказанных станков, новых, как и обещал асессор.

Выехали на это мероприятие с генералом сразу после весенней охоты на гусей в горах, которой оба остались довольны. Оттянулись в полный рост. И природой, и стрельбой, и пикником. Особенно охотничьими трофеями. Азартен генерал…

А уж мои соседи и вовсе ходили гоголем, потому как водку пили на природе вместе с настоящим генералом и героем войны. Самим Бьеркфортом, которого все газеты славословили. Они этим еще лет десять хвалиться будут. Если не до смерти.

Прохаживаясь по лагерям пленных царцев, я ловил себя на том, что очень внимательно вслушиваюсь в ругань капо[7 - Капо (лат. capo – голова) – низшая администрация из самих военнопленных в лагерях.] и в то, как в ответ огрызается контингент. В обрывки разговоров пленных между собой.

Но ничего похожего на русскую речь я не обнаружил. К большому своему душевному облегчению. А то ведь аллюзии в голове разбегаются тараканами. Царство… да еще на востоке… подсознательно русских видишь, несмотря на то что здесь совсем другой мир.

Среди военнопленных из царцев квалифицированных рабочих оказалось очень мало, как правило, из саперов или артиллеристов. Но пушкари в плен попадают редко.

Больше набралось республиканцев. Особенно по разнообразию рабочих специальностей. Иной раз очень редких, вроде лекальщиков. Даже оторопь брала на такое расточительство людского ресурса республиканским правительством. Таких высококвалифицированных рабочих – и на убой! Но там у них всеобщее равенство. Не смог откупиться – служи.

Островитяне тоже попадались, но их количество было исчезающей величиной, как и численность их войск на Западном фронте. А на востоке Щеттинпорт еще пока не взяли на штык.

Забавный факт: виноградарей и виноделов окрестные помещики давно выкупили у начальников лагерей – отогузских офицеров. Как и маслоделов с сыроделами. Нарушение инструкции по содержанию пленных налицо, взятки опять же, но, посовещавшись, мы с генералом решили оставить все это без последствий. Так державе больше пользы. У помещиков за время войны из-за мобилизации оказался суровый дефицит не только в поденщиках, но и в основном персонале. А так они обязались кормить взятых под свою опеку пленных круглый год. Да и тем приятнее жить в отвязанном состоянии, а не ходить строем за «колючкой».

Когда списки рабочих специальностей были заготовлены, выстроили на плацу всех пленных, изъявивших желание работать на заводах, которым я и толкнул краткую речь.

– Если кто из вас думает, что таким образом он избавился от тяжелой работы с землей и камнем на строительстве дорог, тот зря надеется на легкую жизнь. Те, кто не подтвердит свою квалификацию на месте, будут немедленно расстреляны за саботаж и обман. Это гарантирую вам я, Кровавый Кобчик. Так что кто в себе не уверен, могут уйти из этого строя сейчас без последствий для себя. Разойдись.

На повторном построении после обеда недосчитались до трети «добровольцев».

Заново сверили списки, разбили всех по специальностям. От каждого взяли подписку о добровольном сотрудничестве и ответственности за саботаж. На этом отсеялось еще примерно процентов десять тех, кто не хотел связывать себя подпиской. Мало ли как она после войны аукнется?

Я не возражал. Колхоз – дело добровольное. Помощь врагу во время войны тем более.

Оставшихся – человек примерно сто двадцать построили в колонну и под конвоем удетских кирасир отправили пешим ходом в Калугу, где для них заранее подготовили пересылку.

– Серьезный у тебя подход, – не то похвалил, не то осудил мою речь Бьеркфорт, закладывая пальцем брошюру с моим наставлением по гигиене лагерей, инспектировал он эту сторону жизни пленных в первую очередь. Он не желал войти в историю человеком, у которого пленные мрут как мухи.

– Они мне, ваше превосходительство, будут детали к пулеметам точить. Так что отсеивал я возможных саботажников и бракоделов, – ответил я, – чтобы потом мне с ними не мучиться и не брать лишний грех на душу. Я ведь не блефовал, когда говорил о расстрелах.

– Да… Конечно… – задумчиво проговорил Бьеркфорт. – После того как ты расстреливал своих интендантов, на врага рука не дрогнет. Только мне тяжело этих людей сейчас рассматривать как врагов. Враг на поле боя и с оружием в руках.

