Режим чтения
Скачать книгу

Горькие плоды смерти читать онлайн - Элизабет Джордж

Горькие плоды смерти

Элизабет Джордж

MisteriumИнспектор Томас Линли и сержант Барбара Хейверс #19

Сержант Скотланд-Ярда Барбара Хейверс оказалась в немилости у высокого начальства. Однако ее куратор, инспектор Томас Линли, всеми силами старается дать ей возможность реабилитироваться. В итоге Барбаре поручают вести дело об отравлении – настолько запутанное, что в успехе расследования сомневается даже сам Линли, хотя он и помогает Хейверс. Косвенные улики указывают на то, что преступление совершила крайне неприятная особа, которую многим хотелось бы увидеть за решеткой. Но сама она утверждает, что, напротив, является целью преступников и именно ее хотели отравить злобные недоброжелатели. И лишь по чистой случайности погибла невинная женщина, а она чудом избежала смерти…

Элизабет Джордж – выдающийся мастер детективного романа. Ее творчество завоевало признание читателей во всем мире, в том числе и в России. Ее книги издаются миллионными тиражами, становятся основой для телефильмов, получают престижные литературные премии.

Элизабет Джордж

Горькие плоды смерти

Elizabeth George

A BANQUET OF CONSEQUENCES

Copyright © 2015 by Susan Elizabeth George

© Бушуев А.В., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

За три года и три месяца до описываемых событий

Спиталфидлс, Лондон

Поездка в Марракеш была короткой, всего на уикенд, и Лили Фостер решила, что им хватит одного чемодана, причем небольшого. Что же с собой взять? Начиная с середины ноября в Лондоне противно, холодно и пасмурно, но в Северной Африке все будет иначе. Бо?льшую часть времени они будут нежиться в шезлонгах рядом с бассейном. Когда же они будут возвращаться к себе в номер, чтобы заняться там любовью, одежда им не понадобится вовсе.

На сборы ушло десять минут. Сандалии, шорты и футболка для Уильяма. Сандалии, летнее платье и парео для нее. Купальные костюмы для обоих, плюс еще несколько полезных вещей. Вот и всё.

Собрав чемодан, она принялась ждать, что, по идее, должно было продолжиться менее получаса – это подтвердил и ее взгляд на пластмассовые настенные часы над кухонной плитой. Увы, вместо тридцати минут ожидание растянулось более чем на два часа, в течение которых она посылала любимому эсэмэски и звонила, но ни разу не получила ответа.

Вернее, ответом ей был приятный голос автоответчика: «Это Уилл. Оставьте сообщение, и я вам перезвоню». На что она сказала: «Где ты, Уильям? Я думала, что у тебя дела только в Шордиче. И почему ты все еще там в такую мерзкую погоду? Перезвони, как только получишь это сообщение, хорошо?»

Потом Лили подошла к окну. С небес по-прежнему лило. Само небо было темным и злым, затянутым дождевыми тучами. Даже в хорошую погоду этот жилой массив не радовал глаз: унылые кирпичные многоэтажные коробки, как будто наугад разбросанные из пригоршни на плоском участке земли, растрескавшиеся тротуары, все в шишках и колдобинах… Неудивительно, что местные жители не замечают их в упор, предпочитая вытаптывать газоны.

В такую погоду, как сегодня, это место смотрелось, как смертельная ловушка, не оставляющая места даже лучику надежды. Они здесь чужие, и Фостер это знала. Здесь ей было плохо, но Уиллу – еще хуже. К сожалению, это единственное, что они сейчас могут себе позволить. Именно здесь им придется прожить какое-то время, пока ее бизнес не встанет на ноги, а бизнес Уильяма и он сам не обретут уверенность в завтрашнем дне.

Бизнес Уильяма. Это была щекотливая тема. Он постоянно спорил с клиентами, а людям, которые платят вам деньги, это не нравится.

– Ты обязан учитывать их мнение, – постоянно твердила ему Лили.

– Заказчики не должны мне мешать, – возражал он. – Я не могу сосредоточиться, когда они начинают от меня что-то требовать. Ну почему они это делают? Я же им все сразу объясняю!

Все правильно, подумала Фостер. Его манера общения с клиентами – это тоже часть проблемы. Ему давно пора ее пересмотреть.

Она хмуро посмотрела на улицу. Внизу, на тротуаре, не было ни души и, разумеется, никакого Уильяма. Хотя, по идее, в данный момент он мог бы выйти из машины и, подняв воротник, со всех ног броситься к узкой башне, в которой располагался лифт.

Вместо него Лили увидела женщину на балконе здания, стоящего под углом к их дому. Женщина снимала с веревки белье, и ее светло-желтое сари трепетало на ветру. Что касается остальных балконов с их унылым бельем, детскими игрушками и редкими горшками с чахлыми растениями, а также этими вечными тарелками спутникового телевидения, что бы на них ни находилось, все это было брошено на произвол судьбы и мокло под дождем.

А еще через стекло доносился нескончаемый городской шум: визг автомобильных шин на мокром асфальте, когда машины слишком быстро сворачивали за угол, лязг металла на соседней строительной площадке, где снова что-то строили и перестраивали… Все это было рядом, но из окна, в которое смотрела Фостер, ничего не было видно – был только слышен вой сирены «Скорой помощи», спешащей в больницу, и где-то совсем рядом – буханье басов из колонок включенной на всю мощь стереосистемы, дабы весь мир был в курсе музыкальных предпочтений ее владельца.

Лили отправила Уиллу очередное текстовое сообщение, а через пару минут, не получив ответа, позвонила ему еще раз.

– Уильям, – сказала она, – ты должен был получить мои сообщения. Если, конечно… Черт побери, неужели ты снова отключил звук? Ты же знаешь, я ненавижу, когда ты так делаешь. К тому же это очень важно. Я не хочу говорить, но… О, черт, черт, черт!.. Послушай. Я запланировала сюрприз на наш юбилей. Знаю, знаю, ты скажешь, что десять месяцев нельзя назвать юбилеем, но ты понимаешь, что я имею в виду, так что не тупи. В любом случае, этот сюрприз предполагает, что мы должны в определенное время кое-где быть, поэтому, если ты не отвечаешь мне лишь потому, что почему-то решил играть в молчанку, пожалуйста, перезвони!

После этого ей не оставалось ничего другого, как ждать. Между тем на часах одна минута неумолимо сменяла другую. Женщина попыталась убедить себя, что у них еще уйма времени и они успеют добраться до Стенстеда. Дело было за малым: чтобы Уильям вошел в дверь. Все остальное было готово. Паспорта уже лежали в ее сумочке, билеты были распечатаны, план путешествия в другую страну, пусть даже всего на уикенд, составлен.

Наверное, зря она ничего не сказала ему еще утром. С другой стороны, Уилл был расстроен тем, как идут его дела в Шордиче, и Фостер остереглась, не зная, как он отреагирует. Некоторые клиенты имели привычку вмешиваться в его работу. Даже когда у него возникала прекрасная идея, которая, как он знал, отлично впишется в их владения, они начинали указывать ему, пытались руководить его действиями, и это при том, что сами же наняли первоклассного специалиста. А Уильям Голдейкер, несомненно, им был. Знаток своего дела, визионер, художник и чернорабочий в одном лице. Дайте ему запущенный клочок земли, и он превратит его в райский сад.

К тому моменту, когда его старенькая «Фиеста», наконец, выехала из-за угла с Хинидж-стрит, Лили прождала его уже целых четыре часа. Поездка в Марракеш накрылась. Деньги выброшены на ветер. Они опоздали. Оставалось найти того, кто в этом виноват.

Где его носило? Чем
Страница 2 из 42

он занимался? Почему, черт возьми, не брал трубку?! Потому что сделай он это раньше – это так просто, Уильям! – она бы рассказала ему о своих планах. Они могли бы встретиться в аэропорту. И сейчас с довольным видом сидели бы рядышком на борту гребаного самолета, который нес бы их к солнцу, океану и прочим приятным вещам.

Глядя, как он вылезает из машины, Фостер всячески взвинчивала себя. Она тщательно выбирала слова. «Черствый» и «бездумный» возглавляли список. Но затем, когда Голдейкер проходил под уличным фонарем, женщина увидела его лицо. Она обратила внимание на его походку, когда он в вечерних сумерках шагал к лифту, на его понурые плечи. «Только не это!» – подумала Лили. Она знала, что произошло.

Уилл потерял клиента из Шордича. Это был уже второй случай за три месяца. Оба проекта закончились скандалом, гневными обвинениями. Это со стороны Уильяма. Со стороны заказчиков же было требование вернуть внушительный задаток, основная часть которого была уже потрачена на закупку всего необходимого.

Лили проводила его глазами, пока Уильям шел, ныряя из одного круга света уличных фонарей в другой. Потом он исчез из виду, и тогда она отнесла сумку в спальню и задвинула ее с глаз долой под кровать. К тому времени, как Фостер вернулась в гостиную, ключ Голдейкера уже поворачивался в замочной скважине. Когда же дверь открылась, она уже сидела на продавленном диване со смартфоном в руке, проверяя электронную почту. «Приятной поездки, дорогая!» – это послание матери не слишком подняло ей настроение.

Уильям увидел ее сразу – иначе и быть не могло по причине малого размера квартиры – и поспешил отвести глаза, но затем его взгляд вернулся к ней. От Лили не скрылось, как тот скользнул от ее лица к телефону.

– Извини, – произнес Голдейкер.

– Я посылала тебе сообщения, я звонила тебе, Уильям, – сказала Фостер.

– Знаю.

– Почему ты не отвечал?

– Я разбил телефон.

У него был с собой рюкзак, и в качестве доказательства своих слов он расстегнул его и вытряхнул содержимое на диван. В том числе и телефон, который Уилл протянул Лили. Действительно, разбит…

– Ты его машиной переехал или еще что-то? – спросила женщина.

– Разбил лопатой.

– Но…

– Ты все время… Не знаю, Лили. Я не мог ответить, а ты все время… Он все звонил и звонил, а тут на меня свалилось все это. Моя голова… она была готова лопнуть, треснуть, взорваться! Единственным доступным мне тогда способом заставить его замолчать было стукнуть по нему лопатой.

– А что, собственно, случилось?

Уильям не стал складывать вещи обратно в рюкзак, оставив их валяться на диване. Он прошел через всю комнату к креслу-качалке и сел. Лили впервые получила возможность разглядеть выражение его лица. Уилл моргал вдвое чаще обычного. Так бывало, когда все валилось у него из рук.

– Все хреново, – признался он.

– Что?

– Всё. Я. Работа. Всё на свете. Всё паршиво. Хуже некуда. Точка.

– То есть ты потерял клиентов в Шордиче?

– А ты как думаешь? Я ведь вечно что-то теряю! Ключи от машины, блокноты, рюкзак, клиентов… Тебя. Только не отрицай это, Лили. Я теряю тебя. Именно это – давай посмотрим правде в глаза – ты и хотела сказать мне, не так ли? Ты названивала мне, ты отправляла текстовые сообщения, требуя, чтобы я перезвонил тебе и чтобы ты могла сказать мне то же, что и все остальные. То есть послать подальше. Верно я говорю?

Теперь он моргал в три раза чаще обычного. Ему нужно было успокоиться. Фостер по собственному опыту знала: есть несколько способов утешить Голдейкера, если его начинало заносить слишком далеко. Поэтому она медленно заговорила:

– Я вообще-то собиралась свозить тебя в Марракеш. Нашла дешевый отель с бассейном и прочими прибамбасами. Хотела сделать тебе сюрприз. А зря, мне следовало сказать тебе о нем сегодня утром – хотя бы о том, что я купила кое-куда билеты, – но в таком случае… Черт, как я не подумала! – Она закончила фразу довольно нескладно. – Просто мне казалось, что так будет прикольнее.

– У нас нет денег на такие вещи.

– Моя мать дала мне в долг.

– Значит, теперь и твои родители знают, как все хреново? Знают, какой я лузер? Что ты им рассказала?

– Не им, а ей. Одной лишь матери. Я ничего ей не говорила, а она не спрашивала. Она не такая, Уильям. Она не лезет в мои дела.

«В отличие от твоей мамаши», – мысленно добавила женщина, но вслух говорить этого не стала.

И все-таки Уилл это понял. Его взгляд тотчас сделался колючим и пронзительным. Так обычно бывало, когда речь заходила о его матери.

Впрочем, он не стал развивать эту тему.

– Мне следовало с самого начала понять, что это самые настоящие мудаки, – сказал он. – Но я не понял. Почему я никогда не вижу истинную суть людей? Они заявляют, что хотят что-то особенное, и я могу дать им что-то особенное, что им непременно понравится, если только они не станут мне мешать. Но нет, покажи им чертежи и эскизы, чтобы они дали на них «добро», и каждый день подавай отчет за каждый потраченный пенс! Я не могу так работать.

Он встал и подошел к тому самому окну, глядя в которое Лили провела почти целый день. Она не знала, что ему сказать. Но сказать ей хотелось следующее: если он не может работать под чьим-то контролем, если он способен работать только в одиночку, ему все равно придется научиться ладить с людьми, потому что если он этому не научится, он снова и снова, раз за разом, будет наступать на одни и те же грабли.

Ей хотелось сказать ему, что он не умеет находить с людьми общий язык, что никто – пусть он даже не надеется – не будет отдавать в его распоряжение свой сад или даже часть сада, чтобы Уилл преобразил его сообразно своему творческому импульсу. «Что, если людям не понравится твоя задумка?» – хотела спросить Фостер. Но ведь она говорила это и раньше, и уже не раз спрашивала его об этом, и они снова вернулись к тому же, к чему возвращались уже не раз.

– Это все Лондон, – неожиданно произнес дизайнер, повернувшись к оконному стеклу.

– Что Лондон?

– То, что Лондон – причина всему. Здешние жители… они другие. Они не понимают меня, а я не понимаю их. Мне лучше уехать отсюда. Это единственный ответ, потому что я не собираюсь больше жить за твой счет.

Уилл повернулся к Лили. На его лице было то самое выражение, которое появлялось, когда клиенты задавали дурацкие, как ему казалось, вопросы. И оно сигнализировало, что он уже принял решение. Лили поняла: сейчас она узнает, какое именно.

– Дорсет, – произнес Голдейкер.

– Что Дорсет?

– Мне нужно вернуться домой.

– Твой дом здесь.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Я весь день думал и принял решение. Я возвращаюсь в Дорсет. Я начну все сначала.

Спиталфилдс, Лондон

Она вытащила его из дома, несмотря на дождь. Предложила сходить в «Гордость Спиталфилдс». Это было недалеко. Гастрономический паб с интерьером в кремовых тонах и темно-синими, набрякшими от дождя маркизами. Зато внутри подавали приличный сидр, а где-нибудь в уголке всегда можно было найти пару свободных столиков. Уилл поначалу упирался: «Я не могу себе это позволить, Лили, и не хочу, чтобы за меня платили, даже ты!»

Она сказала ему, что это деньги ее матери, предназначенные для трат в Марокко, и поэтому какая разница, когда у них все общее, правда?

– Это… это некрасиво, – произнес художник, и
Страница 3 из 42

это его слово наводило на мысль, что за каждым решением, принятым им после того, как он лишился клиентов, так или иначе стоит его мамочка – от разбитого телефона до заявления о возвращении в Дорсет.

Терпение Лили, похоже, находилось на исходе, и она была бессильна что-либо с этим поделать.

– Ты ведь разговаривал с нею, не так ли? – спросила она. – Ты рассказал ей прежде, чем сообщил мне. Почему ты так поступил?

– Дело не в моей матери, – сказал Уильям.

– Дело всегда в ней, – возразила Фостер и шагнула в «Гордость Спиталфилдс».

Она была так зла на Уилла, что ей даже было безразлично, войдет он следом за ней или нет. Но он вошел. Они сели за единственный свободный столик рядом с дверью в женский туалет, откуда им в лицо – всякий раз, когда кто-то входил или выходил из него – бил слепящий флуоресцентный свет. Играла музыка.

Айпод или айфон был присоединен к чему-то явно спутниковому, потому что звучали исключительно старые хиты в стиле «кантри-энд-вестерн». Главным образом это были песни Джонни Кэша, разбавленные вещицами Вилли Нельсона, Пэтси Клайн, Гарта Брукса, Рэнди Трэвиса и группы «Джаддс».

– Ты не ответил мне, Уильям, – сказала Лили.

Голдейкер огляделся по сторонам, затем снова посмотрел на нее.

– Неправда, я сказал тебе, что… – начал было он.

– Ты пытался сбить меня с толку, вот что ты делал, – перебила его Лили. – Так что давай вернемся в самое начало. Ты говорил со своей матерью. О том, что случилось, ты сначала рассказал ей, и лишь потом – мне.

– Я же сказал, дело не в моей матери.

– Дай я угадаю, о чем был ваш разговор. Она велела тебе вернуться домой в Дорсет. Она убедила тебя, что там можно «начать сначала». Пообещала поддержку и помощь – свою плюс твоего отчима. Когда же ты навсегда оторвешься от них?

– Я не собираюсь жить с матерью. Во всяком случае, постоянно. Лишь до тех пор, пока не встану на ноги. Так будет лучше.

– Боже, я как будто слышу ее голос! – раздраженно бросила Лили.

– Я думаю про Шерборн, – сказал Уильям. – Или Сомерсет. Может, Йовил, потому что там дешевле жить, но работу проще найти в Шерборне. Там есть деньги. Даже мама говорит…

– Я не хочу слышать о том, что говорит твоя мать.

– Это Лондон, Лили. Это попытка хоть как-то зацепиться в Лондоне.

– У меня есть свое дело. И я не жалуюсь.

– Татуировки, верно. Но ведь это, в конце концов, Лондон. А вот то, чем пытаюсь заниматься я… тем, что я люблю и умею, здесь… Здесь, в Лондоне, люди не воспринимают меня так, как мне нужно. Ты сама сказала: это идеальное место, где можно оставаться анонимным, но если кому-то нужно нечто большее, чем анонимность, этого не произойдет. Я слышал, как ты это говорила. Мне здесь неуютно. Я терпел это лишь потому, что со мною была ты.

Лили посмотрела в сторону бара и раздраженно подумала о том, каким модным стал в последнее время Спиталфилдс. А все Лондонский Сити, что тихой сапой проникает сюда, возводя одну за другой уродливые стеклянные башни. Даже здесь – подумать только, всего в двух шагах от узеньких улочек Уайтчепела, где Джек Потрошитель когда-то охотился за своими жертвами! – полным-полно молодых женщин в узких офисных юбках и молодых мужчин в деловых костюмах, заигрывающих друг с другом, потягивая из бокалов белое вино.

Белое вино, причем здесь, в Ист-Энде! Вот он, знак того, что ничто не стоит на месте, что прогресс беспощаден и что словосочетание «идти путем прогресса» применимо не только к обществу, экономике, науке и всему прочему, но также и к людям. Лили же была ненавистна сама идея постоянных изменений, к которым приходится вечно приспосабливаться. Впрочем, знала она и то, что бороться с этим бесполезно.

– Так, значит, все? – спросила она.

– Ты о чем?

– О нас с тобой. О ком же еще?

Уилл потянулся через стол к ее руке. Его ладонь, накрывшая ее сжатую в кулак руку, была влажной.

– Ты тоже можешь переехать в Дорсет. Можешь открыть там салон, – предложил он. – Я уже разговаривал с…

– Да. Верно. Со своей мамочкой. И она заверила тебя, что этот ваш Дорсет позарез нуждается в моих татуировках.

– Вообще-то… да, коли на то пошло. Ты предвзято к ней относишься, Лил. Она не меньше, чем я, хочет, чтобы ты тоже переехала туда…

Декабрь, 14-е

Спиталфилдс, Лондон

Уилл не ожидал, что Лили съедет с квартиры первой. Если честно, он надеялся, что она останется с ним – этакое постоянное присутствие в его жизни, – пока сам он не соберет вещи и не уедет. Но нет, через два дня она съехала, бросив его одного на четыре дня, пока мать с отчимом не приехали на хлебном фургоне, чтобы забрать в Дорсет вещи, не поместившиеся в его «Фиесту».

Четыре дня одиночества стали для него cущей пыткой. Уилл остался наедине с собственной головой. В голове же у него обитали голоса.

Они сообщали ему о том, что он и без того уже знал: что он профукал возможность жить с Лили. Что в очередной раз доказал, какой он лузер. Что он жалкий дрочила и урод с самого первого дня, как появился на свет. Не веришь? Иди, взгляни на себя в зеркало, Уилл! Что он и сделал. Вошел в ванную, посмотрелся в зеркало и увидел в отражении то, что ненавидел в самом себе.

Смехотворный рост. Ты кто, карлик? Деформированное правое ухо. Твой отец пластический хирург; он, что, не может, на фиг, сделать тебе операцию? Густые брови, нависшие над глазами. Ты, что, под гориллу загримировался, чувак? Губки бантиком, словно у купидона, придававшие лицу кукольное выражение…

Да ты страшен, как моя жизнь, чувак. Можно подумать, она этого не замечала? Как будто она слепая… Да ни фига! Ты дал ей повод, и она им воспользовалась, чувак, и кто осудит ее за это?

Как ты думаешь, сколько ей потребуется времени, чтобы раздвинуть ноги перед кем-то другим? Причем кто-то другой сделает это так, как надо. Никаких отговорок, никаких пилюль, никакого яростного бум-бум-бум за десять секунд, никакого «извини, так получилось». Настоящий перепихон, на какой ты – давай посмотрим правде в глаза – никогда не был способен.

Уилл позвонил бабуле – в надежде отвлечься от того, что творилось в его голове. Но стоило ему признаться ей, что он возвращается в Дорсет, как она сказала своим резким, прокуренным голосом старой колумбийки:

– Не будь дураком, Гильермо. Этот твой план… Ты совершаешь ошибку. Ты уже говорил с Карлосом? Он скажет тебе то же самое.

Но какой смысл разговаривать с Чарли? У брата своя, сказочная жизнь, во всех отношениях полная противоположность его собственной.

« – Дорсет? – переспросит Чарли. – Да ну его на фиг, Уилл! Не надо тебе ни в какой Дорсет. Ты видишь в ней решение проблемы, ты, идиот, а ведь она вот уже двадцать пять лет и есть твоя главная проблема».

Брат никогда не поверит в то, во что не поверила бабушка, во что не смогла поверить Лили, и в этом-то и была вся загвоздка. Каролина Голдейкер не горела желанием видеть сына дома постоянно. Впрочем, не горел им и он сам.

– Это временное решение, Уилл. Надеюсь, ты это понимаешь, не так ли? – сказала она ему по телефону.

Мать не позволила ему строить никаких планов, пока он не согласился: пару-тройку недель, чтобы прийти в себя, а потом попытаться заново начать свой бизнес. Уилл думал про Шерборн. Да-да, пусть это будет Шерборн.

А пока ему придется подождать в Лондоне, сказала мать – до тех пор, пока она и его отчим не смогут
Страница 4 из 42

приехать за ним. По воскресеньям пекарня не работала, так что они приедут в Лондон в воскресенье. К этому времени он придет в себя, верно? Уильям сказал, что постарается. А потом съехала Лили.

Вскоре после этого у него двинулась крыша, и голоса в голове затараторили без устали. Через сутки он позвонил матери и спросил, можно ли ему приехать раньше, до воскресенья? Он привезет кое-какие вещи в своей «Фиесте», а затем, в воскресенье, съездит обратно, уже вместе с ними, и заберет остальные.

– Не глупи, дорогой, – ласково ответила Каролина. – Неужели нельзя потерпеть до воскресенья? Ведь можно? – И, не получив ответа, она осторожно поинтересовалась: – Скажи, Уилл ты принимаешь лекарства?

Он ответил, что да, принимает, и не стал говорить, что Лили ушла. Не хватало еще, чтобы мать узрела связь между первым и вторым – лекарствами и Лили! Лучше не стоит.

Четыре дня тянулись, как тягучая ириска. Не нашлось ничего, что отвлекло бы его от мыслей о том, кем он был. В тот день, когда приехала мать, Уилл нервно расхаживал по комнате и легонько ударял себя по лбу. Когда же приблизился час ее приезда, он ждал у окна, как брошенный хозяином пес.

Вскоре дизайнер увидел, что на улицу въехал фургон. Увидел, как из кабины вылезла мать, чтобы, как обычно, помочь отчиму заехать на автостоянку.

Взмахами рук она показывала, куда ему ехать, а затем подошла к окну водительского сиденья и что-то сказала. Потом последовали еще несколько взмахов. В конце концов старина Алистер сумел-таки припарковать фургон, не задев при этом соседние машины.

Наблюдая за всем этим балетом, Уилл почувствовал, как в нем поднимает голову Это. Он попытался его подавить. Быстро заморгал, в два раза чаще обычного, и откуда-то изнутри, из некоего места, которое ему никак не удавалось обуздать, с клекотом вырвались слова.

– Сраный десант прибыл, – произнес он и прижал ладонь ко рту. Веки его продолжали плясать, как безумные. – Сраный ублюжий дождь с градом.

Он отступил от окна и попытался придушить эти мерзкие слова. Но они упрямо слетали с его губ, извергаясь наружу, как зловонная жижа из забитой канализации.

– Сука – тварь – ублюдок – хватит вые… ться!

Звякнул дверной звонок. Голдейкер подошел к домофону и открыл входную дверь, давая гостям возможность вызвать лифт. Затем с силой ударил себя, но не почувствовал боли.

– Сраная тачка веселых долбое… в Робин Гуда! – вырвалось у него.

Распахнув дверь, он быстро отошел в другой конец комнаты, а затем поднес запястье ко рту и впился в него зубами.

Послышались их голоса, нежный – матери и с хрипотцой – Алистера. Он услышал, как мать сказала:

– Все будет хорошо.

Через несколько секунд они вошли к нему в квартиру.

Каролина заговорила первой, озабоченная тем, что сын открыл им дверь подъезда, даже не спросив, кто это.

– Уилл, милый, – сказала мать, – ты не должен этого делать, не зная, кто пришел к тебе. Это может быть любой. Тем более что в этой части города…

Поняв, в каком он состоянии, она умолкла.

Его глаза заморгали в три раза чаще обычного. Он схватился за живот, пытаясь удержать рвущиеся наружу непристойности – те били, как хлыст, предназначенный исключительно ей:

– Сука – тварюга – падла – мокрощелка!

Женщина не стала на него обижаться.

Воскликнув «о, господи!», она бросилась к сыну через всю комнату и обняла. Уильям прижался к ней, но слова продолжали извергаться из него мерзкой блевотиной. Он отпрянул от матери и, шагнув к стене, начал биться о нее головой. Но отвратительные, гнусные слова продолжали слетать с его губ.

Он услышал, как она сказала:

– Дорогой, это всего лишь припадок. Это всего лишь слова. Ты не такой, как они, ты хороший. Но ты должен попытаться…

Художник рассмеялся безумным смехом.

– Е… ть во все дырки!

– Неплохая идея, – услышал он голос отчима.

– Не мешай мне, Алистер! – резко оборвала мужа Каролина. – Может, ты пока начнешь собирать его вещи? И даже отнесешь их в фургон?

– Да где же они, его вещи? – спросил отчим. – Уилл, дружище, ты так ничего и не собрал? Или ты забыл, что мы с твоей матерью приедем за тобой?

– Неужели ты не видишь, в каком он состоянии? – отозвалась его жена. – Придется… Или нет. Сейчас мы возьмем только кое-что из одежды, а Лили потом может прислать нам остальное. Я напишу ей записку. Кстати, почему ее здесь нет, Уилл? Где Лили?

– Лили – сука е… ная, поет трубадур.

Теперь Голдейкер едва ли не выкрикивал эти слова, и потому врезал кулаком по стене. Дизайнер почувствовал, как мать обняла его за плечи и попыталась отвести на середину комнаты, но он рывком высвободился и бросился в кухню. Там обязательно найдется нож, и тогда он сможет отрезать себе язык или хотя бы сделать себе больно. Он был уверен: только боль способна прекратить это мерзкое словоизвержение.

– Прекрати, Уильям! – крикнула у него за спиной Каролина. Она следом за ним прошла в кухню, и ее руки сомкнулись у него на груди. – Прошу тебя!

– Каро! – крикнул из гостиной Алистер. – Возможно, парень не хочет никуда ехать?

– А придется, – ответила женщина. – Ты посмотри, в каком он состоянии! Уилл, послушай меня. Хочешь, я позвоню в «Скорую помощь»? Чтобы тебя отвезли в больницу? Или еще куда-нибудь? Но ведь ты этого наверняка не хочешь, а значит, должен прямо сейчас успокоиться, взять себя в руки.

– Я могу позвонить Лили на мобильный, – предложил Алистер. – Могу попросить ее приехать. Если не ошибаюсь, ее салон рядом? Она сегодня работает?

– Не говори глупостей, – отмахнулась его супруга. – Сегодня воскресенье. Оглянись вокруг. Она ушла. Лили – проблема, а не решение. Ты только послушай, что он говорит. И сразу все поймешь.

– Но его слова не значат…

– Еще как значат!

Уилл вырвался из материнских объятий и схватился за голову.

– Вилки, ложки и ножи, с кем ты трахался, скажи. И вы двое тоже трахаетесь, как вонючие козлы, и я тоже так могу – трах – трах – трах, потому что ей так хочется, ведь даже Иисус и Мария, и те долбились по-черному, потому что… чем еще ему было заняться первые тридцать лет?

– Боже праведный! – ужаснулся Алистер.

– Довольно, Уильям, – Каролина развернула сына лицом к себе, и он понял, что теперь моргает в четыре раза чаще обычного, потому что почти не видел ее. – Немедленно прекрати, – строго сказала она. – Если ты этого не сделаешь, мне придется позвонить по телефону девять-девять-девять и тебя заберут бог знает куда. Разве ты этого хочешь? Где твои лекарства? Ты упаковал их вместе с вещами? Отвечай мне, Уильям. Немедленно!

– И когда он кончил на кресте, гребаная сука засунула ублюдка в жопу…

– Так не пойдет. Алистер, ты подождешь меня внизу? – попросила Каролина.

– Не хотел бы я оставлять тебя одну, дорогая, – возразил ее муж.

– Всё в порядке. Ты же знаешь, если нужно, я смогу справиться с ним. Он не набросится на меня. Ему надо просто успокоиться.

– Если ты думаешь, что…

– Да.

– Уговорила. Если что, звони мне по мобильному. Я буду внизу.

Дверь квартиры закрылась за Алистером.

– Довольно! – рявкнула после этого на сына Каролина. – Ты слышишь меня, Уилл? Ты ведешь себя, как двухлетний ребенок, и я этого не потерплю. Как вообще ты довел себя до такого состояния, когда ты отлично знаешь, что нужно делать, чтобы его не допустить? Господи,
Страница 5 из 42

неужели ты не можешь даже пять минут отвечать за свои поступки?!

– Манда в бутылке.

Мать встряхнула Уильяма так сильно, что он лязгнул зубами, после чего развернула его лицом к комнате.

– Вон, долой с моих глаз! – крикнула она. – Угомонись. Прямо сейчас. Сам знаешь, что нужно делать, так что давай, делай! И не заставляй меня повторять тебе это еще раз!

Спиталфилдс, Лондон

Выйдя из дома, Алистер Маккеррон направился прямо к фургону. Сегодня то, что творилось с Уиллом, напугало его даже больше, чем обычно. Такого сильного приступа у пасынка он не мог припомнить.

В самом начале, когда сын Каролины перебрался в Лондон, у Алистера возникли надежды. Уилл нашел себе девушку, странноватую, всю в пирсингах и диких татуировках, но, в конце концов, какое это имело значение? Ему также удалось начать свое дело, которое первое время шло очень даже неплохо.

Он даже стал общаться со своей бабушкой. И если он пропустил мимо ушей совет матери ни в коем случае не общаться с отцом и его новой женой, кого это волнует? Главное, он пытается встать на ноги, и случайное огорчение вряд ли способно сильно его подкосить. Во всяком случае, Алистеру так казалось.

– Пусть он расправит крылья, Каро, – обычно говорил он супруге. – Ты же не можешь вечно его баловать.

Каролина же отнюдь не считала, что балует сына. Он была уверена, что поступает как образцовая мать. Потому что быть образцовой матерью для своих сыновей являлось для нее самым главным делом, и она дала Алистеру понять это в самый первый момент, когда он – к собственной вящей досаде – по уши влюбился в замужнюю женщину.

Какое-то время он считал себя счастливцем – еще бы, ведь у него есть она! С той минуты, когда он увидел ее на рождественском представлении. В антракте Алистер сидел в баре, потягивая невинный апельсиновый сок и восторженными глазами наблюдая за нарядно одетыми семьями. Одни протискивались к барной стойке, чтобы выстроиться в очередь за мороженым, другие покупали сувенирные программки, а он положил глаз на нее и тотчас же решил познакомиться. Сам он пришел туда с пятью своими племянниками и племянницами. И Каролина утверждала то же самое: мол, привела на спектакль двоих племянников. Они сейчас где-то бегают и шалят. Именно так она и сказала. В том, что «племянники» на самом деле были ее сыновьями, она призналась позже.

– Я не знала, что ты подумаешь, – объяснила она потом Маккеррону.

То есть она не знала, что он подумает, когда узнает, что она замужем. И притом неудачно. К несчастью, она была связана узами брака с человеком, который проявлял интерес к «постельной атлетике» не чаще четырех раз в год. Тем не менее она была за ним замужем.

Он ничего дурного не подумал бы, заверил ее Алистер. Лишь то, что она стройна и потрясающе красива: волны темных волос, красивая грудь, огромные темные глаза и такие сочные губы, что у него захватывало дух при одном взгляде на нее. Отчасти причина его восторга крылась в том, что она, сказочная принцесса, пожелала поговорить с ним – жалким лягушонком, невзрачным коротышкой-очкариком с редеющими волосами, а вовсе не тем мачо, о котором мечтают женщины и кем он сам когда-то мечтал быть: спецназовцем, машиной для убийства, увешанным наградами солдатом и все такое прочее.

Увы, судьба-злодейка позаботилась о том, чтобы этого не случилось: в детстве после травмы его нога, как назло, срослась неправильно, сделав его на всю жизнь хромым, ковыляющим неудачником, обреченным вечно носить ортопедический башмак. Прощайте, мечты поступить на военную службу, которая наверняка сделала бы из него того, кем он хотел стать!

В тот вечер в антракте они весело болтали о наступающем празднике, о том, как важно встретить Рождество в кругу семьи, о его родителях в Шотландии, о ее матери в Лондоне, о том, что они будут делать и с кем увидятся. О себе она рассказала крайне мало. Он – гораздо больше. Позже, когда звонок пригласил зрителей обратно в зал, Алистер сунул ей свою визитку и застенчиво сказал, что если она когда-нибудь пожелает встретиться, чтобы выпить по стаканчику чего-нибудь эдакого или по чашке кофе, или же ей будет интересно посмотреть его бизнес…

– Что за бизнес? – спросила Каролина.

– Утилизация и переделка, – ответил Маккеррон.

– Переделка чего?

– Увидите сами.

Если честно, он не ожидал, что из этой встречи что-то выйдет, однако не прошло и двух недель, как она заглянула в его магазинчик на Уайткросс-стрит. Там Алистер продавал то, что своими руками мастерил из разного хлама, который находил на гаражных распродажах, в лавках старьевщиков и даже на свалках. Огромные заводские шестерни становились столами, из клюшек для игры в поло получались лампы, с помощью слоя лака металлические садовые стулья превращались в антиквариат, подернутый благородной патиной, мастерски скрывавшей пятна ржавчины и облупившуюся краску. Выброшенная мебель обретала новую жизнь.

Каролина была очарована. Ведь, не стоит кривить душой, он прекрасно знал свое дело. У нее же было полно вопросов: например, как он решал, во что именно переделать старую вещь. И Алистер опустил страждущую руку в фонтан ее восхищения. В магазине были люди, но ему не терпелось избавиться от них, чтобы полностью одарить Каро своим вниманием.

Он заикался и краснел, всячески пытаясь скрыть то, что было написано у него на лице: а именно животное желание, которое он не имел возможности удовлетворить.

Она осталась до закрытия магазина, а затем они пошли чего-нибудь выпить. Три часа болтали о том о сем, и единственным, что Алистер запомнил о том вечере, было то, что его сердце готовилось вырваться из груди, а мошонка сгорала от похоти.

Подойдя к машине, его спутница призналась ему, что он ей нравится: то, с каким интересом он ее слушает, то, как ей хорошо и приятно в его обществе…

– Что странно, ведь я почти не знаю тебя, – призналась она. – Но у меня такое чувство, что я…

Он не удержался и поцеловал ее. Была ли это животная похоть или что-то другое, но он должен был почувствовать ее в своих объятиях. К его удивлению, Каролина ответила на поцелуй. Губы ее раскрылись, и она прижалась к нему всем телом. Когда же его руки скользнули от ее талии выше, к пышному бюсту, чей вес он тотчас ощутил у себя на ладонях, она не издала даже писка протеста.

Казалось, Алистер вот-вот потеряет сознание, так сильно ему хотелось ее. Он лишь потому сумел взять себя в руки, что они находились на улице, где было полно людей. Отпустив ее, он вытер губы тыльной стороной ладони и, любуясь этим дивным созданием, попытался придумать, как ему извиниться, как ей все объяснить и как ему вообще дальше быть с ней. А ему очень хотелось быть с ней и дальше.

Она заговорила первой:

– Мне не следовало… не нужно было этого делать…

– Нет, это я виноват. Это все спиртное, ты же такая красивая, что я…

– Дело в том, что я замужем, – выпалила женщина. – Мальчики, что были со мной в театре… на спектакле… Они мои сыновья. Я же… Что-то со мной не так, если я захотела увидеть тебя снова, хотя и не имею права… Мне хотелось, чтобы ты поцеловал меня, прямо сейчас. Я ничем не могу это объяснить, кроме как… тем, что ты не такой, как… О боже, я должна идти! Правда, мне нужно идти.

Она пыталась открыть дверь машины, и Маккеррон заметил, как
Страница 6 из 42

сильно дрожат ее руки. Поэтому он взял у нее ключ и открыл сам.

Каролина повернулась к нему.

– Как бы мне хотелось…

Не закончив фразу, она уехала.

Алистер не успел сказать ей, что ему плевать, что она солгала ему, назвав сыновей племянниками, что умолчала про мужа, хотя и была замужем, что даже будь у нее три ноги и две головы – ему все равно плевать. Самым главным для него было слово «вместе». Он влюбился в нее прежде, чем узнал имена ее детей.

