Режим чтения
Скачать книгу

Холодное время читать онлайн - Фред Варгас

Холодное время

Фред Варгас

Master DetectiveКомиссар Адамсберг #8

Детективные романы про неподражаемого комиссара Адамберга принесли французской писательнице Фред Варгас мировую известность. Первая книга с его участием “Человек, рисующий синие круги” вышла четверть века назад, и с тех пор этот вечно витающий в облаках гений соперничает в популярности с Шерлоком Холмсом и Эркюлем Пуаро.

“Холодное время”, долгожданный новый роман Варгас, ставит Адамберга перед странной загадкой: мужчина и женщина за много километров друг от друга покончили с собой, оставив вместо прощальной записки один и тот же таинственный рисунок. Расшифровать его не под силу даже известному эрудиту майору Данглару. Следы теряются в ледяных пространствах и далеких страшных временах. Адамбергу ничего не остается, как пуститься в погоню за призраками.

Книги Фред Варгас, отмеченные престижнейшими наградами, читают на тридцати двух языках. По ним снимают фильмы, выпускают комиксы, теле- и радиосериалы. “Холодное время” удостоено французской премии Ландерно.

Фред Варгас

Холодное время

FRED VARGAS

TEMPS GLACIAIRES

© Fred Vargas et Editions Flammarion, Paris, 2015

© М. Зонина, перевод на русский язык, 2017

© Louise Oligny, фотография на обложке

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2017

© ООО “Издательство АСТ”, 2017

Издательство CORPUS ®

* * *

Глава 1

Ей осталось всего двадцать метров, каких-то несчастных двадцать метров до почтового ящика, но пройти их оказалось труднее, чем она ожидала. Ну вот еще, сказала она себе, не бывает ни несчастных метров, ни счастливых. Метры они и есть метры. Смешно, что даже на пороге смерти, так сказать на полпути к вершине, упорно думаешь о какой-то белиберде, хотя, казалось бы, самое время изречь исключительно важную сентенцию, которая навеки войдет в анналы мудрости человеческой. И сентенцию эту будут потом передавать из уст в уста: “А знаете ли вы, каковы были последние слова Алисы Готье?”

Может, ни о чем эпохальном она и не могла поведать миру, но тем не менее ей надо было передать важнейшее сообщение, и вот оно-то точно войдет в анналы гнусности человеческой, гораздо более обширные, чем анналы мудрости. Она взглянула на письмо, дрожавшее в ее руке.

Ну, еще каких-нибудь несчастных шестнадцать метров. С порога дома за ней наблюдала Ноэми, готовая вмешаться при первом же ее неверном шаге. Ноэми чего только не испробовала, чтобы отговорить свою пациентку от самостоятельного путешествия по улице, но ей пришлось уступить царственной воле Алисы Готье.

– Вы что, хотите адрес подглядеть у меня из-за плеча?

Ноэми оскорбилась, она не из таких.

– Все мы из таких, Ноэми. Один мой приятель – старый проходимец, замечу в скобках – всегда говорил мне: “Хочешь сохранить секрет, храни его”. Я свой секрет хранила долго, но с ним мне будет тяжело взобраться на небо. Впрочем, у меня и так нет никакой гарантии. Не путайтесь под ногами, Ноэми, дайте пройти.

Пошевеливайся, Алиса, а то Ноэми прибежит. Она оперлась на свои ходунки и продвинулась еще на девять метров, ну, на восемь счастливых метров уж точно. Надо теперь миновать аптеку, потом чистку, потом банк, и она у цели – у желтого почтового ящика. Но стоило ей улыбнуться в предвкушении близкой победы, как вдруг у нее помутилось в глазах, и, разжав руки, она рухнула возле женщины в красном, которая, вскрикнув, подхватила ее. Содержимое сумки рассыпалось по земле, письмо выскользнуло из рук.