– И все же я не был бы столь благодушен к ним, ваше превосходительство. Условия содержания пленных должны быть человеческими. Но ничего даром. Их на нашу землю с оружием в руках никто не звал. Кстати, к вам прикрепили выездного судью военно-полевого суда. Так что всех нарушителей дисциплины и воров к нему отправляйте. Он найдет им место на каторге. Лет на десять. Каменоломен тут много. Но это будет уже не ваш приказ, а вступление в силу законного решения суда.

Бьеркфорт задумался.

Сам я был доволен результатом. На такое количество квалифицированных специалистов с одного большого лагеря и не надеялся даже. А как пленных рабочих использовать – я уже продумал. Детали – они и есть детали. Главное – сборка, к которой их никто никогда не допустит. А простых деталей в любом изделии много. Остальных вполне можно задействовать на продукции гражданского назначения – тех же керогазов, к примеру. Для стимула я даже зарплату платить им буду. Немного – как своим рецким ученикам платим. И лавку им с табаком, мыльно-рыльным и сладким поставлю. В другом месте они и этого не увидят.

Дальше наш путь лежал в горы. В старый феодальный замок, который герцог отвел под уединенное проживание пленным офицерам. Все пленные генералы содержались в императорском поместье под Химери, поближе к генеральному штабу, который с ними часто консультировался по многим вопросам, чего я откровенно не понимал. Допросить это одно, а вот консультироваться с врагом по вопросам ведения войны – это в голове у меня не укладывалось.

Бьеркфорт чувствовал себя несколько не в своей тарелке. Быть надсмотрщиком над пленными, хоть и самым главным, ему претило. Что поделать – он был человеком старой формации. Романтической. Любой узник, будь он хоть из прожженных уголовников, вызывал у него сочувствие самим фактом своего нахождения в узилище.

Даже охрану ему мы с герцогом просто навязали. Ох он и возмущался тем, что в его охране сразу два ручных пулемета, которых на фронте не хватает у кавалерии.

Долина радовала глаз своим цветущим видом. Здесь весна полностью вступила в свои права. Цветами
Страница 16 из 19

покрылись даже дикоросы на горных склонах. А воздух, настоянный на цветочных ароматах!.. Если была бы возможность его продавать, от покупателей отбоя бы не было. Просто кусочек рая, до которого мы доехали по приличному шоссе, построенному пленными в прошлом году.

Замок Гринель венчал высокий холм, запирающий вход в долину. Единственная дорога в нее проходила мимо него. Все другие места были непроходимы. Природой так предусмотрено или с помощью людского труда устроено – по прошествии столетий уже не разобрать.

Дорожное полотно достаточной ширины, чтобы без проблем разъехались две телеги, состояло из отесанных булыжников, а начиная с входа в ущелье – уже из плотно подогнанной каменной брусчатки «елочкой». Через многочисленные ручьи с гор были перекинуты прочные каменные мостики. Любит герцог свою долину. И предки его любили свой домен.

Сама фортификация была устроена так, что въездная дорога в замок огибала его полностью по спирали и круто разворачивалась перед самыми воротами. Даже нормального тарана на этой площадке не поставить. Не говоря о том, что практически к воротам его и не подтащить под постоянным обстрелом.

На въезде в долину сразу за мостом через узкую бурную речку стояло капитальное двухэтажное каменное здание контрольно-пропускного пункта, оборудованного шлагбаумом. Службу нес большой наряд. Примерно половина взвода горных стрелков. Здесь у нас проверили документы и пропустили дальше. Пояснили, что даже для жителей долины с начала войны въезд только по пропускам.

В начале ответвления от дороги в сам замок стоял еще один КПП. С полевым телефоном.

К самому замку наш поезд из трех колясок пропустили только после отданного распоряжения сверху, и то дали провожатого, хотя, казалось бы, где тут можно заблудиться?

Снизу замок казался намного меньше, чем он есть на самом деле. Такой вот оптический обман и хитрость средневековых строителей.

В проеме открытых ворот перед внешним двором, в котором сконцентрировались все службы – конюшня, кузня, кордегардия, нас встречал сам комендант замка и офицерского лагеря для военнопленных – полковник Бакфорт. Пожилой уже человек, полностью выслуживший все пенсионные сроки, но еще бодрый такой живчик.