И теперь, спустя семнадцать лет, он по-прежнему ее любил. Алистер посмотрел на дом, в котором сейчас страдал Уилл, и мысленно вернулся к своей Каро, несмотря на все их неурядицы. Вернулся мысленно и к несчастному парню.

Именно из-за Уилла они переехали из Лондона в Дорсет. Продали все, что у них было, чтобы купить бизнес, о котором Маккеррон тогда не имел ни малейшего понятия. Он считал, что выпечка хлеба – исключительно женское занятие. Во всяком случае, когда он был ребенком, в их доме дело обстояло именно так.

Впрочем, это была профессиональная пекарня, процветающее дело с собственным домом, в который он мог привезти Каролину и ее детей. Поэтому Алистер купил эту пекарню и даже взял на работу бывшего владельца, чтобы тот научил его, что нужно делать с мукой, дрожжами, солью, сахаром и всем прочим, что потом превращалось в хлеб, булочки, плюшки, пирожки, пирожные и другие кондитерские изделия. За эти годы Алистер обзавелся семью булочными в разных городах графства, и хотя жизнь пекаря была далеко не сахар – ни свет ни заря на ногах, сон урывками, – по крайней мере, он был в состоянии обеспечить семью.

У Каролины хватило своих забот, особенно с Уиллом. Вот и сегодня в этой квартире с пасынком случился припадок, какого ее муж еще ни разу не видел. Оставалось лишь надеяться, что Каролина сотворит чудо, поможет сыну избавиться от страданий. Если же нет, несчастного парня придется госпитализировать или хотя бы вызвать ему «Скорую». Ни то, ни другое не гарантировало семейного мира.

Зазвонил мобильник. Алистер выхватил его из консоли между двумя сиденьями фургона.

– Как он там? Всё в порядке, дорогая? – спросил он.

Но это была не Каролина, хотя в трубке и прозвучал женский голос.

– Алистер, с тобой всё хорошо? У меня все утро было такое чувство, что с тобой случилось что-то нехорошее.

Он снова посмотрел на дом, на окна гостиной в квартире Уилла, и с удивлением отметил, как участился его пульс.

– Я в Лондоне, – ответил он. – Но я рад, что ты позвонила.

За три года до описываемых событий

Апрель, 6-е

Бромли, Лондон

Сначала в планы Лили не входило мириться с Уиллом. Напротив, она собиралась начать новую жизнь. Она и раньше так поступала – более того, знала, что, если потребуется, поступит так еще и еще раз. Потому что это вовсе не так трудно, как казалось многим женщинам ее возраста. Лили записалась на кулинарные курсы и быстро стала своей в группе любителей вкусно покушать, которые, так же, как и она, считали, что питаться недорого вовсе не значит давиться бургерами из американского фастфуда и что следует почаще наведываться в лучшие продуктовые ряды на всех рынках Лондона – от Спиталфилдс до Портобелло-роуд.

Кроме того, Фостер записалась в танцевальный класс. Преподаватель-аргентинец прозрачно намекнул, что будет только рад делиться своей жгучей мужской красотой и крепким, загорелым телом с любой женщиной, которая того пожелает. А еще Лили присоединилась к группе женщин, которые, дабы всегда быть в отличной физической форме, рано утром каждую субботу налегали на весла на Темзе. Короче говоря, она преобразила свою жизнь, о которой ей пришлось забыть в течение тех десяти месяцев, пока она была с Уильямом Голдейкером. Она дала себе слово, что больше никогда не вляпается в такое «счастье». Но затем он ей позвонил.

И к ней как будто вернулся тот, старый Уилл. По словам последнего, у него все было хорошо. Он сдержал свое обещание и жил один, а не у матери. Он снова встал на ноги и теперь обитает в Йетминстере. Лили знает, где это? Недалеко от Шерборна.

Разумеется, она не знала. Все, что ей было известно о Дорсете, легко поместилось бы в чайной ложке. Тем не менее она сказала ему, что это прекрасные новости, и он продолжил грузить ее рассказом о своем новом жилище.

– Это небольшой деревенский дом, недалеко от центральной улицы. Впрочем, здесь все от нее недалеко. Совсем крошечный, две комнаты внизу, две наверху, зато с обалденным садом. Ты должна увидеть, что я с ним сделал, Лил. И у меня в деревне уже появился первый клиент. Один чувак, проходя мимо, остановился посмотреть, что я сотворил с садом, и спросил, могу ли я сделать то же самое и для него. Сказал, что хочет сделать сюрприз для жены, которая сейчас в Австралии, гостит у дочери и внуков. Хочет сделать ей приятное, чтобы она раздумала эмигрировать. И самое главное – я знал, что так и будет, если я уеду из Лондона, – его полностью устраивает то, как я работаю. Я сказал ему, что он получит в конце, но как я это сделаю и сколько это будет стоить, я не знаю, потому что – я сказал ему – невозможно заранее рассчитать полную стоимость. Но работаю я только так. Со своей стороны, я буду держать его в курсе моих планов, и если он дает «добро» на те или иные расходы, я приступаю к новому этапу.

– Это просто класс, Уилл, – порадовалась за него Фостер.

– Я знал, что ты скажешь. Так ты приедешь?

Лили знала, что он это спросит, только услышала в трубке его голос. Пока бывший бойфренд грузил ее, она пыталась приготовить ответ, но так и не придумала ничего лучше расплывчатого «я не знаю».

– Я хочу, чтобы ты увидела все своими глазами, – произнес Голдейкер. – Дом. Сад. И другой сад, над которым я сейчас работаю. Заказ небольшой, зато у меня полностью развязаны руки. Я знал, Лили, что все дело в Лондоне. Шум, машины, пробки, толпы народа… Город – это не мое. Так ты приедешь?.. Послушай, здесь нет тату-салона. Я узнавал.

– Откуда ему быть, в деревне-то?

– Я имею в виду Шерборн, Лил. Йовил. Шафтсбери. Я не говорю про Дорчестер или Уэймут, но здесь точно нет. Ты же понимаешь, что это значит?

Конечно, она понимала. Она может переехать в Дорсет и открыть там тату-салон – вот чего ему хочется. Загвоздка в том, что этого не хочется ей. Уж слишком много возникает вопросов, начиная от «кому в деревне нужны татуировки?» и кончая его матерью.

– Твоя мать наверняка рада, что у тебя все хорошо, – сказала Фостер, зондируя почву.

– Конечно, рада. Но сейчас речь не о ней. Да, она помогла мне снова встать на ноги – и это всё. Я с нею теперь практически не вижусь. Нет, я, конечно, привел в порядок ее сад. Но это было, когда я жил у нее и Алистера. Теперь она хвастает им перед людьми, которые приходят в пекарню с заказами. Некоторые из них тоже проявляют к саду интерес. Она поддержала меня, Лили, только и всего. Теперь я живу самостоятельно. Со мною всё в порядке, я преуспеваю. Ну, так как? Приедешь ко мне, чтобы в этом удостовериться? Клянусь, я сделаю все, чтобы ты осталась довольна. Нам было хорошо вместе, мне и тебе. И я знаю, что нам будет снова хорошо вместе. Я лишь прошу тебя сделать еще одну попытку. Ты дашь мне такой шанс?

Женщина задумалась. Ее тянуло к Уиллу, когда тот был в лучшей своей форме. Ей импонировал его энтузиазм. Увы, теперь она знала, что есть в нем и что-то
Страница 7 из 42

другое.

– Боюсь, я не вижу в этом смысла, Уильям, – сказала она. – В Дорсете я никогда не заработаю себе на жизнь. Но даже если б и заработала, вдвоем нам там было бы жутко неуютно.

– У тебя кто-то есть? – неожиданно спросил художник. – Что ж, я тебя не виню. После того, что ты пережила из-за меня… Для меня это была черная полоса. Но сейчас я в полном порядке. Я даже принимаю новое лекарство от словоизвержений. Ни одного припадка с тех пор, как я вернулся домой. Сама видишь, это все стресс. Я должен был предвидеть, что могу сорваться в Лондоне. Зря я позволил брату уговорить себя попытать счастья в Лондоне. Я не такой, как он. Сказать по правде, я не могу даже вспомнить, по какой причине я перебрался туда.

«Чтобы оказаться как можно дальше от своей мамочки, – подумала Лили. – И твой брат хотел для тебя того же самого». Но вслух она этого не сказала. Голос у Уилла был бодрый, и к тому же он сдержал свое обещание. А еще он был ей не безразличен. Был и будет.

Похоже, дизайнер уловил, что она колеблется, и истолковал это в свою пользу.

– Это так просто, Лили, – сказал он. – В деревне есть железнодорожная станция. Мне придется сделать поезду знак, чтобы тот остановился. Это так старомодно, не правда ли? Но если ты скажешь мне, когда прибывает твой поезд, я обязательно приду и помашу машинисту. И послушай еще: после того, как я покажу тебе мою деревню, мы поедем в Ситаун. Там есть площадка для кемпинга с видом на море. Я как-то раз ночевал там один, и это было классно. Там несколько миль пешеходных троп. Есть паб, есть магазин. Деревня. Можно прогуляться до утеса Голден-Кэп. Знала бы ты, какой оттуда открывается вид! И если погода будет хорошая… пусть прохладно, лишь бы без дождя…

– Кемпинг? – спросила женщина, потому что знала, что это означает: палатка, тесное пространство, близость, которой ей вряд ли хотелось…

– Можно вести себя просто как друзья, – быстро ответил Голдейкер. – То есть я хочу сказать, что я ничего от тебя не жду и не требую. Мы не будем ничего планировать, потому что такой между нами будет уговор. Можешь не беспокоиться на этот счет.

Слова буквально сыпались из него, что не могло не настораживать. Впрочем, пока Фостер слышала от него исключительно разумные вещи. При словоизвержениях все бывало иначе. Это был нормальный разговор, пусть даже взволнованный.

– Уговорил, – согласилась она. – Но будем просто друзьями, Уильям. В любом случае я должна быть честна перед тобой.

– Значит, у тебя все-таки кто-то есть.

– Нет-нет! Я тут кое с кем встречалась, но в данный момент у меня никого нет. Просто я хотела сказать, что не хочу жить в Дорсете. Я – лондонская девушка. И чтобы ты это знал. Если вдруг отзовешь свое приглашение, я отлично тебя пойму.

– Ни за что! Вот увидишь, ты изменишь свое мнение, как только посмотришь на Дорсет. Ты ведь никогда там не была, верно?

– Овцы меня никогда не интересовали.

Голдейкер рассмеялся своим типичным мальчишеским смехом, которого Лили не слышала в те последние ужасные дни в Лондоне.

– Подожди! Посмотрим, что ты тогда скажешь, – заверил он ее.

Апрель, 14-е

Ситаун, Дорсет

Как оказалось, в Дорсете были не только овцы. Ее встретили меловые холмы, покрытые изумрудным ковром весенней травы, рощи, в которых уже раскрывались листья, прекрасный смешанный лес – сосны, каштаны, березы, дубы… С открытых пространств открывался прекрасный вид на огромные, похожие на чашу долины. Округлые очертания склонов то там, то здесь нарушали интригующие волнообразные линии, по всей видимости, следы средневековых пахотных террас, за долгие века буквально въевшиеся в почву.

В общем, это была типичная сельская местность с живыми изгородями, помечавшими границы выпасов и полей, с деревенскими домами из камня и кирпича, уткнувшимися в землю носом у самого края дорог – Лили они почему-то напомнили сосущих мать щенят. И повсюду были церкви, как будто жители Дорсета знали о загробной жизни нечто такое, о чем не ведала вся остальная страна.

Как и обещал, Уильям встретил ее в Йетминстере, на станции, где взмахом руки остановил поезд. Он крепко ее обнял, а затем отступил назад и окинул взглядом. Его лицо светилось здоровьем и счастьем, чего Лили почти никогда не видела в Лондоне. Он провел ее по Йетминстеру. Деревня с ее сложенными из известняка домами стояла в окружении зеленых пастбищ и полей, неподалеку от величественных красот Шерборна с его замками и знаменитой школой. Художник торжественно показал подруге крошечный коттедж, как будто тот являл собой подлинную жемчужину архитектуры.

Он отвел Лили в сад, чтобы та могла им полюбоваться, – и она им действительно залюбовалась – садом, который преобразился его стараниями. Здесь были и причудливая беседка, которую в один прекрасный день скроют побеги недавно высаженной глицинии, и выложенная камнем тропинка, змеившаяся по окаймленной пышным травянистым бордюром лужайке, и крошечная двухуровневая терраса для шезлонгов, и цветочные горшки… Растения в них были выбраны не случайно. Скромные сейчас, они предстанут во всей своей красе, когда весна перейдет в лето. Фостер сказала, что у нее нет слов, и это было правдой. В свою очередь Голдейкер сказал, что не сомневался, что ей понравится. То же самое она скажет и про Ситаун, и потому они отправятся туда с ночевкой.

Все прочее даже не упоминалось. Ни слова не было сказано о его матери, за что Лили была особенно благодарна. Что ни говори, а Каролина Голдейкер – выйдя замуж за Алистера, она не стала менять фамилию на Маккеррон, оставив ту, что носили ее сыновья, – всячески пеклась о благе младшего сына, даже если Фостер было неприятно это признавать.

Пока они ехали в Ситаун, откуда открывался вид на залив Лайм-Бэй, у нее из головы не выходил кемпинг. Было не просто холодно – вопреки сезону, было еще и ужасно ветрено. Создавалось такое впечатление, что этот пронизывающий ветер прилетал через всю Европу откуда-то с Уральских гор, замораживая все, что только встречалось у него на пути. О чем Лили и сказала Уильяму.

– Не бери в голову, – ответил тот. – У нас будет палатка, два стеганых одеяла и два спальных мешка, а пока мы заберемся на Голден-Кэп, то успеем согреться. Ты захватила с собой шапку?.. А перчатки?.. Так что не замерзнем.

Несмотря на свое название, Ситаун[1 - Таун (англ. town) – город.] оказался деревушкой. Расположен он был на приличном расстоянии от бухты, у подножия массивной складки горы, своим гребнем укрывавшей его от зимних штормов и ветров, прилетавших со стороны Ла-Манша. По сути, это было небольшое скопление летних домиков, что характерно для многих приморских городков. В оформлении окон и узких садиков господствовала морская тематика. Перевернутые вверх дном рыбацкие лодки ожидали сезонной покраски. Повсюду, ударяя в нос крепким рыбным духом, были разбросаны крабовые ловушки, поплавки и сети.

Кемпинг располагался за пределами деревни и выходил прямо к морю. Узкая дорога, по которой они ехали, петляла мимо его территории, спускаясь затем вниз по склону, который, в свою очередь, резко заканчивался галечным пляжем. Здесь между камнями журчал ручей, то скрываясь под ними, то появляясь рядом с соленой водой. Пейзаж, как и обещал Уильям, впечатлял.

А все благодаря огромным утесам,
Страница 8 из 42

закрывающим пляж от ветров. Одним из них и был Голден-Кэп, самая высокая точка во всем графстве. Утес почти на шестьсот футов вздымался над бухтой Лайм-Бэй. По словам Уилла, с него открывается потрясающий вид не только на море и городок Лайм-Реджис, что лежал к западу от них, но и на весь Дорсет, что во всей своей красе простирался в сторону севера.

Голдейкер сказал, что подъем на утес поможет им согреться, но сначала они должны поставить палатку. Кроме того, рассказал он, внизу, ближе к морю есть паб «Якорь» – видишь его, Лил? Они зайдут туда основательно поужинать, после того, как спустятся вниз.

Площадка кемпинга состояла из двух частей – обе находились с восточной стороны дороги, что вела к берегу, напротив утеса Голден-Кэп.

В одной части кемпинга стояли сдававшиеся напрокат трейлеры, а чуть ниже, на террасе естественного происхождения, была устроена палаточная площадка. Несмотря на ветер и холод, на поросшем травой участке стояло с десяток ярких палаток самых разных расцветок.

– Сразу видно, англичане, – сказала Лили, покачав головой.

Уильям рассмеялся. Ничто не способно помешать англичанину, если тот вознамерился отдохнуть.

Они свернули на территорию кемпинга. Припарковав машину, Уилл быстро зашагал к маленькому домику, чтобы заплатить за право пользования крошечным лоскутком земли, на котором они поставят палатку. Минут через пять он вернулся, и они принялись устанавливать свое временное жилище. На это ушло примерно полчаса. Оставив внутри спальные мешки и одеяла, пара приготовилась совершить марш-бросок к утесу Голден-Кэп, чтобы полюбоваться морским – и не только – видом.

Они зашагали вперед, следуя указателю. Уильям шел первым. Рюкзак за спиной, уверенная походка… Время от времени туристы отдыхали – спешить было некуда. Они делали остановки, чтобы нащелкать побольше снимков. Или же покопаться в рюкзаке Уилла, в котором Лили обнаружила плитки шоколада, орешки, фрукты, воду и даже бутылку красного вина и два стакана. Сев спиной к огромному валуну, они любовались долиной Маршвуд-Вейл, что простиралась перед ними, плавно изгибаясь вверх, к древней крепости, которая, как сказал Уилл, называется Пилсдон-Пен. Еще месяц, добавил он, и зеленую мантию Голден-Кэп украсит своим буйным золотым цветением дрок.

Когда они, наконец, поднялись на вершину утеса, там все оказалось так, как и обещал Лили ее друг. Увы, ветер был таким сильным, что они не стали задерживаться слишком долго. И все же с запада, в сером полуденном свете, им подмигивал полумесяц Лайм-Реджис, а на востоке Юрское побережье[2 - Юрское побережье в Англии – побережье Дорсетшира и Восточного Девоншира на юге страны, представляющее собой 155 км обрывистой береговой линии; обнаруженные здесь породы принадлежат мезозойской эре.] Дорсета так и манило полюбоваться пляжем Чезил-Бич, протянувшимся на целых восемнадцать миль. Неудивительно, что с такого расстояния самые дальние валуны казались булыжниками, а то и вообще галькой размером с горошину. Изгибаясь, эта длинная береговая линия как будто заключала в объятия огромную лагуну, которая сейчас тускло поблескивала в неярких лучах солнца.

Море в этот день было серым, однако небо – голубым. По небу, как будто убегая от солнца, неслись облака. Птиц почему-то не было, что Лили нашла странным. Она ожидала увидеть здесь чаек, но их нигде не было видно. Единственным звуком был нескончаемый вой ветра.

– Только чокнутый мог привести меня сюда, – сказала она Голдейкеру. – Здесь даже птицы – и те не выдерживают.

На что тот радостно откликнулся.

– Поплывем во Францию? – предложил он. – Мне кажется, я доплыл бы.

Уилл посмотрел на свою спутницу; его лицо было по-мальчишески задорным и лукавым. И тут же импульсивно, хотя и слегка застенчиво – что очень понравилось его подруге – спросил:

– Лили, могу я поцеловать тебя?

– Странный вопрос от парня, с которым я делила стаканчик для зубных щеток, – фыркнула женщина.

– Так это значит «да»?

– Пожалуй, так.

Он наклонился и поцеловал ее. Нежный поцелуй, не предполагавший ничего большего. Что тоже ей понравилось. И она ответила на него, чувствуя, как в глубине ее, как когда-то, проснулось желание.

Ситаун, Дорсет

По пути обратно в кемпинг Голдейкер поцеловал ее снова. На этот раз он не стал спрашивать разрешения – просто внезапно остановился, и Лили по выражению его лица поняла, что за этим последует. Она поймала себя на том, что ей этого хочется, хотя в этом же таилась и опасность.

– Я вернула мою прежнюю жизнь, Уилл, – сказала она. – Не хотелось бы снова ее потерять.

– Давай не будем говорить об этом, – произнес он. – Пока. Я не говорю, что никогда не будем, потому что для меня многое изменилось. Я тоже стал другим.

– Что ты хочешь этим сказать? У тебя кто-то появился?

– Я не стал бы просить тебя приехать сюда, если б у меня кто-то был. Надеюсь, что и ты бы не приехала, будь у тебя кто-то.

– Я же сказала, что у меня никого нет.

– Но ведь был же? За последние месяцы? А вот у меня не было, и…

– Уильям! – В интонации, с которой Лили произнесла его имя, прозвучало предостережение.

– Ладно, проехали, – быстро произнес молодой человек. – Меня это не касается.

Они зашагали дальше.

В ту ночь они занимались любовью. Фостер не могла сказать, что стояло за желанием Уильяма – помимо физиологии и некой животной похоти, которая обычно возникает, когда мужчина и женщина оказываются в тесном пространстве после приятного совместного дня. С ее стороны это было что-то вроде пятьдесят на пятьдесят. Наполовину похоть, если быть честной с самой собой. И наполовину любопытство, если быть еще более честной.

Потому что раньше их совокупления были столь яростными, что завершались, едва успев начаться, вслед за чем следовало жалкое извинение и обещание, что «в следующий раз все будет по-другому». И хотя каждый раз все оставалось по-прежнему, Лили все равно надеялась, что что-то изменится. Так что теперь ей было просто любопытно.

Поэтому она позволила Голдейкеру соблазнить себя, как только заметила признаки того, что ему этого хочется. Серьезный взгляд, прикосновение его теплой руки к ее затылку, когда они возвращались из паба, в котором поели, то, как нежно он убрал ей за ухо прядь волос. Когда же он, без всяких предисловий, сказал ей то, к чему она давно привыкла: «Хочешь заняться со мной любовью, Лили?», женщина по достоинству оценила его новое мужество. Уилл честно признался в том, чего ему хочется, вместо того, чтобы делать вид, будто все получилось само собой. Что, в свою очередь, заставило ее задуматься о том, не была ли ее собственная похоть источником его бед.

На этот раз она позволила ему взять инициативу в свои руки, разрешила быть ведущим в их дуэте. И затем они некоторое время лежали рядом на боку, держась за руки и положив переплетенные пальцы ей на бедро.

– Я люблю тебя, – произнес Уилл. – Сейчас и всегда.

Лили улыбнулась, но не сказала тех слов, которые он ожидал услышать. Она подумала, что услышит его протест, что он начнет просить большего, как это бывало в прошлом, но ошиблась. Вместо этого Уилл улыбнулся и проговорил:

– Итак… Как тебе было?

– Ты отлично знаешь, как мне было. Но, Уильям… – Фостер ожидала, что он насторожится, но этого не
Страница 9 из 42

произошло, о чем свидетельствовало открытое выражение его лица. – Это ничего не меняет, – добавила она. – Согласна, здесь красиво. Но я все равно не хочу уезжать из Лондона.

– Пока, – сказал ее друг. – Добавь слово «пока». Ты же знаешь, оно ждет, когда его произнесут.

– Ну, я не знаю…

– Пока, – подсказал молодой человек.

Лили поняла, что он предлагает ей компромисс, и согласилась:

– Пока не знаю.

Уильям протянул руку и прикоснулся к ее соску. Она мгновенно ощутила то, что ей и полагалось ощутить: ей стало жарко между ног – верный признак того, что она готова принять его.

– А ты развратник, – сказала она ему.

– Ты еще не знаешь, каким я могу быть, – ответил он.

Апрель, 15-е

Ситаун, Дорсет

Лили выспалась гораздо лучше, чем ожидала выспаться в палатке, на земле и в жутком холоде. Она спала без сновидений, крепко, и когда проснулась, то увидела на парусине палатки солнечный ореол. Тогда женщина откатилась на свою сторону, чтобы посмотреть на спящего Уильяма, но его на месте не оказалось.

На какой-то миг она ощутила себя Джульеттой в склепе, однако классическая строчка «а мне ни капли не оставил» относилась к сильной жажде, а не к желанию вечного покоя. Ее мучили и жажда, и чувство голода; правда, последнее было непривычно, потому что обычно, проснувшись, она не хотела есть.

Фостер потянулась, зевнула и пошарила рукой в поисках разбросанной одежды. Было видно, как из ноздрей у нее вырывается пар – как у фыркающего быка. Она не испытывала ни малейшего желания вылезать голой из-под стеганого одеяла и из спального мешка.

Как оказалось, сделать это было нелегко, однако, с кряхтениями и стонами, ей это все же удалось. Женщина несколько раз окликнула Уильяма, но он так и не откликнулся. Она расстегнула на палатке молнию и высунула голову наружу, навстречу прекрасному утру. На небе не видно было ни облачка, но по-прежнему нигде не было птиц. Наверное, улетели в Испанию, решила Лили. Разве можно винить их за это?

Она позвала Голдейкера еще раз, моргая от яркого утреннего света. Его нигде не было, как не было никого и возле соседних палаток. Либо было слишком холодно, либо слишком рано, либо и то, и другое. Взгляд на часы подсказал, что сейчас семь тридцать. Недовольно проворчав, Лили юркнула обратно в палатку.

Черт, такое ощущение, будто рот и глотка покрыты тонким слоем песка! Здесь где-то должна оставаться вода, надо срочно ее найти… Кроме того, женщине хотелось в туалет, но с этим можно было и обождать. В рюкзаке у Уилла наверняка есть вода, сообразила Лили и на четвереньках подобралась к нему.

Внутри оказался апельсин, оставшийся после их «пиршества» на вершине Голден-Кэп, несколько миндальных орешков, обломок шоколадной плитки и – слава богу! – бутылка, в которой оставалось еще примерно на четверть воды. Эти сокровища Фостер достала, вытряхнув содержимое рюкзака на спальные мешки. Среди всего прочего оказалась и тонкая записная книжка в кожаной обложке.

Решив, что ничего в ней, кроме идей Уилла на темы ландшафтного дизайна и его набросков, не будет, Лили ее открыла. Затем, открутив колпачок бутылки, выпила всю воду и посмотрела на открытые страницы записной книжки. Все так и есть. Несколько беглых набросков фонтана здесь, садового пруда там, выложенное камнем русло пересохшего ручья… Но затем содержание записей изменилось. Это был дневник, написанный почерком Уильяма.

Лишь позже девушка поняла, что ей следовало сразу осторожно положить записную книжку на место, оставив в тайне интимные мысли своего бойфренда. Но то самое любопытство, которое было второй составляющей ее желания заняться с ним в минувшую ночь сексом, теперь подтолкнуло ее к знакомству с его дневником.

Было видно, что писал Голдейкер в спешке, лихорадочно занося на бумагу суматошные мысли, которые фактически отражали его словоизвержение, когда то находило на него. Но в отличие от словоизвержений, в этих записях не было ничего непристойного. «Выздоровление. Процесс. Не что-то такое, что происходит через день. Процесс означает движение и иногда изменение. Пережить это и продержаться до будущих лучших дней».

Лили нахмурилась, но все поняла. Это его самые первые дни, и он тогда боролся.

А кто не боролся бы? Уилл потерял свой еще не оперившийся бизнес, он потерял ее. И ему было плохо. Девушка перелистнула две страницы и глянула еще на один эскиз – на этот раз комплект вазонов, в изобилии засаженных растениями. Затем она продолжила читать:

«Случилось снова. Разговор за ужином, как всегда, но речь заходит о Лили, и я срываюсь, и ничто не способно это остановить, пока то, что способно, это не останавливает. Затем, позже, снова, и если нет другого способа, что мне с этим делать, бесполезно даже пытаться…»

По спине у Фостер пробежал тревожный холодок. Следующая запись:

«Звонил Чарли. Сказал, есть ответы на все. Брось, Уилл, говорит он. Тебе нет причин бояться. Но это никакой не страх, и он не знает, что это никогда не было страхом, это все внутри, именно там все и происходит».

Где-то снаружи, вдалеке, залаяла собака. Затем, уже совсем близко, заурчал и заглох автомобильный двигатель. Кто-то пять раз с силой нажал на акселератор, в надежде на то, что двигатель заработает. Затем еще кто-то крикнул, мол, хватит, сколько можно, люди еще спят, живо прекрати, идиот гребаный. Но Лили лишь смутно слышала эти слова, равно как и плач неожиданно проснувшегося ребенка. Она читала:

«Поэтому я присмотрелся и понял: оно было все время, презрение, как он и сказал и якобы всегда знал, только он не все знает, я же не могу понять, как, когда, я никогда не понимал этого раньше, только теперь я, наконец, это понял и хочу умереть».

Добравшись до этих слов, Фостер явственно ощутила страх. «Хочу умереть!» – кричали буквы страницы. Девушка поспешно перевернула ее и начала проникновение в сознание человека, которого никогда толком не знала.

Ситаун, Дорсет

Уильям вышел из крохотного магазинчика с едой для завтрака. Ему пришлось ждать до восьми часов. Ровно во столько открывался магазин. Но ничего страшного. Он подождет.

Сев на крыльцо, Уилл принялся любоваться утренним солнцем над гладью залива. Проводил взглядом двух ранних туристов, шагавших по изумрудной зелени восточного склона утеса, что высился над галечным пляжем.

Этот утес был куда более хрупким, чем Голден-Кэп. На нем тут и там виднелись таблички с предупредительными надписями: «С дорожки не сходить», «Опасный обрыв», «Неустойчивый грунт»… Главная опасность заключалась в том, что на первый взгляд утес казался совершенно невинным: пологий подъем, поросший скошенной луговой травой, ведущий к обзорной площадке и лазурному небу. Кое-где были расставлены скамейки для отдыха тех, кто устал от ходьбы. Обидно, правда, что погнутые ветром низкие кусты орешника не помогали укрыться от непогоды.

Уилл глубоко вдыхал утренний воздух. Он снова стал собой прежним. За последние недели – никаких припадков, и причиной тому стал вовсе не ставший едва ли не религиозным ритуалом прием лекарств. Просто он выздоравливал от Лондона, от вторжения в его работу посторонних людей, от давления со всех сторон человеческой массы – тех людей, которых он не знал и которым не мог доверять. А также благодаря тому – и Уилл это
Страница 10 из 42

знал, – что он поселился отдельно от матери.

В этом Лили была права. И в то же время неправа. Он должен был вернуться в Дорсет, чтобы выздороветь, но должен был сделать это самостоятельно, доказать самому себе, что может жить один. Жить в Дорсете без матери. Жить в Лондоне без Чарли и Индии. Не цепляться за Лили, как тонущий человек, который уходит под воду и тащит за собой спасателя.

Он знал лишь то, что ему нужен покой, который может подарить только сельская местность, будь то пологие зеленые холмы с крестьянскими фермами, морской берег с его великолепными утесами и удивительными обнажениями горных пород, глубокие карманы лесов и огромная, прекрасная, опрокинутая чаша голубого неба. Ему нужен Дорсет, чтобы ощутить себя здоровым физически и духовно. Он устал быть бормочущим всякую ересь недоделком, который боится любой тени. Даже собственной. В сельской местности в чулане или под кроватью нет никаких чудовищ. Здесь есть лишь одна только сама сельская местность.

Его мать это знала. И Лили это тоже поймет.

Лили, подумал Голдейкер. Вчера он почувствовал, что способен вернуть ее. Нет, конечно, на это уйдет время, но время у них было, потому что они молоды и впереди у них еще долгие годы.

Ей ничто не мешает закрыть свой салон в Лондоне. И приехать к нему в Дорсет. Более того, он уже присмотрел место для ее тату-салона, хотя пока не сказал ей об этом. Главное, не торопить ее, а лишь нежно увещевать, что теперь у него получалось очень даже неплохо. И Лили поймет, что это ее судьба.

Да, из-за него она пережила жуткое время, но он знал: любовь такой женщины, как Лили, сдается не сразу.

Когда магазинчик открылся, молодой человек купил там все, что нужно для завтрака. Правда, ему пришлось слегка задержаться, чтобы принести для них обоих свежезаваренный кофе. Зная, какой она любит, Уилл специально попросил с молоком, но без сахара, после чего направился с покупками обратно в кемпинг.

Вернувшись, он увидел, что его подруга еще не встала. Бросив пакеты со снедью на землю, Уилл поставил на плоский камень две чашки с кофе и, опустившись на корточки перед входом в палатку, задумался над тем, как ему ее разбудить – лаской, поцелуем в шею?

Но Лили не спала. Он увидел это, как только расстегнул молнию на палатке. Более того, она была одета и сидела по-турецки на своем спальном мешке, нагнув нежную шею. Пробор разделил ее рыжие волосы на две части, открыв глазу белую кожу.

– А, так ты… – начал было Уильям, но ее испуганный возглас не дал ему договорить. Она быстро положила руки на колени, в попытке прикрыть то, что до этого рассматривала. Голдейкер сразу понял, что это. Лили произнесла его имя.

– О боже! – вырвалось у нее, и она мгновенно изменилась в лице, как будто его раскололи молотком.

Уилл со сдавленным криком попятился назад, вон из палатки. Куда бежать, на что смотреть, что делать, кого спросить…

Он бросился вверх по склону в сторону моря.

За два месяца до описываемых событий

Июль, 20-е

Виктория, Лондон

То, что привело инспектора Линли в кабинет суперинтенданта полиции Изабеллы Ардери, не имело ничего общего ни с каким расследованием. Зато имело прямое отношение к тому, что, по идее, вообще не должно было его волновать: сержант Барбара Хейверс вот уже два месяца держится тише воды, ниже травы, не позволяя себе никаких взбрыков.

Заветным желанием Линли всегда было, чтобы его давняя коллега узрела, наконец, свет разума и начала одеваться, говорить и вообще вести себя в манере, призванной снискать одобрение начальства, в чьих руках была ее судьба. И вот теперь он обнаружил, что та версия Барбары Хейверс, которую он все эти годы надеялся увидеть, отнюдь не ровня той Барбаре Хейверс, чье безумное общество неизменно вдохновляло его на их совместные подвиги.

Если честно, она бесила его с того самого дня, когда ее назначили ему в помощь. Увы, беда заключалась в том, что в былые деньки, когда бравада и самоуправство буквально лезли из нее наружу, Барбара была в два раза лучше любого из своих коллег, за исключением разве что сержанта Уинстона Нкаты. Да и тот, по большому счету, был на ее уровне, но ничуть не выше, не считая вкуса в одежде. Но эта, новая, якобы улучшенная версия Хейверс, строго следующая всем правилам?..

Кому стало лучше от того, что теперь она держит все мысли при себе, пока не станет ясно, с какой стороны дует ветер? Меньше всего это шло на пользу интересам установления истины. С другой стороны, до сих пор у Барбары не было абсолютно никакого выбора в том, что касалось линии поведения. А все потому, что в столе Изабеллы Ардери лежал подписанный рукой самой Барбары запрос о переводе, который вмиг отфутболил бы ее в глухомань, на север страны.

Одно неправильное движение – и в документе будет проставлена дата, гарантирующая ей удивительную новую жизнь в Бервике-на-Твиде. Вакансии там, разумеется, не было. Но у Изабеллы имелись свои люди в самых верхах, а как известно, услуга за услугу. Мало кто из главных констеблей[3 - Главный констебль – начальник полиции города или графства в Англии (за исключением Лондона).] в стране отказался бы иметь в своих должниках суперинтенданта лондонской полиции. По этой причине Линли и решил поговорить с Ардери. Он решил попытать счастья – уговорить начальницу отвести дамоклов меч, занесенный над головой Барбары.

Войдя в кабинет Ардери, Линли вежливо спросил, нельзя ли им кое о чем побеседовать.

Изабелла занималась какими-то бумажками, однако тотчас отложила их и с интересом посмотрела на инспектора. Тот знал: начальница, удивленная его почтительным тоном, моментально что-то заподозрила.

Она отодвинула кресло и встала, а затем подошла к довольно старому серванту у дальней стены и, налив из кувшина стакан воды, предложила его Линли. Тот отказался.

– Садись, Томми, – сказала Изабелла, но сама осталась стоять.

Инспектор знал, что, усевшись, сделает ей приятно, ибо тем самым унизит себя как в ее глазах, так и в своих собственных, поэтому не стал торопиться опустить пятую точку на стул. Вместо этого он встретился с ней взглядом. Ардери ждала, когда же он, наконец, примет решение. И он его принял.

– Если ты не против, я постою, – сказал он.

На что она ответила:

– Как хочешь.

Они с ней были одного роста. Он – благодаря наследственности, она – благодаря тому, что носила туфли на двухдюймовых каблуках. Каблуки добавляли ей роста до шести футов и двух дюймов – как у него, и когда он стоял перед ее столом, кончиками пальцев опираясь на столешницу, они могли смотреть друг другу прямо в глаза, зрачок в зрачок.

Линли понимал, что не может, как говорится, сразу взять быка за рога. С другой стороны, какой смысл тратить четверть часа на бессмысленные любезности. И он сказал:

– У меня тут проблема с Барбарой Хейверс, шеф.

Изабелла Ардери прищурилась.

– Что же эта несносная особа натворила на этот раз?

– Ничего. И в этом вся проблема.

– Потому что?..

– Потому что то, что сейчас она делает – если точнее, два последних месяца, – она делает не самым лучшим образом.

– Она приспособится.

– Это меня и беспокоит. То, какой она была и как она работала… Все это исчезает с каждым днем. Эта ее новая версия…

– Мне нравится эта ее новая версия, – не дала договорить инспектору Ардери. –
Страница 11 из 42

Очень приятно знать, что я могу спокойно прийти утром в свой кабинет, и в него никто не ворвется и не станет трезвонить по телефону, требуя моего присутствия в руководящих инстанциях, чтобы обсудить ее последний прокол.

– Но в этом-то вся суть! – воскликнул инспектор. – Чтобы хорошо делать свое дело, приходится время от времени спотыкаться. Стоит же стать излишне осторожным, начать опасаться дисциплинарных взысканий или судебных разбирательств, бояться пройти через внутреннее расследование, или… – Томас помедлил. Если он выложит остальное, начальница мгновенно поймет, что у него на уме, а он не был уверен, что это ему нужно. Изабелла не любит, когда ей дают советы.

– Или? – Ардери поднесла стакан к губам и отпила из него. Пряди ее светлых волос на миг взметнулись, открывая взгляду золотые серьги, затем снова легли на место.

– Или когда тебя силой переводят на новое место, – добавил ее подчиненный, ибо терять ему уже было нечего.

– Ах, вот что! – Изабелла поставила стакан на стол, после чего села и жестом предложила последовать ее примеру. На этот раз инспектор принял предложение.

– Так вот зачем ты пришел, – произнесла Ардери. – Давай не будем топтаться на месте и избавим друг друга от пустопорожней болтовни. Мне и так ее хватает, когда я разговариваю с отцом моих сыновей. Ты хочешь, чтобы я аннулировала запрос о переводе сержанта Хейверс на новое место?

– Думаю, так было бы лучше для всех.

– А вот меня, Томми, такое положение вещей вполне устраивает.

Линли подался вперед, к ее столу. В ответ на его движение суперинтендант невольно отпрянула назад.