Выбежала и засуетилась аптекарша, задавая вопросы и ощупывая ее, а женщина в красном, собрав в сумку все вывалившиеся предметы, положила ее рядом с пострадавшей. Вот она и доиграла свою скромную роль, “скорая” уже в пути, больше ей тут делать нечего; она поднялась и отошла в сторону. Она бы и рада как-то помочь, задержаться чуть дольше на месте происшествия и уж по крайней мере назвать свою фамилию спасателям, как раз прибывшим в большом количестве, но не тут-то было, всем заправляла аптекарша вместе с заполошной теткой, которая представилась сиделкой: она то кричала, то всхлипывала, ах, мадам Готье наотрез отказалась, чтобы она ее сопровождала, а живет она в двух шагах, в доме 33-бис, и вообще она ни в чем не виновата. Пожилую даму уложили на носилки. Ладно, девочка моя, тебя это уже не касается.

Еще как касается, подумала она, уходя, ведь она буквально протянула ей руку помощи. Подхватила и уберегла от удара головой об асфальт. Может, она ей жизнь спасла, кто осмелится утверждать обратное?

В первых числах апреля в Париже потеплело, но все равно холод собачий. Собачий холод. Почему собачий, а не какой-то другой? Собаки как-то по-особому мерзнут? Мари-Франс нахмурилась, ее раздражали такого рода пустяковые вопросы, роившиеся в голове словно назойливая мошкара. И это в такую минуту, когда она только что спасла жизнь человеку! А когда не собачий, то какой? Она одернула красное пальто и сунула руки в карманы. В правом ключи, кошелек, а слева какая-то плотная бумажка, хотя она туда ничего не клала. Левый карман предназначался для проездного и сорока восьми центов на хлеб. Она остановилась под деревом, чтобы все спокойно обдумать. Бумажка оказалась письмом той несчастной дамы. Семь раз отмерь свою мысль, один раз отрежь, вечно твердил ей отец, только за всю жизнь он так ни разу ничего и не отрезал. Да и отмерить ему наверняка удалось раза четыре, не больше. Конверт был надписан дрожащей рукой, а на обороте значились имя и фамилия отправительницы – Алиса Готье, – выведенные крупными пляшущими буквами. Да, это ее письмо. Опасаясь, что поднимется ветер, Мари-Франс быстро подобрала документы, бумажник, лекарства и носовые платки и запихнула ей все обратно в сумочку, в спешке сунув письмо себе в карман. Конверт приземлился по другую сторону от сумки, наверное, та дама несла его в левой руке. Вот, значит, что она решила осуществить без посторонней помощи, размышляла Мари-Франс, – опустить письмо.

Может, отнести его ей? Куда, интересно? Ее увезла “скорая” непонятно в какую больницу. Отдать сиделке в доме 33-бис? Тише, тише, девочка моя. Семь раз отмерь. Если дамочка Готье на свой страх и риск отправилась в одиночку к почтовому ящику, значит, ей было важно, чтобы письмо ни в коем случае не попало в чужие руки. Семь раз отмерь, но не десять все-таки и не двадцать, добавлял отец, а то весь пар уйдет в свист. Некоторые вот еле ворочают мозгами, аж смотреть больно, взять хотя бы дядю твоего.

Нет, сиделка не годится. Не зря же мадам Готье пустилась в свой поход без нее. Мари-Франс осмотрелась в поисках почтового ящика. Вон виднеется желтый прямоугольник, по ту сторону площади. Мари-Франс разгладила конверт на коленке. Получается, что она облечена особой миссией, она спасла этой женщине жизнь и теперь спасет ее письмо. Готье написала его, чтобы отправить по почте, разве не так? То есть ничего дурного она не совершает, как раз напротив. Она бросила письмо в отсек для “пригородов”, несколько раз проверив, что речь идет именно об Ивлине, 78-м департаменте. Семь раз, Мари-Франс, а не двадцать, а то это письмо никогда никуда не уйдет. Затем она просунула пальцы под заслонку, чтобы убедиться, что конверт благополучно упал вниз. Дело сделано. Последняя выемка корреспонденции в восемнадцать часов, сегодня пятница, адресат
Страница 2 из 22

получит его рано утром в понедельник.

День удался, девочка моя, удался на славу.

Глава 2

Собрав на совещание свою команду, комиссар Бурлен из 15-го округа в нерешительности кусал губы, сложив руки на толстом животе. Когда-то он был мужик хоть куда, вспоминали коллеги, но вдруг за пару лет заплыл жиром. Правда, авторитета он не утратил, достаточно посмотреть, с каким почтением ему внимали подчиненные. Даже когда он шумно и чуть ли не напоказ сморкался, вот как сейчас. Весенний насморк, пояснил он. Он ничем не отличается от осеннего и зимнего насморка, но в его весеннести таится что-то воздушное, слегка необычное и даже жизнерадостное, скажем так.