Сразу за нашим въездом ворота закрыли.

Полковник представился. Кто мы такие, ему уже сообщили по телефону, и он, выразив нам свое удовольствие знакомством сразу с двумя имперскими рыцарями, повел нас в свой кабинет, откуда был виден внутренний двор замка.

В окно хорошо просматривалось, как пленные офицеры совершают моцион.

Бьеркфорт был одет по полной форме. Я же со своей полевой формы снял погоны, так как выступал в качестве камергера герцога, официально надзирающего за эксплуатацией его собственности. Это чтобы не путать собеседников, которые, узрев майорские погоны, обязаны были бы обращаться ко мне «ваше превосходительство». Нельзя так издеваться над военными.

Полковник, кинув взгляд в окно и убедившись, что там все в порядке, стал вводить нас в курс дела.

– Здесь у меня, ваши превосходительства, двести шестьдесят два подопечных в офицерских чинах. Из них штаб-офицеров девяносто два. Им оставлены для услужения их же денщики. Плюс республиканский фельдфебель с хозяйственной командой из пленных рядовых видом поприличней. Итого триста пятнадцать человек контингента. На охране и обороне рота горных стрелков. Происшествий нет. В карцере никто не сидит.

– Что-то маловато офицеров, – удивился я. – Мы на Восточном фронте их гораздо больше в плен взяли.

– Здесь только те пленные офицеры, которых к нам изначально отправили с Западного фронта еще в прошлом году. И с тех пор к нам прислали не больше двух десятков штаб-офицеров, которые до того отбывали свой плен в поместьях тех аристократов, кто их пленил. Теперь такое запрещено. Но мы не единственный такой офицерский лагерь в старом замке. В империи еще есть десяток подобных. Просто у нас в Реции такой один.

– Не скучно им тут? – спросил Бьеркфорт.

– Плен, экселенц, вообще дело скучное, – отозвался полковник. – Я на себе испытал это в прошлую войну. Но в замке неплохая библиотека, и пленные дорожат правом ею пользоваться. Есть бильярд. Два раза в год, в теплое время, у них есть возможность отослать или получить письмо от родных. Через Швиц. Даже посылки им присылают.

– Надеюсь, не со снастью для побега? – настороженно спросил генерал.

– Что вы, экселенц, посылки проверяются на предмет запрещенных вещей, и из замка сбежать невозможно. Но даже если пленник и умудрится выбраться за стены, то на пути у него два КПП, которых не обойти, а в долине крестьяне только этого и ждут. Объявленная премия за поимку беглеца – целых два золотых.

– И попыток побега не было? – спросил я.

– Нет, ваше превосходительство, – ответил комендант. – Не было. Тем более что контингент тут находится с начального периода войны, когда еще не возникло окопное ожесточение сторон. Да и обращаемся мы с ними хорошо. Правда, не лучше, чем обращались со мной в республиканском плену. Итак, пока готовят обед, я бы хотел узнать, что именно вас интересует в моем хозяйстве?

– Все, – вздохнул генерал. – Мне интересно все, раз меня поставили на такую службу.

– А вам, ваше превосходительство? – повернулся полковник ко мне.

– Меня интересуют личные дела пленных офицеров. И после их просмотра я хотел бы поговорить с некоторыми из них, но так, чтобы этого не увидели их товарищи.

– Такое тоже возможно, – кивнул полковник. – И если все предварительные пожелания высказаны, то прошу пройти в мою трапезную. Похвалюсь, что личный повар у меня тоже пленный – из лучшего ресторана Лютеца. Любую кухню мира готовит, не только республиканскую.

Полковник открыл дверь и сделал приглашающий жест рукой.

– Прошу.

Личные дела офицеров были тоненькими. Стандартная анкета. Описание обстоятельств попадания в плен. Замечания по соблюдению режима содержания. Наказания и поощрения. Жалобы и предложения, поступившие от самого пленного. Все.

Писарь – пожилой фельдфебель – пояснил, что споры между собой пленные офицеры решают сами, устроив что-то вроде суда чести в составе трех полковников. И стараются к своим разборкам администрацию замка не привлекать.

– Нам же работы меньше, ваше превосходительство, – заключил писарь свою речь немудреной сентенцией.