– Этот самый запрос о переводе, который ты заставила ее подписать, мешает ей работать в лучшем ее стиле, с полной самоотдачей, – заявил Томас. – Думаю, тебе было прекрасно известно, к чему это приведет, когда ты вынудила ее поставить под этой бумажкой подпись.

– Мы с тобой по-разному трактуем понятие «ее лучший стиль». Для меня «ее лучший стиль» – это роль осведомителя желтой газетенки…

– Шеф, она лишь намеревалась…

– Не считай меня дурочкой. Ты не хуже меня знаешь, что Барбара сливала информацию газете «Сорс», что она злоупотребляла служебным положением. Будучи офицером лондонской полиции, она имела наглость проводить собственное расследование, не подчинялась приказам и даже самовольно ушла в отпуск. Уехала, черт возьми, за границу и вляпалась в неприятности в чужой стране.

– Я ничего не отрицаю. Но и ты, как никто другой, знаешь, что такое постоянно работать под зорким оком начальства. Когда тебя постоянно разглядывают в увеличительное стекло, когда ты знаешь, что одно неосторожное движение – и тебя переведут на другое место или вообще дадут коленом под зад…

– Сержанту Хейверс следовало бы подумать об этом раньше, прежде чем она отправилась в Италию, не потрудившись оформить отпуск, прежде чем подробности расследования стали известны этому мерзкому журналюге, ее дружку, прежде чем она вынудила меня перевести на другое место другого инспектора лишь потому, что она, видите ли, не уживалась с ним в одном отделе.

– Думаю, ты прекрасно знаешь, что он ей никакой не «дружок».

– Кто?

– Тот журналист. Что же касается перевода Джона Стюарта в другой отдел, ты ведь не станешь отрицать, что он сам подписал себе приговор.

– На счету у твоей Хейверс чертова дюжина дурацких выходок, которые возмутили не только меня, но и вышестоящее начальство. Ты сам отлично это знаешь.

– Я бы сказал, что это преувеличение, – заметил Линли.

– Свой сарказм оставь при себе, Томми. Он тебе не идет.

– Извини, – сказал инспектор.

– Хочешь ты того или нет, но придется довольствоваться нынешним положением дел, да и ей тоже. Если Барбара не способна работать в команде, равно как и подчиняться известным требованиям в том, что касается поведения, то пусть ищет себе другую работу. Кстати, я могла бы предложить ей несколько вариантов трудоустройства, но все они связаны с овцами и Фолклендскими островами. Боюсь, правда, что мои вакансии вряд ли покажутся ей привлекательными. Впрочем, довольно. – Изабелла встала, и Линли понял, что разговор окончен. – У тебя еще есть ко мне вопросы? Меня ждут дела, да и Барбару тоже. Надеюсь, она уже явилась на работу. Причем вовремя, хорошо одетая и готовая выполнить любое порученное задание.

Этого Томас не знал. Сегодня утром он еще не видел сержанта Хейверс. Тем не менее Линли не моргнув глазом солгал суперинтенданту – мол, да, так и есть, хорошо одетая и готовая выполнить любое поручение, Барбара Хейверс уже на работе.

Виктория, Лондон

Линли шел по коридору, направляясь к себе в кабинет, когда услышал у себя за спиной Доротею Гарриман. О ее приближении возвестила морзянка каблуков-шпилек по линолеуму пола, а также ее привычка обращаться ко всем коллегам исключительно по фамилии и званию.

– Детектив-инспектор Линли! – окликнула она его.

Томас обернулся, и Доротея тоже воровато оглянулась.

Он подождал, пока она его догонит. Взгляд, брошенный ею в направлении кабинета Ардери, подсказал ему: эта дама – секретарша их отдела – явно не отказала себе в удовольствии подслушать разговор между ним и суперинтендантом. Впрочем, Линли удивился бы, будь это не так. Ди Гарриман хорошо знала: в том, что касалось полицейской службы, информация решает все, даже на секретарском уровне.

– Мы можем поговорить? – спросила она и указала на один из лестничных колодцев в центре здания, излюбленное укрытие здешних курильщиков. Те наведывались сюда, чтобы тайком сделать пару затяжек, которые придадут им сил продержаться до того момента, когда можно будет вынырнуть из офиса и, отойдя на необходимое расстояние от входа, раскуриться по полной. Линли последовал за женщиной в дверь.

Два констебля в форме стояли на площадке, скармливая монеты торговым автоматам и ведя разговор о некоем «мерзком ублюдке», который «получил по заслугам, если хочешь знать мое мнение». Доротея дождалась, когда те купят все, что им нужно, и спустятся этажом ниже. Подождав, когда внизу за ними захлопнулась дверь, она заговорила.

– Не хочу сообщать дурные известия, но раз вы все равно ходили к ней… – начала она.

– Господи, надеюсь, я не подтолкнул Ардери к тому, чтобы перевести Барбару в другое место?

– Нет, конечно же. Но будьте спокойны: она этого не сделает, если только детектив-сержант Хейверс сама не подтолкнет ее к этому шагу.

– Вы же знаете Барбару! От нее можно ждать чего угодно. Она в два счета может перейти любые границы, слететь с катушек…

– Вы пытались предотвратить то, что вам кажется неизбежным, – заявила Гарриман. – По крайней мере, я так поняла. Уверяю вас, на самом деле в этом направлении никаких изменений не предвидится, инспектор. – Доротея указала на путь, который она проделала от кабинета Изабеллы, после чего продолжила: – Она считает, что поступила правильно. На попятную она не пойдет.

– Если только не произойдет чуда. Я же пока таковых не видел, – согласился Линли.

– А вообще, детектив-сержант Хейверс выглядит теперь чуть более собранной, вы не находите?

– Дело не в ее внешнем облике. Вы наверняка это слышали.

Доротея опустила глаза, изображая смущение. Впрочем, Томас отлично знал: эта молодая особа не считает для себя
Страница 12 из 42

зазорным подслушивать под дверью – умение, в котором ей не было равных.

– Согласна, – сказала она, – в ней нет больше того задора, той искорки, что раньше. Сейчас детектив-сержант Хейверс… уже не та, прежняя детектив-сержант Хейверс. Лично мне даже как-то грустно.

– Пожалуй, я соглашусь с вами, Ди. Но помимо попытки уговорить суперинтенданта не давать хода этому рапорту…

– Чего она никогда не сделает.

– …я понятия не имею, как вернуть Барбару в прежнее состояние, когда ее мозг извергал идеи подобно вулкану, и чтобы при этом этот самый ее мозг не соблазнял ее самовольничать, игнорируя приказы начальства. – Линли вздохнул и посмотрел на свои ботинки, которым, как он заметил, не помешала бы основательная чистка.

– Вот об этом я и хотела поговорить с вами, – призналась Доротея.

– О том, как вновь сделать из Барбары конфетку?

– Можно сказать и так.

– Это как понимать?

Секретарша разгладила несуществующую морщинку на шве своего платья.

Кстати, сегодня на ней было яркое летнее, все в оборках и рюшах, платье и ярко-розовый полукардиган, стиль которого покойная жена инспектора определила бы без колебаний. Увы, сам он сделать этого не мог. Наряд был слишком праздничным для будничного дня в лондонской полиции, но Доротее он очень шел.

– Так, – сказала она. – Похоже, детектив-сержант Хейверс жутко несчастна. Ее не узнать. Она как маятник, который качнулся слишком сильно в одну сторону и теперь слишком сильно качнулся в другую.

– Весьма удачное сравнение, – согласился Линли.

– Лично я считаю, что решение проблем, которые возникли у нее на службе, было всегда, хотя я почти уверена, что оно вам вряд ли понравится, если я о нем расскажу. Думаете, стоит?

– Давайте, а там видно будет, – улыбнулся Томас.

– Ну, хорошо. Дело вот в чем. Она зациклена. Она всегда была зациклена. Она… давайте назовем это сверхзацикленностью. Раньше это касалось только ее работы, расследований и тому подобного. Теперь же она зациклена на том, чтобы не навлечь на себя гнев суперинтенданта Ардери.

– Поскольку в столе у Ардери лежит ее рапорт, я склонен согласиться с таким мнением.

– Значит, этому явно есть причина, вам не кажется?

– Чему?

– Ее сверхзацикленности.

– Я бы сказал, что причина заключается в нежелании Барбары оказаться в Бервике-на-Твиде. Я бы не стал осуждать ее за это.

– Согласна, но это лишь половина дела, детектив-инспектор. Остальное – это то, о чем она не думает. А ведь если об этом думать, это помогло бы ей снять напряжение от мыслей о переводе на север. Так ведь?

– Более или менее согласен, – осторожно произнес Линли. Интересно, куда клонит его собеседница? – Ну, так скажите мне, о чем она не думает и о чем ей следует думать?

Доротея, похоже, искренне удивилась его вопросу.

– Господи, да об этом все только и думают, детектив-инспектор!

– Я заинтригован. Продолжайте.

– Секс, – лаконично ответила Гарриман.

– Секс. – Томас оглядел лестничный колодец, подчеркивая важность того, что собрался сказать. – Доротея, следует ли нам продолжать этот разговор?

– По-вашему, сейчас все помешались на харассменте? Детектив-инспектор Линли, давайте оставим на время политкорректность и посмотрим правде в глаза. – Рукой с наманикюренными пальцами секретарь обвела лестничную клетку, давая понять, что имеет в виду лондонскую полицию в целом. – Детективу-сержанту Хейверс следует думать об этом подобно всему остальному человечеству. Ей же всегда этого не хватало. Из чего следует, что ей нужно почаще думать о чем-то другом, кроме работы и грозящего ей перевода на север. Секс – лучшее лекарство от ее проблем. Подозреваю, что вы знаете это не хуже, чем я. Называйте это любовью, романтическими отношениями, деланием детей, поиском родственной души, желанием остепениться, – да как угодно! В конечном итоге все это сводится к одному. К партнеру. Детективу-сержанту Хейверс необходима отдушина. Некто особый в ее жизни, чтобы ее мир не сводился только к стенам этого здания.

Линли пристально посмотрел на свою собеседницу.

– Вы предлагаете Барбаре найти мужчину. Я вас правильно понял? – уточнил он.

– Да. Ей нужна интимная жизнь. Нам всем нужна интимная жизнь. Скажите, у детектива-сержанта Хейверс таковая когда-нибудь была? Вам даже не нужно отвечать на этот вопрос. Не было. А потом мы удивляемся, почему она вечно во что-то вляпывается…

– Ди, вам никогда не приходило в голову, что не каждая женщина на нашей планете хочет мужчину или нуждается в нем?

Доротея сделала шаг назад и нахмурила лоб.

– Господи, детектив-инспектор, вы что же, утверждаете, что сержант Хейверс – бесполое существо? Нет? Тогда что? Кто она?.. Не смешите меня. Никогда не поверю. Потому что она и этот профессор, ее сосед, у которого очаровательная маленькая дочка… – Гарриман умолкла и задумалась. – С другой стороны, ее прическа… И это странное отсутствие интереса к косметике… И ее абсолютно жуткий стиль в одежде… И все же…

– Мы угодили в кроличью нору? – спросил Томас. – Или это просто интригующая иллюстрация случайных мыслей?

Секретарша смутилась, что было ей совершенно не свойственно, однако героически взяла себя в руки.

– Неважно. Все поддается решению, – загадочно произнесла она. – Но давайте для примера воспользуемся ее другом профессором.

– Таймулла Ажар, – напомнил ей Линли. – Дочь зовут Хадия. Они были соседями Барбары. В качестве примера чего они нам нужны?

– Того, что ей нужно, – заявила Доротея. – Что могло быть, останься они в Англии.

– Барбара и Ажар, – уточнил Линли, дабы удостовериться, что он правильно ее понял. – Что у них могло бы быть. Вместе.

– Именно.

– Секс.

– Да. Секс, отношения, любовный роман, интрижка. Пойди все таким образом, поверьте, она была бы другой женщиной. А ведь это как раз то, что ей нужно – быть другой женщиной. И чтобы помочь ей стать такой? В конце концов, это довольно… В общем, я могла бы оказать помощь.

Инспектор испытал прилив скепсиса.

– Как вы знаете, Ажар и его дочь сейчас в Пакистане, – напомнил он собеседнице. – Насколько мне известно, возвращаться они пока не собираются, Барбара же туда не поедет. Что именно вы предлагаете? Надеюсь, вы не пошлете Барбару на «свидание вслепую»? Что угодно, но только не это.

– Я вас умоляю! Детективу-сержанту Хейверс не нужны никакие «свидания вслепую». Нет. Ситуация, которую мы с вами рассматриваем… здесь нужно действовать незаметно, окольными путями. – Доротея развернула плечи и гордо вскинула голову. – Инспектор, предлагаю вам доверить это дело мне.

– С какой целью? – осведомился Линли.

– С очевидной, – объявила Гарриман. – Той, что, конечно же, принесет ей любовь – в любой форме, какую та способна принять.

– И вы считаете, что это что-то изменит? – по-прежнему сомневался Томас.

Доротея одарила его проницательной улыбкой.

– Доверьтесь мне, – сказала она.

Июль, 23-е

Бишопсгейт, Лондон

Выйдя на станции «Ливерпуль-стрит», Барбара Хейверс спросила себя – какого черта я согласилась на эту авантюру с Доротеей Гарриман? У них с секретаршей отдела имелось только одно общее: две Х-хромосмы – и любое постижение глубин или мелководья их личностей было неспособно изменить сей непреложный факт. Кроме того, Доротея
Страница 13 из 42

отказалась сообщить конечный пункт их совместной вылазки. Сказала лишь: «Мы начнем с Ливерпуль-стрит, детектив-сержант Хейверс. Я имею в виду вокзал. Мы встретимся там и решим, куда нам отправиться дальше. Но сначала я должна заскочить в одно место на Вентворт-стрит. Вы там были?..»

Позже Барбара поняла: невинность этого вопроса должна была ее насторожить. Увы, в тот момент она не увидела в нем ничего, кроме предложения Доротеи Гарриман вдвоем скоротать свободные от службы часы. Поскольку в день и час предполагаемой вылазки в город она была ничем не занята – впрочем, была ли она в данный момент своей жизни занята хоть чем-нибудь? – Барбара пожала плечами и сказала, что Вентворт-стрит ее вполне устраивает, но нет, она там никогда не была. Она понятия не имела, что можно ожидать в этом районе Лондона, не считая взбесившихся экскаваторов и подъемных кранов и вечного грохота строительных работ. Но в любом случае приглашение составить компанию Доротее Гарриман было ей в новинку.

Хейверс не помнила, когда в последний раз была на вокзале Ливерпуль-стрит, но когда, выйдя из метро, оказалась в огромной его пасти, она точно знала, что раньше это место было совершенно другим. Теперь же это был гигантский торговый центр, совмещенный с вокзалом. Из динамиков гремели объявления, мимо нее куда-то спешили люди с сумками, портфелями и рюкзаками… Полицейские в форме расхаживали туда-сюда, выглядывая потенциальных террористов среди проходивших через рамки металлоискателей мужчин и женщин, молодых и взрослых, пенсионеров и девушек-подростков с пакетами в половину человеческого роста в одной руке и смартфоном в другой.

Они договорись встретиться в цветочном магазине, который, как заверила Барбару Доротея, та найдет без особых хлопот. Так оно и оказалось. Подойдя, сержант увидела секретаршу отдела, без зазрения совести флиртующую с неким джентльменом далеко уже не первой молодости, который пытался вручить ей охапку тубероз.

Хейверс подошла к ним и извинилась за опоздание, сказав в свое оправдание то, что любой лондонец, который пользуется метро, уже давно ожидал услышать, когда кто-то опаздывал на встречу или свидание: «Северная линия. Там на платформе когда-нибудь начнется бунт».

– Ничего страшного, – ответила ей Гарриман и, помахав древнему джентльмену, взяла Барбару под руку и доверительно сообщила: – Я успела выпить латте с обезжиренным молоком, купить новые трусики и отклонить непристойное предложение семидесятилетнего лорда. Вы заметили, что мужчины никогда не принимают близко к сердцу факт своего старения? Зато нас, женщин, постоянно бомбардируют напоминаниями о том, что средний возраст не за горами и мы даже не заметим, как возле глаз появятся морщинки?

Барбара не заметила. Ей никогда не делали предложений, пристойных или непристойных. Что же касается морщинок, то до сего времени ее попытки избежать их ограничивались рассматриванием себя в зеркале не дольше, чем то было нужно, чтобы разглядеть застрявшие между передними зубами частички шпината, в тех редких случаях, когда она ела шпинат.

Они зашагали наверх, к выходу, куда поднимались сразу несколько эскалаторов. Хейверс бросила взгляд на наряд Доротеи, не иначе как предназначенный специально для похода в Восточный Лондон: симпатичные зауженные книзу синие брючки и коричневые с белым балетки. Брючки дополняла футболка в красно-белую полоску и сумочка в тон обуви. Короче, в выходные дни Доротея Гарриман выглядела столь же стильно, что и в дни рабочие.

В отличие от нее, Барбара восприняла слово «вылазка», которое употребила ее спутница, буквально и оделась соответствующим образом: спортивные брюки на кулиске, футболка с броской надписью «Ты разговариваешь сам с собой или делаешь вид, будто я слушаю?» и – по случаю прогулки с коллегой – новые кроссовки. То, что это были высокие кроссовки с леопардовым принтом, кое о чем говорило. По крайней мере, надевая их, сержант именно так и думала. Теперь же ей казалось, что они слегка… не в тему, если можно так выразиться.

Ладно. Проехали. Слишком поздно что-то менять, решила Барбара. Она поспешила вслед за Доротеей к эскалатору и еще наверху решила отпустить ей комплимент. Она сказала секретарю – что потребовало от нее подобрать точное слово, – что та выглядит «потрясно». Гарриман любезно ее поблагодарила, пояснив, что это все ради Вентворт-стрит.

Хейверс была ошарашена.

– Надеюсь, вы не хотите сказать то, что, по-моему, вы хотите сказать? – уточнила она с подозрением.

– Что именно? – уточнила, в свою очередь, ее собеседница.

– Что вы собрались меня преобразить. Это мы уже проходили, Ди. Дохлый номер.

– Господи, нет же! – ответила Доротея. – Я и не думала. Просто завтра днем я приглашена на вечеринку на свежем воздухе и мне совершенно нечего надеть. Ничего, что я не надевала бы в тысячный раз. Это всего пять минут!

– А после этого?

– Если не ошибаюсь, сегодня в Спиталфилдс работает блошиный рынок. Вас интересуют такие рынки, сержант?

– Разве я похожа на человека, который интересуется блошиными рынками? – спросила Барбара. – Признайтесь, Ди, что вы задумали?

– Ничего, – ответила Гарриман и, сойдя с эскалатора, направилась к выходу. Однако она была вынуждена остановиться, когда ее коллега чуть более настойчиво окликнула ее по имени.

– Надеюсь, вы не собралась взять меня на поруки? – строго спросила Барбара. – Или это чей-то приказ? Ардери сказала вам: «Сделайте что-нибудь с сержантом Хейверс, потому что с ней не всё в порядке». И вы спешите встать перед ней по стойке «смирно».

– Вы шутите: что такого я могу «сделать» с вами? Пойдемте дальше, хватит упираться! – заявила Доротея и, на всякий случай взяв свою спутницу под руку, потащила ее дальше.

Вскоре они были в Бишопсгейт, где современный лондонский Сити с его огромными стеклянными башнями неумолимо наползал на Лондон довикторианской эпохи. Точнее, на ту его часть, что именуется Спиталфилдс. Здесь необузданный капитализм делал все для того, чтобы уничтожить историю столицы. Там, где к облакам не успели взмыть новые небоскребы транснациональных корпораций, сетевые магазины, принадлежавшие неизвестным транснациональным магнатам, делали практически то же самое.

Тротуары были запружены людьми. Как и проезжая часть. Но эти толпы нисколько не мешали Доротее. Все так же держа Барбару под руку, она легко прокладывала путь в массе пешеходов, машин, автобусов и такси, если им требовалось перейти на другую сторону улицы. Хейверс ожидала, что она вот-вот нырнет в один из магазинов, мимо которых они проходили, но нет. Вместо этого минут через пять марш-бросок по местным улицам, которые с каждым разом становились все у?же и у?же, вывел их из этого гигантского человеческого муравейника, и они вновь оказались в Лондоне другого столетия.

Внезапно перед ними во всем своем закопченном кирпичном великолепии возникли дома XVIII и XIX веков. В некоторых имелись жилые квартиры, другие оказались сомнительного вида торговыми заведениями. Лавки, где продавались яркие сари, подозрительного вида парикмахерские салоны со средиземноморскими названиями, уцененки, пабы под названием «Ангел» или «Свинья и свисток», кафе, в которых кофе подавали белым или черным,
Страница 14 из 42

заливая кипятком из чайника растворимый порошок. Через сотню ярдов раскинулся рынок под открытым небом. Прилавки здешних торговцев поражали разнообразием товара. Тут можно было купить все, от деловых костюмов в тонкую полоску до эротического нижнего белья. Торговали здесь и готовой едой: в воздухе витали ароматы карри, тмина, горячего масла и рыбы.

Окинув взором рынок, Доротея с нескрываемым удовольствием вздохнула.

– Знаю, вы всегда задавались вопросом, – сказала она, обращаясь к Барбаре. – Но я не люблю распространяться на эту тему. Мало ли что могут подумать люди.

Хейверс недоуменно насупила брови. О чем это она?

– Вот так я одеваюсь, – продолжила Гарриман, указав на бесконечные ряды торговцев одеждой, что, подобно реке, протянулись вдоль улицы. – Двенадцать фунтов за платье, сержант. Двадцать за костюм. Тринадцать за пару обуви. Относив один сезон, можно их выбросить, потому что они, того и гляди, сами скоро развалятся.

Барбара перевела взгляд с торговых рядов на свою спутницу и покачала головой.

– Я вам не верю, – сказала она. – Вы такое не носите, Ди.

– Конечно, иногда бывает и фирменная вещь, – согласилась Доротея. – Без них нельзя, ведь так? Всегда нужно иметь теперь что-то приличное, что не раз пригодится. Но все остальное – здесь. Дешево сшито и дешево продано, но… – Секретарь многозначительно подняла палец. – Вы даже не представляете, какие чудеса творит с вещью хороший паровой утюг! А пуговицы! Прежде чем что-то надеть, важно поменять пуговицы и подобрать нужные аксессуары.

Спиталфилдс, Лондон

Барбара сомневалась, что медленное прочесывание рынка доставит ей удовольствие – кстати, как вскоре выяснилось, это был знаменитый рынок Петтикоут-лейн. Она не стала мешать Доротее Гарриман в ее охоте за шмотками.

Повторив, что ей требуется платье для предстоящей садовой вечеринки, секретарша добавила к своему рассказу тот факт, что на этом мероприятии будет присутствовать Некий Молодой Банкир. Она твердо решила обратить на себя его внимание. Если детектив-сержант Хейверс согласна молча постоять рядом и понаблюдать, то она не станет возражать.

С другой стороны, если детектив-сержант хочет самостоятельно что-то для себя выбрать, она с радостью порекомендует ей свою любимую лавку, где семья из шести бывших граждан Бангладеш зарабатывает на жизнь изготовлением подделок модных брендов, какие носят знаменитости и пара-тройка модниц из числа членов королевской семьи.

– Я не знаю, как они это делают, – объяснила Доротея. – Не иначе как с помощью хакеров. Стоит кому-то что-то надеть на премьеру фильма, на скачки в Аскоте или для визита в Белый дом, как здесь эту вещь можно найти уже через пять дней. Виртуозная работа. Ну так как, пойдете походите одна – или составите мне компанию?

– Пойду похожу одна, – заверила ее Барбара. Гарриман моментально просияла, однако ее спутница поспешила добавить: – Вон там. – И она указала на продовольственные ряды.

Доротея вздохнула.

– Не поверю, что вы настолько безнадежны, как вы пытаетесь в том меня убедить, детектив-сержант Хейверс, – сказала она.

– Думайте, что хотите, – ответила Барбара и с этим словами удалилась изучать съедобные дары Гулстон-стрит. Те были представлены в изобилии, разнообразны и буквально умоляли их купить.

Она брела по улице, поглощая вторую порцию цыпленка из ресторана индийской кухни, когда наткнулась на витрину магазина одежды, которая буквально выросла перед нею в конце переулка. Заведение называлось «Убойная киска», и его витрина была полностью отдана футболкам.

С бумажной тарелкой в руке сержант подошла ближе, чтобы рассмотреть товар. Увы, все футболки, как назло, были черными, с довольно неприличными рисунками и надписями, что делало их непригодными для носки. Куда в такой пойдешь? Разве что в гости к матери, чье нынешнее умственное состояние не позволит ей по достоинству оценить всю тонкость этих двусмысленностей.

Ладно, фиг с ними, с футболками, подумала Барбара. Она уже собралась отойти от витрины, но тут ей в глаза бросился красочный плакат, прилепленный к витринному стеклу. Плакат сообщал о выходе в свет книги и встрече с ее автором. «В поисках мистера Дарси[4 - Один из главных героев романа Дж. Остин «Гордость и предубеждение» (1813).]. Миф о счастливой супружеской жизни», – было написано крупными буквами вверху. Ниже стояло имя автора, Клэр Эббот, и сообщалось, что она будет выступать перед читателями в институте Бишопсгейта. В первую очередь приглашались женщины. Мужчинам предлагалось рискнуть и присоединиться к ним.

Лондон, Спиталфилдс

Барбара решила посетить это мероприятие по двум причинам. Первой стал поздний ленч на рынке Спиталфилдс в обществе Доротеи. Расположившись в небольшом кафе за стильным металлическим столиком на похожих на вытянутые дуршлаги стульях, они утоляли голод фирменными блинчиками. Изящно развернув бумажную салфетку, Гарриман повела разговор, которого ее спутнице удавалось избегать всю свою взрослую жизнь. Нанизав на вилку кусок блинчика с начинкой из курятины и спаржи, она сказала Барбаре:

– Детектив-сержант, хочу спросить у вас напрямую: когда у вас в последний раз был приличный перепихон? Со стонами, всхлипами, с хватанием за спинку кровати. Этакий эротический опус, которым дирижировал мужчина, знающий толк в этом деле. Это, разумеется, исключает лиц мужского пола из числа посещавших частные школы. Вы понимаете, что я имею в виду.

Доротея какое-то время терпеливо жевала, пока сидящая рядом с нею женщина тянула с ответом, глядя на мать с ребенком за соседним столиком. В данный момент там кипела битва двух воль в отношении игрушечного грузовичка, который малышу хотелось покатать по тарелке с едой. Не дождавшись ответа, секретарь сказала:

– Не заставляйте меня клещами вытаскивать из вас правду.

Эти слова она подкрепила бесцеремонным хлопком по руке своей спутницы.

Барбара повернулась к ней.

– Никогда, – произнесла она.

– Никогда – в смысле, что вы никогда не ответите, или никогда… ну вы понимаете…

– В последнем смысле.

– Так вы?.. Вы хотите сказать, что вы девственница, я правильно поняла? Конечно же, нет! – Доротея наклонила голову и смерила коллегу пристальным взглядом. Написанный на ее лице ужас свидетельствовал о том, что ее осенила некая мысль. – Так оно и есть. Боже… Неудивительно. Какая глупость с моей стороны! Когда детектив-инспектор Линли сказал, что…

– Инспектор? О, какая прелесть! Вы с инспектором Линли обсуждаете мою интимную жизнь? – возмутилась Хейверс.

– Нет-нет-нет! Я лишь хочу сказать, что он тревожится за вас. Ваши друзья уехали в Пакистан. Мы все тревожимся за вас… В любом случае, давайте сменим тему разговора.

– Ди, это бесполезно. И вы сами знаете это, потому что вы не идиотка. Давайте называть вещи своими именами. Я работаю с утра до ночи. И когда дело касается секса, то я…

– Только не говорите то, что собираетесь сказать. Еще никто на этой грешной земле не был занят настолько, чтобы не найти времени для секса, – возразила Доротея. – Боже праведный, детектив-сержант, сколько на это нужно? Минут десять? Двадцать? Тридцать, если захотите еще принять душ? – Она подумала и добавила: – Допустим, час, если вам требуется
Страница 15 из 42

продолжительная прелюдия. Но дело в том…

– …что мы собрались сменить тему разговора, – напомнила ей Барбара. – Давайте лучше поговорим о кинофильмах. О телепередачах. Или о книгах. О знаменитостях. О ком-нибудь из королевской семьи, с огромными передними зубами или без. Выбирайте. Я готова поддержать тему.

– Тогда последний вопрос. Вам нужен мужчина? Вы хотите иметь жизнь вне стен управления лондонской полиции?

– Полицейские оставляют после себя разрушенные браки, – заметила Хейверс.

– Вы только посмотрите на своих коллег!

Барбара взяла в руки меню, чтобы изучить, что еще в нем есть. В данный момент ей явно не помешал бы еще один блинчик, а то и целый десяток.

Увы, ее собеседница упрямо гнула свою линию.

– Господи, я же не о браке! Разве я замужем? Разве я похожа на замужнюю женщину? Разве, глядя на меня, скажешь, будто я отчаянно хочу замуж?

– Если честно? Да, скажешь. Кто из нас час назад щебетал о каком-то типе, на которого нужно произвести впечатление на вечеринке?

– Вообще-то… Допустим, я так сказала. Но цель ведь в другом: произвести впечатление, назначить свидание, перепихнуться – и все. И если это приведет к чему-то большему, я не против. В конце концов, нам всем хочется замуж.

– Нам всем?

– Естественно. Мы врем самим себе, когда говорим, что нам это не нужно.

– Я не вру.

– И я должна в это поверить?

– Брак – это не для всех, Ди.

– Чушь собачья.

Барбара встала из-за стола и подошла к стойке заказов.

– Хочу еще один блинчик, – пояснила она по пути туда.

Когда же сержант вернулась к столу, то поняла: резко оборвав обсуждение своей интимной жизни, она лишь подарила себе паузу в их назревающем конфликте.

Сиденье ее стула – еще недавно занятое ее внушительной попой – теперь было занято не менее внушительным пакетом. Хейверс подозрительно прищурилась, а затем ее взгляд переместился с пакета на Доротею.

– Мне пришлось это купить, – сказала та. – Я знаю, оно вам пойдет. Вы не должны спорить со мной, детектив-сержант Хейверс.

– Вы же обещали, Ди, что не станете даже пытаться меня переделать.

– Знаю, знаю. Но когда я увидела эти… кстати, вы ведь тоже упомянули сегодня мою одежду. Я лишь хотела, чтобы вы поняли: легкая небрежность – это не… Послушайте. Это всего лишь брюки, жакет и рубашка. Просто примерьте их. Расцветка ваша, обещаю вам, жакет будет сидеть как влитой, а брюки…

– Прекратите. Прошу вас. Ну, хорошо, если я скажу, что примерю все это, вы отстанете от меня? – Не дожидаясь ответа, Барбара столкнула пакет на пол и вытащила из сумки кошелек. – Сколько вы заплатили?

– Боже мой, нет! – запротестовала Гарриман. – Это мой подарок, детектив-сержант.

Это положило конец спору. Вернувшись в тот вечер домой, Хейверс засунула пакет с одеждой под диван и выбросила случившееся из головы. Сотрудница полиции вообще забыла бы о злосчастном походе в Спиталфилдс, если бы не «Радио-4», которое она включила, прежде чем приступить к стирке трусов в кухонной раковине. Натянув веревку для просушки, Барбара полоскала исподнее в пене из жидкости для мытья посуды, когда до нее донесся заливистый голос радиоведущего, обращенный к гостю студии:

– Все это, конечно, замечательно, но вы, как мне кажется, оспариваете естественный порядок вещей. Поэтому хочу спросить вот о чем. В какой момент это становится или позой ради славы, или громким заявлением своей позиции?

Ведущему ответил резкий женский голос. Причем не проговорил, а, скорее, пролаял:

– Естественный порядок вещей? Мой дорогой, со времен трубадуров западная цивилизация побуждала женщин верить в то, что «однажды ко мне явится мой прекрасный принц», что вряд ли естественно, а также в то, что – более, чем что-либо другое, – делало женщин зависимыми, необразованными, плохо информированными и готовыми на все, от бинтования ног, как в Китае, до удаления ребер с тем, чтобы получить талию пятилетней девочки и усладить мужской взор. Нам предлагают инъекции, позволяющие скрыть морщины на лице, одежду, по своему удобству напоминающую «ласковые объятья» боа-констриктора, в которую мы должны втискивать жир на боках, краску для волос для борьбы с сединой – мы всегда должны выглядеть молодо – и самую неудобную в истории обувь, потворствующую странным фантазиям, таким, как облизывание лодыжки, сосание пальцев ног, и – уж поверьте! – телесные наказания мальчиков.

Радиоведущий усмехнулся.

– И все же женщины сами идут на подобные жертвы, – заметил он. – Никто их не заставляет. Они платят деньги. Или снимают их с кредитной карточки, в надежде на то…

– Это не надежда. Что я и пытаюсь показать. Это бездумное, механическое поведение, призванное произвести результат, которого, как им внушили, они непременно должны добиться.

– Но мы ведь говорим не о рабах, мисс Эббот. Вряд ли вы станете спорить с тем, что они – добровольные участники… Ведь их никто не принуждает. Разве можно назвать это порабощением? По-моему, нет.

– Какой выбор есть у женщин, если их постоянно бомбардируют образами, которые впечатываются в их сознание с того момента, когда они впервые берут в руки журнал или пульт от телевизора? Женщинам с младенчества внушают, что без мужчины они ничто и что они еще более ничтожны, если в течение шести месяцев после захвата «своего» самца у них в животе не завелся «пузожитель» – Господи, кто придумал это дурацкое слово? И чтобы обзавестись требуемым мужчиной и требуемым пузом, они, черт побери, уходя утром из дома, должны иметь идеальную кожу, белые зубы, ресницы, в меру длинные, в меру изогнутые и в меру черные, а все потому, что вдруг возле их порога им встретится ожидающий их прекрасный принц с охапкой роз.

– Однако вы сами дважды были замужем. Что, если ваша нынешняя позиция – это лишь следствие вашего разочарования неудачными браками?

– Разумеется, можно считать и так, – согласилась собеседница ведущего. – Можно также сказать, что моя нынешняя позиция есть следствие того, что благодаря личному неудачному опыту с моих глаз спала заслонявшая их ранее пелена. Ко мне пришло понимание того, что замужество и материнство, слепо выбранные с целью удовлетворить чье-то определение успешной жизни или же выбранные без учета других вероятностей, лишают женщину тех самых возможностей, которые позволяли мужчинам доминировать над ними, начиная с библейских времен райского сада. Моя позиция следующая: женщины должны иметь право выбора, причем делать это следует с открытыми глазами, хорошо представляя себе все его последствия.

– Что, по-вашему, не включает в себя «они жили долго и счастливо»…

– Поверьте мне, когда Золушка впервые услышит, как ее прекрасный принц шумно пукнет, идею счастливой семейной жизни можно смело сливать в унитаз.

Радиоведующий расхохотался.

– Думаю, на этом можно поставить точку. Мы разговаривали с иконой феминизма Клэр Эббот о ее противоречивой книге «В поисках мистера Дарси. Миф о счастливой супружеской жизни». Завтра вечером в половине восьмого мисс Эббот выступит в Бишопсгейтском институте на встрече с читателями. Приходите туда пораньше, чтобы занять места. Что-то подсказывает мне, что там соберется толпа…

Июль, 24-е

Лондон, Сити

Через восемь месяцев после того, как она ушла от мужа, Индия Эллиот
Страница 16 из 42

вновь взяла себе девичью фамилию. А все потому, что за две недели до этого она согласилась на второе свидание с мужчиной, с которым познакомилась в автобусе, возвращаясь из клиники в Сент-Дунстан-Хилл в свой задрипанный домишко в Камберуэлле. До этого она носила имя Индия Голдейкер, хотя, если честно, это сочетание ей никогда не нравилось. Фамилию мужа она взяла лишь потому, что на этом настоял Чарли, когда она выходила за него замуж.

– Дорогая, если не изменить фамилию, согласись, какая из тебя замужняя женщина? – кажется, так он сказал, наполовину в шутку, наполовину всерьез. – Нет, ты, конечно, замужем, но оставить девичью фамилию – это все равно, что прятать этот факт от всего мира.

В общем, она уступила ему. Ведь если Чарльз на чем-то настаивал, он всегда добивался своего. В конце концов, что такое фамилия? Сущая мелочь. Так что какая разница? Чарли было приятно, что Индия взяла его фамилию, ей же хотелось его порадовать.

Поначалу их отношения складывались идеально, и все остальное тоже было близко к совершенству. Но теперь, все эти восемь месяцев после того, как ушла от него, Индия знала, что проявила излишнюю уступчивость в браке. Она также была вынуждена признать, что была абсолютно очарована матерью своего любимого.

В первый раз, когда Чарли представил ее Каролине Голдейкер, Индии показалось, что ею восхищаются, что ее обнимают искренне и что ей очень рады. В тот день в Дорсете, когда Чарльз отправился в пекарню отчима посмотреть новый нагревательный элемент для огромных печей, Каролина доверительно сообщила Индии за чаем, как она рада, что «Чарли наконец-то кого-то нашел, после всех его долгих колебаний и нерешительности, причина которых – полученное им образование». Затем, через четыре дня после их знакомства, будущая свекровь прислала ей шарфик, который купила в торговом центре «Свонс-Ярд» в Шафтсбери, сопроводив подарок короткой запиской: «Милой Индии в знак искреннего восхищения от мамы Чарли».

Расцветка шарфика идеально гармонировала с цветом ее лица, как будто Каролина заранее изучила невесту сына с головы до ног и теперь знала, что ей идет, а что нет.

«Милой Индии» было написано и на открытке, которая прилагалась к серебряному браслету, который – ну кто бы мог подумать! – Каролина нашла «в одном из местных благотворительных магазинов. С любовью, от мамы Чарли». За браслетом последовала нитка бус, сумочка и очередная мелочь из антикварного серебра. Не всё сразу, конечно. И не каждый день. Даже не каждую неделю. Но Каролина продолжала присылать подарки по почте или же передавала их с Чарли, когда тот приезжал в Шафтсбери, а делал он это регулярно, навещая мать и отчима.

Затем одним воскресным днем, когда они с Чарли отправились в Дорсет на обед, Каролина доверительно сказала ей:

– Спасибо тебе, что ты даришь мне радость, Индия. Всю жизнь я хотела иметь дочь – только прошу тебя, не говори это моим мальчикам! – и мне очень приятно делать тебе подарки, когда мне попадается на глаза какая-нибудь милая вещица. Только не притворяйся, будто тебе нравится абсолютно все! Что-то совершенно не глянулось? Передари подруге. Я нисколько не обижусь.