– Надо закрывать дело, комиссар, – сказал Фейер, самый неугомонный из его лейтенантов, выразив таким образом общее мнение. – С момента смерти Алисы Готье прошло уже шесть дней. Это самоубийство, тут и думать нечего.

– Не люблю самоубийц, не оставляющих предсмертной записки.

– Тот парень с улицы Конвансьон, два месяца назад, тоже ничего не оставил, – возразил бригадир, не уступавший комиссару в весе.

– Он был пьян в стельку, жил один, без гроша в кармане, при чем тут он. В нашем случае речь идет о женщине, ведущей упорядоченный образ жизни, преподавательнице математики на пенсии, у нее жизнь как открытая книга, и мы изучили ее вдоль и поперек. А еще мне не нравятся самоубийцы, которые утром моют голову и прыскаются духами.

– А что, – раздался чей-то голос, – умирать, так с музыкой.

– Итак, тем вечером, – продолжал комиссар, – Алиса Готье, надев костюм и надушившись, наполняет ванну, снимает туфли и садится в воду одетая, чтобы перерезать себе вены?

Бурлен взял сигарету, вернее, две сигареты, потому что ему не удавалось вытаскивать их из пачки по одной своими толстыми пальцами, и вторая так и оставалась лежать на столе. По той же причине он не пользовался зажигалкой, ему было никак не попасть в маленькое колесико, поэтому его карман оттягивал увесистый коробок спичек каминного формата. Он лично постановил, что именно в этой комнате комиссариата можно курить. От запрета на курение он впадал в ярость, ведь в то же самое время на живых существ – именно что существ, всех существ на свете – выплескивали по тридцать шесть миллиардов тонн СО

в год. Тридцать шесть миллиардов, с расстановкой повторял он. И что, теперь нельзя затянуться даже на перроне, под открытым небом?

– Комиссар, она умирала и знала об этом, – упорствовал Фейер. – Нам ее сиделка сказала, что в прошлую пятницу Готье решила самостоятельно опустить письмо, вся из себя такая гордая и волевая, но ей это не удалось. В итоге, пять дней спустя она вскрыла себе вены.

– Возможно, это письмо и было ее прощальным посланием. Чем и объясняется его отсутствие у нее дома.

– А то и последней волей.

– Кому оно тогда предназначалось? – перебил комиссар, глубоко затянувшись. – Наследников у нее нет, да и сбережений в банке всего ничего. Ее нотариус не получал нового завещания, так что ее двадцать тысяч евро пойдут на охрану белых медведей. И несмотря на утерю такого важного письма, она кончает с собой, вместо того чтобы заново написать его?

– Дело в том, что к ней заходил какой-то молодой человек, – возразил Фейер. – Он появился в понедельник, потом еще раз во вторник, сосед в этом уверен. Он слышал, как тот позвонил в дверь, сказав, что пришел, как и договаривались. Обычно в это время, с семи до восьми вечера, Готье всегда дома одна. Следовательно, встречу ему назначила она сама. Она вполне могла передать ему лично свою последнюю волю, и тогда письмо уже можно было не писать.

– Неведомый молодой человек, который к тому же бесследно исчез. На похоронах были только пожилые родственники. Ни единого юноши. Так что? Куда он делся? Если они были настолько близки, что она срочно его вызвала, то он либо родственник, либо друг. В таком случае он пришел бы на похороны. Но не тут-то было, он буквально растворился в воздухе. В воздухе, напоминаю, перенасыщенном углекислым газом. Кстати, сосед говорит, что, позвонив в дверь, он назвал себя. Как его там?

– Ему было плохо слышно. Андре или “Деде”, он толком разобрал.

– Андре – стариковское имя. Как он определил, что это был молодой человек?

– По голосу.

– Комиссар, – вмешался другой лейтенант, – судья требует закрыть дело. На нас висит еще лицеист с ножевыми ранениями и нападение на женщину в паркинге Вожирар.