– И что, совсем ничего примечательного не было? – поинтересовался я.

– Разве что поначалу некоторые офицеры любили пилить и колоть дрова, но как только появился их суд чести, то он им это запретил. Пришлось создавать хозяйственную команду из рядовых, переведя их сюда из полевого лагеря. На них все обслуживание господ офицеров. Еще денщики дневалят на кухне по очереди.

– Кухня у них общая?

– Так точно. Все – и офицеры, и рядовые питаются из общего котла. Охране еду готовят отдельно, согласно инструкции. К ее кухне пленные не допускаются. Вино пленным выдается на общих основаниях из замковых подвалов. Они тут обширные.

– А чем занят основной контингент?

– В основном спорят между собой о внутренней политике республики, но так… больше теоретически, потому как газеты мы выписываем только имперские и из Втуца.

Отложив в сторону дела инженеров и
Страница 17 из 19

артиллеристов для более внимательного рассмотрения потом, я бегло листал подборки, посвященные кавалеристам и пехотинцам, пока не зацепился краем глаза за дело пехотного старшего лейтенанта, который закончил гражданский вуз – Высшую инженерную школу. И гражданская профессия была указана – сталевар.

Инженеров и «богов войны» живьем прогнал просто конвейером. Мнения офицеров как под копирку написаны. Никакого сотрудничества с врагом, ибо это противно офицерской чести. Даже колка дров в их среде считается таковым деянием. Но конвейер конвейером, а провозился я с ними до ужина.

За ужином Бьеркфорт пел дифирамбы коменданту о состоянии замка.

Полковник светился от удовольствия, получая заслуженные похвалы от нового непосредственного начальства.

– Савва, – сказал генерал, вытирая губы салфеткой, – мы здесь остаемся на ночь. Утром двинемся обратно, если ты свои дела завершил.

– Как скажете, ваше превосходительство, – откликнулся я, из вредности заменив «прикажете» на «скажете». Показав тем самым даже не Бьеркфорту, а полковнику, что мы с генералом из разных ведомств, но я уважаю его возраст и то, что он на чин выше меня по рангу.

Тонкая республиканская кухня меня не впечатлила. Простые рецкие блюда мне нравились больше. Но Бьеркфорт даже вызвал повара в трапезную, чтобы воздать хвалу его талантам. Трудно сказать, кто был больше этим польщен – сам повар или полковник, которого он постоянно кормил.

Повара этого, несмотря на то что у себя дома он был столичной звездой люксового общепита, в армию мобилизовали на общих основаниях, и воевал он не кухарем, а капралом в пехоте первым номером механического пулемета. Таким вот образом власти республики не давали забывать солдатской массе о всеобщем равенстве в республике.

Впрочем, вполне легально в той же республике можно было от призыва откупиться крупной суммой в Фонд обороны. И никого это там не удивляло и не вызывало сомнений в принципах демократии. Это лишний раз меня убедило, что демократия – всего лишь способ власти богатых над бедными, а все остальное пропагандистская трескотня.

Поблагодарив щедрого хозяина стола за ужин, я приказал привести ко мне этого пехотного сталевара в бильярдную. Чуйка подсказала, что переговоры в кабинете будут напоминать разделяющую нас фронтовую линию окопов, а канцелярский стол – бруствер. Для моих целей лучше всего подходит неформальная обстановка.

Звали заинтересовавшего меня человека Эдмо Мурант, старший лейтенант 11-го линейного пехотного полка. Тридцати лет. Среднего роста шатен с тонкими усиками и серыми глазами. Тонкокостный. Впрочем, внешности самой заурядной. Чтобы нравиться женщинам, таким надо иметь или толстый кошелек, или известность, ибо интимное знакомство со знаменитостью женщинам льстит и дает возможность задирать нос среди товарок.

– Чем я обязан чести удостоиться внимания самого Кровавого Кобчика? – Лейтенант разбил шары и пошел вокруг стола выглядывать выигрышную позицию.

Говорил республиканский лейтенант на хорошем имперском языке с легким акцентом. Впрочем, курс высшего технического института предполагал наличие такого знания. Наука и техника в этом мире до войны на всей планете была наполовину имперской. И все в цивилизованном мире выписывали техническую периодику из империи.