Эта женщина была такой разумной, такой общительной! Она была готова до бесконечности делиться историями про «ее мальчиков». Постепенно Индия стряхнула с себя свою обычную сдержанность, убежденная в том, что ее скованность в общении с матерью Чарли – это не что иное, как результат, вернее, недостаток ее собственного воспитания. Дочь карьерных дипломатов, она выросла в убеждении, что когда живешь кочевой жизнью, меняя города и страны, то единственные люди, кому можно безоглядно доверять, кто в любой ситуации, особенно в чужой стране, при соприкосновении с чужой культурой, всегда придет на помощь, – это родители.

Но Каролина Голдейкер не была чужестранкой. Она родилась в Колумбии, однако с раннего детства живет в Англии. Неудивительно, что вскоре Индия была просто очарована этой женщиной. Поэтому, когда они с Чарли поженились и Каролина спросила ее: «Ты можешь называть меня мамой?» – Индия, хотя ее собственная мать была жива и здорова и, по правде говоря, была единственным человеком, кого ей хотелось называть матерью, все-таки согласилась.

Она убедила себя, что в этом нет ничего страшного. Собственную мать она всегда называла «мама?» с ударением на втором слоге, как то принято у представителей британского высшего общества, так что слово «мама» для нее почти ничего не значило. А вот для ее свекрови это значило многое, и она этого не скрывала. Когда Индия в первый раз назвала ее «мамой», лицо Каролины буквально просияло от радости, равно как и лицо Чарли. Когда мать отвернулась, он шепнул жене: «Спасибо», и Индия прочла в его голубых глазах любовь и благодарность.

Нет, конечно, не все в их отношениях было идеальным. Случалось всякое. Но Индия трезво задавала себе вопрос: а какой брак идеален? Из разговоров с собственной матерью и подругами она знала, брак – это череда компромиссов, а также чересполосица семейных бурь и непогожих дней в отношениях супругов.

Но в этом был смысл. У вас есть спутник жизни, с которым вы живете рядом, взрослеете, обретаете житейскую мудрость. Ведь без этого жизнь и жизнью назвать нельзя.

Лично Индии сильно помогло то обстоятельство, что когда они с Чарли познакомились, он был аспирантом и писал работу по психологии. Случилось это однажды днем в клинике, где она работала. Чарльз лежал на столе для акупунктуры, а она, чтобы его успокоить, что-то тихо приговаривала, вводя первую из тонких иголок в кожу черепа нервного пациента. Будучи дипломированным психологом, Голдейкер знал, как люди меняются в браке, как развиваются их отношения. Когда же он начал работать практикующим психологом, его познания в этой области росли с каждым днем.

Когда они поженились, он уже был преуспевающим психотерапевтом, чьи знания и опыт помогали Индии и ему самому преодолевать трудные моменты их взаимоотношений. И хотя ей не нравилось, что он имел привычку прибегать к терапевтическим методикам, особенно в те моменты, когда разногласия между ними приобретали чересчур острый характер, стоило ей сказать, что он «снова взялся за свое», как Чарли тотчас прекращал разговаривать с нею как с пациенткой и спешил извиниться. А стоило ему это сделать – с видом, полным раскаяния, сказать «прости, дорогая» – как любой конфликт гас сам собой.

Увы, все это закончилось, когда в Дорсете погиб его брат Уилл.

Один-единственный истеричный звонок Каролины стал первым ударом по отношениям Индии с мужем. Постепенно она осознала, сколь хрупкими те были на самом деле. Смерть Уильяма была полна вопросов. Как, где, почему?..

Впрочем, то были лишь мелкие подробности чудовищного факта: Уилл взбежал на вершину меньшего из двух утесов в приморском городке под названием Ситаун. Утес, который повыше, вздымается над каменистым берегом на высоту 650 футов, а второй, пониже, ставший местом его гибели, – на 500 футов, резко обрываясь вниз. Только один человек знал точно, что в тот ужасный день подтолкнуло Уилла на этот шаг. Остальные верили во что-то свое – в то, во что они были готовы поверить, или, наоборот, не готовы, – или же просто отказывались посмотреть правде в глаза.

Чарли был из
Страница 17 из 42

числа последних. Индии было трудно в это поверить, и еще труднее – жить дальше, зная об этом. Мой муж – психотерапевт, говорила она себе. Тогда почему же он, словно страус, прячет голову в песок, избегая собственных чувств и правды? Но именно так и было. Чарльз избегал упоминать имя брата, изображал фальшивое веселье – этакий оптимист, шутник и все такое прочее, которое она, как предполагалось, должна была воспринимать как настоящее. А чего стоили его вечные шутки, совершенно не смешные, или неуместные замечания, совершенно не в его духе? Постепенно Индия начала сомневаться в том, что она вообще знала своего мужа. Все это было призвано помочь ему пережить дни, превратившиеся для него в одну сплошную мучительную пытку, и это при том, что каждое мгновение буквально кричало про страшную правду, которой он отказывался посмотреть в глаза и которую отказывался принять. Он не сумел помочь собственному брату.

Смерть Уилла вовсе не была той ужасной случайностью, когда кто-то слишком близко подошел к краю обрыва, который, будучи смесью глины и песка, оказался предательски неустойчив. Нет, Уильям не позировал для фото на фоне моря, не взбежал вверх по склону под воздействием наркотика, выскочив из туристической палатки, в которой ночевал вместе с Лили Фостер. Нет, это был намеренный стремительный бросок к вершине утеса при свете дня, причем его возлюбленная бросилась за ним следом.

Лили Фостер видела весь этот ужас – единственная свидетельница того, как молодой человек спрыгнул с утеса навстречу собственной смерти. Там, внизу, он ударился головой о камень, вслед за чем шаткий край обрыва обрушился на него сверху, как будто в насмешку похоронив его под собой.

Как же сохранить душевное здоровье, когда твой единственный брат свел счеты с жизнью? Способ сохранить его наверняка был. Его просто не может не быть. Индия была в этом уверена. Увы, Чарли Голдейкер упрямо отказывался его искать. А Индия Эллиот – которой она теперь снова стала и которой будет и дальше – терпела это, так же как и прочие тяготы их брака, ровно столько, сколько смогла физически. Ее хватило всего на два с половиной года после смерти Уилла. Потом она поняла – пусть даже понимание это далось ей с великим трудом, – что бывают времена, когда можно спасти только одну жизнь – собственную.

Частью этого спасения был уход от Чарли. Другой частью, как ей казалось, стал Натаниэль Томпсон, к которому она согласилась прийти на второе свидание. Правда, он предпочитал, чтобы его называли Нэт. Индия же предпочитала называть его полным именем – так ей нравилось больше, – однако уступила его пожеланию.

– Хорошо, пусть будет Нэт, – сказала она.

И когда после семи совместных поездок в автобусе от Сент-Дунстан-Хилл до Камберуэлла он спросил ее, не желает ли она выпить бокал вина в одном заведении рядом с Камберуэлл-Грин, Индия ответила: спасибо, эта идея ей нравится, вот только от Камберуэлл-Грин, если она там выйдет, до ее дома будет далековато.

Бокал вина превратился в ужин с последующим кофе. Когда они вышли на улицу, час был уже поздний, и Натаниэль по телефону вызвал такси и поехал вместе с ней, а затем отправился домой после невинного поцелуя в щечку и обещания «увидимся завтра».

Индия сочла такую перспективу вполне реальной. Свидание с Нэтом Томпсоном показалось ей очень даже заманчивым, чего она от себя не ожидала. Поэтому, когда на следующий день в автобусе Нэт сказал ей о новой выставке в картинной галерее Тейт, которую он подумывает посетить, и полюбопытствовал, нет ли у нее интереса составить ему компанию, если у него будет два билета, она ответила положительно. И после этого вновь стала называть себя Индия Эллиот. Чарли обнаружил это, когда позвонил ей в клинику. Разумеется, он расстроился.

– Подумай сама, Индия. На моем месте расстроился бы любой.

Но она стояла на своем.

Это было до того, как появилась его мать. Хитрая Каролина записалась на прием в ее клинике. Что еще хитрее – под фамилией Маккеррон. Индия равнодушно скользнула глазами по медицинской карточке, которую вынула из держателя на двери кабинета иглоукалывания, не придав фамилии пациента особенного значения. Некто К.К. Маккеррон. Новенький, увидела она. Вернее, новенькая. Замужем. Сорок девять лет. Страдает от непонятных болей в бедре.

– Миссис Маккеррон… – сказала Эллиот, входя в кабинет, но, едва переступив порог, осеклась, держась за дверную ручку.

Первыми словами Каролины были:

– Пожалуйста, Индия, не сердись на меня. Я подумала, вдруг ты не захочешь меня видеть, если я запишусь под фамилией Голдейкер. Я тут приехала в Лондон, чтобы присутствовать на мероприятии Клэр, и заодно решила… Сейчас сама видишь…

Она сидела на стуле в углу кабинета.

Свет был тусклым, как и полагается свету в больнице, отстроенной на руинах того, что некогда было древней церковью эпохи англосаксов, в свое время перестроенной сэром Кристофером Реном. Ее развалины – результат немецких бомбардировок – теперь стали садом в виде концентрических окружностей. Был здесь фонтан, призванный своим журчанием приглушить шум уличного движения на Лоуэр-Темз-стрит, зеленые насаждения и лужайки, а также древние стены без крыши, вздымающиеся к небу. От творения самого Рена оставалась лишь башня, в которой и разместилась клиника. Маленькие комнатки и несколько окон – вот и всё.

Индия не знала, что на это сказать, и потому ограничилась коротким:

– Я не сержусь.

Что, кстати, было правдой. Она не была уверена, что почувствовала, неожиданно увидев в кабинете свекровь. Разве что удивилась тому, что Каролина еще больше прибавила в весе. Однако, судя по биению пульса в ушах, что-то Эллиот все-таки испытала и понимала, что ей же самой будет лучше, если она поймет, что именно.

Положив медицинскую карту на стол, Индия села на стул врача. Теперь ее и свекровь разделала только кушетка для процедур.

– Смотрю, ты занялась собой. Новая прическа, новый цвет волос, косметика тоже новая… – прокомментировала Каролина. – Даже не знаю, что на это сказать. Неожиданно как-то. Ты всегда была такой естественной…

– Верно. Была, – согласилась врач, но ничего не добавила из того, что могла бы. Что ее якобы естественный облик на самом деле был искусственным и создан по настоянию Чарли, чтобы угодить его матери. Каролине Голдейкер не нравились молодые женщины, которые, по ее словам, стремились изменить свой «природный» облик. Чего Чарльз никогда не мог объяснить, так это того, почему его мать этого так не любила. Сама она регулярно красила волосы и щедро пользовалась косметикой. Увы, совместными усилиями свекровь и Чарли вынудили ее обойтись без туши для ресниц и губной помады даже в день свадьбы. «И о чем только я тогда думала?» – спросила теперь себя Индия.

Каролина открыла сумочку. На какой-то миг Эллиот решила, что свекровь пришла сделать ей подарок и сейчас достанет его из сумки. Со своей стороны, она, разумеется, откажется. Вместо этого «пациентка» извлекла пачку бумажных носовых платков, как будто зная, что те понадобятся ей уже в ближайшие минуты.

– Мне сказали, что теперь ты Индия Эллиот. По телефону, когда я записывалась на прием. Я спросила про Индию Голдейкер, но мне сказали, что ты теперь Эллиот. Как же это понимать? Он и без
Страница 18 из 42

того безутешен. Это же окончательно его убьет! Нет-нет, ничего не говори! Выслушай меня, это займет всего одну минутку, и я уйду.

Индия знала, чем все это закончится. Она и без того отвратительно чувствовала себя из-за того, что ушла от Чарли. Ощущение было такое, будто она, шагая по улице, наступила на кого-то, кто лежит раненый на тротуаре, истекая кровью. Но она также сделала все – как ей казалось, – чтобы помочь мужу справиться со смертью брата, и теперь он должен был сделать что-то сам, без посторонней помощи. Но не делал.

Каролина как будто прочла мысли невестки. Наверное, те были написаны на ее лице.

– Горе не имеет конца, – сказала она. – Нельзя требовать, чтобы кто-то быстро пережил смерть – тем более такую, как смерть Уилла, – как то бывает, когда скорбишь о смерти друга или даже супруга. Ведь это был его брат. – Ее подбородок задрожал при слове «брат». Индия поняла, как нелегко Каролине вспоминать про самоубийство младшего сына. Тем не менее она заговорила дальше, хотя по ее щекам кривыми дорожками уже ползли слезы. – Другого брата у него не будет. Уилла не соберешь по кусочкам, чтобы начать жить дальше. У тебя самой нет ни сестер, ни братьев. Тебе не понять, насколько близки они были. Чарли заменял Уиллу отца, когда у него не было настоящего, неравнодушного отца, хотя ему самому тогда было всего десять лет. Но он всегда оказывался рядом с Уиллом, когда тот нуждался в товарище, в защитнике. Он был для него тем, чем не смог для них стать родной отец. Индия, пойми, у меня и в мыслях не было баловать моих сыновей. Но когда ребенок в беде, когда ему плохо, мать должна что-то делать, если хочет избежать чего-то худшего, что только может случиться. И такое случилось. И вот теперь, когда Уилла больше нет, Уилла, его единственного брата, Чарли лишился еще и тебя. Ты не должна так поступать Ты должна понять, к чему это приведет, должна понять, как я боюсь…

Каролина вскинула руки в умоляющем жесте.

Индия подошла к свекрови. Ей был понятен глубокий страх этой женщины. Та боялась за старшего сына – вдруг он тоже наложит на себя руки? Индия сама этого опасалась. Именно страх за него вынуждал ее более двух лет оставаться с ним рядом, пока не случится нечто такое, что заставит Чарли взяться за себя. Но она устала служить ему опорой, подушкой безопасности, этакой жилеткой для его слез, и уход от него стал для нее единственным спасением.

– Ему требуется помощь, – сказала Индия. – Он знает это, но ничего не делает. Он говорит, что его помощь – это я…

– Так оно и есть.

– …но мы с вами знаем, что это неправда. Он потерял большинство своих пациентов. Перестал выходить из дома. В иные дни он даже не одевается. Просто лежит на диване и смотрит в потолок. Когда же я обращаюсь к нему с вопросом или пытаюсь о чем-то говорить, или…

– Я знаю, знаю, – сказала Каролина и расплакалась. – Ты имеешь право на другую жизнь. Но разве ты не видишь?..

Он скомкала один бумажный носовой платок и, вытащив новый, промокнула им мокрые щеки. Это действие как будто успокоило ее, потому что когда она заговорила снова, ее голос изменился. Из него исчезли умоляющие нотки, зато появились рассудительность и одновременно… нежность.

– Ты могла бы, Индия, хотя бы не подавать сейчас на развод?

– У меня нет таких намерений, – заверила ее врач.

– Слава богу! Потому что, понимаешь, он сейчас сам не свой, особенно после того, как ты стала встречаться с другим мужчиной, и если он получит документы, в которых…

Эллиот не дослушала ее, ибо в этот момент поняла все. Она ни единой душе не сказала о том, что встречается с другим мужчиной. Даже собственной матери. И если Каролине Голдейкер известно, что у нее завелся ухажер, она могла это узнать только одним образом.

Ей сказал Чарли. Позвонил и сообщил. И его мать, как это за нею водилось, бросилась выручать своего мальчика, теперь единственного.

Впрочем, это было еще не самое худшее. Потому что Индия не рассказывала ему о своих свиданиях. Он мог узнать об этом, только если сам за нею следил.

Спиталфилдс, Лондон

Единственным реальным свидетельством того, что Чарли Голдейкер вот уже две недели не выходил из дома, были пакеты с мусором и холодильник. Первые начали накапливаться в прихожей, словно поникшие дебютантки, отчаявшиеся заполучить партнера для танцев. А второй был пуст, за исключением куска заплесневелого сыра, трех яиц и картонки с молоком, чей «аромат» намекал на то, что самым мудрым решением будет немедленно вылить ее содержимое в кухонную раковину. За исключением этого, не было ничего – во всяком случае, на первый взгляд, – что говорило бы о том, что Чарльз не высовывал на улицу носа из их бывшей общей квартиры, с тех пор как увидел жену с другим мужчиной.

До этого у него бывали хорошие дни и плохие дни. Плохих, конечно же, было больше, однако случались и такие, когда, проснувшись утром, ему удавалось собрать достаточно сил, чтобы сбросить с себя ту неподъемную тяжесть, что как будто расплющивала его, придавливая к матрацу. В такие дни он выходил из дома. И хотя Чарльз не имел сил встречаться с пациентами, он мог хотя бы ходить по улицам, наблюдать за людьми и пытаться осмыслить то, что читал в выброшенных газетах, когда те попадались ему на столиках в уличных кафе. Впрочем, он быстро забывал то, что читал, как забывал о том, где был и что видел.

Жизнь же вокруг него шла своим чередом. В Сити целый день не смолкал шум уличного движения. Утром народ катил на работу, вечером с работы. Тротуары были запружены офисными служащими, продавцами и снующими в толпе подозрительными типами в джинсах и черных куртках с капюшонами. Рынки на Мидлсекс-стрит и Гулстон-стрит не знали отбоя от покупателей. Чарли смотрел на все это любопытным взглядом постороннего. Его собственная жизнь дала трещину и как будто застыла на месте. С трудом верилось, что для всех остальных борьба за существование продолжалась.

Так оно и есть, решил он. Вечная борьба, попытки примириться с реальностью, которая всякий раз иная, которая меняется изо дня в день. Вам кажется, что вы занимаетесь своим делом, пребывая в иллюзии, что находитесь именно там, куда всегда стремились. Как вдруг на следующий день вся ваша жизнь летит под откос. Нет, Голдейкер знал, что такое в принципе возможно. Не зря же он потратил годы, учась на психотерапевта. Увы, все это он знал применительно к другим людям, но отнюдь не к себе самому.

Ему же следовало понимать, насколько хрупок тот лед, на котором он построил свою жизнь. Тем более что жизнь любого человека – вещь крайне хрупкая. Ему также следовало бы быть готовым к тому, что в любой момент его мир покачнется на своей оси, и лишь в отчаянии ухватившись за немногие знакомые вещи в нем, он сможет удержаться и не соскользнуть со своей персональной планеты в забвение.

После смерти Уилла Чарльз прилип к Индии. Затем, когда она ушла от него, – к своим оставшимся пациентам. Когда же его покинули даже эти несчастные души, чтобы найти того, кто каждую неделю выслушивал бы их скорбные истории, а не просто безучастно наблюдал за ними, он стал цепляться за собственный дом. «Ар-деко», называла их квартиру Индия. «Чарли, Чарли, мы обязательно должны ее купить!»

Самая крошечная из всех пересмотренных ими квартир, эта поражала
Страница 19 из 42

изумительными лепными карнизами и потрясающими книжными полками. А чего стоили начищенные до блеска перила, полы из твердых сортов дерева, сияющий кафель! В общем, шик и блеск, призванные разить наповал. Им следовало уйти оттуда, как только они переступили порог квартиры, но Индия влюбилась в нее с первого взгляда. Голдейкер же хотел порадовать ее, в знак благодарности за все то, на что она пошла, чтобы сделать ему приятно. Вернее, чтобы сделать приятно его матери. В то время для него было крайне важно, чтобы Индия понравилась Каролине.

Что думали другие про его выбор спутницы жизни, Чарли совершенно не волновало. А вот одобрение матери было для него самым главным на свете. Индия позволила себе усомниться в этом, однако настаивать не стала. «Почему она была такой уступчивой? – задавался он вопросом. – Почему не пыталась спорить со мной?»

Впрочем, ответ на этот вопрос был ему известен. Все неизменно сводилось к желанию угодить Каролине. Невозможно было даже заметить перемен в самом себе, ибо стремление угождать этой женщине становилось частью вашего «я».

Чарли как раз размышлял об этом, когда в замочной скважине повернулся ключ. Голдейкер был в этот момент в кухне. Здесь он повесил на стену небольшую белую доску, на которой каждый день записывал свои дела.

Необходимость в ней возникла еще до смерти Уилла. Чарли был волонтером со стажем и, когда у него не было пациентов, оказывал людям помощь в любое время дня. Он выгуливал собак из приюта в Баттерси, работал на «горячей линии» для потенциальных самоубийц – чертовски удачная шутка, думал он теперь, – читал в домах престарелых газеты и книги пенсионерам со слабым зрением, помогал группе малоимущих подростков обрабатывать садовый участок на южном берегу Темзы.

Увы, вскоре даже на это ему уже не хватало сил. Одно за другим он забросил свои добрые дела. Когда дверь квартиры открылась и его окликнул голос матери, Чарли как раз стирал с доски последний пункт в списке.

Затем Голдейкер услышал шаги Каролины – та вошла в гостиную. Она увидит, что он спит на диване. Знай Чарли, что мать нагрянет к нему, он спрятал бы постельное белье. Увы, ей не понять, почему он не может заставить себя спать в кровати, которую когда-то делил с Индией. И вообще, пока Индия не забрала из квартиры свои последние вещи, он не осмеливался прикасаться ни к одной из них, ибо все они были полны воспоминаний о ней.

Чарльз услышал, как мать вздохнула и, окликнув его снова, направилась в сторону спальни. Он не ответил. Квартира была такой крохотной, что она обнаружит его в два счета. Чарльз уже водил толстой резиновой губкой по слову «самаритяне», когда у него за спиной раздался ее голос:

– Почему ты не ответил мне, Чарли? Обернись и дай мне взглянуть на тебя. Пожалуйста.

Молодой человек выполнил ее просьбу. Каролина медленно выдохнула и покачала головой, как будто говоря: «Тсс, не говори ни слова!», и снова вышла.

Впрочем, она быстро вернулась обратно. В руке у нее было зеркало, которое она принесла из ванной. Женщина поставила его перед сыном.

– Взгляни, прошу тебя! – сказала она, поднеся зеркало к его лицу.

Он посмотрел на свое отражение, которое не желал видеть.

Впалые щеки, небритый подбородок. Глаза – голубые, как у отца и деда по материнской линии – были слипшимися и красными от недосыпа. Волосы растрепаны. Все, что не вместилось в зеркало – Голдейкер это знал, – было столь же непривлекательным. Он не помнил, когда в последний раз переодевался или даже принимал душ. Плечи его были безвольно опущены, а грудная клетка как будто впала. Когда-то он нарочно так горбился, причем много лет, чтобы скрыть свой истинный рост и пощадить чувства младшего брата.

Его взгляд скользнул с отражения в зеркале на лицо матери. Прочтя в ее глазах любовь и нежность, психолог попытался «отзеркалить» ей те же самые чувства. Он даже повернул зеркало так, чтобы она могла увидеть в нем и свое отражение.

– Как там говорится? «Врачу, исцелися сам…» – пробормотал он с тоской в голосе.

– Не надо, – оборвала его гостья. – Это не имеет отношения к Уиллу, и ты это знаешь.

Под словом «это» имелось в виду, что она – некогда стройная – после смерти его брата сильно располнела и теперь была вынуждена скрывать излишек веса под просторной одеждой и огромным количеством этнической бижутерии. Вот и сегодня Чарли заметил на ней одно украшение, некогда принадлежавшее Индии. Как-то раз вечером Каролина забрала его с полочки в ванной.

Позже Индия увидела на ней эту безделушку – да и Чарли тоже, – но никто из них не сказал по этому поводу ни слова. Боже, подумал он, что с ними не так, когда дело касается его матери?

– Тогда в чем причина? – спросил Голдейкер и отвернулся к доске.

– Кортизон, Чарли. Мое бедро. И ты прекрасно это знаешь.

– А! – отозвался он. – Впрочем, как знаешь. Если надуманные инъекции кортизона для твоего «бедра» помогают тебе справиться с утратой Уилла, то пожалуйста. На самом же деле истина не столь страшна. Ты просто пытаешься заглушить свое горе обжорством, мама.

– А что делаешь ты, Чарли?

Психотерапевт беспомощно усмехнулся и положил губку на полочку под доской.

– Понятия не имею.

Было слышно, как мать опустила зеркало на стол. Сын тотчас обернулся.

– Давай не будем, – сказала Каролина. – Нам обоим и без того тяжело.

Чарли кивнул.

– Значит, перемирие.

Мать подошла ближе и обняла его.

– Ты самый лучший, – шепнула она. – Ты мое второе «я», Чарли.

Это был их секрет.

– У нас с тобой одна душа на двоих, – бывало, говорила Каролина сыну. – Наверное, так обычно бывает у матери с первенцем.

Чарльз никогда с ней не спорил и ни разу не признался, что знает правду. Вот и теперь он ничего ей не сказал – зато моментально напрягся, снова услышав эту ложь. Мать, должно быть, это почувствовала.

– Давай поговорим, – сказала она, выпуская его из объятий. – Нам есть что сказать друг другу.

Каролина повела его за собой в гостиную. Здесь, прежде чем что-то сказать, она осторожно свернула одеяло и сдвинула простыни, поморщив нос от исходившего от них запаха. Простыни она тоже свернула комом, а затем сделала то же самое с наволочкой, которую сняла с подушки. Все это женщина отнесла в спальню, а когда вернулась, села на диван и жестом предложила сыну последовать ее примеру.

Потом Каролина оглядела комнату. Она, конечно, заметила, как здесь все изменилось с уходом Индии. Забрав свои последние вещи, жена оставила ему лишь фотографию в рамке – немое свидетельство того, кем она была раньше. На ней Индия и Чарли были запечатлены на террасе, на крыше дома. В руках бокалы с вином, на лицах улыбки. Индия в летнем платье, в ушах у нее массивные серьги, а губы накрашены ярко-розовой губной помадой. На Чарльзе полосатая рубашка с закатанными рукавами. Они знакомы уже три недели, и девушка еще не встречалась с его семьей. Неудивительно, что они пока идиотски счастливы. «Посмотри, какой я была до того, как изменилась ради тебя», – как будто говорил этот снимок.

Каролина была неглупа и тотчас все заметила. Она взяла фотографию в руки и долго ее рассматривала, а затем осторожно поставила на прежнее место, на столик рядом с диваном.

– Мы были чересчур близки, – произнесла она. – В этом вся проблема.

Чарли
Страница 20 из 42

ничего не ответил. Он понял: мать имела в виду близость не с Индией, а с ним самим.

– Зря я пошла у тебя на поводу. Например, когда ты хотел, чтобы у меня был ключ от этой квартиры, мне следовало ответить твердым «нет», – продолжала гостья. – Я должна была сказать: «Теперь ты живешь с Индией, а не со своей матерью». Тогда все было бы по-другому. Я, конечно, не первая мать, которой хотелось сохранить близкие отношения со взрослыми детьми, но, похоже, я переусердствовала. Когда ты женился на Индии, я восприняла ее как родную дочь. Я мечтала установить с нею духовную связь. Увы, я оказалась слепа. Я не смогла разглядеть, что такая связь ей не нужна. Что она ее не желает.

Голдейкер вновь промолчал. Он понимал: мать рассчитывает услышать от него опровержение, страстное уверение в том, что крах его брака – не ее вина. Что, кстати, так и было. Увы, он не смог заставить себя произнести эти слова. Тем самым он открыл бы дверь для доверия, а у него не было желания делиться с матерью наболевшим. Равно как и выслушивать ее собственные признания.

Каролина прикоснулась к его руке.

– Я повидалась с нею, Чарли. Мне в любом случае сегодня нужно было в Лондон, и я зашла к ней в клинику. Нет, пока ничего не говори! Я знала, что ты был бы против. Но ты сам сказал мне, что она с кем-то встречается… Что мне еще оставалось? Если есть хотя бы малейший шанс заставить ее понять причину… Ты ведь понимаешь: я должна была этим шансом воспользоваться.

По идее, ему следовало возмутиться: мать, не предупредив, отправилась на встречу с его женой, чтобы просить за сына. Увы, ему было неприятно даже начинать разговор на эту тему. И психолог поступил так, как поступал когда-то со своими пациентами – до того, как они покинули его. Он пристально посмотрел на мать.

Каролина еще крепче сжала ему руку.

– У нее с ним не было близости. Я прямо спросила ее об этом. Что еще я могла сделать? Индия сказала, что он даже не был у нее дома. Она даже понятия не имеет, где он живет; знает лишь, что где-то в Камберуэлле. Думаю, одно это говорит тебе о многом.

Чарли почувствовал, что внутри у него что-то шевельнулось. Он не мог дать этому определение, не мог даже просто подобрать слово. Но, что бы то ни было, это придало ему сил, чтобы произнести:

– О чем это мне говорит, мам?

– Что еще ничего не решено, что это лишь временно, что Индии нужно все обдумать, так же, как и тебе. Такое иногда случается. Это еще не конец света.

– Это лишь вопрос времени, – возразил Голдейкер. – Индия красива. Этот тип хочет ее. Она не откажет ему, ведь она никогда никому не отказывает… и тогда… Сама увидишь, чем это кончится…

Каролина встала с дивана и подошла к окну, выходившему на Лейден-стрит. Поднеся правый кулак ко рту, она легонько постучала костяшками пальцев по губам. Чарльз знал: она едва сдерживается, чтобы не накричать на него. Нетерпимая ко всему, что шло наперекор ее желаниям, мать обладала крутым нравом, хотя и редко его показывала.

– Чарли, ты должен отойти от края, – сказала она, все так же глядя в окно. – У тебя нет тех проблем, какие были у твоего брата. Никогда не было. Но даже Уилл…

– Не надо про Уилла, мама.

– …пытался вернуть это жуткое создание с татуировками и пирсингами по имени Лили Фостер. И поверь мне, я совершенно в это не вмешивалась, равно как не намерена и лезть в твои отношения с Индией.

Он пристально посмотрел на мать. Та отвернулась от окна и поймала на себе его взгляд.

– Дорогой, я должна была выяснить, что за отношения у твоей жены с этим человеком. Теперь мне это известно, и я ставлю на этом точку. У тебя есть информация – это всего лишь невинное знакомство, не более того – и теперь, когда ты знаешь это, для тебя настало время вернуть ее. Ты не смеешь сидеть безвылазно в этой квартире день за днем и ждать…

– Я не смогу, мама.

– Разумеется, сможешь.

– Дело не в Индии, а в том, что случилось. Мне от этого не уйти. Я пытался, я пытаюсь и не могу с себя это сбросить.

Каролина вернулась к дивану и, сев рядом с сыном, обняла его за плечи и пригладила волосы у него на виске.

– Послушай меня, сынок, – начала она. – Ты все никак не можешь пережить не столько смерть Уилла, сколько то, что ты не смог помочь ему. А ведь ты, Чарли, помог стольким людям! Ты помогаешь своим пациентам, Чарли, но и помимо них, посмотри, скольким ты помог по доброте души, в свое свободное время. Но Уиллу помочь ты не смог, и я тоже не смогла, как не смогли и врачи, которые его лечили. А все потому, что причина сидела слишком глубоко. Душевный недуг медленно убивал его, и все мы были бессильны этому помешать. У него была работа, которая доставляла ему радость, но, как оказалось, этого было мало. Равно как и усилий Лили. И моих с вашим отчимом усилий.

– Мне не хватило умений. А ведь они у меня есть.

Женщина повернула голову сына к себе – так, чтобы он посмотрел ей в глаза.

– Ты всю свою жизнь был преданным любящим братом. Он забрал это у тебя, когда…

Она осеклась, но, сделав над собой усилие, продолжила:

– Когда он спрыгнул с обрыва. Однако ты должен найти в себе силы, чтобы жить дальше, потому что, если ты этого не сделаешь… Прошу тебя, Чарли, сделай хотя бы просто попытку…

Каролина умолкла. Но ее сын видел, что в эти мгновения в ней что-то происходит, как будто из глубин ее души пробивается нечто сокровенное.

– Я пообещала себе… – медленно, с видимым усилием, произнесла мать, и ее голос дрогнул. Она вскинула руку, давая понять, что ей нужно мгновение, чтобы взять себя в руки. Чарльз не стал ее торопить, и через секунду она заговорила снова. – Пожалуйста, не забывай о том, что я тоже любила его. Он слишком долго был средоточием моей материнской любви. Я водила его к специалистам, к детским психологам, консультантам, психиатрам… Я находила для него школы, которые, как мне казалось, подойдут для него, я ползала на коленях перед твоим отцом, умоляя его дать денег на эти школы, но он не давал. Он не давал денег для родного сына, Чарли. И он, твой отец, при всех его талантах, отказался сделать операцию, которая хотя бы частично избавила бы Уилла от страданий из-за его уха… этого врожденного уродства… из-за которого его вечно дразнили. «Ради бога, Каролина, угомонись, – говорил он. – Просто ты никогда не видела настоящее уродство. Ты сама только и знаешь, что вечно подчеркиваешь его дефект. Да что там, любой недостаток! А потом удивляешься, почему сын чувствует себя неполноценным… Какого черта ты это делаешь?»

Вновь ненадолго замолчав, Каролина продолжила вспоминать:

– Я пыталась найти другие источники, но их не было. И кто я была такая? Всего лишь женщина, которой нужна работа, чтобы в доме на столе была еда. Если б не Алистер, мы бы все оказались на улице.

Отчасти это была правда, отчасти ее фантазии, но Чарли вновь не стал с нею спорить. Мать до сих пор переживает смерть Уилла. И если ей легче от того, что в ее воспоминаниях события прошлого предстают в несколько ином свете, нежели он сам их помнил, то кто он такой – он, отшельник, безвылазно сидящий в квартире, которую раньше делил с женой, – чтобы порицать ее за это? Кроме того, ее причитания по поводу Уилла уводили их от разговора об Индии и о нем самом, так что Голдейкер не собирался ее останавливать.

Впрочем, вскоре Каролина вновь затянула старую
Страница 21 из 42

песню.

– Но дело не во мне. Не в моих бедах, тревогах и чувствах, – сказала она. – Речь идет о тебе. Теперь ты – единственный, кто у меня есть. Мне больно думать о том, что ты заперся в четырех стенах. Я страдаю при мысли о том, что ты одинок. Если я потеряю еще и тебя… – Она заплакала, а затем, успокоившись, добавила: – Извини. Я не хочу лить слезы. Но иногда… Я знаю, ты меня поймешь: иногда хочется умереть, потому что сколько еще можно страдать? Это я к тому, что прекрасно знаю, каково тебе сейчас. Со мною то же самое. И если я не смогу тебе помочь… Позволь мне помочь тебе. Во имя всего святого, обещай мне, что ты попытаешься взять себя в руки!

Чарли встретился с ней взглядом. В ее глазах застыла боль. Боль, которую испытывает любая мать, потерявшая более чем одного ребенка. И хотя она не знала, что сын это понял, он не стал ей этого говорить.

– Я попытаюсь, – пообещал Чарльз.

Каролина обняла его.

– По шагу за один раз – это все, о чем я тебя прошу. Ты же сможешь, правда?

– Я попытаюсь, – повторил он.

Торнфорд, Дорсет

На первый взгляд приглашение на ужин выглядело вполне невинным, и Алистер Маккеррон его принял. Хотя сам он был хозяином, а она – его работницей, в принципе их можно было считать коллегами. Что такого, если они разделят трапезу? И даже если та состоится дома у работницы, а не в ресторане, в этом нет ничего предосудительного.

Шэрон Холси трудилась на благо его пекарни уже не один год. Рано овдовев – уже в двадцать четыре года, – она, несмотря на стесненные обстоятельства, исключительно благодаря своему упорству и трудолюбию, сумела поставить на ноги двух детей. Дочь стала врачом-онкологом и жила в Сан-Франциско, а сын-лингвист поселился в Страсбурге. Конечно, Шэрон, как и все матери, сильно скучала по детям. Другое дело, что материнскую тоску она лечила упорным трудом, благодаря чему вскоре стала правой рукой Алистера.

Классический трудоголик, она не мыслила прожить без работы даже дня, что не могло не сказаться на положении дел в пекарне. Бизнес Алистера развивался и рос. Вскоре он уже владел семью булочными в разных городах графства, и каждая приносила приличный доход.

Холси управляла ими, работая в каждой по полдня раз в неделю, чтобы быть в курсе дел. Она следила за тем, как удовлетворялся покупательский спрос, вела бухгалтерскую отчетность, заказывала необходимые припасы, выплачивала зарплаты работникам, принимала на работу и увольняла, давая Маккеррону возможность делать то, что он умел лучше всего. Он пек хлеб, а нелегкое бремя управления бизнесом тащила на собственных плечах его помощница.

Он искренне восхищался этой женщиной, хотя Каролина за глаза называла ее «серой мышкой». Но даже если скромность и печать забот на лице и делали Шэрон внешне похожей на мышку, ей было не занимать энергии и целеустремленности, не говоря уже о том, что она буквально фонтанировала новыми идеями. Она уже работала в пекарне, когда ту приобрел Алистер, и бывший хозяин от всего сердца посоветовал ему: «Делайте что хотите, дружище, лишь бы Шэрон была довольна. Прибавка к жалованью? Новая машина? Квартира в Париже, черт побери? Не жадничайте, и она ни за что вас не подведет». Так оно и было.

Жила миссис Холси на Черч-роуд в Торнфорде – деревушке милях в восемнадцати от Шафтсбери, в старинном фермерском доме. Когда-то это была процветающая ферма, чьи угодья простирались позади дома, который теперь с обеих сторон оказался зажат рядом небольших сельских домиков. Обманчиво маленький снаружи – с трудом верилось, что в нем хватает места даже одному человеку, – внутри он простирался далеко в обе стороны от небольшого коридора с каменным полом, являя собой странный лабиринт комнат, которые со временем были превращены в гостиную, столовую, рабочий кабинет, кухню и игровую комнату для детей, хотя дети теперь здесь больше не жили. Из коридора лестница вела на второй этаж, где расположились три спальни.

В доме были низкие потолки, удобная мебель, репродукции на стенах, кружевные занавески на окнах и цветы из сада Шэрон. Один Бог ведал, когда эта женщина выкраивала время, чтобы заниматься садом. Холси вечно была в работе и колесила по всему Дорсету, зорко следя за тем, чтобы «Свежая выпечка Маккеррона» соответствовала самым высоким стандартам качества.

Они встречались два раза в месяц, чтобы обсудить дела. Вот и сегодня была очередная такая встреча. В разговоре Алистер обмолвился о том, что Каролина сейчас в отъезде – помогает Клэр Эббот рекламировать новую книгу.

– Вот как? – откликнулась Шэрон. – Тогда почему бы тебе не прийти сегодня ко мне на ужин? Я утром запекла в духовке свиную рульку. Нам на двоих хватит.