– Знаю, – сказал комиссар, хватая вторую сигарету, лежавшую рядом с пачкой. – Мы с ним вчера побеседовали. Если это можно назвать беседой. Самоубийство – и точка, закрыть дело и работать дальше, а что мы похороним улики, пусть ничтожные, но все же, затопчем их, как одуванчики, так кого это волнует.

Одуванчики, размышлял он, обездоленные слои цветочного общества, их не уважают, попирают ногами и скармливают кроликам. А вот на розы наступить почему-то никому и в голову не придет. И кроликам их не скормят. Все умолкли, не зная, чью сторону принять – нетерпеливого нового судьи или комиссара, пребывавшего в дурном расположении духа.

– Ладно, закроем дело, – вздохнул Бурлен, словно признавая физическое поражение. – При условии, что мы все же попытаемся расшифровать знак, который она нарисовала возле ванны. Он очень четкий, внятный, но что это – неизвестно. Вот вам ее прощальное послание.

– Пойди пойми его.

– Позвоню Данглару. Может, он разберется.

Хотя, подумал Бурлен, возвращаясь к той же мысли, одуванчики – цветы стойкие, а розы то и дело хворают.

– Майору Адриену Данглару? – вмешался кто-то из бригадиров. – Из угрозыска тринадцатого округа?

– Ему самому. Он знает такие вещи, которые вам и за тридцать жизней не узнать.

– Но ведь за ним, – прошептал бригадир, – стоит комиссар Адамберг.

– И что? – спросил Бурлен, величественно поднимаясь с места и упираясь кулаками в стол.

– И ничего, комиссар.

Глава 3

Адамберг взял телефон, отодвинул от себя стопку папок и, откинувшись в кресле, положил ноги на стол. Одна из его сестер умудрилась непонятно как подхватить воспаление легких, и сегодня ночью он глаз не сомкнул.

– Женщина из дома 33-бис? – спросил он. – Вскрыла вены, сидя в ванне? Зачем ты мне морочишь этим голову в девять утра? Судя по внутренним рапортам, это самое что ни на есть очевидное самоубийство. Ты сомневаешься?

Адамбергу нравился комиссар Бурлен. Любитель пожрать, выпить и покурить, с бьющей через край энергией, Бурлен жил на всю катушку, ходил по краю пропасти, был тверд как кремень и курчав, как юный барашек, и вызывал уважение своим жизнелюбием – он и в сто лет не уйдет на пенсию.

– Наш новый судья, Вермийон, в порыве служебного рвения присосался ко мне как клещ, – сказал Бурлен. – А ты знаешь, какие они, клещи эти?

– А то! Если обнаружишь родинку с ножками, значит, это клещ.

– И что делать?

– Вынуть его специальным крючочком вроде крохотного гвоздодера. Ты мне за этим позвонил?

– Нет, из-за судьи, это просто-напросто огромный клещ.

– Хочешь, мы вместе его вытащим огромным гвоздодером?

– Он требует закрыть дело, а я не хочу.

– Аргументы?

– Самоубийца, надушившись и вымыв утром голову, не оставила прощального письма.

Адамберг, закрыв глаза, дал Бурлену выговориться.

– Непонятный знак? Возле ванны? И какой
Страница 3 из 22

помощи ты от меня ждешь?

– От тебя никакой. Пришли мне голову Данглара. Вдруг он знает. Да и вообще кто, если не он. Хотя бы для очистки совести.

– Одну только голову? А тело куда деть?

– Отправь следом, если можешь.

– Данглара еще нет. Как тебе известно, его расписание меняется день ото дня. Вернее, вечер от вечера.

– Будь добр, вытащи его из койки, я жду там вас обоих. И еще, Адамберг, со мной будет один бригадир, юный козел. Ему надо пообтереться.

Сидя на старом диване у Данглара, Адамберг пил крепкий кофе в ожидании, пока майор соберется. Он решил, что быстрее будет заехать к нему, взять за шкирку и загрузить прямо в машину.

– Вы мне даже побриться не даете, – возмутился Данглар, сгибая свое длинное вялое тело, чтобы посмотреться в зеркало.

– Вы и на службу, случается, приходите небритым.

– Тут другое дело. Меня пригласили в качестве эксперта. А все эксперты чисто выбриты.