«Ершистый парень, – подумал я. – Он что, специально нарывается? А «сарафанное радио» в этом лагере поставлено отменно. Охрана моя, что ли, проговорилась местным, кто я? Зайдем тогда с другой стороны».

Разлил я в бокалы коллекционное вино из герцогского подвала, отставил в сторону кувшин и переспросил с легкой ехидцей:

– От известия, что их посетил сам Кровавый Кобчик, я надеюсь, среди контингента не случилось медвежьей болезни?

Лейтенант пригубил темно-фиолетовое, почти черное вино, кивнул, причмокнул довольно и ответил:

– Вроде нет. Хотя догадки ходили самые фантастические. Кстати, как это оно – резать людей ножом? – И лейтенант коротким точным ударом забил шар в лузу.

– Так же, как и стрелять в них, – ответил я спокойным тоном. – Никакой разницы. Разве что когда стреляешь, то не чуешь гнилого запаха изо рта врага. Результат один – ты отнимаешь жизнь, которую не ты дал. Легче всего убивать людей, наверное, корпусным артиллеристам. Они никогда не видят, как от их снарядов за десяток километров разрывает солдат на куски. Иногда даже своих… от «дружественного» огня. На втором месте по легкости убийства стоят воздухоплаватели. Они видят, как от их бомб погибают, но люди сверху кажутся муравьями. Есть в той картине с неба что-то ненастоящее. Больше от игры. – Вот черт, чуть было не ляпнул «компьютерной». – Стрелок в окопе хотя бы видит, как от его пули человек падает и больше не встает. Ближе кавалеристы, которые рубят врагов саблями. Так что, по моему мнению, убивать ножом намного честнее. Враг в состоянии тебе ответить тем же. Ты сам от него на расстоянии вытянутой руки.

– Интересная философия… – покачал головой лейтенант. – Никогда о таком не задумывался. Тем более никогда не рассматривал вопрос с такой стороны… А вот то, что ваш граф погиб от нашей шрапнели, а резали вы царцев на другом конце страны, – это как соотносится с вашей горской моралью? – Лейтенант снова загнал шар в лузу.

– Союзники несут солидарную ответственность, – ответил я.

– Понятно, – пробормотал лейтенант и снова ударил кием по шару. И снова в лузу.

Мне он так и не дал сделать ни одного удара.

– Хорошо играете, – похвалил его я.

– А что тут еще делать? – пожал он плечами. – Год ежедневных тренировок кого угодно сделает мастером. Однако партия. Еще разочек? Дам фору в три шара, и ваш удар будет первым, ваше превосходительство. Кстати, а каков ваш воинский чин? Судя по орденам, вы фронтовой офицер.

– Равный армейскому майору, – ответил я честно, но обтекаемо.

– То есть вы не армеец?

– Как сказать… Начинал службу в инженерных войсках, продолжил в артиллерии, а закончил свою военную карьеру воздухоплавателем. Капитан-лейтенантом.

– Не всем так везет, – усмехнулся республиканец. – Но вроде как война не кончилась, а вы на гражданке уже?

В ответ я только показал рукой на золотой знак за ранения на моем кармане и предложил:

– Еще вина?

Лейтенант понимающе кивнул и согласился:

– Не откажусь от такого нектара. Это не та кислятина, которой нас тут потчуют постоянно.

– Разливайте, – предложил я, – и присядем к камину. Играть я больше с вами не буду. Не люблю проигрывать, а выиграть у вас мне не хватит умения. Так что лучше просто побеседуем. Итак… – Я подождал, пока Мурант присядет и нальет нам вина. – Обычный среднестатистический субалтерн республиканской пехоты имеет за плечами неполную среднюю школу и два года военного училища. У вас же диплом престижной Высшей инженерной школы с отличием, а вот военного образования в вашей анкете я не нашел. Не удовлетворите мое естественное любопытство?

– Вы, случайно, не в контрразведке служите? – мило улыбнулся лейтенант.

Он вообще был хорошо воспитан и имел неплохие манеры. В отличие от меня.

– Для имперской контрразведки надо иметь окончание фамилии на «-форт», – усмехнулся я, припомнив, как сам штурмовал контрразведку в
Страница 18 из 19

Будвице. – А у меня только «-верт». И то недавно. Я занимаюсь заводами, железной дорогой и строительством. Немного коневодством. Но это уже так, хобби. Немного наукой – я доктор химии.