– Разве ты не хочешь оставить часть на завтра? – спросил ее шеф.

– В этом нет необходимости, – ответила миссис Холси. – Давай, Алистер! Я-то привыкла ужинать одна, но ты – нет. Кстати, надолго она уехала?

– Каро?

Этого Маккеррон точно не знал. После смерти Уилла они все больше и больше отдалялись друг от друга. Самоубийство ее младшего сына явилось для обоих тяжким ударом, хотя он и оправился после этой утраты быстрее, чем она. Что и следовало ожидать, сказал себе Алистер. Он любил мальчиков Каролины – всегда любил, – но что греха таить, это ведь не его дети. Он никогда не относился к ним, как настоящий отец, неразрывно связанный с ними кровными узами.

А Каролина отказывалась это понять. В том, что ее муж быстро оправился после этой трагедии, она усматривала недостаточную любовь к Уиллу. Маккеррон же никак не мог ее в этом разубедить. В конце концов им стало легче избегать друг друга, чем смотреть друг другу в глаза и думать о том, что в данную минуту думает его спутник жизни.

– Думаю, ее не будет пару ночей, – ответил мужчина. – Они в Лондоне, у Клэр там дом.

– Повезло же ей! – сказала Шэрон, причем, как понял Алистер, без всякой задней мысли.

В ней совершенно не было зависти, как не было и потребности цепляться за прошлое, в котором она потеряла того, кого любила. Шэрон нисколько не похожа на Каро, подумал Алистер. Но даже сама эта мысль показалась ему сродни измене. Уж если он согласился поужинать с сотрудницей, то должен хотя бы хорошо думать о своей жене.

Шэрон впустила его в дом. В прихожей ощущался аромат свежесрезанных роз, стоявших в массивной вазе. Розовых, как и щеки самой хозяйки. Холси или воспользовалась к его приходу румянами, или просто почему-то засмущалась.

Она принарядилась к ужину, и на ее фоне Алистер почувствовал себя неловко. Вечер был по-летнему теплым, и Шэрон была в сарафане, открывавшем загорелые плечи, и босоножках на босу ногу. Маккеррон заметил у нее на груди россыпь веснушек, которая чуть ниже стыдливо пряталась в глубине выреза, а вокруг левой лодыжки – тонкую золотую цепочку, которой он раньше не видел.

Да и сами ноги оказались стройнее, чем он предполагал. А какая красивая у нее кожа, гладкая и чуть золотистая от загара! В отличие от нее, Алистер недавно проснулся после дневного сна и надел свою обычную одежду, в которой приходил в пекарню, – джинсы с постоянно белыми от муки швами и рубашку, которую, как обычно, застегнул под самое горло. Правда, сегодня из-за жары он закатал рукава.

До него только сейчас дошло, что следовало бы захватить что-нибудь с собой:
Страница 22 из 42

цветы, вино или торт. Черт, как же он не додумался! Он сказал об этом вслух, но Шэрон покачала головой:

– Ерунда. Мы старые друзья – ты и я, – и давай с самого начала обойдемся без лишних условностей, договорились?

Ее фраза «с самого начала» должна была, по идее, заставить гостя подумать о том, что он делает в Торнфорде, но он воспринял ее, как случайный набор почти ничего не значащих слов.

Шэрон предложила выпить. Летом сама она предпочитает легкий крюшон «Пиммз», сказала она. Но у нее есть на выбор хорошее пиво, сидр и джин. Хотя за ужином они – решение окончательное – будут пить вино.

– Не хочу, чтобы ты закончил вечер мертвецки пьяным и заснул где-нибудь на дороге, – пошутила хозяйка дома.

Маккеррон выбрал «Пиммз» и, по приглашению Холси, прошел вслед за ней на кухню посмотреть, как она будет его готовить. Оттуда они перешли в сад позади дома. За садом раскинулись угодья старой фермы, которые, на их счастье, не подверглись вторжению новой застройки.

Алистер и Шэрон устроились в садовых креслах рядом с молодым деревцем лабурнума, с зеленых ветвей которого свисали длинные коричневые стручки. Дерево это было настоящим украшением сада. Однако хозяйка высадила его лишь после того, как выросли ее дети.

– Я всегда боялась, что они станут есть стручки, – пояснила она. – Я могла бы сказать им, что они ядовитые, но ты сам знаешь, как это бывает с детьми. Потеряй я хотя бы одного из них после того, как ушел из жизни их отец… – Шэрон осеклась и быстро добавила: – Извини, Алистер. С моей стороны бестактно говорить о таких вещах. Просто я нервничаю. Гости у меня бывают нечасто. И еще я слегка опьянела.

– У тебя лишь немного раскраснелось лицо, только и всего, – сказал ее начальник и тотчас решил, что брякнул глупость. Ну почему он не умеет непринужденно вести себя с женщинами?

– Неужели? – произнесла женщина. – Это не спиртное. Я… Э-э-э, просто я воспользовалась румянами, хотя обычно этого не делаю. Наверное, я выгляжу страхолюдиной, если ты это заметил. Лицо как у клоуна, да?

– Неправда, никакой ты не клоун, – возразил Алистер. Он сделал глоток крюшона, а затем еще один, надеясь, что алкоголь развяжет ему язык. Однако это не помогло: он не нашел ничего лучшего, как спросить: – И давно он умер?

На лице его собеседницы промелькнуло удивление.

– Кевин? Больше двадцати лет назад, – ответила она и сделала глоток из бокала.

– Ты никогда не рассказывала…

– Как он умер? Гангрена, – сказала женщина и, увидев на лице Алистера удивление и ужас одновременно, поспешила пояснить: – У него были проблемы с кишечником, и он запустил болезнь. В этих странных кармашках в его кишечнике застревали семена и прочая гадость. Развилась инфекция. Ему следовало правильно питаться, но он никогда не следил за своим здоровьем, и это его сгубило.

– О боже! – прошептал Маккеррон.

– Никому не пожелаю такой смерти. Долгие месяцы он не вылезал из больниц. Стоило ему в очередной раз попасть на операционный стол, как ему каждый раз что-то там отрезали, но болезнь всякий раз возвращалась снова.

– Сколько лет ему было?

– Когда он умер? Двадцать семь.

– И ты осталась одна…

Шэрон протянула руку, не давая гостю задать новые вопросы.

– Алистер, это неважно. То есть, конечно, важно, но в этой жизни нас всех что-то ждет. – Помолчав, она добавила: – Как там Каролина справляется со своей утратой? Я давно не видела ее в пекарне.

Поскольку Холси затронула эту тему первой, ее шеф решил, что не будет ничего дурного в том, если он ей кое-что расскажет. Со дня смерти Уилла прошло больше трех лет, а она все никак не может оправиться, тихо признался Алистер. Она ест, она читает, она смотрит телевизор, сказал он, и это всё. Он боится – и это лишь одно из его опасений, – что она ест чересчур много. Как бы это не свело ее саму в могилу. От еды ее отвлекают лишь два дела: это Женская лига в Шафтсбери и работа на Клэр Эббот.

Слава богу, подумал Алистер во время разговора, второе воистину спасает ей жизнь. Впрочем, это спасало жизнь и ему.

Шэрон явно не ожидала это услышать. Похоже, он ляпнул лишнее – а все алкоголь! Это он развязал ему язык. Маккеррон отвел глаза и посмотрел на поле, где мирно паслось стадо овец, этакие пушистые облачка на зеленом небе. Холси сказала, что ей больно слышать о его невзгодах.

– Особенно последнее. Ты так много работаешь и… Мне жаль, что у вас с Каролиной такое происходит, – добавила она.

– Да ничего не происходит, по правде говоря, – ответил ее гость с печальным смешком. – За последнее время – ничего.

Он не стал говорить ей, что еще задолго до того, как Уилл погиб, в его отношениях с женой произошло охлаждение. Опьяняющую страсть, которой он пылал к ней, а она – к нему, вряд ли можно было долго поддерживать. Но он надеялся, что это чувство, понизив градус накала, со временем перерастет во взаимопонимание, взаимную преданность и заботу, в нежные совокупления в супружеской постели и одарит их общими детьми. Увы, со временем первоначальное пламя похоти его супруги стало угасать, и Алистер понял: такая вещь, как супружеская любовь, Каро просто не интересна. Более того, в конечном итоге он пришел к выводу, что никакого первоначального пламени с ее стороны отродясь не было.

Он не сказал об этом Шэрон и поклялся себе, что никогда этого не сделает. Не столько потому, что это было бы предательством по отношению к жене, сколько из-за того, что это многое говорило о нем самом. Миссис Холси наверняка спросила бы его: «Но почему ты тогда до сих пор с нею?», и в ответ ему пришлось бы признаться, что потребность Каролины в нем – подтвержденная тысячью разных способов – дает ему возможность почувствовать себя тем, кем он не чувствовал себя раньше: важной персоной в глазах другого человека.

Почувствовав на себе взгляд Шэрон, Маккеррон заставил себя посмотреть ей в глаза. Он не заметил в них жалости и сочувствия, как того опасался, особенно после такого признания. Скорее, его помощница была слегка растеряна, если не сказать, заинтригована.

– Боже, как же это обидно! – были ее слова.

Бишопсгейт, Лондон

Как назло, Барбару задержали дела на работе, и она приехала в Бишопсгейтский институт лишь в четверть девятого. Тот находился на той же улице, что и мрачного вида здание полицейского участка. Внутри, на плакате рядом с входной дверью было указано, в каком направлении ей следовать, если она желает попасть на встречу Клэр Эббот с читателями. Встреча проходила на одном из верхних этажей. От лифта к залу вел коридор, стены которого являли собой пестрый ковер в стиле «ар-деко», сложенный из изразцов ярко-зеленого и нежно-желтого цвета.

Хейверс пошла туда, откуда доносился шум – смех, протестующие выкрики и усиленный динамиком женский голос, чьи скрипучие нотки подсказали девушке, что в данный момент она слышит самую знаменитую феминистку. В конце коридора стояли открытыми двойные двери. Барбара направилась к ним и вскоре оказалась у входа в просторный зал с паркетным полом и белыми стенами, похожий на танцевальную студию. В помещении, залитом резким светом люминесцентных ламп, стояли складные металлические стулья с красными матерчатыми сиденьями. В дальнем конце зала имелось небольшое возвышение для выступающей, которая в данный момент
Страница 23 из 42

расхаживала по нему с микрофоном в руке.

До этого дня сержанту Хейверс ни разу не доводилось видеть эту известную феминистку. Клэр Эббот поразила ее своим внешним видом, хотя внешность эта не имела ничего общего с привычными канонами женственности, что сразу же понравилась Барбаре. Широкоплечая, хорошо сложенная и высокая, Клэр была одета в свой любимый, прекрасно сшитый, но небрежно помятый костюм из черного льна, под которым виднелась кремового цвета блуза.

Воротник ее был наполовину приподнят и наполовину опущен, но не потому, что небрежность была нынче в моде. Скорее, так было задумано специально. Этот воротник был отчасти скрыт длинными, до плеч, седыми лохмами, такими же унылыми, как дождливое ноябрьское небо. На носу у Эббот были очки в массивной оправе. Время от времени она сдвигала их по переносице выше или же вообще снимала и начинала ими размахивать, как бы подчеркивая ими свои слова. Судя по звукам – точнее, топоту, – которые она издавала, расхаживая по помосту, Барбара сделала вывод, что на ней ботинки военного образца.

Слушателями являлись, главным образом, женщины. В основном это были конторские служащие среднего возраста и помладше, кое-кто в сопровождении мужчин. Судя по смущенным лицам последних, те явно стеснялись того, что попали сюда. К сожалению, все стулья были заняты, и Хейверс встала у стеночки в задней части зала.

Там суетилась некая толстуха непонятного расового происхождения, кричаще одетая и увешанная тоннами побрякушек, мешая представительнице издательства раскладывать на столе книги. Недалеко от Барбары, тоже прислонившись к стене, стояла еще одна женщина в черном, внешне похожая на писательницу, возможно, даже ее родственница.

Правда, женщина у стены была куда более модной разновидностью Клэр Эббот. Ее темные с проседью волосы были коротко подстрижены и взъерошены стильным «шухером», а черно-серый прикид явно был куплен не на соседней Вентворт-стрит. На руках у нее сидела мохнатая рыжевато-черная собачонка смешанных кровей, на которой, вопреки погоде и здравому смыслу, был надет ярко-зеленый жилет. Эта дама с улыбкой наблюдала за писательницей, в то время как вторая слушательница, крикливо одетая толстуха, отрываясь от книжной выставки, поглядывала на Клэр косым взглядом, как будто давала понять: чем раньше закончится мероприятие, тем лучше.

Впрочем, Барбара ее не винила. В зале – что было типично для Лондона – отсутствовал кондиционер, так что там стояла страшная духота. Окон же было не открыть по причине их отсутствия. Зато, как будто в насмешку, там имелся всего один вентилятор, который лениво гонял теплый воздух возле стола с книгами – чем дело и ограничивалось. Тем не менее никто не торопился уходить, тем более что Клэр Эббот как раз начала отвечать на вопросы собравшихся.

Сначала последовали вопросы на темы семьи и брака. На них Клэр отвечала коротко, только «да» или «нет». Да, она была замужем, но детей у нее нет. Ее первый брак продлился ровно девятнадцать месяцев. Ей самой тогда было девятнадцать, мужу – двадцать один. «Господи, да мы были совсем детьми!» Ее второй брак, десять лет спустя, продолжался дольше. Когда кто-то поинтересовался, не является ли ее новая, вызвавшая немалые споры книга результатом ее неудачного брачного опыта, Эббот восприняла вопрос совершенно спокойно, так же, как совсем недавно в эфире «Радио-4».

– Так скажет лишь тот, кто считает распад брака чем-то вроде жизненной неудачи, в то время как это может быть результатом взаимного решения, основанного на понимании различий во взглядах по поводу будущего, – заявила она. – Проснувшись однажды утром, мы с моим мужем поняли, что, если не считать полученного в Оксфорде образования, у нас с ним нет ничего общего, разве что любовь к пицце. Что касается моего второго мужа, то он мечтал получить назначение на Ближний Восток. Я же не хотела жить в стране, где женщин в изнурительную жару заставляют заворачиваться в черные простыни. Как и в случае с первым мужем, мы расстались друзьями.

– А если одна из сторон хочет разорвать брак, тогда как другая этого не желает? – спросил кто-то из зрителей.

– А если причиной развода становится измена? – поинтересовался кто-то еще.

Затем последовала пулеметная очередь других вопросов:

– Разве наше предназначение на земле не состоит в развитии нашего сознания и духовного начала в мирном взаимодействии с другими духовными существами?

– Неужели вы не верите в великий промысел Божий? Зачем ему было создавать мужчин и женщин, равно как и самцов и самок других биологических видов, если те не станут соединяться ради произведения на свет потомства?

Вопросы сыпались как из рога изобилия, но Клэр Эббот отвечала на них спокойно. Она оставалась невозмутимой и явно не собиралась каяться в своих философских взглядах. Наконец, по знаку женщины в черном, похожей на ее сестру, писательница в заключение произнесла следующее:

– Мой редактор подсказывает мне, что пора начинать подписывать книги, но позвольте прежде сказать вам следующее. Я отнюдь не призываю никого из вас расторгать брак или даже избегать его. Я лишь прошу вас проанализировать собственные убеждения и понять, какие из них являются результатом вашего собственного ощущения того, кто вы такие, а какие, напротив, есть результат давления со стороны внешних сил, навязывающих вам, кем вам быть. Брак сам по себе может быть неплох, особенно если вам нравятся такие вещи, как регулярный секс с постоянным партнером и знакомое лицо по утрам в кухне за завтраком. Но зависеть от него во всем, помимо близости с партнером, – это чистой воды безумие.

Она обвела зал взглядом и продолжила:

– Нет ничего зазорного в желании иметь семейный очаг, семейные традиции, которые затем передать потомству. Равно как и вполне нормальна потребность в регулярном сексе с постоянным партнером. Но на эти вещи нельзя полагаться, когда речь идет о личностной удовлетворенности. Именно по этой причине глупые книжки кончаются словами «и жили долго и счастливо», в то время как честные книги кончаются смертью Анны Карениной под колесами поезда. Давайте не будет забывать о том, что Ромео и Джульетта покончили с собой, Джиневра и Ланселот разрушили Камелот, а мадам Баттерфляй совершила сепукку. Всему этому есть причина, и мудра та женщина, которая это поймет. Откройте глаза! Поймите, счастливого конца не будет, если только вы не будете работать, как проклятые, чтобы достичь чего-то, что вы сможете так назвать. В этом смысл книги «В поисках мистера Дарси», – улыбнулась она и добавила: – Которую я рекомендую вам покупать в неограниченном количестве. А сейчас позвольте мне подписать желающим книги, после чего мы покинем это помещение, чтобы выпить холодного сидра в ближайшем пабе.

Вознаградив Клэр Эббот аплодисментами, присутствующие начали подниматься с мест и собирать вещи.

Похожая на сестру писательницы женщина, которая оказалась редактором, поставила собачонку на пол и обратилась к гостям мероприятия:

– Давайте выстроимся в очередь вдоль стены. Обещаю, что даже если для этого я буду вынуждена надеть на Клэр Эббот намордник, я не позволю ей делать ничего, кроме как ставить автограф на ваших книгах, так что самое большее
Страница 24 из 42

через час вы все будете свободны.

Пока Эббот шла сквозь толпу к столу, обвешанная побрякушками толстуха, сидевшая за столом с книгами, разорвала упаковку самоклеющихся цветных листков для заметок.

По пути к столу Клэр время от времени останавливалась, чтобы поблагодарить тех, кто отпускал ей комплименты, громко смеялась в ответ на чьи-то слова, пожимала руки и принимала визитные карточки, которые на ходу засовывала в карман брюк. Наконец она добралась до стола и уселась на стул. Толпа желающих купить ее книгу устремилась вперед.

Если б не их малоприятный разговор с Доротеей Гарриман, Барбаре ничто не мешало бы в этот момент уйти. Но тот разговор, плюс интервью на «Радио-4», плюс то, что она сегодня услышала на встрече с читателями во время презентации книги, заставили ее тоже встать в очередь. Впрочем, себе она покупать книгу не собиралась. Хейверс не была жадной до книг, если не считать любовных романов, от которых у Клэр Эббот наверняка встали бы дыбом волосы. Но ей было ясно, что ход мыслей Доротеи Гарриман нуждается в некоей серьезной корректировке, а книга «В поисках мистера Дарси» – это и есть то, что позволит эту самую корректировку произвести.

Автограф-сессия была отлично продумана. Клэр заняла место в самом конце стола с книгами. Толстуха в кричащем прикиде тем временем передала клейкие листочки редактору, которая – держа рядом с собой собачонку – шла вдоль очереди, записывая на листках имена тех, кому будет посвящен автограф на приобретенном ими экземпляре книги. Продавщица бойко делала свое дело, однако вскоре стало ясно, что обещание редактора управиться с раздачей автографов за один час окажется невыполненным. Слишком многим хотелось поговорить с Эббот. Впрочем, похоже, никто против этого и не возражал. Шум голосов вокруг Барбары свидетельствовал о том, что писательница умеет провоцировать дискуссии. Неудивительно, что очередь, состоявшая из женщин и немногочисленных храбрых мужчин, двигалась вперед черепашьим шагом, хотя сама книга шла «на ура». В зале теперь было жарко, как в сауне. Продавщица книг как можно более вежливо пыталась поторопить читателей, но было ясно, что их кумир никуда не спешит.

Хейверс была рада, что сегодня мудро захватила с собой на службу сменную одежду. По крайней мере, ей сейчас не пришлось париться в колготках, юбке и одобренной Изабеллой Ардери блузке с высоким воротником и длинным рукавом. Нырнув в женский туалет, девушка переоделась в футболку, брюки на шнурке и удобные кроссовки. Не сказать, что ей тотчас же стало прохладней, но по крайней мере, она не испытывала потребности избавиться от лишней одежды, рискуя быть арестованной за публичный стриптиз.

Этот ее наряд и послужил причиной ее разговора со знаменитой феминисткой. Минут через сорок пять после начала раздачи автографов Барбаре удалось пробиться к столу и купить экземпляр книжки «В поисках мистера Дарси». Приклеив к ней листок с именем «Доротея», она услышала, как скрипучий голос Клэр Эббот произнес:

– «На восьмой день Господь сотворил бекон».

За этими словами последовал смешок и вопрос:

– Где вы это купили? Я тоже хочу точно такую.

До сержанта Хейверс дошло: писательница прочла надпись на ее футболке.

Крикливо одетая толстуха подняла голову и что-то шепнула Эббот, однако та даже ухом не повела. Вместо этого она спросила Барбару:

– Вы должны непременно сказать мне, где купили эту штуку. Хочу явиться в ней на ежегодную консультацию к моему терапевту, чтобы выслушать очередную нудную лекцию о холестерине. Моя главная слабость – сливочный варенец. Скажите, а можно получить надпись с варенцом вместо бекона? Где вы ее раздобыли?

– На рынке Кэмден-Лок, – ответила Хейверс. – Думаю, вам там запросто сварганят футболку с варенцом, если у них ее нет. Эту тамошние умельцы сделали по моему заказу.

– Так это ваше творчество?

– Надпись? Да, мое. За все мои прегрешения, – ответила Барбара.

– Мне нравится, – заявила Клэр. – Скажите, а где этих умельцев найти на рынке? Я абсолютно серьезно. Я обязательно должна купить такую майку.

– Ближе к Конюшне, чем к шлюзам. Но рынок работает только по воскресеньям, плюс надо два воскресенья, чтобы они выполнили заказ и…

– Все понятно. Кэмден-Лок по воскресеньям. Отлично. Увы, порой приходится забыть про свое отвращение к ордам обезумевших любителей шопинга. Думаю, это как раз тот случай. Вы не могли бы написать, где мне искать эту лавчонку, чтобы я?..

– Клэр, дорогая… – Толстуха в побрякушках поторопила Барбару взглядом, мол, давай-ка ты, моя милая, закругляйся.

– Если хотите, я могу сама купить вам футболку, – скороговоркой пообещала сержант. – Если вы действительно ее хотите. Это не проблема. Я живу недалеко от рынка.

– О, вы оказали бы мне огромную любезность, хотя я бы не хотела утруждать вас…

– Клэр!.. – зашипела ее полная помощница.

Писательница повернулась к ней и быстро сказала:

– Да, да, Каролина. Я знаю, ты делаешь все для того, чтобы я не отвлекалась от дела. Я готова подчиниться. У тебя есть мои визитки? Передай мне одну.

Вытащив из кармана просторной цветастой туники, скрывавшей ее формы, изящную серебряную визитницу, женщина по имени Каролина извлекла из нее визитную карточку, которую и передала писательнице. Та протянула ее Барбаре.

– Здесь два адреса, в Лондоне и в Шафтсбери, – пояснила она. – Пишите по любому из них. Каролина, у тебя не найдется двадцать пять фунтов? К сожалению, у меня с собой нет денег, но как я могу допустить, чтобы эта милая женщина… Извините, я не спросила, как вас зовут… – Эббот посмотрела на книгу, которую девушка протянула ей для автографа. – Доротея? – сказала она, взглянув на приклеенный листочек.

– Барбара Хейверс, – представилась сержант. – Это подарок. Я имею в виду, книга. Вот… – Порывшись, она достала из сумочки свою визитку и передала ее Клэр.

Та с благодарностью приняла ее и положила в карман к прочим визиткам, которые, как заметила Барбара, люди совали ей во время раздачи автографов. Со своей стороны, она сунула в карман брюк карточку Эббот и пообещала прислать футболку по почте. От двадцати пяти фунтов, предложенных Каролиной, сержант отказалась.

– Пусть это будет мой подарок, – сказала она и пошла прочь, уступив очередь другим людям.

Впрочем, далеко отойти девушка не успела. Выйдя в коридор, она направилась к лестнице, когда услышала у себя за спиной чей-то голос:

– Простите!..

Барбара обернулась. Перед ней стояла та самая крикливо одетая толстуха – Каролина.

– Я – Каролина Голдейкер. Помощница Клэр Эббот, – представилась та и, неуверенно посмотрев на Хейверс, добавила: – Я не знаю, как лучше это сказать, но, если я не буду присматривать за нею, она в два счета угодит в какие-нибудь неприятности.

Не поняв, что та имела в виду, сержант решила дождаться пояснений.

– Я должна вернуться к ней, поэтому буду краткой. Могу я попросить вас вернуть мне ее визитку? Когда дело доходит до встреч с людьми, Клэр порой бывает ужасно импульсивна. Заводится буквально на глазах и раздает обещания, которые не может выполнить. Я стараюсь, по мере возможности, ограждать ее от этого. Вы уж извините меня. Мне это крайне неприятно, но такая у меня работа.

– Это вы про футболку?..

Каролина
Страница 25 из 42

сделала огорченное лицо.

– Не воспринимайте ее серьезно. И не вздумайте покупать футболку. Просто она такая. Ей нравится встречаться с людьми, нравится болтать с ними, а потом… Она ничего не может вспомнить, когда ей начинают звонить в дверь или домогаться ее по телефону. В таких случаях она спрашивает меня, почему я не остановила ее, прежде чем она что-то кому-то пообещала. Поэтому, если вы не возражаете…

Барбара пожала плечами и, сунув руку в карман брюк, достала визитку и вернула ее Каролине.

– А что вы делаете с визитными карточками, которые у нее набираются во время таких мероприятий? – полюбопытствовала она.

– Она отдает их мне, а я выбрасываю их в мусорную корзину на выходе, – бесхитростно ответила толстуха, засовывая визитку в карман. – Такая вот она.

Бишопсгейт, Лондон

Стоя в другом конце зала, Рори Стэтем пристально следила за происходящим и, разумеется, не могла не заметить маневр Каролины Голдейкер. Та, как за нею водится, пыталась поторопить Клэр. Кстати, именно в этом Каролина видела смысл своей работы.

– Я ее напоминальщица, – называла она себя. – Одному господу ведомо, как бы она успевала со своими делами, не напоминай я ей о них!

Рори находила это утверждение странным. Сама она работала с Эббот еще с того времени, когда та писала свою первую книгу под названием «Внутриутробная дилемма». К сожалению, сей блистательный, удостоившийся хвалебных отзывов, полемически заостренный труд разошелся в обескураживающем количестве 3561 экземпляр, после чего благополучно канул в Лету. Как редактор Клэр, Рори упросила ее написать десяток других книг и бесчисленное количество статей для разных изданий, с тем чтобы расширить круг ее читателей. Книга «В поисках мистера Дарси» также была результатом ее уговоров, причем успех книги радовал Стэтем ничуть не меньше, чем саму Клэр. Но вот что отнюдь не радовало Рори – так это присутствие в жизни писательницы Каролины Голдейкер. Она не раз пыталась выяснить у Эббот, что подвигло ее взять в помощницы эту женщину. Увы, причины подобной симпатии до сих пор оставались для редактора загадкой.

Клэр никогда не нуждалась ни в каких помощницах – ни в ком, кто направлял бы ее, руководил ею, о чем-то ей напоминал или иным образом не давал ей сбиться с пути истинного. Однако вот уже какое-то время Каролина Голдейкер именно этим и занималась.

– Немножко организованности мне не повредит, – так объяснила это Эббот. Слишком легкомысленно объяснила, подумала Рори. Ей почему-то казалось, что только этим дело не ограничивалось.

«Ревнуешь, Рори?» – спросила она себя.

Нет, она не ревновала. Но все-таки что-то почувствовала.

Поэтому, когда Рори увидела, как Клэр о чем-то весело болтает с женщиной в футболке, от ее взгляда не ускользнуло, что за происходящим зорко наблюдает и Каролина.

Редактор прекрасно знала, что произойдет, если Голдейкер последует за этой женщиной в футболке, когда та выйдет из зала, и поэтому она дождалась возвращения Каролины. Судя по выражению лица помощницы Клэр, свое дело та сделала. В следующую секунду Стэтем вылетела из зала, и Арло увязался следом за ней. Оказавшись в коридоре, она бросилась в сторону лестницы, чтобы догнать уходящую женщину в футболке.

– Простите!.. – окликнула она ее и, подняв Арло с пола, решительно взяла пса под мышку. Тот не стал протестовать – даже не тявкнул. Похоже, он давно привык к такому обращению и чувствовал себя чем-то вроде живого щита для своей хозяйки. Благодаря ему Рори могла не обращать внимания на свой участившийся пульс.

Женщина обернулась. Боже, как ужасно она была одета! Впрочем, редактор не стала ее в этом винить. В здании стояла невыносимая духотища, и не имей Стэтем привычки строго одеваться на подобные мероприятия, она сама вполне могла прийти в похожем наряде – правда, все-таки без надписи на футболке. Женщина поправила висевшую на плече бесформенную торбу и тыльной стороной ладони вытерла капельки пота над верхней губой.

Рори догнала ее у лестницы.

– Я заметила, как миссис Голдейкер отправилась за вами следом, когда вы вышли из зала, – сказала она и, бросив взгляд на открытую дверь, сменила тему. – Да. Верно. Это не совсем так. Я привыкла наблюдать за всем, что имеет отношение к Клэр, и поэтому я наблюдала. Я видела, как она вручила вам визитку, видела, как вы ушли, видела, как Каролина последовала за вами, и поняла, что потом было. – Поставив Арло на пол, Стэтем открыла сумочку и, покопавшись в ней, достала визитницу, из которой извлекла визитки Эббот и свою собственную. – Что-то подсказывает мне, что вы не навязчивая поклонница.

– Я из полиции, – ответила обладательница необычной футболки. – Меня зовут Барбара Хейверс.

– Понятно. Миссис Голдейкер порой чересчур плотно опекает Клэр, оберегая ее от всего, что она считает нежелательным для своей подопечной, что может отвлечь ее от высокого предназначения писателя и лектора. Я же, со своей стороны, знаю, что никто и ничто на этой земле не способно отвлечь Клэр Эббот от работы, потому что работа подпитывает ее энергией. Она по какой-то причине пожелала вручить вам свою визитку. Берите…

С этими словами Рори протянула визитку Барбаре. Однако не успела та ее взять, как Стэтем уточнила:

– Вы ведь не навязчивая поклонница, правда? Вы точно служите в полиции?

Хейверс переложила книгу с автографом под мышку и, сунув в сумочку руку, извлекла из потрепанного бумажника служебное удостоверение, а также визитную карточку, на которой, помимо имени, были указаны все сопутствующие ее должности подробности, из которых следовало, что она член группы, «отвечающей за безопасность Лондона» и сотрудница Скотленд-Ярда.

Рори посмотрела на первое и взяла в руки второе. Все ясно. Стоящая перед ней Барбара Хейверс – детектив-сержант из отдела по расследованию убийств. Редактор ни разу в жизни не встречала настоящего детектива.

– Отдел по расследованию убийств. О боже… – прошептала она. – Не сочтите за дерзость, но позвольте спросить у вас: Клэр дала вам свою визитку именно по этой причине?

Барбара указала на свою футболку.

– Я пообещала ей купить точно такую же на рынке Кэмден-Лок и прислать почтой. Она сказала, что наденет ее, когда в следующий раз пойдет на прием к своему врачу.

– Это вполне в ее духе, – подтвердила Рори и протянула женщине из полиции визитку писательницы. – Прошу вас, возьмите это. Клэр никогда не раздает свои визитки без серьезных на то оснований. Будет лучше, если вы пошлете футболку по адресу в Шафтсбери, чем по лондонскому. Она вернется в Шафтсбери по завершении рекламного тура. Если, конечно, вы готовы подождать… скажем, месяца полтора?

– Без проблем, – ответила сержант. – Но я могу послать футболку ее издателю, если это создает проблемы для ее помощницы.

– Для Каролины? Выбросьте эту мысль из головы! Клэр Эббот ни в ком не нуждается, кроме самой себя. Кстати, я ее редактор. Виктория Стэтем. Или просто Рори. А это Арло, – добавила она, вновь взяв песика на руки.

– Я его уже видела, – призналась Барбара. – Ему жарко в жилете, вам не кажется? – Она указала на холщовый жилет собачки. На зеленом фоне были начертаны три большие белые буквы «СПП». – Что такое СПП?

– Собака Психологической Поддержки, – ответила
Страница 26 из 42

Рори.

Женщина-полицейский нахмурилась.

– Психологической… чего?..

– Мне с ним легче появляться на публике. – Не желая вдаваться в подробности роли Арло, редактор поспешила задать встречный вопрос: – Так вы серьезно восприняли просьбу Клэр? Вы ее выполните?

– Конечно, выполню, – ответила Хейверс. – Но я должна кое-что сказать.

– Что именно?

– Чтобы кому-то понравилась моя футболка? Знаете, такое в моей жизни впервые.

Камберуэлл, Южный Лондон

С каждым днем к Индии Эллиот мало-помалу возвращалось ее прежнее «я». То самое «я», которое являло собой образец уверенности в себе и умение быстро находить друзей, «я», которое совсем рано, еще сидя на коленях у отца, училось «минимизировать потери, когда это нужно». Отец деликатно научил ее этой стороне жизни. «В этом нет ничего постыдного, моя девочка, – говорил он. – Лучше положить чему-то конец, чем продолжать проигрывать дальше».

Индия пока не решила, применим ли принцип минимизации потерь к ее браку с Чарли, хотя и подозревала, что такое возможно. Нэт Томпсон был частью причины, которая крылась за этим. Пусть она пока не уверена в том, что Нэт займет постоянное место в ее жизни, но его общество было ей приятно. И все же при этом ей меньше всего хотелось бы снова стать послушным, если не сказать безгласным, приложением к мужчине, которому она не безразлична.

Эллиот была с ним откровенна. Как женщина, ушедшая от мужа, но не успевшая с ним развестись, она решила, что будет справедливо сказать Нэту правду, и поэтому на третьем свидании объяснила ему ситуацию. Они отправились в Сомерсет-Хаус на выставку работ Матисса, побродили там по залам, а потом съели по куску шоколадного торта. Вот тогда Индия и рассказала своему спутнику о Чарли, о смерти Уилла и о самой себе.

Но начала она не с этих тем. Не в ее привычках было вываливать подобного рода вещи первому встречному. Этой сдержанности Эллиот научилась еще в детские годы. В свое время отец говорил ей так: «Держи карты ближе к себе, Индия, и никому их не показывай». Ему всегда нравились картежные метафоры.

Поэтому она начала с невинных вопросов – о школе, семье, работе; в конце концов, дело дошло до вопроса о семейном положении Натаниэля. Был ли он когда-нибудь женат? Ему тридцать четыре года. В таком возрасте вполне можно иметь за плечами неудачный брак. Однако он ответил на этот вопрос словом «нет».

– Я всегда был поздним цветком. А ты? – спросил Томпсон свою приятельницу.

– Я ушла от мужа и живу отдельно, – призналась Индия. – Я… я прошла через сложный период, да и он тоже. Дело в том, что в нашей семье… произошло самоубийство.

Нэт нахмурился.

– Сочувствую. Надеюсь, это не кто-то из ближайших родственников?

Его слова стали для Эллиот своего рода сигналом, и она выложила ему все про брата своего бывшего мужа. И, как оказалось, Натаниэль умел сочувствовать.

После этого свидания было еще одно. В этот раз Нэт взял ее с собой показать свою работу. Он был специалистом по консервации старых зданий, и его последним завершенным проектом было несколько богаделен в Стритэме, которые оказались под угрозой сноса. Спрятанные за кирпичной стеной, из-за которой доносился грохот дорожных работ, они ждали своей участи и вскоре бы наверняка пали под натиском экскаватора, не встань Томпсон на их защиту. Ведь эти дома – история Лондона, объяснил он Индии.

– Если никто не выступит открыто против их сноса лишь потому, что они старые и находятся в плачевном состоянии, мы потеряем частичку себя, – сказал он и, пожав плечами, добавил: – Я, наверное, старомоден, но такой уж я человек.

– Неправда, ты ничуть не старомодный, – возразила его спутница.

– Рад это слышать, – ответил он.

Позже в тот вечер, проводив женщину до дома, Натаниэль поцеловал ее на прощание. Индия к тому времени уже начала сомневаться, нравится ли она ему, так что тот поцелуй пришелся весьма кстати. Более долгий, чем ожидалось, он вскоре сделался и более интимным, и она поняла, что ей это очень нравится. Когда они отступили друг от друга, Нэт сказал:

– Ты мне нравишься, Индия.

– Ты мне тоже, – отозвалась женщина.

На что ее спутник ответил:

– Нет, я имею в виду, что ты мне действительно нравишься. Как в… даже не знаю. Я не слишком большой спец по этой части. Как я уже сказал, я поздний цветок. – Похоже, на ее лице он прочел «о, нет!», потому что поспешил добавить: – Я хотел сказать другое. Просто я никогда не умел говорить правильные слова, и поэтому то, что я говорю тебе сейчас…

Даже в слабом свете лампочки над крыльцом Индия заметила, что Нэт покраснел.

– Рядом с тобой я испытываю некое серьезное желание. Такое со мной случается редко, далеко не с каждой женщиной, – попытался он объяснить. – Наверное, это потому, что женщины, с которыми я обычно сталкиваюсь, носят строгие «двойки» – кардиган и джемпер из одинаковой шерсти, нитку жемчуга и большие ридикюли, набитые газетными вырезками со статьями о зданиях, которые они хотят сберечь. Но, возможно, причина в другом. Просто…

– Тсс, – прошептала Эллиот. – Со мною то же самое. Пожалуйста, поцелуй меня еще раз.

Томпсон исполнил ее просьбу. Затем, в свойственном ему духе, он собрался уйти, предварительно убедившись, что она вошла в дом и замкнула изнутри дверь. Правда, сначала Натаниэль дождался, когда она подойдет к окну гостиной, которая также служила ей процедурной. Увидев, как Индия помахала ему рукой, он развернулся и зашагал прочь.

Примерно через тридцать секунд раздался звонок в дверь. Полагая, что это Нэт, что он вернулся к ней, Индия с улыбкой распахнула дверь. Но на пороге стоял Чарли.

Камберуэлл, Южный Лондон

Чарли знал: она подумает, что это вернулся тот тип, а не он. Он понял это по ее лицу, которое все еще пылало от недавнего поцелуя. Она решила, что этот олух вернулся за тем, что логически – как день за ночью – следует за поцелуем.

Голдейкер заметил, как она мгновенно изменилась в лице и посмотрела на улицу – очевидно, ища глазами этого болвана, – а затем снова на него. Хотя глаза ее спрашивали, какого черта он здесь делает, сказала она совсем другое:

– Ты ужасно выглядишь, Чарли.