Адамберг отметил про себя наличие двух пустых бутылок на журнальном столике, валявшийся на полу стакан и еще влажный ковер. Белое вино не оставляет пятен. Данглар, видимо, заснул прямо на диване, не беспокоясь на этот раз, что на него с укором посмотрят дети. Своих пятерых отпрысков он выращивал бережно, словно искусственный жемчуг, а теперь близнецы выросли и умотали на университетский кампус, и эта брешь в семейных рядах не улучшила положение вещей. Но все же оставался еще самый маленький, голубоглазый, тот, что не от Данглара. Уходя от него, жена оставила ему ребенка, почти младенца, и даже не обернулась в коридоре, как он сотни раз им рассказывал. В прошлом году, рискуя с ним насмерть поссориться, Адамберг взял на себя роль палача и отволок Данглара к врачу, где пьяный майор, ни жив ни мертв, ждал результата анализов. Анализы оказались безупречными. Бывают же счастливчики, которые всегда выходят сухими из воды, точнее не скажешь, и майор мог похвастаться в числе прочих и этим редким даром.

– А собственно, зачем я нужен? – спросил Данглар, поправляя запонки. – Что там у них? Иероглиф какой-то, да?

– Прощальный рисунок самоубийцы. Знак, не поддающийся расшифровке. И комиссар Бурлен крайне этим озабочен, он хочет понять, что это такое, прежде чем закрыть дело. Судья вцепился в него как клещ. Очень жирный клещ. В нашем распоряжении всего несколько часов.

– А, так это Бурлен, – сказал Данглар, расслабившись, и одернул пиджак. – Он боится, что новый судья закатит истерику?

– Он боится, что тот, как всякий уважающий себя клещ, впрыснет ему яд.

– Он боится, что тот, как всякий уважающий себя клещ, впрыснет ему содержимое своих слюнных желез, – уточнил Данглар, повязывая галстук. – Это вам не змея и не блоха. И кстати, клещ вообще не насекомое, а паукообразное.

– Ясное дело. И что вы думаете о содержимом слюнных желез судьи Вермийона?

– Ничего хорошего, если честно. Кроме того, я не специалист по заковыристым знакам, а сын шахтера, – напомнил майор не без гордости. – Я так, понахватался того-сего.

– Тем не менее он очень на вас рассчитывает. Для очистки совести.

– Ну, раз в кои-то веки мне предлагают сыграть роль совести, грех отказываться.

Глава 4

Данглар сел на бортик голубой ванны, той самой, в которой Алиса Готье вскрыла себе вены. Он смотрел на боковую стенку белого туалетного шкафчика, где она начертила нечто косметическим карандашом. Адамберг и Бурлен с бригадиром молча ждали рядом, в тесной ванной комнате.

– Скажите что-нибудь, не стойте над душой, черт возьми, я не Дельфийский оракул, – воскликнул Данглар, раздраженный тем, что не смог сразу расшифровать неведомый знак. – Бригадир, будьте так любезны, принесите кофе, меня буквально из постели вытащили.

– Из постели или из бара на рассвете? – шепнул Бурлену бригадир.

– У меня тончайший слух, – сказал Данглар. Элегантно примостившись на бортике видавшей виды ванны, он по-прежнему не отрывал взгляда от знака. – Я не просил вас комментировать мои слова, я просил кофе, причем очень вежливо.

– Кофе, – подтвердил Бурлен, проворно обхватив толстой рукой локоть бригадира.

Данглар вытащил из заднего кармана скрученный блокнот и срисовал узор: что-то вроде заглавной буквы H, только поперечная полоса начерчена с наклоном. С ней переплеталась еще одна вогнутая линия.

– С ее инициалами это никак не связано? – спросил Данглар.

– Ее звали Алиса Готье, в девичестве Вермон. При этом ее второе и третье имя – Кларисса и Анриетта, а “Анриетта” на письме начинается с непроизносимой буквы Н, Henriette.

– Нет, – мотнул головой Данглар, так что задрожали его вялые щеки, оттененные седой щетиной. – Это не H. Поперечная линия идет явно по косой и уверенно поднимается вверх. И это не подпись. Подпись рано или поздно мутирует, вбирая в себя личность автора, в ней появляется наклон, она деформируется, ужимается. В этой же букве нет ничего индивидуального. Мы скорее имеем дело с прилежным, даже школярским воспроизведением некоего знака или аббревиатуры, причем достаточно непривычной для писавшего. Он вывел ее, может быть, всего один раз, ну пять, никак не больше. Это работа усердного, старательного ученика.