– Какого университета?

– Швицкого горного института.

– Кажется, я про вас что-то читал, связанное с химией… – попытался он вспомнить. – И не так давно. Там еще было про пояса для женских чулок.

Но я его перебил с легким раздражением:

– Это не суть важно. Если хотите, то курите, лейтенант.

– Я не курю, ваше превосходительство. Мне достаточно этого великолепного вина.

– Тем лучше. Я тоже никогда не курил. Но вы не ответили на мой вопрос.

– Я окончил добровольческие курсы офицеров национальной гвардии при Инженерной школе. Для студентов. Это избавляло от призыва на срочную службу рядовым. После этих курсов нам присвоили звания лейтенантов инженерных войск. И еще курсы повышения квалификации офицера при поступлении на службу в армию. Больше я военному делу нигде не учился.

– Вы инженер. Почему тогда пехота?

– Так получилось. В инженерные войска меня не хотели брать из-за моей скандальной репутации в инженерных кругах, а в артиллерии у нас по традиции, как и в кавалерии, представители старых фамилий заправляют. Дореволюционных. Из недобитых в революцию аристократов. Я для них плебей. Остался для меня только самый демократичный род войск. Но и там я даже до ротного командира не дослужился. Хотел выйти в отставку и уехать в колонии, но тут началась война…

– А что такого страшного случилось в инженерных кругах?

– Вы понимаете в технике, ваше превосходительство? Или только в химии?

– У меня диплом техника-механика, – похвастал я, – и мантия почетного доктора Будвицкого политеха.

– Уже лучше. Значит, вы представляете себе процесс плавки стали?

– Более или менее. В общих чертах.

– Так вот я изобрел новую печь, в которой можно получать сталь с заранее заданными свойствами. – И он гордо выпрямился в кресле, ожидая аплодисментов.

Оба-на… Я весь превратился в одно большое ухо. И, чтобы проверить, не прожектер ли он пустозвонный, кинул идейку под видом вопроса:

– Конвертер с кислородным наддувом?

– Нет, не конвертер. Его изобрели до меня. Правда, я не слышал никогда про кислородный наддув. Только про воздушный.

Кувшин опустел, и я кликнул часового, который снаружи караулил бильярдную комнату, чтобы нам никто не помешал, и приказал доставить еще вина. Такого же…

Повернувшись к инженеру-пехотинцу, пояснил:

– Как химик я считаю, что наддув чистого кислорода будет продуктивней наддува просто воздухом. Участвует в реакции окисления только кислород. Остальные газы – балласт. Только отравляют атмосферу.

Ну не говорить же ему, что в моем мире электродуговой и кислородно-конвертерный способы плавки сталей давно уже вытеснили все остальные, кроме совсем уж отсталых мест. Но вся проблема заключается в получении чистого кислорода в промышленных количествах. А это – криогенная аппаратура, совсем недоступная здесь по уровню технологий. В первую очередь из-за отсутствия магистрального электричества большой мощности.

– Интересная мысль, – поддакнул мне лейтенант.

– Но пока неосуществимая, – добавил я. – Это вам не баллон накачать для ацетиленовой сварки. Это сотни тонн. Так что представляет собой ваша печь? Она запатентована?

– Да, запатентована. Как же иначе? – И лейтенант мне прочитал целую лекцию про существующие в этом мире способы плавки сталей, из которой я понял только одно – его печь чем-то смахивает на земной мартен.

– Вам дали построить такую печь?

– Только одну. Маленькую. Макетную. На пятьсот килограммов металла. Для доказательства эксперимента за счет государства при защите важного патента. А потом ни один фабрикант не пожелал со мной связываться, считая, что эксплуатация рабочего на пудлинге им обходится дешевле новых капитальных вложений. Прибыль их кумир, а сверхприбыль – бог.

– И чем ваша печка отличается от тигельной плавки спецсталей?

– Количеством. Можно сразу получить две с половиной тонны стали за одну плавку в течение пяти часов. Представляете масштаб? Если грубо обобщать, то выход в сутки – пять тонн стали при двухсменном режиме. А футеровку днища печи заменять только через две сотни плавок. Тигель же, если он только не платиновый, одноразов. И у меня есть расчеты, здесь уже сделал от скуки, что возможно построить печь, дающую пять тонн стали за одну плавку, и объединить ее сразу с прокатным станом. Чтобы не нагревать снова болванку для прокатки.