Впрочем, какая разница? Психолога ничуть не удивило, что ее первая фраза касалась его внешности. В конце концов, он хорошо успел разглядеть этого ублюдка, который всего несколько секунд назад лез языком в рот его жене и, по сравнению с ним, делал это не ахти как умело.

– Ты собралась спать с ним, верно? – Это были первые слова Чарльза, хотя в его планы не входило их произносить. Они сами слетели с его языка, и он тотчас же пожалел о них. Но, поскольку слово не воробей, он продолжил: – И, по-твоему, это будет нормально? Это будет чудесно. Это будет как раз то, чего ты…

– Я ничего не собираюсь, Чарли, – возразила Индия.

– Ты думаешь об этом. Постоянно. Каждый день. Ты фантазируешь о том, как все будет, когда тебя возьмут силой, вместо того, чтобы соблазнить партнера, а затем вскормить его грудью в своих объятиях, как дитя, пока ты сама…

– Прекрати. Не надо. Не унижай самого себя.

Эти слова как будто окатили Голдейкера ведром холодной воды.

– Именно поэтому, – с горечью произнес он.

– Что именно?

– Вот поэтому я тебя и не отпущу. Ты понимала меня с самого начала. Даже в самый первый день, во время
Страница 27 из 42

иглоукалывания, ты уже знала.

– Не передергивай. В тот первый день ты был для меня рядовым пациентом, который нервничал. Ты ничем не отличался от других. Кстати, как там твоя головная боль?

– При чем тут она? Боль приходит, уходит и снова возвращается. Она не имеет значения. Значение имеет другое.

Чарли указал на улицу, затем на дом, а потом на Индию, после чего спросил:

– Кто он? Пациент?

– Мы с ним познакомились случайно.

– Где?

– Чарли…

Господи, все шло совсем не так, как он планировал! Он пришел сюда лишь затем, чтобы начать с ней все сначала. Но увидев ее с ним… увидев, как этот тип целует ее – и это при том, что он сам еще не забыл вкус ее губ и то, какие при этом бывают ощущения… Это просто добило его.

– Нет, – сказал психолог. – Это не пациент. Ты уже один раз прошла этим путем, и ты не настолько глупа, чтобы его повторять. Думаю, ты действительно с ним познакомилась где-то. Где? В пабе? В Интернете? Вы ехали в дождливый день в одном такси?

– В автобусе, – призналась Индия.

– Чего не произошло бы, не уйди ты от меня. Тогда ты просто не оказалась бы в автобусе, тебе не пришлось бы ездить в Сити… отсюда. Это опасно, Индия. Тебе не следует жить здесь одной.

– Неправда. В любом случае, это то, что мне по карману. У меня здесь кабинет, который по выходным дает мне возможность заработать немного денег. – Женщина указала на табличку на эркере гостиной. «Акупунктура», – было написано на ней, а под этой надписью значились часы приема по субботам и воскресеньям.

– Деньги? Это не проблема. Деньги я тебе дам, – произнес Голдейкер.

Эллиот посмотрела ему в глаза.

– Чарли, прошу тебя, не надо.

Она знала, что слова о деньгах – пустой звук, если только это не деньги от его матери.

– Так ты пустишь меня в дом? – спросил Чарльз.

Он заметил, что она сглотнула комок, и даже представил себе, будто слышит этот звук.

– Не вижу смысла, – ответила женщина. – Я имею в виду… мои отношения с Нэтом.

– Так вот как, значит, его зовут… Нэт. Господи, что за имя! Он, что, какое-то насекомое? Жук. Клоп. Клещ. Или Моль. Или лучше Москит? Ему ведь любое из этого подойдет, верно?

Чарльз знал: Индия не стала обижаться на этот дурацкий допрос лишь потому, что ее бывший супруг сильно расстроен и ей больно это видеть. Кстати, в этом она вся. С другой стороны, она явно довольна тем, что он, наконец, вылез из своей берлоги в Спиталфилдсе. И все же его приход сюда, практически сразу вслед за визитом Каролины к ней в клинику для того, чтобы «замолвить словечко», наверняка скажет Индии больше, чем ему хотелось бы.

Так и получилось. Хозяйка дома пропустила его дурацкие расспросы о Нэте мимо ушей. Зато поинтересовалась:

– Что тебе на этот раз сказала твоя мать? Чем она угрожала?

– Она желает мне счастья. Она напугана. Да и кто бы не испугался? В ее-то положении! После того, что случилось с Уиллом.

– Да, с Уиллом. Но ведь ты не Уилл. И никогда им не был. Ты должен вытащить себя из этой трясины. Ты захлебнешься в ней, если этого не сделаешь.

– Я захлебнусь в ней без тебя.

– Ты лучше других знаешь, какую глупость сейчас сморозил, – заявила Индия.

Чарли машинально протянул руку к ветке остролиста, который рос в массивном горшке рядом с крыльцом. Схватив ее, он потянул ветку на себя, чтобы сломать, но лишь сморщился от боли, когда колючки впились ему в большой палец. Эллиот наблюдала за ним. Она не остановила его даже после того, как он попробовал отломить другую ветку – разумеется, с тем же самым результатом.

Голдейкер уныло смотрел в сторону улицы. Ни души. Никто не увидит, как он, вопреки ее воле, ворвется в дом и… что сделает? Уподобится средневековому феодалу, который владел ее телом, но жаждал власти и над ее душой?

– Мы предназначены судьбой друг для друга, – произнес он, обращаясь скорее к улице, чем к Индии.

– Чушь, – покачала головой его бывшая супруга. – Никто никому не предназначен.

– То же самое можно сказать про тебя и этого твоего жука. Клеща. Москита. Ну, хорошо, Нэта.

– Согласна.

Чарли вновь повернулся к ней.

– Так ты обещаешь, что не станешь?.. И то, что сейчас между тобой и этим типом, не перерастет в нечто большее?

– Я этого не говорила и не говорю. А ты уходи, – сердито сказала Эллиот и отступила назад.

Чарльз понял: сейчас она захлопнет дверь. Он попытался ее остановить, для чего прижал ладонь к гладкой поверхности крашеного дерева.

– Я хочу войти. Хочу увидеть, как ты живешь. Хочу понять, почему ты ушла, почему ты здесь и почему желаешь и дальше здесь оставаться.

– Ты все уже и без того знаешь. Сейчас все должно быть именно так. Ты встревожен, ты напуган, ты думаешь, что, если сделать то, что тебе кажется правильным, мы сможем вернуться в прошлое. Но это невозможно. Слишком много всего произошло. Сейчас можем лишь ждать, пока нам не станет ясно, как жить дальше – вместе или отдельно.

Чарльзу показалось, будто дом качнулся прямо на него, и он машинально выбросил вперед руку, чтобы не дать ему рухнуть. Внезапно он понял, что должен действовать. Потребность эта была столь же острой, как потребность в воздухе у человека, который знает, что тонет.

– Я хочу быть вместе, – ответил он. – Я сделаю все, лишь бы нам быть вместе. Все, что угодно, сделаю.

Индия посмотрела на него с искренним состраданием, возвещавшим, что сейсмический сдвиг в их любви, увы, необратим.

– Я знаю, Чарли, ты сделаешь все, что угодно, – сказала она. – Но разве ты не видишь? В этом-то и вся проблема.

Спиталфилдс, Лондон

– Скажи честно, – спросила Виктория Стэтем, – ты когда-нибудь готовила еду на этой кухне?

Сидя за металлическим столом в подвале древнего дома Клэр на Элдер-стрит, они с нею производили «аутопсию» событий вечера.

Вместе с Каролиной Голдейкер они только что закончили типичный для Эббот ужин, остатки которого стояли перед ними в контейнерах, пакетах, мисках и коробках и лежали на вощеной бумаге. Там были сыр, виноград, печенье, оливки, орешки, разрезанные персики, багет и тонкие ломтики салями.

Каролина ушла первой, чтобы с трудом доковылять до спальни, а Клэр и Рори остались. В данный момент они допивали вторую бутылку вина. Кроме них, на кухне был лишь Арло, который спал на полу, положив лохматую голову на ногу хозяйки.

Услышав этот вопрос, писательница огляделась по сторонам. За эти годы она сделала в кухне ремонт, как, впрочем, и в остальной части дома. Когда она купила его – а это было в те дни, когда Спиталфилдс считался отстоем, – это была сущая развалюха, которую вряд ли бы пожелал приобрести уважающий себя человек. Теперь же дом стоял в ряду себе подобных на узкой, мощенной булыжником улочке, где когда-то нашли приют французские ткачи-гугеноты. Жили они в кошмарных условиях, в сырых темных помещениях, где царили болезни, а зловоние нищеты был бессилен смыть даже дождь. До самой середины двадцатого века это было, по сути дела, гетто. Теперь же – что, кстати, в последнее время было типично практически для всего Лондона – найти жилище по средствам в этом престижном районе считалось великой удачей.

Клэр не стала радикально менять внешний облик дома. И поступила правильно.

Входная дверь была по-прежнему исписана желтыми граффити, а в наружных цветочных ящиках – там, где они остались, а не свалились с окон – торчали
Страница 28 из 42

засохшие цветы и, кое-где, птичьи гнезда. Окна никогда не мылись, а криво висящие жалюзи как бы намекали на то, что красть в доме нечего. Рори это казалось разумным: Спиталфилдс менялся буквально на глазах, так что с ремонтом фасада можно было подождать. Кроме того, дом неделями стоял пустым, пока Эббот бывала в Дорсете или же колесила по всей Англии с рекламными турами.

А вот внутри это жилище было шикарным. В том числе и кухня, которой, по признанию хозяйки, она практически никогда не пользовалась.

Разумеется, она готовила здесь завтрак, ответила писательница на вопрос редактора. Или же заглядывала сюда, чтобы сделать себе сандвич. Разогревала суп. Ну и, конечно же, приносила сюда купленную в супермаркете готовую еду, если это считается стряпней. Стэтем рассмеялась и сказала, что нет. На ее вопрос: «Тогда зачем тебе такая навороченная кухня, безумная ты женщина?», у Клэр нашлось объяснение – мол, «зато на нее приятно посмотреть».

Она долила себе и Рори остатки вина.

На улице, над их головами, раздались звуки шагов бегущего человека. Кто-то что-то крикнул, ему что-то крикнули в ответ… С улицы в открытое окно цокольного этажа потянуло слабым запахом сигаретного дыма.

– Сегодня ты была в ударе, – сказала Рори. – Насколько я понимаю, тому были причины. Какие же именно? – Эббот не ответила, и она добавила: – Признайся, ты в последнее время не приводила сюда мужчину? Любовника, у которого на тебя появились виды?

– Меня завела моя аудитория, – призналась феминистка. – Прямо передо мною сидели несколько женщин – явно какая-то религиозная группа. Стоило мне взять микрофон, как они буквально начали расстреливать меня взглядами. Господи, обожаю подначивать таких, как они!

– Твоя книга сделала свое дело, Клэр, – улыбнулась редактор. – Кстати, мы готовим девятую допечатку тиража. Ты в курсе?

– Ну, это все благодаря Дарси, – заявила Эббот. – Я не настолько глупа, чтобы думать, будто книга пользовалась бы успехом сама по себе. Тут главное – название. И концепция обложки, идеально отвечающая названию. Узкие лосины, высокие ботфорты, соблазнительный вырез рубашки, рюши, романтично-небрежно причесанные волосы, горящий взгляд, направленный на Элизабет Беннет… Какая женщина не возжелала бы мистера Дарси? Готова спорить, его захотела бы даже ты. Да что там, даже гетеросексуальный мужчина!

– Ты просто ужасна! – рассмеялась Рори. – Но, с другой стороны, это правда.

– Что именно? В том смысле, что Дарси мог бы заставить тебя любить мужчин, или то, что ты гениально придумала название и обложку книги?

– Последнее, – призналась Стэтем. – Эти кремовые брючки в обтяжку…

– Ага! – обрадовалась Клэр. – Значит, он все-таки присутствует, верно? В глубине твоего сознания. Ты мечтаешь ощутить на себе его жгучий взгляд. Любая женщина ждет этого, несмотря на свою ориентацию.

– И ты тоже?

Писательница посмотрела подруге в глаза, но отвечать не стала. Вместо этого она отрезала ломтик салями, положила на него внушительный кусок сыра и отправила в рот.

– Спасибо богу за импортную еду, – сказала она, прожевав. – Ну, а ты что скажешь?

– Про еду? Я обожаю импортную еду, – кивнула редактор.

– Я не о том. У тебя на горизонте кто-нибудь появился?

Рори наклонилась к Арло и пробежала пальцами по его лохматой спине.

– Вряд ли я снова решусь на такое.

Клэр задумчиво кивнула, мысленно взвешивая то, что хотела сказать. Что, кстати, было для нее характерно лишь в компании друзей. На публике же она становилась чем-то вроде пушки, выстреливая, словно снарядами, язвительными импровизированными ремарками. А вот с близкими людьми Клэр вела себя совершенно иначе. Осторожная и осмотрительная, она знала, как легко можно ранить словом, и потому неизменно проявляла деликатность.

– Не хочу говорить тебе, мол, то, что произошло, было целую вечность тому назад. Потому что это не так, – сказала она своей собеседнице. – Кстати, Рори, сколько лет уже прошло? Девять?

– Почти.

– И ты проделала трудный путь, прежде чем снова вернулась к жизни. Но для таких, как ты, существует последний шаг. В отличие от меня, ты не создана для одиночества. Где-то есть женщина, которая хочет получить то, что ты можешь ей предложить, и которая готова это принять.

Внутри у Стэтем что-то как будто отвердело. Словно некая часть ее «я» онемела от шоковой заморозки. Так бывало всегда, когда правда не договаривалась, и сейчас был именно такой случай. Она потянулась за своим бокалом.

– Ты это знаешь, верно? – спросила она писательницу.

Та постучала пальцем себе по виску.

– Тебе следует слушаться тетю Клэр. Она знает, что говорит.

– В таком случае…

Рори бросила взгляд на лестницу, ведущую наверх, в жилую часть дома. Это была автоматическая реакция с ее стороны – проверить, не подслушивает ли их кто-то.

Эббот посмотрела туда же и нахмурилась. Обычно она тонко улавливала настроение собеседников и потому поняла: тема разговора сейчас изменится.

– Послушай, Клэр, – произнесла Рори. – Сегодня вечером произошло нечто из ряда вон выходящее…

И она поведала ей о том, что Каролина забрала у одной женщины визитную карточку, которую та получила от самой писательницы. Редактор назвала ее «женщиной в футболке», которая, кстати, оказалась сотрудником лондонской полиции.

– Я говорю это лишь потому, что не в первый раз замечаю, как Каролина переходит границы, – заявила Стэтем. – А теперь секунду помолчи и выслушай меня. Я понимаю, что часть ее работы в том и состоит, чтобы оберегать тебя от неприятностей, когда ты слишком щедро относишься к людям. Но после того, как я поговорила с этой женщиной, детективом из Скотленд-Ярда…

– Детективом из Скотленд-Ярда? – хохотнула Клэр. – Я чувствую себя этакой мисс Марпл!

– Дай мне договорить. Пообщавшись с этой женщиной, я выяснила, почему ты дала ей свою визитку, – из-за ее футболки. Причем, пока вы с нею разговаривали, Каролина была рядом и прекрасно знала, почему ты дала ей визитку, – чтобы та женщина могла послать покупку по почте на твой адрес. Послушай, я знаю, что это не мое дело…

– Моя жизнь – твое дело.

– Но стоит ли позволять ей так своевольничать? Ты могла дать визитку кому угодно. Вдруг кто-то хотел пригласить тебя выступить с лекцией, принять участие в конференции или семинаре, пригласить в турне по Европе иди даже Америке, где, как мы обе знаем, имеются практически неограниченные возможности для раскрутки твоих книг…

– Сразу чувствуется твоя деловая хватка, – игриво заметила Эббот.

– Это – часть моей работы. Но эта ситуация… Это куда более серьезно. Она не имеет права переходить границы.

Клэр потянулась за своим бокалом и, взяв пригоршню оливок, принялась задумчиво отправлять их в рот одну за другой. Сначала Рори подумала, что ее собеседница решила не отвечать ей, но ошиблась.

– Послушай. Я вряд ли смогла бы обходиться без ее помощи, – заговорила, наконец, писательница. – Согласна, я не умею приструнить ее, когда она позволяет себе вольности, но она поступила так, как на ее месте поступила бы и ты.

– Ты думаешь, я стала бы выуживать твои визитки из карманов людей, которым ты их вручала? Это вряд ли.

– Просто она следит за тем, чтобы я не отклонялась от дел. Только и всего.

Увы, редактора
Страница 29 из 42

писательница не убедила. Было в Каролине Голдейкер нечто такое, что сильно тревожило Рори. Вот только что? Ей никак не удавалось найти этому определение.

– Ты хотя бы объясни мне, почему она начала ездить вместе с тобой? Раньше в подобных поездках тебе не требовался поводырь. – Внезапно в голову Стэтем пришла нехорошая мысль. – Клэр, скажи, в чем дело? Ты не заболела? Вдруг случилось что-то такое, и ты больше не можешь справляться сама?

– Моя дорогая, я здорова, как бык, – хохотнула писательница. – Если только ты не имеешь в виду раннее слабоумие или что-то типа того… Успокойся. Ничего подобного. Я отлично себя чувствую. Крепка, как лошадь. Извини за сравнения с животными. Я уже дважды сравнила себя с ними. Черт, нехороший знак!

– Я не шучу. Ты всегда поручала мне следить за ходом автограф-сессий. Всегда просила меня сопровождать тебя в поездках. И вот теперь ты берешь нас обеих. И у меня возникает законный вопрос: если с тобой всё в порядке, если у тебя нет проблем со здоровьем, то, может, с тобой происходит нечто такое, о чем я должна знать?

Клэр взяла еще несколько оливок и пристально посмотрела на Рори.

– О чем ты? – спросила она.

– Не знаю. Я спрашиваю, потому что мне тревожно за тебя. Послушай, я понимаю, что она нужна тебе в Шафтсбери. Она занимается твоей почтой, составляет график мероприятий, договаривается о встречах и даже убирает твой дом и готовит для тебя еду. Но сверх всего этого… Клэр, скажу честно. Мне кажется, она слишком глубоко влезла в твою жизнь.

– Потому что я привезла ее с собой в Лондон? Подумаешь! Это ведь ничего не значит. Она хотела увидеть своего сына. Он живет недалеко отсюда, и Каролина сегодня днем проведала его. – Как и Стэтем, ее собеседница, прежде чем продолжить, бросила взгляд на лестницу. – Подумай сама. Ее младший сын погиб три года назад, незадолго до того, как мы с тобой познакомились. Он совершил самоубийство. Причем даже при всем желании это невозможно было принять за несчастный случай. С тех пор она сама не своя. Я отлично ее понимаю: она потеряла дорогого для нее человека, а когда такое случается, тот, кто остался в живых… – Клэр, по-видимому, уловила настроение Рори, потому что поспешила добавить: – О, боже! Извини…

– Всё в порядке. Фиона не убивала себя.

Эббот кивнула и нахмурила лоб. Редактор поняла: ее собеседница решила, что ляпнула лишнее – не иначе как из-за вина. Они все из-за него слегка поглупели.

Арло заснул у ее ног и теперь негромко похрапывал. Стоило ей посмотреть на него, как у нее тотчас защемило сердце – так всегда пишут в романах – от любви и нежности к этому милому существу.

– Я бы точно умерла без этой чертовой собачонки, – неожиданно призналась Виктория.

– Ну, уж вряд ли. Лучше скажи спасибо своему собственному мужеству. А вот у Каролины его нет. Она так и не сумела справиться со своей потерей – за исключением того, что пришла ко мне работать.

– Это она тебе так говорит?

– Я сама это вижу.

– И ты пытаешься сделать для нее то, что сделала для меня? Даешь ей время и место, просто для того, чтобы… Я не знаю… чтобы просто вернуться к жизни?

– Я просто даю ей работу.

– Но она хотя бы хорошо ее выполняет?

– Не особенно. По крайней мере, не всю.

– Тогда почему бы ей не заняться чем-то другим? Допустим, только вести твой дом?

Клэр встала из-за стола, чтобы убрать остатки еды. При этом ей не хотелось тревожить спящего Арло, и она сказала Рори, чтобы та оставалась на месте.

Писательница любила этого поганца, пусть даже и не так сильно, как его хозяйка, и относилась к нему с не меньшей благодарностью: без Арло Стэтем никогда бы не вернулась к нормальной жизни.

– Я пыталась, но она наотрез отказалась, – сказала Эббот. – Вообще-то, в самом начале она вела мой дом, но все время заявляла, что способна на большее. Изыскания, идеи, поиск нужных людей для интервью, редакторские услуги, разработка и поддержка веб-сайта, работа с «Твиттером» и блогами, целый пласт работы, который в издательстве ты заставила бы меня делать самостоятельно и от которой я бы точно отлынивала. Она попросила меня дать ей возможность проявить себя, показать, что она может быть мне полезна, и я – за мои грехи – решила дать ей этот шанс. Господи, дорогая, да разве я могла поступить иначе? Кто знает, подумала я, вдруг здесь, в Шафтсбери, я открою настоящий кладезь талантов?

– И как? Что из этого получилось? Она помогает тебе работать над следующей книгой? Она ведет от твоего имени блог? Обеспечивает тебе популярность за счет «Твиттера»?

Клэр завернула салями в бумагу и принялась раскладывать оливки и виноград по отдельным коробочкам.

– Думаю, ты сама знаешь ответы на эти вопросы, – вздохнула она.

– Тогда почему ты не уволишь ее? Или хотя бы не скажешь ей: «Боюсь, моя дорогая, тебе придется вести дом. Потому что все остальное – не твой уровень. Точка.»?

– На самом деле все не так просто.

Рори нахмурилась. Эббот явно что-то недоговаривала. Редактор чувствовала это едва ли не кожей, как тех призраков гугенотов, бродивших ночью по улицам Спиталфилдс – казалось, протяни руку, и ты прикоснешься к ним.

– Скажи мне, почему. Пожалуйста, – попросила Стэтем.

Клэр – в этот момент она убирала еду в холодильник – как будто задумалась над ее просьбой. Впрочем, ответила она лишь после того, как вернулась к столу и села.

– У нас, женщин, есть обязательства друг перед другом, каких нет у мужчин. Я всю жизнь пыталась следовать этому принципу.

– Так было у тебя со мной. Я знаю.

– Поэтому когда я познакомилась с Каролиной – это было на заседании Женской лиги в Шафтсбери – и услышала ее историю, то подумала, что просто обязана протянуть ей руку помощи, если это хотя бы в малой степени избавит ее от страданий. Самой мне удивительно везло в жизни, и поэтому я…

– Ты выросла у черта в заднице, на овцеферме на Шетландских островах. У тебя был брат, который однажды ночью…

– Да. Верно. Давай не будем об этом, прошу тебя. Куда важнее то, что у меня были родители, которые верили в меня, дали мне отличное образование и возможность путешествовать по миру. Я провела удивительный год в Юго-Восточной Азии, где у меня открылись глаза: я увидела, как живут женщины в том мире, где господствуют мужчины, не говоря уже о настоящей нищете, и что они вынуждены терпеть. И так далее и так далее. А Каролина рано, хотя и неудачно, вышла замуж, лишь бы только уйти от матери, но так и не смогла обрести собственную силу и смысл жизни. Подобно другим женщинам, этим смыслом она сделала своих детей. А потом один из сыновей покончил с собой. В моей жизни мне не приходилось сталкиваться с чем-то подобным. А когда кому-то везет, как повезло мне… – Клэр пожала плечами. – По-другому я тебе это объяснить не могу. Скажу лишь, что такой уж я человек.

Рори задумалась. Все, что сказала ей подруга, было правдой. Клэр Эббот действительно верила в женскую солидарность. Она прожила большую часть жизни в этом убеждении. Так что не было ничего удивительного в том, что она делала для Каролины Голдейкер. И все же Стэтем было тревожно.

– Да, похоже, я должна с тобой согласиться, – сказала она, слыша сомнение в собственном голосе. – Но… надеюсь, она не мешает тебе в работе над новой книгой? Кстати, как та продвигается? Она должна стать
Страница 30 из 42

блестящим продолжением «Дарси». Скажу честно, у меня слюнки текут каждый раз, когда я думаю об этом.

– В данный момент продвигается со скрипом – мешает вся эта шумиха по поводу «Дарси». Но, дорогой редактор, я обещаю сдать ее в срок!

– Если не сможешь, сообщи мне. Мы вытащим ее из каталога.

Клэр отмахнулась.

– Я всецело отдаюсь делу. Как говорится, кую железо, пока горячо. Ты сама отлично знаешь, – заявила она. – Я намерена сдать ее в срок, чтобы нам с тобой и дальше жить безбедно и счастливо, сытыми и знаменитыми.

Июль, 31-е

Виктория, Лондон

Шагая через лабиринт зоны безопасности, Линли не сразу понял, что женщина, ждущая его возле одного из лифтов, – это Доротея Гарриман. Он еще ни разу не видел секретаршу читающей книгу и по этой причине не сразу обратил внимание на ее элегантный костюм и идеально уложенные светлые локоны, служившие своего рода визитной карточкой Доротеи. Томас окончательно узнал ее лишь после того, как она окликнула его, как обычно, присовокупив к его фамилии звание.

– Почему у вас руки в краске, детектив-инспектор Линли? – полюбопытствовала она. – Кстати, след краски у вас и на волосах, над правым ухом.

– Правда? – Потрогав слипшиеся волосы, полицейский убедился, что Гарриман права. Конечно, уже сам цвет кричал о том, что это краска. Будь она просто коричневой, так ведь нет же – фуксия. – Ну да. Похоже, я слишком мало использовал сегодня утром шампуня, – сказал Томас и, чтобы лишить ее возможности повторить вопрос, задал свой собственный: – Что вы читаете? Смотрю, вы с головой погрузились в чтение.

Доротея закрыла книгу и протянула ее Линли.

– Полная чушь, – прокомментировала она.

Инспектор прочитал название. «В поисках мистера Дарси. Миф о счастливой супружеской жизни». Обратив внимание на имя автора, он по привычке быстро пролистал страницы, рассчитывая увидеть свежее фото известной феминистки. Фотография в книге была.

В последние годы Клэр Эббот заметно изменила свой имидж: у нее теперь были седые волосы и колючий взгляд, буравящий того, кто смотрел на фото, из-за очков в массивной оправе, которая вышла из моды лет этак семьдесят назад.

Томас уже собрался вернуть книгу владелице, однако Доротея вскинула руки, как будто давая понять, что больше не желает иметь ничего общего с этой вещью. Двери лифта открылись, и они вместе вошли в кабину. Секретарша нажала кнопку своего этажа и прислонилась к перилам вдоль стенки.

– Вам не нравится? – любезно осведомился Линли, кивая на книгу.

– Чушь собачья! – фыркнула Гарриман. – Бред лесбиянки, ненавидящей мужчин и все на свете.

Инспектор не стал с нею спорить. Он отлично всё понял.

– Насколько я понимаю, вы читаете ее не для того, чтобы предварить прыжок в пучины брака? – поинтересовался он.

– Ее дала мне детектив-сержант Хейверс, – ответила Доротея и, посмотрев на табло с мелькавшими номерами этажей, со вздохом указала на книгу. – Боюсь, это результат нашего первого совместного опыта вне стен Скотленд-Ярда.

– Вы хотите сказать, Ди, что отвели ее в книжный магазин?

Секретарша в упор посмотрела на собеседника.

– За кого вы меня принимаете? Я повела ее на Мидлсекс-стрит. Фактически я открыла ей источник, из которого пополняю мой гардероб. Пусть и не весь. Это я к тому, что у меня есть отдельные базовые вещи – не в прямом смысле слова отдельные, а скорее, целые блоки, – из которых человек со вкусом и чувством стиля может начать выстраивать хотя бы основу своего гардероба.

Если честно, Линли мало что понял из ее слов. Тем не менее он попытался сохранить хорошую мину при плохой игре.

– Понятно, – промямлил Томас и стал ждать продолжения.

Двери лифта открылись. Они вышли в коридор, и Доротея заговорила снова:

– Можно сказать, я показала ей все. Объяснила, как что делается. Мы прошлись по аксессуарам и обсудили важность хорошего парового утюга и как при помощи новых пуговиц сделать ту или иную вещь на вид более дорогой. Я даже рассказала ей, где их можно купить, потому что если кому-то нужен винтаж, то нужно знать, где его найти.

– Винтаж? – переспросил Томас.

– Ну да, винтажные пуговицы, детектив-инспектор. Обтянутые кожей. Перламутровые. Костяные. Даже бакелитовые. Берется очень простой костюмчик, фунтов за двадцать, и…

Линли удивленно поднял брови.

– Да, да, такие существуют! – заверила его собеседница. – Вы, конечно, такой никогда не наденете, даже под дулом автомата, но…

– Я не об этом. Я собирался спросить, где такое можно купить…

– На Мидлсекс-стрит. Как я и сказала. Поэтому если вы купите костюм, или пиджак, или что-то еще и замените пуговицы на что-то… более шикарное… люди станут обращать больше внимания на пуговицы, чем на сам костюм, а поскольку эти пуговицы особые, люди решат, что и костюм тоже.

– Понятно. – Томас поднял книгу. – А это?

– Она сказала, что увидела плакат с рекламой этой книги. Понятия не имею, где, потому что уже через пятнадцать секунд после того, как я привела ее на рынок, она испарилась в направлении прилавков с едой.

– Странно, почему я не удивлен?

– Конечно, книжку она купила не там. Там она якобы купила несколько тарелок тайской еды. Во всяком случае, по ее словам. Но потом она дала мне это… – Гарриман кивком указала на книгу. – И сказала, что нам пора закругляться с нашим походом по вещевому рынку. «Спасибо тебе большое, Доротея». Не спрашивайте, как эта книжка попала к ней в руки. Возможно, кто-то дал ей ее в надежде, что… да на что угодно. Я не знаю.

Линли открыл книгу и увидел автограф автора.

– Она подписала ее для вас! – удивился он.

– Быть того не может! – Увидев титульную страницу, секретарша вытаращила голубые глаза, но тотчас сощурилась, как будто до нее дошел замысел Барбары. – Она ведь сделала это в шутку, как вы считаете? Она думает, что для меня самое главное в этой жизни – подцепить себе мужчину. Да, я считаю, что для женщины это самое главное. И я найду своего мужчину, и он избавит меня от всего этого… – Доротея обвела рукой вокруг себя… – и отвезет… в Суррей, где мы купим себе симпатичный сельский домик и обзаведемся детишками.

– Наверняка не в Суррей, – мрачно заметил Томас, однако при этом улыбнулся.

Гарриман тоже улыбнулась, правда, несколько натянуто.

– Тогда в Беркшир, – заявила она. – Или в Букингемшир.

– Да, пожалуй, – согласился Линли.

– И все-таки я перевоспитаю ее, детектив-инспектор. Да, пусть первый план не сработал, не спорю. – Доротея на миг нахмурилась и постучала подошвой по полу. – Садоводство? Грядки и овощи? В этих садоводческих центрах можно познакомиться с массой самых разных мужчин…

– Господи… – пробормотал Томас.

– Тогда «домашний ремонт своими руками». Можно походить по таким магазинам, поспрашивать тамошних продавцов, которые будут только рады… – Внезапно в голову женщины пришла новая мысль. – Кстати, это возвращает нас к тому, откуда мы начали. Вы так и не ответили мне, откуда у вас в волосах краска? Вы не производите впечатление домашнего умельца.

– Доротея, существуют глубины, о которых вы даже не догадываетесь, – ответил полицейский.

– Гм. Но цвет фуксии, детектив-инспектор Линли?

– Пусть это останется нашим секретом, – сказал Томас.

Белсайз-парк, Лондон

Краска цвета фуксии была
Страница 31 из 42

нужна исключительно для контраста. Горизонтальная полоска шириной шесть дюймов над белым кафелем ванной комнаты, как он узнал, называлась «шоссе». В остальном ванная была светло-серой, с темно-серыми полотенцами и редкими пятнами все той же фуксии, которые Дейдра называла «вспомогательными». Эти последние включали вазу, коврик в горошек на полу и вертикальную полосу, нанесенную специальной краской на жалюзи, закрывавшие двойной стеклопакет («энергосберегающий, Томми»), который она там поставила.

Окно, электропроводка и сантехника – вот три вещи, которые Дейдра Трейхир побоялась выполнить сама. Остальную часть дома она отремонтировала своими руками, дюйм за дюймом, в свободное от работы время. Работала же она в лондонском зоопарке, ветеринаром крупных животных. Когда у Линли возникало несколько свободных часов или же ему хотелось видеть ее, он был всецело к ее услугам, помогая с ремонтом. Надо сказать, что квартира была в ужасном состоянии. Дейдра купила ее лишь затем, чтобы иметь жилье рядом с работой. Отсюда она сможет ездить на велосипеде, заявила женщина. И как только квартира будет отремонтирована, она сможет жить там в свое удовольствие.

Если у Томаса и имелись сомнения относительно этого проекта, то Дейдра вскоре их развеяла. «Вот увидишь», – сказала она и делом доказала, что через пару месяцев будет жить в новой квартире. Первым делом женщина взялась за ванную, и фуксия была в ней завершающим штрихом. Линли предложил свою помощь, но не потому, что сам был мастером по части малярных работ – скорее, наоборот, – а потому что это был единственный способ проводить с хозяйкой этой квартиры несколько часов в неделю.

Когда же она дала ему ключ, Томас пришел к ней в тот же вечер. Он принес пиццу на ужин, которую купил по пути, и пока ее нес, старался не думать о том, что свой последний кусок пиццы съел еще в бытность студентом.

Придя к Дейдре, Томас поставил пиццу на пол в эркере – здесь они обычно ели, когда он приходил к ней. Роль стульев выполняли две походных табуретки, а стол заменяло старое окно ванной, положенное на две ржавые кастрюли для варки лобстеров, которые, по словам хозяйки, отыскались в мусоре позади дома, когда она наняла грузчиков, чтобы те вывезли оттуда замызганную плиту и позорный допотопный холодильник, брошенный прежними хозяевами.

Кухни пока не было. Практически не было и спальни. Трейхир спала на раскладушке в спальном мешке, выбрав из двух комнат, предназначенных под спальни, большую. Как и кухня, эта комната оставалась в том же запущенном виде, как и в тот день, когда Дейдра купила квартиру: сущий кошмар с дырами в стенах и с окном, которое было наглухо закрашено синей краской.

Ремонт спальни стоял в списке работ едва ли не последним. Следующей на очереди была кухня, объяснила женщина. «Какой у тебя опыт по части кухонь, Томми?» – спросила она, и Линли честно признался ей, что не больший, чем по части ванных.

Природа их отношений оставалась такой, как Дейдра ему и сказала в самом начале. Она оставляет за собой некое личное пространство, в которое он не вхож. Инспектор понимал: по ее мнению, так и должно быть.

Тем не менее он не оставлял попыток вытащить ее наружу из этой скорлупы и даже начал задаваться вопросом, говорит ли в нем задетое самолюбие или здесь все же есть нечто большее. Ответа у него пока не было. Впрочем, посмотреть на Трейхир, так она и впрямь была уверена в себе и абсолютно самодостаточна, что только прибавляло ей загадочности.

Томас прошел в кухню, проверить, что там сделано. Ага, в соответствии с планом, сегодня, еще до его прихода, был поставлен стеклопакет. У дальней стены дожидались своей очереди высокие двустворчатые двери столовой, где в настоящий момент имелся лишь узкий выход в сад. Хотя французские окна и были на очереди следующими, их установят, как только будет готова сама стена, а до этого еще далеко. Все остальное же пока оставалось прежним.

Линли вернулся в комнату, будущую гостиную. Он захватил с собой «В поисках мистера Дарси». Достав из кармана пиджака очки, водрузил их на нос и в ожидании хозяйки погрузился в чтение. Книжка начиналась с развенчания мифа про Тристана и Изольду. Автор утверждала, что миф этот есть не что иное, как источник современных представлений – разумеется, ошибочных – о романтической любви, корни которых уходят в далекое прошлое, в давнюю, созданную много столетий назад историю о рыцаре, его прекрасной даме и великой невозможности их страсти.

Инспектор успел изучить половину истории Тристана, когда услышал, как в замочной скважине поворачивается ключ Дейдры. Отложив книгу в сторону, он снял очки и встал с раскладного стульчика. Трейхир вошла и закатила в комнату велосипед.

– Томми, я не заметила возле дома твоей машины, – было первое, что произнесла женщина. Она даже обернулась через плечо, как будто желая убедиться, что не ошиблась. – Ты же не мог приехать городским транспортом.

– Как хорошо ты, однако, меня знаешь… Я оставил машину на стоянке и пришел оттуда пешком. Кстати, я захватил еду, – сообщил ее гость, указав на коробку с пиццей.

– Скажи, а за машиной кто-то присматривает? Или ты платишь какому-нибудь двенадцатилетнему лоботрясу за то, что он стирает с капота пыль?

– Ему уже пятнадцать, – улыбнулся Линли.

– И он счастлив, что у него есть такая непыльная работенка… Ты разрешаешь ему сидеть в твоей машине?

– Боже мой! Я бы вряд ли зашел так далеко.

Дейдра прислонила велосипед к стене и, подойдя ближе, чмокнула Томаса в щеку и сказала:

– Держись от меня подальше. Я должна принять душ. Кстати, а что ты принес на ужин?

– В турецком ресторане была скидка на козленка.

– Тогда почему я вижу коробку из-под пиццы?

– Хитроумная маскировка. Выйди я из ресторана с их фирменной коробкой, меня, того гляди, растерзала бы бесчинствующая толпа.

– Хмм. Да. Надеюсь, что «козленок» состоит из оливок, грибов и моцареллы.

– А иначе зачем я живу в нашей родной стране?

Трейхир рассмеялась, и Линли предпринял повторную попытку шагнуть к ней ближе. Но она вскинула руку: мол, не смей приближаться.

– Сегодня были слоны, – сообщила она. – Честное слово. Я должна принять душ.

С этими словами ветеринар юркнула в коридор и, шмыгнув в ванную, закрыла за собой дверь. Она была любительницей подолгу принимать душ, так что инспектор знал: ему придется подождать.

Он снова достал очки, вернулся на походную табуретку, взял в руки книгу и бокал вина, которое они не допили еще три недели назад, и вновь погрузился в чтение.

Вскоре Томас добрался до второй половины легенды, посвященной Изольде, дочери ирландской царицы-колдуньи. Изольда, эта вторая половинка куртуазного романа, была идеалом женственности. Линли как раз перешел к авторскому анализу этого тезиса, когда из ванной вернулась Дейдра – он уловил ее приближение по свежему аромату мыла. Встав у него за спиной, женщина положила руку ему на плечо и спросила:

– «В поисках мистера Дарси»? Господи, да что же это ты читаешь! Ищешь подсказки, как достичь мужского совершенства? Или хочешь узнать, почему женщины до сих пор без ума от этого… этого…

– Кого? – переспросил Линли, посмотрев на нее.

– Ведь этот Дарси – ужасный сноб.

– Согласен, предложение руки и сердца
Страница 32 из 42

было вынужденной уступкой с его стороны, – произнес Томас. – Но, в конце концов, любовь порядочной женщины заставила его встать на колени. По крайней мере, нас заставили в это поверить, вместе с утверждением о том, что, несмотря на самую отвратительную во всей литературе свекровь, Дарси и его супруга смогли прожить счастливую жизнь в своем огромном поместье в Пемберли, среди творений Ван Дейка и Рембрандта, рядом с прекрасной речкой, где водилась, если мне память не изменяет, отменная форель.

– Наверное, это был их счастливый билет. Люди любят свежую форель. Так о чем здесь написано? – спросила Дейдра, кивком указав на книгу.

Гость поведал ей о происхождении книги, закончив словами:

– По мнению Доротеи, Барбаре следует отвлечься от неурядиц на службе. Причем отвлечься сексуальным образом. Со своей стороны, Барбара, похоже, считает, что Доротее не помешало бы изменить свою точку зрения на мужчин.

– Похоже, дружба тоже заключается на небесах, – усмехнулась Трейхир. – А ты как считаешь?

Линли положил книгу на пол и встал.

– Я просто занялся легким чтением, пока ты была в душе.

– Ну и как, изменились ли твои взгляды после знакомства с книгой?

– Все это чертовски сложно, не правда ли?

– С запутанными отношениями обычно так и бывает. Поэтому я и избегаю их, предпочитая им животных.

Томас посмотрел ей в глаза, и женщина спокойно выдержала его взгляд. В ее взгляде не было вызова – подобное было ей не свойственно. Дейдра всегда говорила правду. Именно этим она ему и нравилась.

– Верно, – сказал Линли. – Но давай не будем отвлекаться от главной темы. Я тебя еще толком не поприветствовал.

– Оно даже к лучшему. Из-за слонов. Надеюсь, душ сделал свое дело.

– Я тоже надеюсь, хотя это вряд имело бы большое значение.

– Ты хотя бы представляешь, как пахнут слоны?

– Это стоит в списке моих желаний.

Инспектор легонько поцеловал ее – один раз, а затем еще… Его пьянил ее запах, хотя это был всего лишь запах мыла и шампуня.

Дейдра оборвала поцелуй – правда, не сразу, за что Томас был ей благодарен – и посмотрела на него с нескрываемой нежностью.

– Ты пил вино, а я нет, – сказала она. – Так нечестно.

– Это можно легко исправить.

– Отличная идея.

Хозяйка дома подошла к импровизированному столу и открыла коробку с пиццей. Линли не сводил с нее глаз. Он мысленно отметил естественную раскованность ее движений, когда она, убрав за уши мокрые пряди волос, села и взялась за кулинарный шедевр из оливок, грибов и моцареллы. Откусив кусок, посмотрела на Томаса.

– Божественно, особенно после дня в обществе слонов, – объявила она и куском пиццы указала на его складную табуретку и на лежавшую на полу книгу. – Расскажи мне про поиски мистера Дарси и про то, как потом они жили долго и счастливо. Я уже заметила, что в заголовке есть слово «миф».

Камберуэлл, Южный Лондон

На часах было полвосьмого, когда Чарли Голдейкер позвонил в дверь крошечного дома Индии на Бенхилл-роуд. Света в окнах не было, но он сказал себе, что хозяйка может находиться в дальней комнате. Увы, ее там не было.

Когда на его звонок никто не ответил, Чарльз сошел с крошечного крыльца и отступил назад, чтобы посмотреть на окна второго этажа. Никаких признаков человеческого присутствия он не заметил.

Незваный гость огляделся по сторонам. Нет, ему ничто не мешало позвонить бывшей жене по телефону и высказать все, что он хотел, однако он решил, что лучше прийти самому. Что же теперь делать?

В конце концов, Чарли решил прогуляться до Камберуэлл-Черч-стрит, которая упиралась в Бенхилл-роуд. Если ему повезет найти приличный паб, он скоротает там часок-другой, а потом вернется, в расчете на то, что к этому времени Индия уже будет дома.

И он зашагал по улице. Впрочем, ушел недалеко. Он находился напротив ничем не примечательного желтого дома, похожего на общественный клуб по интересам, когда из открытых дверей донеслось звонкое, радостное пение. Чарли замедлил шаг.

Кто-то исполнял госпелы[5 - Жанр духовной христианской музыки.], причем а капелла. Воодушевление поющих, а также слова заставили его остановиться и прислушаться. «Кровь Авеля во мщение/ в ответ небесам/ Но кровь Иисуса кроткого/ несет прощенье нам». Поскольку песня не закончилась, любопытство вынудило Голдейкера перейти на другую сторону улицы. Только тогда он понял, что никакой это не клуб по интересам, а дом молитвенных собраний местной общины пятидесятников, а то, что он слышит, – репетиция церковного хора. «Пусть окропит она собою/ наши грешные сердца/ И дьявол вмиг повержен/ И ликованью нет конца», – пел теперь хор.

Из вестибюля Чарли заглянул внутрь. В алтарной части на ступеньках лестницы расположился хор примерно из сорока человек, перед которыми стоял дирижер. На глазах у Голдейкера он указал на солиста. Тот шагнул вперед и громко запел следующую строфу. Чарльз отметил, что хор представлял собой пеструю мешанину представителей самых разных рас – этакая Организация Объединенных Наций в масштабах одной церковной общины. Все были в повседневной одежде, в том числе и дирижер. Впрочем, психолог легко представил их себе в воскресенье, когда они, облаченные в красные, голубые или золотистые мантии, станут, как и в данный момент, пританцовывать в такт песне.

Он уже склонялся к тому, что послушать хор будет гораздо приятнее, чем торчать в пабе, когда внезапно заметил среди хористов Индию. К его удивлению, она пребывала в том же радостном состоянии, что и остальные участники хора, хлопала в ладоши и подпевала солисту.

Чарли был ошарашен. Подумать только! Индия, его кроткая жена, поет в расово смешанном хоре и получает от этого явное удовольствие… Такой он ни разу ее не видел. Голдейкер сделал шаг назад и оглядел вестибюль, а затем подошел к подоконнику, на котором были разложены религиозные брошюры, и встал, прислонившись к нему. Он подождет здесь и послушает.

Хор тем временем исполнил еще четыре песни. Чарльз поймал себя на том, что пение улучшило ему настроение. Затем репетиция закончилась, и он услышал, как дирижер принялся раздавать указания по поводу воскресной службы.

– Тебе, Иззи Болтинг, лучше прийти вовремя. Обещаю, я ни за что не позволю тебе с опозданием проскользнуть в хор, плюхнуться на задницу и в очередной раз выставить нас идиотами, – сказал он в заключение.

– Выбирайте слова, пастор Перкинс! – выкрикнул кто-то. Последовал взрыв смеха, и хористы начали расходиться по домам. Из прохода донесся топот ног.

Увы, прежде чем участники хора вышли в вестибюль, в церковь шагнул какой-то мужчина. Чарли мгновенно отпрянул назад. В незнакомце он узнал того самого типа, ухажера Индии, Нэта. Тот, по всей видимости, пришел, чтобы встретить ее после репетиции. И хотя он никак не мог узнать Голдейкера, тот застыл на месте как вкопанный.

Так он стал свидетелем встречи этих двоих – своей бывшей жены и ее хахаля. Оба даже не заметили его присутствия.

Индия вышла в вестибюль вместе с последними хористами и тотчас же направилась к Нэту.

– Ты пришел. Замечательно, – сказала женщина. – Мне нужно буквально на пять минут заскочить домой, – произнесла она, подставляя для поцелуя губы. – От тебя пахнет шоколадом.

– Это я специально, – ответил ее ухажер. – Хочешь еще?

Индия
Страница 33 из 42

рассмеялась и отстранилась от него.

И в этот момент она увидела стоящего возле окна Чарли. Ее лицо тотчас же сделалось белым как мел, на основании чего Голдейкер сделал вывод, что она уже спит с этим идиотом. Мучительное осознание этого факта буквально парализовало его.

– Чарли! – воскликнула Индия. – Что ты здесь делаешь? Как ты узнал, где искать меня?

Из ее слов тот заключил: она решила, что он снова начал ее преследовать. Чарли открыл было рот, чтобы возразить, запротестовать. Увы, услышав из уст Индии имя ее первого мужа, Нэт покровительственно обнял ее за плечи. Интересно, подумал Голдейкер, что она наговорила про меня этому типу? Что он еще не врубился, что между ними все кончено? Или что он пытается урезонить ее, объяснить, что из последних сил старается изменить в себе то, что, по ее словам, ему нужно изменить? Или же нечто большее?.. Вроде того, каково ей было с ним в те моменты, когда он закатывал слезливые истерики, требуя от нее быть Мадонной и блудницей одновременно, чтобы он мог, наконец, все забыть? Нет, такое Индия вряд ли стала бы рассказывать. И все-таки она наверняка выдала этому говнюку Нэту что-то, потому что на его лице промелькнуло нечто похожее на глубокое презрение. Как будто он знал самый постыдный секрет Голдейкера.

– Чарли, что ты здесь делаешь? – повторила Индия свой вопрос.

– Я случайно проходил мимо и решил заглянуть, – глуповато, хотя и честно признался психолог.

– Здесь случайно не проходят те, кто живет в другом конце Лондона.

– А он? – кивнул Чарльз на Нэта.

– Ты прекрасно знаешь, о чем я, – сказала Индия. – Ты снова ходишь за мною по пятам, разве не так?

– Она пока еще не звонила в полицию, – встрял в их разговор ее приятель, – но если это не прекратится, она позвонит. Вы ведь знаете, что за это бывает, не так ли?

Чарли ощутил первый прилив злости.

– Заткнись! – огрызнулся он. – Это тебя не касается!

Нэт шагнул ближе. Индия положила руку ему на плечо и сказала, обращаясь не к нему, а к бывшему супругу:

– Мы собирались поужинать.

– Как я понимаю, на меня приглашение не распространяется. Третий лишний и все такое, – съязвил тот. – Подумаешь, постылый муж, который становится на пути у жены и ее любовника. Она ведь сказала тебе, что я ее муж? – спросил он у Томпсона.

– Пока что, – ответил тот.

Чарли был готов наброситься на этого придурка. Эх, врезать бы кулаком по его смазливой роже, подтащить к церковному окну и со всех сил стукнуть лбом о стекло! Увы, он понимал, насколько смехотворны его мечты. Хотя Нэт и был на пару дюймов ниже его, он был в прекрасной физической форме и мог легко постоять за себя. А еще Голдейкер заметил, что его рука – не та, что крепко лежала на плече у Индии, а другая – уже сжалась в кулак.

– Нэт, ты подождешь меня минуту на улице? – быстро произнесла Индия.

Ее воздыхатель ответил не сразу. Он оценивающе посмотрел на Чарли, и тот понял: в глазах этого высокомерного нахала он – жалкий хлюпик. Однако Индия вновь окликнула Нэта по имени, и тот кивнул.

– Если я вдруг тебе понадоблюсь…

– Спасибо, дорогой, – сказала женщина, и стоило ей произнести последнее слово, как ее лицо залилось краской смущения. Нэт вышел из церкви, и она повернулась к Чарльзу: – Я не нарочно. Так получилось. Прости.

Несмотря на владевшую им злость, Голдейкер почувствовал, что его душевная боль внезапно стала столь велика, что ею пульсировала каждая клеточка его тела.

– Индия, я знаю тебя как свои пять пальцев, – сказал он.

– Спасибо, – отозвалась она. – А сейчас скажи мне, зачем ты пришел сюда? Если дело в Нэте, то с твоей стороны некрасиво…

– Я пришел пригласить тебя на поминовение Уилла. – Если Индия не заговорит о Нэте, можно сделать вид, пусть всего на мгновение, что того не существует в природе, решил Чарльз. – Я подумал, вдруг ты захочешь прийти.

Индия озадаченно нахмурилась.

– Но ведь заупокойная служба уже была. Перед кремацией.

– Ты не так меня поняла. Речь идет о памятнике. Мемориале. Состоится церемония посвящения. Я надеялся, что ты… – От волнения слова застревали у Чарльза в горле. – Я был бы благодарен тебе, если бы ты приехала.

– Куда?

– В Шафтсбери.

После этих его слов Индия как будто возвела вокруг себя защитную стену, гордо вскинув подбородок.

– Если это дом твоей матери, то я туда ни ногой.

– Нет, не там. Чуть ниже Бимпорт-стрит из земли бьет ключ…

– Где именно?

Чарли отмахнулся от ее вопроса.

– Не важно. Это чуть ниже дома Клэр Эббот. Мама сможет приходить туда – к источнику – в рабочие дни, если у нее вдруг возникнет желание вспомнить об Уилле или помедитировать.

Психолог откашлялся. Он никак не ожидал, что поддастся эмоциям.

– Это своего рода подарок от Клэр Эббот. Знак сочувствия маминому горю, – объяснил он. – Она даже пригласила дизайнера. Думаю, это будет пара скамеек и мемориальная плита с именем Уилла. Может, что-то еще. Подробностей не знаю. Пока шли работы, Клэр мне время от времени звонила. Сейчас все готово. Она под каким-нибудь предлогом приведет туда маму, а мы, остальные, будем их там ждать.

– А твой отец?

– Для мамы это было бы настоящей пощечиной, – презрительно фыркнул Чарли. – Нет, его не пригласили. Будут Клэр, Алистер, я… Я надеялся, что ты тоже придешь. Я искал Лили, чтобы пригласить и ее, но не нашел. Думаю, придут дамы из Женской лиги в Шафтсбери. Точно не знаю. Я лишь… Понимаю, наверное, я много от тебя требую, тем более сейчас, когда в кадре нарисовался твой Нэт…

Заметив, что женщина смягчилась, он умолк.

Голдейкеру было неприятно думать, что причиной тому была лишь жалость. Ничего, он как-нибудь это переживет, лишь бы она согласилась приехать в Шафтсбери! Они отправятся туда вместе, и он сможет провести с ней целый день. Он докажет ей… что-то… что-нибудь… то, что нужно доказать, чтобы она согласилась вернуться к нему.

– Конечно, я приеду, – пообещала Индия и протянула руку, но так и не прикоснулась к нему. – Поверь, Чарли, мне жаль. Я сильно переживаю. Ты же знаешь.

– Надеюсь, не из-за него, – сказал Голдейкер, кивнув на выход из церкви, возле которого Индию поджидал этот тип.

– Мне нет причин переживать из-за Нэта.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Сама не знаю.

За шесть недель до описываемых событий

Август, 10-е

Шафтсбери, Дорсет

Жительница Лондона, Рори Стэтем всегда приезжала в Шафтсбери с одним и тем же чувством: будто ее уносит течением прочь от цивилизации, туда, где ветер приносит из широкой заболоченной чаши долины Блэкмор зеленый песок, отчего сам город уныл зимой и слишком подвержен превратностям английской погоды всю остальную часть года.

Лично для нее все претензии Шафтсбери на красоту сводились к живописной, мощенной брусчаткой улочке под названием Голд-Хилл, причем этот короткий, спускавшийся вниз с холма «проспект» предлагал случайному туристу всего две достопримечательности.

Первая состояла в возможности усладить взор вереницей довольно симпатичных старых домиков, прилепившихся к склону холма. Вторая предлагала – тем, кто имел глупость спуститься по улице вниз, – совершить тяжкое восхождение назад, в центр городка к церкви Святого Иоанна. В ясный день отсюда, с асфальтовой дорожки так называемого Паркового променада, открывался изумительный
Страница 34 из 42

вид на чашу Блэкморской долины. Оттуда можно было увидеть даже далекие зеленые бугорки холмов Хэмблдон и Балберроу, а еще дальше – меловые гребни и известняковое плато острова Пурбек, лежащего в тридцати пяти милях от этого места. По мнению Рори, ничего другого заслуживающего внимания в городе не было.

Клэр Эббот всегда утверждала, что этот вывод ее редактора был полной чушью. Мол, на рыночной площади в центре городка есть вполне приличная средневековая церковь, а рядом с нею – ратуша, которая, хотя и была построена в XVIII веке, по крайней мере, выглядит достойной соседкой старинного храма.

Ах да, еще – хотя там и имелось великое множество благотворительных магазинчиков для такого маленького города, в Шафтсбери были также и пабы, чайные, отель, супермаркет, магазины одежды и полицейский участок. Все, что нужно для жизни, утверждала писательница. На все настойчивые вопросы Виктории о том, как Клэр может проводить столько времени в этом захолустье, когда у нее есть дом в Лондоне, та обычно отвечала коротким:

– Потому что это не Лондон, Рори.

После чего добавляла, что само отсутствие в Шафтсбери лондонских соблазнов или – «чего уж тут говорить!» – даже тех немногих, какими мог похвастаться Шерборн, и есть та самая причина, почему она предпочитает жить здесь. И вообще, заявляла она не раз, король Альфред правильно поступил, когда решил основать здесь город. Тот стоял на стратегически важном месте и был прекрасно защищен уже тем, что отсюда можно было издалека увидеть приближение врага.

Когда же Рори спросила подругу о том, от каких врагов прячется здесь она сама, та рассмеялась и сказала, что ее единственные враги обитают у нее в голове. Мол, стоит ей сесть за письменный стол, как они поднимают страшный шум, мешая ей работать. Но ветер их всех перекрикивает, добавила она.

Редактору было нечем на это возразить. Ветер здесь и впрямь был еще тот. Дом Клэр на Бимпорт-стрит, в западной части городка, был обращен фасадом на юго-восток. И хотя просторная лужайка перед ним давала возможность понежиться на солнце, сидя в старых садовых шезлонгах, сад позади дома страдал от того же, что и весь Променад, – от безумного ветра, насквозь продувавшего всю долину. Налетая один за другим, его порывы разбивались о заднюю стену дома Эббот. Задним садом можно было пользоваться лишь в самую хорошую погоду. Все остальное время он, как и сам город, был жертвой своего местоположения и особенностей рельефа.

Подъехав к дому Клэр, Рори открыла чугунные ворота – знак того, что дальше простираются частные владения. За воротами к стоянке для гостей вела короткая подъездная дорожка, а дальше располагался гараж, где стояла старенькая «Джетта» писательницы. Сейчас, в разгар лета, в листве дубов, что росли между домом и улицей, не было ни ветерка. Стэтем вылезла из своего «Фиата» и шагнула к задней двери, чтобы достать из машины переноску с Арло. Выпущенный на свободу пес принялся с радостным визгом носиться по лужайке, обнюхивая землю и «помечая» цветочные клумбы.

Стоял прекрасный день – теплый, ясный, сухой и безветренный. По прогнозам, завтрашний день ожидался такой же, если не лучше. Что было просто замечательно, потому что назавтра планировалось открытие мемориала, который Клэр создала в память о младшем сыне Каролины Голдейкер.

Рори и Арло приехали в Шафтсбери по случаю этой «церемонии», как ее назвала Эббот. Редактор не имела представления, что это будет, и, если честно, предпочла бы уклониться от этого мероприятия. Слишком много было у нее неотвеченных вопросов о том, что касалось Каролины Голдейкер, и все они вызывали у нее нехорошие мысли.

Но Клэр проявила настойчивость. Когда же дело касалось Клэр, Виктория обычно сначала колебалась, а потом уступала.

– Скажем так, я хотела бы видеть тебя здесь в качестве моей подруги, – сказала писательница. – Пожалуйста, пообещай, что приедешь, Рори. Потом мы могли бы… ну, не знаю… например, прокатиться в Чезил-Бич. Или в Корф-Касл? Или возьмем Арло и прогуляемся до замковой горы? Как скажешь. Называй свою цену.

Стэтем сказала ей, что никакой цены называть не будет, и пообещала приехать. Обещание это она сдержала. Подойдя к дому, редактор позвонила в звонок. Увы, ей никто не ответил. Тогда она порылась в сумке в поисках кошелька, где хранила ключи к обоим домам Клэр. Свистом подозвав Арло – мол, довольно, дружище, прекращай исследовать кусты, – вошла в дом и позвала хозяйку по имени.

Ответа не последовало. Тогда гостья позвала Каролину – с тем же результатом. Впрочем, какая разница? Она знает дом как свои пять пальцев.

– Ну, что ж, тогда заходим, – сказала Рори, обращаясь к своей собаке.

Войдя, она занесла сумку в спальню, которую обычно занимала, бывая в этом доме. Затем открыла окно и выглянула наружу – полюбоваться видом. Арло тем временем носом проверил, соответствует ли комната его собачьим стандартам.

Взгляд Рори тотчас выхватил место, которое Клэр выбрала для мемориала. Ярдах в пятидесяти за задним садом вниз уходила узкая полоска брусчатки Брич-лейн. На ее северной стороне, чуть дальше вдоль улицы, Стэтем заметила белый тент, а под ним – стопку складных стульев, ожидавших той минуты, когда их аккуратно расставят.

Возле стульев, о чем-то оживленно беседуя, стояли три человека. В одном из них Рори узнала Клэр. Руки у писательницы были сложены на груди, а взгляд устремлен на бивший под тентом ключ, который, журча, стекал в небольшой пруд, окаймленный недавно высаженным кустарником. Главными элементами мемориала были высеченные из известняка скамьи, а также нечто, что в данный момент было накрыто чехлом – по всей видимости, мемориальная плита.

Редактор задумчиво наблюдала за этой сценой. Странно, почему Клэр решила увековечить память молодого человека, которого она даже в глаза не видела? Для Рори это было загадкой. Пока что она смогла выудить у подруги лишь то, что, по ее мнению, это «порадует Каролину». Расспрашивать дальше Стэтем не стала, решив, что так будет лучше. Порадовать Каролину? Впрочем, тотчас возник другой вопрос: с какой стати Клэр вдруг возжелала порадовать свою помощницу?

Рори отвернулась от окна и посмотрела на постель. Нужно застелить простыни и натянуть наволочку. Она направилась к комоду, чтобы достать постельное белье.

Арло потрусил следом за ней. Хозяйка наклонилась, чтобы погладить его и сказать, какой он хороший мальчик, после чего покопалась в комоде с бельем. Сделав в спальне все что нужно, она спустилась по лестнице в кухню, где заварила себе чай, а собаке налила плошку воды.

Когда чай был готов, она отправилась на поиски подстилки для пса, которую специально хранила для приездов в Шафтсбери. Подстилка нашлась на стиральной машине. Разложив собачье ложе в гостиной с окнами на передний сад, гостья устроилась там же с чашкой чая и тремя лимонными печеньями.

Она едва успела поставить блюдце с печеньем на столик в эркере, как до ее слуха донесся звук открываемой двери. Затем дверь захлопнулась, и по плитке коридора застучали чьи-то каблуки. Рори встала и, подойдя к двери, увидела Каролину Голдейкер. В руках у той была стопка писем и небольшой сверток.

Увидев редактора, Каролина вздрогнула и невольно вскрикнула. Стэтем сочла ее реакцию странной:
Страница 35 из 42

господи, ведь ее машина стоит бок о бок с машиной Клэр! Да и сама Каролина наверняка припарковала свой автомобиль рядом с ними…

Голдейкер же от неожиданности уронила сверток и стопку писем.

– Рори, ты напугала меня! – воскликнула она. Арло, который выбежал поприветствовать ее, виляя хвостом, женщина проигнорировала и, лишь скользнув по нему взглядом, вновь повернулась к гостье: – Клэр не говорила мне, что ты приедешь. Если б знала, я ждала бы тебя в доме.

– У меня есть ключ, – пояснила Виктория. – Арло! – прикрикнула она на пса, когда тот принялась обнюхивать ноги Каролины. – Вернись в свою постель!

Голдейкер посмотрела на пса так, будто хотела убедиться, что тот не утащит с дивана подушку, чтобы затем измочалить ее зубами.

– И все-таки… – сказала она. – Впрочем, не важно. Но я не приготовила для тебя комнату.

– Не проблема, – ответила Рори. – Я уже все сделала сама.

– Понятно, – Каролина бросила взгляд на лестницу. – И все же странно, что Клэр тебя не встретила, – сказала она и через секунду осторожно добавила: – Извини, Рори, но я должна задать тебе этот вопрос. Клэр ведь знает, что ты приехала, не так ли?

Она постаралась, чтобы вопрос прозвучал как можно небрежнее, но в нем все равно сквозило любопытство.

– Она пригласила меня, – ответила Стэтем.

– Странно, почему она ничего мне не сказала…

Рори едва не спросила, зачем ее собеседнице так необходимо знать о том, кто едет к Клэр в гости, однако ограничилась следующим:

– Она слишком занята. Наверное, просто забыла.

– Собрались куда-то вдвоем? – спросила Каролина. – Вернее сказать, втроем. Ты ведь всегда берешь с собой собачку, не так ли?

– Разумеется, – любезно ответила редактор.

– Об этом она мне тоже ничего не говорила. Может, у нее какое-то мероприятие, о котором она забыла мне сказать? Вы собрались на какую-то конференцию?

– Нет, просто я приехала ней в гости, – покачала головой Рори.

– И это в самый разгар рекламной кампании по книжке про Дарси? Удивительно. – Голдейкер улыбнулась. – Впрочем, какая разница? Если только ты не решила устроить ей сюрприз.

– Я ведь уже сказала: она в курсе, что я приеду, – повторила Стэтем.

– Тогда странно, что она не встретила тебя.

– Ты уже сказала это, – заметила Виктория. – Причем дважды.

– Просто потому… – Каролина выдохнула и стряхнула с плеч густую гриву темных волос. – Хочу предупредить, Рори, в доме не слишком много еды. Конечно, я съезжу в город и зайду в магазин, когда у меня будет время. Но если б я знала заранее…

– Нет-нет, даже не вздумай! – заявила Стэтем. – Я долго сюда ехала и с удовольствием прогуляюсь до центра города. Я смогу купить все, что надо. Да и Арло тоже не помешает прогулка.

– Вот это было бы замечательно, – ответила Каролина. – Ты не могла бы сделать это прямо сейчас? Чтобы я могла решить, что приготовить на ужин.

– Вообще-то я собиралась выпить чашку чая, – ответила Рори самым любезным тоном, на который была способна. – Не беспокойся насчет вечера. Я с радостью отведу Клэр куда-нибудь поужинать.

С этими словами Стэтем вернулась в гостиную, оставив Голдейкер разбирать почту и делать все прочее, чем та собиралась заниматься в данный момент. Гостья с удовольствием выпила чаю, съела второе лимонное печенье и взяла в руки журнал «Их величества», который Клэр неизменно покупала, чтобы посмеяться над фоторазворотами и восторженными репортажами о безвестных королевских семьях всего мира. Рори погрузилась было в это занимательное чтение, когда услышала у дверей гостиной голос Каролины. Она подняла голову.

Голдейкер держала перед собой футболку, на которой были еще свежи складки в тех местах, где она была сложена. На груди футболки по черному фону шла надпись: «На восьмой день Господь создал сливочный варенец», а под надписью была изображена кучка этого самого варенца с торчащей из него десертной ложечкой.

– Должно быть, это от женщины, которая была на автограф-сессии в Бишопсгейте, – улыбнулась Стэтем. – То есть в свертке была эта футболка?

Каролина, похоже, не разделяла ее радости.

– Какими судьбами это попало сюда? – спросила она. – Клэр всего лишь проявила любезность. Ты ведь ее знаешь – она не умеет отказывать людям. Меня для того и наняли, чтобы я вместо нее их отшивала. Рори, я забрала визитку Клэр у этой особы, зная, что Клэр совершенно не нужна эта нелепая футболка. Она всего лишь дружелюбно держалась с нею – только и всего. Просто чтобы той было приятно. Например, американцы будут вам всегда улыбаться, но это еще ничего не значит. Но как так получилось, что эта футболка была куплена и отправлена прямо сюда, ей домой? Боюсь, я буду вынуждена сказать тебе, что думаю по этому поводу.

– Что именно? – вежливо поинтересовалась редактор.

– Что ты за моей спиной отдала визитку Клэр этой докучливой особе. И это при том, что ты видела, как я забрала у нее эту визитку. Ты ведь наверняка это видела, иначе б не дала ей новую визитку.

– Если ты все и так знаешь, зачем задавать мне вопросы, Каролина?

Голдейкер вошла в гостиную и бросила футболку на спинку кресла.

– Тебе ведь ужасно не нравится, что я работаю на нее, верно? – С этими словами она остановилась прямо перед Рори.

– Вообще-то, нет, – сказала та, отложив журнал. – Я, правда, не совсем понимаю, что именно ты делаешь для нее и что делает тебя такой незаменимой, ведь Клэр может нанять на твое место кого угодно.

– Чепуха! Ты терпеть не можешь, что я точно выполняю ее указания, потому что обычно это то, что лично тебе не нравится. Поэтому позволь кое о чем тебя спросить. Ты думаешь, мне приятно быть ее привратницей? Приятно вечно следовать за ней хвостом и прибирать ее дерьмо?

Редактор пристально наблюдала за своей собеседницей. От нее не скрылся огонь в глазах Каролины.

– Дерьмо? – переспросила она. – О чем ты говоришь?

– О том, что, сколько бы лет ни было вашей так называемой дружбе, до тебя так и не дошло, что Клэр Эббот – вовсе не та, кем ты ее считаешь. Скажи честно, насколько хорошо ты ее знаешь?

Рори поняла, к чему клонит Каролина. Та явно провоцировала ее на конфликт, которого гостья писательницы отнюдь не желала.

– А как хорошо любой из нас может знать другого человека? – спокойно спросила она.

– В моем случае – достаточно хорошо, чтобы я могла сказать тебе, что Клэр – не та, кем ты желала бы ее видеть. Уж поверь мне. Это правда, как и то, что я живу и дышу.

Стэтем встала. Она уже допила чай, и хотя у нее оставалось еще одно печенье, она предпочла оставить эту женщину делать то, что та считает нужным, и предоставить ей самой размышлять о том, кто кого и каким образом знает, и почему это так важно.

– Я иду в город, – объявила редактор. – Пойдем, Арло. Тебе ничего не нужно там купить, Каролина?

– Ты – тот самый клин, – ответила Голдейкер.

– Не поняла?

– Ты не просто пытаешься вбить клин между мной и Клэр. Ты и есть тот самый клин.

– Это всего лишь футболка, – терпеливо произнесла Виктория. – Ты из пустяка создаешь…

– Я не дура, Рори. Думаешь, я не знаю, что ты при каждом удобном случае напоминаешь Клэр о том, что у вас с нею общее прошлое, тогда как я всего лишь наемный работник? Ты ведь считаешь ее умной и талантливой, верно? Но ты понятия не имеешь о том, что на самом деле
Страница 36 из 42

происходит и какие усилия мне приходится прикладывать, чтобы она не позволяла себе ничего лишнего, чтобы не попадала в ситуации, из-за которых она мгновенно погубит свою репутацию. Что, кстати – будем называть вещи своими именами, – она, возможно, делает в данный момент.

Стэтем растерянно заморгала.

– Сейчас я поведу Арло на прогулку, – спокойно сказала она. – Хочу купить в городе что-нибудь из еды. Насколько я понимаю, ты занимаешься ее почтой. Давай больше не будем обсуждать Клэр. Пойдем, Арло.

С этими словами она прошла мимо Каролины к входной двери, взяв с табуретки поводок, который оставила там, войдя в дом, и пристегнула его к ошейнику собачки.

И услышала, как Каролина произнесла за ее спиной:

– Сама знаешь, она никогда не даст тебе того, чего ты от нее ждешь. Она же знает, что именно поэтому ты и болтаешься здесь.

Рори застыла на месте, держась за дверную ручку. Дверь была частично открыта, и Арло успел выскочить наружу.

– Я болтаюсь здесь, как ты выразилась, лишь потому, – медленно ответила она, – что мы с Клэр Эббот дружим не первый десяток лет. В данный момент я предлагаю тебе заняться работой, за которую тебе платят деньги. Я же пока схожу в супермаркет.

Шафтсбери, Дорсет

Вечером Клэр развеяла все тревоги Рори по поводу Каролины Голдейкер. Они на удивление хорошо поужинали китайской едой, которую редактор купила в сомнительного вида магазинчике на Белл-стрит, после чего удалились в сад, чтобы насладиться приятной безветренной погодой.

Они допивали бутылку белого вина. Арло мирно дремал, лежа возле ног хозяйки.

– Она просто курица-наседка. Только и всего, – сказала Эббот.

– Ты даже не представляешь, что она мне наговорила, пока тебя не было, – возразила ее гостья. – Послушать ее, так это катастрофа вселенского масштаба, что ты забыла, в котором часу я должна была приехать.

– Но ведь я не забыла.

– Знаю. И какое имеет значение то, что у меня есть свой ключ от дома? Но она все долдонила об одном и том же. Потом начала делать странные намеки на тот счет, кто ты на самом деле. Или кем я тебя ошибочно считаю. По ее словам, только ей известна твоя суть, которую ты тщательно от меня скрываешь.

Клэр отвернулась на спинку скамейки и сделала вид, будто любуется видом. Вечерело, и в чаше долины Блэкмор, с ее деревушками и редкими фермами, замерцали огни, а на небе показались первые звезды.

– По-моему, все эти непонятные вспышки гнева – следствие того, что ей выпало пережить за последние несколько лет. Да и теперь, по ее словам, у нее не все ладится с мужем, – сказала писательница в оправдание своей помощницы.

– Но какое отношение это имеет к тому, что она говорила мне о тебе?

– Никакого. Но мы с тобой знаем, что люди справляются с жизненными невзгодами самыми разными способами. Ее способ состоит в том, что ей кажется, будто я сбиваюсь с нужного курса, и потому она считает своим долгом вечно направлять меня на путь истинный. Я же так и не смогла разубедить ее. Наверное, мне следует взять отпуск…

Эббот умолкла, как будто раздумывая, куда бы ей съездить.

– Ты собралась отдохнуть? – уточнила ее подруга.

– Ты же знаешь, как я ненавижу отдых. Каких трудов мне стоит оторваться от работы хотя бы на один уикенд. Но, с другой стороны, можно попробовать притвориться.

– Это чистой воды безумие – делать вид, будто отправляешься в отпуск, лишь бы отдохнуть от человека, который работает на тебя. Клэр, господи…

– А кто сказал, что это попытка отвязаться от нее? – неожиданно произнесла писательница. Держа в руке бокал, она подошла к краю лужайки, где из трещин в каменной стене торчали побеги папоротника, луговые маргаритки и ярко-зеленые листья антуриума.

Клэр потрогала маргаритки, а одну даже нервно покрутила в пальцах.

– Просто я дам ей шанс разобраться, что там у нее с Алистером, – сказала она. – Признайся, Рори, ты ведь ее терпеть не можешь? Надеюсь, она не упоминала Фиону?

– Почему ты об этом спрашиваешь?

– Мне показалось, что в последнее время она проявляет возросшее любопытство по отношению к людям. А все потому, что, как мне кажется, считает своим долгом оберегать меня. Она как будто просвечивает всех.

– Просвечивает? Это как?

– Не знаю. Например, задает массу вопросов.

– Обо мне?

– Обо всех, с кем я встречаюсь или кого знаю. Якобы исключительно ради моей безопасности.

– Можно подумать, ты нуждаешься в защите! С какой стати ей взбрело в голову, что тебе нужен сторожевой пес?

Клэр покачала головой и снова повернулась к Рори.

– Я не знаю, – ответила она. – Скажи, она часом не заводила разговора о том, что случилось? Не говорила с тобой о Фионе?

Редактор заверила ее, что нет, не говорила.

– Но ты ведь скажешь мне, если она это сделает? – настаивала хозяйка дома.

Рори очень хотелось спросить в ответ: «Почему ты меня об этом спрашиваешь? Что это значит?» Но все разговоры о Фионе были настолько опасны, что она сказала другое:

– Не надо беспокоиться обо мне. Согласна, порой она способна застать меня врасплох, возникая как будто из ниоткуда с какими-то фактами из моей жизни. Понятия не имею, откуда они ей известны, но этим она вряд ли может причинить мне вред. Что было, то было. Это уже не секрет.

Эббот вернулась к своему креслу и села, а затем, взяв бутылку, разлила оставшееся вино по бокалам.

– Я хочу, Рори, чтобы ты кого-то нашла, – сказала она. – Тебе нужна пара.

Редактор заставила себя усмехнуться.

– Ты уже говорила об этом, – сказала она, подняв бокал. – Не могу поверить, что слышу это от тебя. Тем более после выхода в свет «В поисках мистера Дарси» или, как в моем случае, мисс Дарси.

– Я не утверждаю, что ты будешь жить долго и счастливо после того, как кого-то найдешь, – возразила Клэр. – Зато твоя жизнь наверняка будет более яркой и полнокровной, чем последние годы.

– А ты?

– Я? – Писательница снова бросила взгляд в темноту. – Господи, такой, как я, меньше всего нужен партнер!

Август, 11-е

Шафтсбери, Дорсет

Индия не стала говорить Нэту Томпсону о том, что поедет в Дорсет вместе с Чарли: она убедила себя, что в этом нет необходимости. Поскольку женщина собралась добираться туда на своей машине – так будет легче отбыть по окончании мероприятия, – в некотором смысле она действительно собиралась ехать туда одна.

Они выехали из Лондона на двух машинах, проделав по лабиринту улиц южных пригородов путь в направлении шоссе М3. Дальше они поехали быстро – движение на трассе было слабое – и прибыли в Шафтсбери вскоре после полудня. Поскольку церемония открытия мемориала должна была начаться не раньше трех часов дня, им предстояло убить гораздо больше времени, чем Индии хотелось бы. Но когда Чарли предложил перекусить в «Митре», она не смогла отказаться, боясь показаться невежливой.

Ресторанчик расположился недалеко от веера брусчатки рыночной площади, на пути к мрачному известняковому фасаду церкви Святого Петра, и был построен из такого же известняка, почерневшего от мха и сырости.