– Так за что же вас коллеги подвергли остракизму?

– Я нарушил молчаливое соглашение фабрикантов и инженеров в отношении рабочих. Стал фабрикантов клеймить позором в печати, что они не видят дальше своего носа. В ответ мне прилепили кличку социалиста, хотя я не считаю, что люди равны по своей природе, а моя печь как раз у рабочих отнимает их места на заводах. Мне просто везде дали от ворот поворот. Бойкот работодателей называется. А позже и вовсе занесли в черный список неблагонадежных для существования конституционного строя республики. Государственная служба для меня также закрылась. Осталась только армия, где пока в пехоту берут всех. Но и тут я не пришелся ко двору. Пехотные офицеры, которые произошли от революционных солдат, быстро у нас превращаются в наследственную касту. Мне не раз давали понять, что я занимаю чье-то место, которое не мое «по праву». Вот я и собрался подать в отставку и уехать на южный континент в колонии. Конкретно в Габонию, где есть хорошая железная руда и недалеко от нее известняк правильной породы, что, кстати, встречается не так уж часто. И построить свою печь там, чтобы не возить туда рельсы из метрополии морем – там как раз собрались железную дорогу строить. Даже списался с губернатором и получил его принципиальное согласие. Но тут война… плен… Я удовлетворил ваше любопытство, ваше превосходительство?

– Да, – согласился я. – Вполне.

Тут нам принесли новый кувшин с вином, и я разлил немного по фужерам.

Попробовав и удостоверившись, что оно идентично предыдущему, лейтенант задал несколько наглый вопрос:

– Кстати, если вы армейский майор по рангу, то почему вас все титулуют превосходительством? Даже наш комендант, который страшный уставщик.

– Я придворный генерал. Камергер его светлости герцога Ремидия, которому принадлежит этот замок и эта долина на правах домена. Вы все здесь его гости.

– Гостей можно было бы и лучше кормить, – усмехнулся лейтенант.

– Ну, на то есть инструкция от императора. Вы не будете ни на грамм получать больше довольствия, чем получают у вас наши пленные. Принцип зеркальной справедливости.

– А если наши идиоты из правительства начнут ваших пленных морить голодом?

– Тогда в дело вступает другой принцип: кто не работает, тот не ест. Кстати, такой плакат висит над воротами каждого лагеря военнопленных для рядовых солдат.

– Ваше превосходительство, мне кажется, что именно вы – социалист, – усмехнулся он.

– Ни в коем разе. Я считаю умственный труд такой же работой, как и физический. Кого терпеть не могу, так это рантье.

– А кто их любит? – буркнул инженер.

– Вам тут, дорогой Эдмо, не надоело сидеть? – приступил я к
Страница 19 из 19

осаде.

– Надоело, как и всем.

– Тогда у меня есть к вам предложение, подкупающее своей новизной…

– Ну-с, с этого надо было и начинать… – Глаза Муранта засверкали молниями. – На врага я работать не буду. Пусть опухну со скуки здесь. – Лейтенант поставил бокал на стол, встал с кресла и застегнул пуговицу у ворота. – Честь имею, ваше превосходительство. Благодарю за вино и приятную беседу. Позвольте откланяться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=21201089&lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Сноски

1

Декавилька, или дорога Декавиля, – узкоколейка 500–600 миллиметров шириной из готовых металлических или деревянных секций. Как правило, на конной тяге.

2

Главное артиллерийское управление Имперского генерального штаба.

3

Электор – глава автономного образования империи (королевства, герцогства, марки), имеющий право заседать в курии по выборам императора.

4

Правильно: «нобле?с обли?ж» – положение обязывает (фр.).

5

Шевальжьеры (разг.), правильнее: шеволежеры – полки легкой кавалерии, вооруженные саблями, пистолетами и карабинами. Первые шеволежеры появились во Франции в 1498 году, а затем подобные воинские части были созданы в Австрии и Баварии.

6

«Чеснок» – четыре железных шипа, соединенные в основании пирамидкой так, что вставали всегда одним шипом вверх. Древнейшее средство заграждения против конницы.

7

Капо (лат. capo – голова) – низшая администрация из самих военнопленных в лагерях.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.