Вывеска сообщала о том, что каждый понедельник здесь устраивается вечер викторин и любой посетитель имеет возможность поучаствовать и даже получить главный приз. Из этой же вывески можно было узнать, что блюдо дня на сегодня – это мясная запеканка, жареная треска с
Страница 37 из 42

картошкой, а также жаркое с брюссельской капустой и молодым картофелем. Правда, чье мясо пошло на пресловутое жаркое, вывеска умалчивала.

Индия вошла вслед за Чарли внутрь. Она не была голодна – напротив, у нее возникли проблемы с желудком. Сказать по правде, ей не хотелось обнадеживать бывшего супруга. Она вообще не знала, как ей себя с ним вести – не только сейчас, а с того самого момента, как он прикатил к ней в Камберуэлл, позвонил в дверь и, когда она открыла ему, произнес с наигранной веселостью:

– Готова отправиться в дорсетскую глушь?

Все ясно, это новый Чарли безуспешно пытался заслонить собой Чарли прошлого.

И вот теперь они вошли в паб, и Голдейкер взял с барной стойки два меню.

– Умираю от голода, – сообщил он. – А ты? Будешь жаркое?

– Пожалуй, нет. Я на диете. Борюсь с лишним весом, – сказала Индия.

– Зачем тебе это? – игриво спросил Чарльз и не удержался от нового вопроса: – Или Нэту нравятся богатые и худышки?

Его спутница оторвала взгляд от меню и пристально посмотрела на него. Заметив выражение ее лица, Голдейкер поспешил добавить:

– Прости. Это не мое дело. Только… вообще-то да, более или менее мое.

– Давай не будем об этом, Чарли.

– О чем? О том, что ты моя жена и спишь с другим мужчиной?

– Я не…

– Что «не», Индия? Ты не моя жена? Или у тебя нет нового любовника?

Эллиот резко отодвинулась от стола.

– Прости, – поспешил извиниться психолог. – Я обещал. Не уходи. Я не буду… – Он крепко сжал вездесущий контейнер с горчицей, стоявший на столе рядом с солонкой и перечницей. – Я не хотел… Честное слово, у меня это вырвалось непроизвольно. Я буду… Как бы это точнее выразиться? Хорошим. Да. Я буду хорошим.

– Я не собиралась уходить, – успокоила его Индия. – Просто хотела сделать заказ.

– Давай это сделаю я!

– Я предпочитаю платить сама за себя.

Женщина направилась к стойке, и Чарли поплелся за нею. Правда, он держался сзади, дав Индии возможность расплатиться за заказ – чашку томатного супа, булочку и бутылку минеральной воды «Перье», – после чего сделал свой заказ. Он не проронил ни слова, пока они снова не сели за столик, а затем продолжил разговор: рассказал историю о чертовски трудной ночи с «самаритянами», и еще одну, о волонтере из собачьего приюта в Баттерси. Обе истории были призваны проиллюстрировать тот факт, что Чарли Голдейкер возвращается к нормальной жизни.

Индию так и подмывало сказать, чтобы он не особенно старался. Объяснить ему, что порой бывает так, что слишком много воды утекло и вернуть ничего нельзя, и что, похоже, это их случай. Но чтобы убедиться в этом, ей требуется время. Ей необходимо разобраться в собственных чувствах, в своем отношении к нему, в том, как и почему, когда они были вместе, она потеряла себя прежнюю, и, прежде всего, понять, чем ее околдовал Нэт Томпсон, что есть в нем такого, чего никогда не было в Чарли. К сожалению, Эллиот не могла этого сделать, не подтолкнув их обоих к той грани отчаяния, которое ее муж тщетно пытался от нее скрыть.

Поэтому она заставляла себя слушать его, насколько хватало сил, и даже сказала, кивнув:

– Я рада за тебя, Чарли.

Когда же ей наконец стало невмоготу и дальше выслушивать его фальшивое бодрячество, она накрыла его руку своей рукой и произнесла:

– Не надо. Мне больно видеть тебя таким, как сейчас. Так же, как мне было больно видеть тебя безвольно лежащим неделями на диване.

Голдейкер тотчас умолк. Тягостное молчание затянулось почти на целую минуту, после чего он улыбнулся и сказал:

– Иногда я сталкиваюсь с тем, что ты вообще ничего не знаешь обо мне.

Индия отложила ложку в сторону.

– И что это значит? – поинтересовалась она.

– Это значит, что со мной все в порядке. – Заметив на ее лице нечто среднее между состраданием и отчаянием, Чарльз добавил: – Ну, хорошо. Может, все далеко и не так безоблачно, но я на пути к выздоровлению, что, как мне кажется, ты одобряешь.

– Я пытаюсь. Прошу тебя, только не затевай ссору!

Чарли откинулся на спинку стула и огляделся по сторонам, как будто искал глазами того, кому он мог бы адресовать следующую свою фразу.

– Я больше не знаю, кто ты такая. Может, ты женщина Нэта? – спросил он небрежно.

– Я ничья. Я не чей-то придаток и ни от кого не завишу. Ни от Нэта, ни от тебя.

– Ты – моя жена. Как это ты сказала? «Я та, кто сегодня и в будущем хочет быть твоей, равно как и ты – моим». Разве это не твои слова брачного обета?

– Прошу тебя! – взмолилась Индия. – Не надо! Давай не будем омрачать сегодняшний день и портить друг другу настроение!

– А завтра?

– Могу я сейчас этого не знать?

Психолог задумался. Дверь паба открылась, впустив внутрь дыхание свежего летнего воздуха и группу туристов с рюкзаками за спиной и альпенштоками в руках. Они были в прекрасном настроении, галдели и даже заявили, «что готовы съесть целую свинью с поросятами, так как дьявольски голодны».

Заметив Эллиот и ее собеседника, туристы вежливо кивнули.

– Извини меня, Индия. Спасибо за то, что приехала. Для меня это многое значит, так же как и для моей мамы, – сказал Чарли, то ли искренне, то ли из-за присутствия посторонних людей.

Женщина не стала ломать над этим голову.

– Она в курсе? – И указала куда-то за двери, имея в виду мемориал и предстоящее мероприятие.

– Не имеет ни малейшего понятия, если Клэр Эббот говорит правду… И как только Клэр удалось все это провернуть, ни слова не говоря маме! Ведь от нее невозможно что-то утаить – особенно то, что ей положено знать.

Шафтсбери, Дорсет

Когда Чарли и Индия подошли к мемориалу, там уже собрался народ. Большинство гостей Голдейкер знал – это были работники его отчима, из пекарни и семи разбросанных по всему Дорсету булочных, где Алистер торговал своей выпечкой. В их числе была и вдова средних лет, что-то вроде управляющего, а рядом с нею стояли несколько дамочек из Женской лиги Шафтсбери. Их было нетрудно узнать по шляпкам, которые они надевали по любому случаю, достойному, по их мнению, данного головного убора.

На Брич-лейн из земли бил ключ. Клэр Эббот вложила свои деньги за право устроить рядом с ним мемориал в память Уилла. Самое главное, подумал Чарли, ей удалось сотворить из этого клочка земли нечто такое, что наверняка понравилось бы его покойному брату. Да что там! Уилл и сам мог бы спроектировать такой мемориал.

Родник наполнял каменную чашу, а из нее вода, переливаясь через край, стекала вниз по склону холма. Вокруг, на каменной площадке, изрезанной бороздками бегущей воды, стояли несколько простых скамей из известняка. Дальше со всех сторон был разбит небольшой садик с лужайкой и кустарниками, посредине которого был установлен валун, в данный момент прикрытый зеленым брезентом, – по всей видимости, кенотаф.

Мероприятие почтила своим присутствием даже мэр Шафтсбери, важного вида дама, надевшая по этому случаю на шею цепь – символ своей власти. Явились на церемонию и члены городского совета.

Разумеется, здесь же была Клэр, а еще незнакомая женщина с пятнистой собакой непонятной породы, причем обе держались близко к писательнице. Чарли пошел поздороваться с ними, но сначала предложил руку Индии. Та ее приняла, за что молодой человек был искренне ей благодарен. Они вместе пересекли клочок иссушенной летним зноем травы, и
Страница 38 из 42

Эббот представила их обоих Рори Стэтем и ее собачке Арло.

– Как вам это удалось, ни слова не сказав маме? – спросил Чарли у Клэр. – Она ведь явно не в курсе?

– Насколько мне известно, пока что она в полном неведении, – подтвердила писательница. Чарльз обратил внимание, что Эббот, по своему обыкновению, была вся в черном. Правда, костюм на ней успел помяться – наверное, потому, что был сшит из льняной ткани. Ведь что еще наденешь в такую жару? Седые волосы феминистки были небрежно убраны в конский хвост.

– Ее сегодня не было на работе, и я даже слегка испугалась. Но я позвонила Алистеру, и он пообещал мне привести ее, – рассказала писательница.

– Надеюсь, она не приболела? – спросил Голдейкер.

– Честно? Думаю, что они с Алистером поругались. Он всячески юлил, избегая прямого ответа. «Сегодня она не в себе» – так он сказал. – Произнеся эту фразу, Клэр глянула на свою спутницу, но Рори Стэтем никак не отреагировала на ее слова. – В любом случае, Алистер найдет предлог, чтобы привести ее сюда. Явись она сегодня на работу, я могла бы предложить ей прогуляться, но раз нет… Кстати, а вот и он. Да, я рада видеть тебя, Индия. Я заняла для вас два места впереди. А пока, если вы извините меня…

Чарли кивнул, а Клэр зашагала к фургону, из которого вылезала его мать. Рори осталась стоять на месте. Она по-прежнему не проронила ни слова. Взяв собачонку на руки, редактор принялась задумчиво поглаживать ее по голове, пристально наблюдая за прибытием Каролины.

Остановив фургон, Алистер обошел вокруг него и, открыв для жены дверь, протянул ей руку, но та сделала вид, будто не заметила ее. В результате она неуклюже выбралась из машины сама. Чарльз не сомневался: это должно было смутить ее, особенно в присутствии людей.

В первый момент его мать была явно ошарашена увиденным – белый тент, натянутый над подковой из четырех рядов стульев с центральным проходом, улыбающиеся, нарядно одетые люди, мэр и, наконец, ключ посреди недавно высаженного скверика. Затем взгляд Каролины упал на Чарли и Индию, и она моментально изменилась в лице.

Оно как будто осветилось. Полная женщина быстро прошла мимо Клэр, мимо остальных людей, мэра, членов городского совета и дам из Женской лиги Шафтсбери, чтобы прежде всех подойти к Чарли и его жене.

– Мои дорогие… я так рада! – воскликнула она. Ее взгляд скользнул с сына на невестку, а рука сжала руку Чарльза. Тот понял: мать решила, что эта торжественная церемония снова свяжет его и Индию, упрочит их брачные узы. Хотя одному богу известно, почему они могли бы избрать местом для этого именно Шафтсбери. Впрочем, подумал психолог, ее умозаключение было не таким уж и необоснованным. Один только белый навес, не говоря уже о расстановке стульев, явно намекал на некое событие матримониального характера.

Прежде чем Голдейкер успел разубедить мать, к ним подошла Клэр. Указав на стулья с табличками «Для почетных гостей», она предложила прочим присутствующим занять те сиденья, что остались.

Церемония началась с выступления мэра, которое Чарли слушал вполуха. Мэр с благодарностью говорила о проекте Клэр Эббот, позволившем подчеркнуть естественную красоту этого места. Теперь жители Шафтсбери смогут не только любоваться отсюда красотой Блэкморской долины, но и под журчанье ручья отдохнуть душой и помедитировать.

По мнению Чарльза, глава города слегка затянула свою речь. Он отключился, перестав ее слушать, и посмотрел на мать. Каролина безмятежно наблюдала за церемонией, но, похоже, ее уже начали терзать смутные сомнения. Похоже, мероприятие было устроено вовсе не затем, чтобы Чарли и Индия объявили на нем о воскрешении своего брака.

Затем мэр предоставила слово Клэр. Та подошла к накрытому брезентом камню и, сложив у груди ладони, произнесла:

– Каролина. Алистер. Чарли. Индия.

После этого, обменявшись взглядом с Рори, она заговорила дальше:

– Утрата любимого человека – всегда ужасная вещь. Так было со всеми вами, когда не стало Уилла. И хотя мне не довелось знать его лично, я видела и знаю, как вы переживали его утрату. Особенно ты, Каролина. Когда из жизни уходит молодой человек, любой родитель боится того, что, поскольку жизнь его ребенка оборвалась столь преждевременно, велика вероятность, что сам факт этой жизни будет забыт. Не его родными, конечно, но другими людьми, всеми теми, кто никогда не знал их ребенка, теми, с кем, не уйди он от вас, мог бы соприкасаться. Надеюсь, что, благодаря этому месту, такого не случится. Надеюсь, оно подарит вам всем хотя бы каплю душевного покоя. Это место уже давно было моим любимым. Каждый день, проходя мимо во время прогулки, я думала о том, как прекрасно было бы превратить его в то, что вы видите сейчас. Но с одним добавлением – городской совет любезно позволил мне это сделать. Алистер?..

Чарли понял: это намек его отчиму. Маккеррон встал и предложил руку жене. Он подвел ее к Клэр, которая, в свою очередь, сняла с мемориала брезент. Под брезентом оказалась бронзовая табличка. Пока Каролина ее разглядывала, Эббот зачитала вслух посвятительную надпись и строки Шелли на смерть Джона Китса:

– В память о дорогом Уильяме Фрэнсисе Голдейкере. «От пагубы мирской навеки защищен, отныне не скорбеть ему, что сердце холодно, а голова седа».

На табличке были также выбиты даты жизни и смерти Уильяма и изображение венка.

На миг воцарилась звенящая тишина. Затем, как будто по чьему-то безмолвному знаку, со склона холма ниже Брич-лейн слетела большая стая скворцов и на несколько секунд черным облаком повисла над мемориалом.

Каролина молча шагнула к камню с памятной табличкой. Алистер все время был рядом с нею. Те несколько мгновений, пока птицы парили над мемориалом, мать Уилла была бессильна выдавить из себя хоть слово.

– Ему бы здесь понравилось, – наконец проговорила она. – Это место подарило бы ему радость… – Голос Каролины дрогнул, и она умолкла.

Маккеррон обнял ее за плечи.

– Обязательно подарило бы, – тихо сказал он.

В следующую секунду Каролина шагнула к Клэр Эббот.

– Спасибо тебе. Это так важно для меня, – обратилась она к писательнице.

И, наконец, будучи больше не в силах сдерживать обуревавшие их чувства, присутствующие зааплодировали в такт хлопанью крыльев. Мэр указала на ключ с его каменной чашей, приглашая всех полюбоваться этим чудом, а также ближе рассмотреть мемориальный камень. Чарли тотчас принял ее предложение, и Индия последовала за ним. Толпа перемешалась. Загудели голоса. Всеобщих похвал удостоился и камень с его красивой бронзовой табличкой, и родник с прудиком, и скамьи, и живописный садик.

Затем прозвучало объявление о приеме, который состоится в доме Клэр Эббот. Это было неподалеку, на Бимпорт-стрит. Всех пригласили на дневной чай – выпить бокал шампанского, пообщаться, насладиться в саду летним солнышком.

Народ потянулся к дому Клэр. В следующий миг Индия схватила Чарльза за руку и, бросив взгляд в сторону Брич-лейн, воскликнула:

– О боже, Чарли!

Там, словно зловещий призрак, стояла молодая женщина, одетая во все черное. Голдейкер мгновенно понял, кто это. Но дело было даже не в ней. Потому что из-за ее спины появился его отец Фрэнсис в сопровождении своей новой жены по имени Сумали, с огромным букетом азиатских лилий в
Страница 39 из 42

руках.

Шафтсбери, Дорсет

Взгляд Индии выхватил лишь молодую женщину. Та изменилась так сильно, что Эллиот не сразу поняла, что перед нею Лили Фостер. В какой-то момент она незаметно присоединилась к церемонии.

Лишь когда Лили махнула ей рукой, Индии стало понятно: бывшая возлюбленная Уилла – она же свидетельница его гибели – каким-то образом узнала про открытие мемориала. Одному богу известно, как и откуда она здесь взялась.

Индия шагнула прочь от Чарли и в этот момент заметила Фрэнсиса Голдейкера и его молодую жену. После этого их с Чарльзом пути разошлись. Он направился к отцу – не иначе, чтобы выяснить, как у того хватило наглости привезти сюда эту свою тайку, живую причину его развода с их матерью. Индия же направилась к Лили.

Та не решилась подойти ближе чем к четырем припаркованным поодаль автомобилям. Когда же Индия приблизилась к ней, Лили шагнула за поворот Брич-лейн, чтобы ее не заметил никто из тех, кто находился возле мемориала.

Лили было не узнать. Куда только подевалась юная девушка, которую Уилл в Лондоне привел познакомиться с братом и его женой! Вместо прежних симпатичных рыжих кудряшек из-под черной шляпы на плечи уныло свисали иссиня-черные пряди, а на лице появилось еще больше пирсинга. В носу виднелось массивное кольцо. Кроме того, на Фостер было длинное, до пят, черное платье. От прежней Лили оставались лишь ботинки «Док Мартенс», торчавшие из-под подола.

Индии не нужно было спрашивать, что такого случилось с Лили, что она так сильно изменилась. Причина была очевидна. Правда, в случае этой девушки она была гораздо мучительнее. Бросившись вдогонку за Уильямом, когда тот спрыгнул с утеса в Ситауне, она с трудом пробралась к его бездыханному телу. Впрочем, Лили не была там первой – внизу, на пляже, уже находилось несколько человек. Однако она прибежала туда раньше, чем кто-либо догадался избавить ее от кошмарного зрелища – камней со следами крови и мозга ее возлюбленного.

Каролина Голдейкер обвинила ее в смерти сына – сразу после того, как закончилась заупокойная служба, предшествовавшая кремации. Убитая горем, не отдающая отчета в своих словах, мать Уилла набросилась на девушку с упреками. О том, что Лили в Дорсете, Каролина узнала лишь после гибели сына. До этого она понятия не имела, что они, взяв с собой палатку, вместе поехали в Ситаун.

Она не знала ничего, за исключением того, что сын пытался вернуть Лили Фостер, и заявила, что причиной смерти сына стала именно Лили. Ведь кто как не она эгоистично его отвергла! «С ним никогда не случалось никаких срывов, пока в его жизни не появилась ты, самовлюбленная маленькая стерва!» Между обеими женщинами разыгралась некрасивая сцена, и с тех пор Индия больше не видела Фостер.

– Привет, Лили, – сказала она, протягивая к ней руки. – Пожалуйста, не уходи. Ты ведь пришла посмотреть мемориал, верно?

Но подруга Уильяма даже не сдвинулась с места. Индия заметила у нее в руке пухлый конверт, который она прижимала к груди. Индия опустила руки и встала напротив, глядя ей в глаза. За прошедшее с их последней встречи время девушка похудела настолько, что стала похожа на скелет.

Ее запястья, торчавшие из рукавов, были тонкими, как у ребенка. Правда, в отличие от ребенка, татуировки теперь покрывали их куда гуще, чем раньше, когда Уилл был еще жив. Рисунки уходили дальше, под рукава, но что там было изображено, Индия могла только догадываться. Глаза у Лили были красными и опухшими, как будто она принимала наркотик или недавно плакала.

– Что с тобой? – спросила Эллиот. – Куда ты пропала? Где ты была?

– Здесь, – ответила Фостер.

– В Дорсете? В Шафтсбери? С тех пор, как Уилл… Но почему?

– Она знает. Спроси у нее, – сказала Лили и кивнула в сторону мемориала.

– Кто? Не Клэр же? Значит, Каролина?

– Значит, Каролина.

– Ты живешь у них? – спросила Индия и тут же поняла смехотворность этого вопроса. Мать Уильяма обвинила эту девушку в смерти сына. Вряд ли та согласилась бы после этого поселиться у нее. – Ладно, проехали. Я сказала глупость. Где ты теперь живешь?

– Здесь, – снова ответила Фостер.

– В Шафтсбери? Но почему… Лили, что ты здесь делаешь? Не может быть… – Это даже хуже, чем Чарли, подумала Эллиот. Хотя Чарли страдал, как никто. Но со стороны Лили это, скорее, напоминало самоистязание.

– Татуировки, – расплывчато ответила девушка.

– Да, на твоих руках. Их теперь даже больше, чем раньше.

– Я делаю татуировки другим. Так же, как и в Лондоне. Я нашла здесь свободную нишу и заняла ее.

– Татуировки в Шафтсбери? То есть ты открыла тату-салон? Неужели на них есть спрос?

– Есть. Но даже если б и не было, это неважно. Я здесь не поэтому. Я здесь из-за нее. Потому что, пока она не понесет кару за Уилла, все остальное не имеет смысла.

При слове «кара» Индия вздрогнула.

– Ты хочешь сказать… – начала она и замялась. – Лили, я ни за что не поверю, что ты здесь по своей воле. Рядом с ними. После того, как… Учитывая то, что она думает о тебе… после того, что она наговорила тебе во время кремации…

– О, именно это мне и нужно! Быть ближе к источнику.

Индия приготовилась спросить, что это за источник, но в следующий момент со стороны мемориала донеслись возбужденные голоса. Она обернулась, но изгиб улицы не давал возможности что-то увидеть. Однако Индия узнала крик Каролины и сердитый голос Алистера. Там явно что-то произошло. А поскольку рядом с мемориалом Эллиот видела Фрэнсиса Голдейкера с новой женой, она легко представила себе, что это могло быть.

Она вновь повернулась к Лили. Взгляд девушки был устремлен в ту же сторону, где, похоже, назревал скандал. Ей показалось, что Фостер явно была в курсе его причины. Не ускользнуло от Индии и то, что девушка довольна, а значит, каким-то образом причастна к тому, что там сейчас происходит.

– Это ведь ты пригласила их? – спросила Индия. – Зачем, Лили? Но, в первую очередь, как ты узнала сама?

Ее собеседница пристально на нее посмотрела.

– Теперь мое главное занятие – быть в курсе всего, что происходит с Каролиной. – С этими словами она сунула своей собеседнице в руки конверт. – Это для Чарли. Он просил, – пояснила она. – Передашь ему?

Индия не горела желанием никому ничего передавать, тем более что от Лили исходила некая подозрительная аура. Как будто она задумала что-то дурное.

– Что здесь? – спросила Эллиот.

– Просто передай ему и все.

– Почему бы тебе не сделать это самой?

– Потому что я не могу.

Индия отказалась взять у нее конверт, и Лили ничего не оставалось, как уронить его на высушенную зноем траву. Резко развернувшись, она зашагала вверх по улице, в направлении центра города.

Шафтсбери, Дорсет

Сначала Клэр заметила букет азиатских лилий и лишь потом – хорошенькое личико женщины, которая держала его в руках. Затем ее взгляд упал на мужчину, сопровождавшего эту женщину, и ее тотчас охватил ужас. Подумать только, в этот и без того эмоционально насыщенный день Фрэнсис Голдейкер имел наглость появиться здесь! Более того, привел с собой женщину, ради которой он – по словам Каролины – бросил дом и семью и пренебрег родительскими обязанностями.

К счастью, большинство приглашенных на церемонию уже шагали по Брич-лейн наверх к дому писательницы, и поэтому не ведали ни о появлении
Страница 40 из 42

Фрэнсиса Голдейкера, ни о том, что произошло вслед за этим.

Увидев бывшего мужа с его новой женой, Каролина как будто сделалась меньше ростом. Она окликнула Алистера, и тот поспешно встал перед нею, как будто прикрывая ее своим телом от возможной опасности.

– Кто это, черт побери?.. – спросила стоявшая рядом Рори.

– Бывший муж со своей новой женушкой, – вполголоса ответила Эббот.

– О господи! Клэр, ты ведь их не приглашала!

– Конечно, нет. Пожалуй, я смогу их куда-нибудь увести.

С этими словами писательница шагнула вперед, а ее подруга вернулась к горстке «законных» гостей.

Чарли Голдейкер двинулся к своему отцу. Ни о чем, похоже, не догадываясь, Фрэнсис и его новая супруга встретили его улыбками. Увы, стоило Фрэнсису положить руку на плечо сына, а Чарльзу – ее сбросить, и отцовской улыбки как не бывало. Сумали этого не заметила, так как вглядывалась в лица оставшихся гостей.

– Эти цветы, – сказала она, – для твоей мамы, Чарли. Она…

– Живо убирайся отсюда сию же секунду! – прошипел младший Голдейкер. – Какого черта ты притащился сюда?! Да еще привел Сумали! Ты когда-нибудь думаешь о ком-то, кроме себя?

Услышав его слова, Клэр мысленно поблагодарила Бога за то, что они были сказаны тихо и не донеслись до слуха окружающих. За ее спиной Рори прозрачно намекнула тем, кто еще оставался под навесом, что им пора расходиться:

– В доме Клэр мы начнем с шампанского. Пойдемте за мной.

Шагая к Голдейкерам, Эббот прошла мимо Каролины и Алистера – те все еще держались на расстоянии от Фрэнсиса и Сумали. До ее слуха донеслось, как Каролина сказала:

– С какой стати кто-то…

– Дай я займусь этим, Каро, – ответил ей муж.

Этого еще не хватало, подумала Клэр и поспешила опередить Маккеррона. Чарли тем временем орал на отца, требуя, чтобы тот побыстрее убирался прочь и забирал с собой свою тайскую шлюху – что явно пришлось Фрэнсису не по вкусу. Когда сын сбросил со своего плеча его руку, кровь отлила от его лица, а теперь из-за воротника по его шее к щекам поползли красные пятна.

Сумали отступила назад и опустила голову, то ли от растерянности, то ли от стыда.

– Выбирай слова, недоносок, иначе я вырву твой мерзкий язык! – вспыхнул Фрэнсис.

Прекрасно, подумала писательница.

– Я – Клэр Эббот, – решительно представилась она чете Голдейкеров, а затем, встретившись с Фрэнсисом многозначительным взглядом, добавила: – Вы, как я поняла, отец Уилла и Чарли?

Незваный гость охотно ухватился за ее слова.

– Спасибо за ваше приглашение. Я надеялся… Похоже, зря я это делал.

Клэр нахмурилась.

– Вы?! – накинулся на нее Чарли. – Господи, что это, Клэр?! Какая-то извращенная шутка?

У Эббот не было возможности ответить ему, потому что между ними вырос Алистер. От ярости он весь ощетинился, так что даже волоски на его мощных руках – и те встали дыбом.

– Вон отсюда! – гаркнул он. – Два раза я повторять не стану!

– Это мемориал в память о моем сыне… – возразил Фрэнсис.

– Ну, ты сказанул! – вмешался в разговор Чарли. – Твой сын. Твой сын.

– Думаю, я имею право здесь находиться, Алистер, – стоял на своем его отец.

– Да я был для Уилла отцом дольше, чем ты! – выкрикнул Маккеррон. – Еще с тех самых пор, когда он был сопливым мальцом. Ты уйдешь сам или мне сделать что-то, чтобы ты убрался отсюда? И не вздумай даже на шаг приближаться к ней. Клянусь богом, я сверну тебе башку!

Все поняли, что под словом «она» он имел в виду Каролину. Та отошла к мемориальному камню и приняла позу защитницы, как будто Фрэнсис и Сумали явились сюда исключительно для того, чтобы изгадить его прежде, чем он простоит хотя бы год.

– Я уйду не раньше, чем посмотрю на мемориал, – холодно заявил старший Голдейкер.

– Для этого тебе придется пройти сквозь меня, – процедил Алистер. – Ты даже не соизволил приехать на кремацию. Какой из тебя, на хрен, отец? И тогда, и сейчас? Бедный парень, с его уродливым ухом, которое ты отказывался ему исправить, и это при том, что у тебя были и средства, и талант, и…

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, – возразил Фрэнсис. – Дорогая, – он повернулся к жене и протянул ей руку, – мы положим цветы возле памятника и после этого уйдем. Ты не против?

Сумали посмотрела на него. Было видно, что она намного моложе мужа. Ее темные волосы были распущены и достигали талии, и солнечные лучи играли на них и на ее смуглой, гладкой коже.

– Как скажешь, Фрэнсис, – ответила Сумали и взяла мужа под руку. Тот попытался сделать шаг в направлении мемориала, но ему в грудь уперлась ладонь Маккеррона.

– У тебя проблемы со слухом? – раздраженно спросил он. – Я же сказал тебе…

– Убери руки! – процедил Голдейкер-старший. – Иначе я за себя не отвечаю!..

– Даже в лучшие времена ты был лишь наполовину мужиком, – бросил ему Алистер, – и мы оба это знаем. Ты на самом деле хочешь, чтобы я изничтожил остальную твою половину?

– Прошу тебя, Фрэнсис! – вмешалась Сумали.

Она нагнулась, положила у ног Маккеррона охапку душистых лилий и пообещала:

– Если вы положите это рядом с мемориальным камнем, клянусь, мы не станем подходить ближе.

– Не позволяй этому мужлану запугать тебя! – велел ей муж.

– Заткнись! – процедил Чарли. – Алистер прав. Он был мне и Уиллу в большей степени отцом, чем ты. Так что не делай вид, будто ты здесь ради Уилла. Ты здесь ради самого себя.

– Мы лишь положим цветы рядом с камнем, – произнес его отец.

– Да что ты говоришь!..

С этими словами Голдейкер-младший шагнул вперед и принялся топтать злосчастный букет. Фрэнсис тотчас набросился на него, а Алистер, в свою очередь, накинулся на Фрэнсиса.

– Только тронь парня, и я тебя убью! – рявкнул он.

– Прекратите! – взвизгнула Сумали.

Клэр вцепилась в Маккеррона. надеясь тем самым предотвратить назревающую драку. Увы, своим поступком она лишь все усугубила.

Алистер был ниже Фрэнсиса, но зато оказался гораздо плотнее его. Голдейкер-старший врезал ему кулаком в подбородок, чем вынудил потерявшую равновесие Клэр выпустить его. Маккеррон тотчас же сцепился с Фрэнсисом. Когда же Сумали попыталась их разнять, Чарли схватил ее и, оттащив прочь, толкнул на землю, давая отчиму возможность разделаться со своим противником.

Мужские драки всегда отвратительны и проходят молча. Они вовсе не похожи на те драматичные, азартные поединки, которые показывают в кино. Эта схватка продлилась не более двух минут. Алистер боднул Фрэнсиса в солнечное сплетение, чем сбил его с ног. Однако в следующий миг он, локтем захватив шею противника в замок, рывком заставил его подняться. Когда же Маккеррон, потный, тяжело дышащий и с багровым лицом, еще сильнее стиснул Голдейкеру шею, Клэр попыталась оттащить его от противника. Но увы, нынешний муж Каролины был силен, как бык. Пудовым кулаком он несколько раз ударил Фрэнсиса в лицо.

– Чарли, сделай хоть что-нибудь! – крикнула Эббот.

– Ничего, он это заслужил, пусть получает! – отозвался Голдейкер-младший.

– Он же убьет его!

– Надеюсь, у него это получится.

– Фрэнсис! – взвизгнула Сумали.

– Алистер! Прекрати! – Это, наконец, очнулась Каролина – она бегом бросилась к ним от памятника. – Прекратите! Кому говорят! – крикнула она.

В следующий момент к ним подбежала и жена Чарли, Индия. Она вцепилась в Алистера, чтобы помочь
Страница 41 из 42

Клэр оттащить его от Фрэнсиса. Совместными усилиями женщины отволокли разъяренного Маккеррона прочь. Хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, его противник остался лежать на помятом газоне.

К нему подползла Сумали. Фрэнсис все еще пытался отдышаться. Его жена полными ужаса глазами обвела присутствующих.

– Что вы за люди такие?! – бросила она всем стоящим рядом.

Актуальный вопрос, подумала Клэр.

Шафтсбери, Дорсет

На их счастье, Рори вовремя успела отвести людей от мемориала. Сейчас те или уже были в саду дома на Бимпорт-стрит, или, по крайней мере, по пути туда и не могли слышать шума драки. У мемориала оставалась лишь сама Клэр и непосредственные участники этой безобразной сцены.

Оба – и Фрэнсис Голдейкер, и Алистер Маккеррон – были с головы до ног в грязи, и на лице Фрэнсиса уже расцвели синяки. Просто удивительно, подумала Клэр, что за такое короткое время можно так основательно кого-то отколошматить…

Лицо Алистера тоже успело опухнуть от полученного удара. Брюки у него были разорваны на колене, а пиджак и рубашка перепачканы чем-то похожим на собачьи экскременты. На шее у Фрэнсиса темнели кровоподтеки, а его прекрасный летний костюм нуждался в починке. Но хуже всего пришлось Сумали – та, морщась от боли, прижимала к груди запястье.

Первые слова, произнесенные старшим Голдейкером, были адресованы не Алистеру, а Чарли:

– Я мог бы убить тебя за это. – Он встал на ноги и помог подняться жене, после чего добавил: – Только посмей приблизиться к ней, хотя бы на пятьдесят шагов…

– Фрэнсис, не надо! – взмолилась Сумали.

– Он ударил тебя, и я засажу его за решетку!

– Оставь парня в покое! – рявкнул Маккеррон. – Это наше с тобой дело. Будь хотя бы раз мужиком, ты, жалкий недоделанный хлюпик…

– Хватит! Довольно! Прошу тебя, Алистер! – оборвала его Каролина и повернулась к Фрэнсису: – Я не знаю, зачем ты пришел. Я не знаю, зачем ты привел ее с собой. – Ее подбородок дрогнул. – Но ты же видишь, что…

– Мы пришли, потому что нас пригласили! – не дал ей договорить бывший муж. – Нам оставили сообщение на телефоне. Мы же, по своей наивности, восприняли это приглашение как знак того, что ты не только, наконец, образумилась, но и, похоже, решила начать жить в реальном мире вместо того, который ты себе вообразила.

Каролина моментально повернулась к Клэр, а Алистер угрожающе шагнул вперед, явно собираясь ответить на оскорбление.

На этот раз Чарли остановил отчима.

– Это ты! – с упреком бросила писательнице Каролина. – Это ты позвонила… Но зачем?.. Неужели ты и в самом деле считаешь, что тем самым могла заставить меня… О господи!..

Она даже прикрыла рот ладонью, что дало писательнице возможность возразить ей:

– Я и понятия не имела. Неужели ты думаешь…

– Ты это все спланировала заранее, ведь так? – наступала на нее Каролина. – Эта… Фрэнсис и эта… явились, чтобы унизить меня.

– Каролина, это абсолютно не так, это неправда, – начала оправдываться Эббот.

– Их пригласила Лили, – неожиданно произнесла Индия. – Я только что разговаривала с ней. Насколько я поняла из ее слов, это она пригласила их.

– Лили? Она здесь? – удивился Чарльз и вместе с остальными посмотрел в сторону, где были припаркованы автомобили.

– Эта чертова тварь… Если она здесь, я пойду и разберусь с ней, – пробормотал Алистер.

Каролина заметно побледнела.

– Лили пришла к мемориалу? Клэр… неужели ты… пригласила и Лили Фостер?

Сказав это, она не выдержала и расплакалась. Казалось, будто причиной ее слез было само имя Лили Фостер.

– Где ты ее видела? – спросил Чарльз у бывшей жены.

– Тут рядом, чуть дальше по улице, – объяснила Индия. – Но, Чарли, она так изменилась! Она просила меня передать тебе это. – С этими словами Эллиот наклонилась, чтобы поднять с земли конверт, который уронила, когда бросилась разнимать драку.

– Не открывай! – крикнула Каролина. – Вдруг там бомба!

Младший Голдейкер в упор посмотрел на мать.

– Сомневаюсь, что Лили увлеклась изготовлением бомб, – проворчал он.

– Откуда тебе знать, какой она стала? – возразила его мать. – Она ведь точно чокнулась. Не смей открывать конверт. Алистер, скажи ему!

Маккеррон коротко рассказал им про Лили Фостер. Оказалось, что та объявилась в Дорсете полтора года назад. Начала она с того, что стала ходить по его магазинам, где ничего не покупала, но зато вступала в разговоры с местными жителями и советовала им ничего не брать в этих лавках, утверждая, что в хлеб якобы что-то подмешивают, чтобы их отравить. Затем девушка взялась наблюдать за пекарней, непонятно чего ожидая; она стояла рядом с ней и следила за тем, что там происходит, делала какие-то записи и что-то загадочно бормотала.

Однако стоило владельцу пекарни позвонить в полицию и заявить на нее, как она тотчас же переместилась на дорогу. Правда, ненадолго: прошла всего неделя, и Лили снова начала слоняться возле его дома. По утрам Маккеррон начал находить возле двери всякую мерзость: собачьи какашки, дохлую птицу, полуразложившийся крысиный трупик и, наконец, кошачью голову.

– В конце концов она получила предписание суда за злостное нарушение общественного порядка, – добавил в заключение Алистер. – Больше мы ее не видели.

– Она сказала мне, что у нее в городе тату-салон, – сообщила Индия.

– Откуда ей стало известно про мемориал? – неожиданно задал вопрос Фрэнсис.

– Она сказала мне, что знает все, – призналась Эллиот. – Сказала, что теперь ее главное занятие – знать все о том, что происходит в жизни каждого из вас.

– В чьей именно? – уточнила Клэр.

– Каролины. Алистера. И она сказала, что еще принесет вам немало бед, – заключила Индия, бросив взгляд на мужа. – Твоя мать права, Чарли. Не вскрывай конверт. Выбрось его. Сожги. Лили уже не та, что раньше. Не жди от нее ничего хорошего.

Чарльз повертел конверт в руках. Его клапаны были запечатаны скобками степлера, а на лицевой стороне крупными буквами было написано его имя.

– С тем же успехом она могла отправить его по почте, – произнес молодой человек. – Она знает, где я живу. Наверное, это какая-то ерунда.

– Отдай это в полицию, парень, – посоветовал его отчим.

– Прошу тебя, Чарли, прислушайся к Алистеру! – взмолилась Каролина. – Эта мерзавка доставила нам столько бед! И если из-за нее теперь что-нибудь случится с тобой… Если это что-то ужасное – то, что там, внутри… у полиции будет еще один повод выдвинуть против нее обвинение. Нужно же что-то сделать, чтобы заставить ее оставить нас в покое.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/elizabet-dzhordzh/gorkie-plody-smerti/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Таун (англ. town) – город.

2

Юрское побережье в Англии – побережье Дорсетшира и Восточного Девоншира на юге страны, представляющее собой 155 км обрывистой береговой линии; обнаруженные здесь породы принадлежат мезозойской эре.

3

Главный констебль – начальник
Страница 42 из 42

полиции города или графства в Англии (за исключением Лондона).

4

Один из главных героев романа Дж. Остин «Гордость и предубеждение» (1813).

5

Жанр духовной христианской музыки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.