Бригадир вернулся с кофе и не без вызова сунул в руку Данглару обжигающий пластиковый стаканчик.

– Спасибо, – пробормотал майор, никак на его хамство не отреагировав. – Если она покончила с собой, то это указание на тех, кто ее довел до самоубийства. Зачем ей тогда зашифровывать свое сообщение? Она боялась? За кого? За своих близких? Она как бы призывает к поискам, никого при этом не выдавая. Если же ее убили – ведь именно этот вопрос терзает вас, Бурлен? – она явно намекает на преступников. Но опять же, почему так заковыристо?

– Это наверняка самоубийство, – угрюмо буркнул Бурлен.

– Вы позволите? – спросил Адамберг. Прислонившись к стене, он не без задней мысли вытащил из кармана пиджака помятую сигарету.

Комиссар Бурлен, словно по мановению волшебной палочки, тут же зажег длиннющую спичку и тоже закурил. Бригадир в сердцах выскочил из задымленной ванной и застыл на пороге.

– Чем она занималась? – спросил Данглар.

– Преподавала математику.

– Опять мимо. Наш символ не имеет отношения ни к математике, ни к физике. Это ни знак зодиака, ни пиктограмма. Масоны и сатанисты тут тоже ни при чем. Это все не то. – Он что-то недовольно пробормотал про себя, с серьезным видом. – Разве что, – продолжал он вслух, – это древнескандинавская буква из какой-нибудь руны или даже японский или китайский иероглиф. Там бывают H такого типа, с наклонной перемычкой. Правда, без вогнутой линии. В этом-то и загвоздка. Остается гипотеза небрежно написанной буквы из кириллической азбуки.

– Кириллица? Вы имеете в виду русский алфавит? – спросил Бурлен.

– Русский, а также болгарский, сербский, македонский, украинский, выбор большой.

Адамберг пресек взглядом ученую речь о кириллице, которую явно собрался произнести майор. И Данглар, сделав над собой усилие, с сожалением отказался от мысли рассказать историю Кирилла и Мефодия, придумавших этот алфавит.

– В кириллице существует буква “Й”, не путайте с “И”, – объяснил он, нарисовав их в блокноте. – Как видите, сверху над “Й” ставится вогнутая закорючка, что-то вроде крохотной чашечки.

Данглар снова поймал
Страница 4 из 22

взгляд Адамберга и замолк на полуслове.

– Если предположить, – вновь заговорил он, – что ей пришлось вытянуть руку, чтобы начертить этот знак, то, учитывая расстояние между ванной и стенкой шкафчика, она могла добавить эту чашечку посередине, а не сверху, как следовало бы. Но, если я не ошибаюсь, это “Й” крайне редко встречается в начале слова, то есть вряд ли это первая буква имени или фамилии. И все же надо бы проверить, нет ли у нее в телефоне или в записной книжке кого-нибудь, кто мог бы писать кириллицей.

– Пустая трата времени, – тихо возразил Адамберг.

Тихо – не для того, чтобы пощадить Данглара. За редким исключением комиссар вообще не повышал голоса, говорил размеренно и не торопясь, рискуя усыпить окружающих минорностью своих интонаций, чем-то притягательных для некоторых собеседников и оказывавших почти гипнотическое действие на других. Результаты допроса оказывались разными в зависимости от того, кто его проводил – комиссар или один из его подчиненных. У Адамберга все либо впадали в дрему, либо, наоборот, разражались внезапно целым потоком признаний, словно он вытаскивал их, как магнитом строптивые гвозди. Комиссар не придавал этому особого значения, признавая, впрочем, что и сам мог нечаянно заснуть.

– Почему это пустая трата времени?

– Потому, Данглар. Лучше для начала выяснить, был ли этот вогнутый штрих проведен до или после наклонной черты. То же касается и двух вертикальных линий – их начертили до? Или после?

– Какая разница? – спросил Бурлен.

– И еще вопрос, – продолжал Адамберг, – была ли наклонная черта проведена слева направо или справа налево.

– Разумеется, – согласился Данглар.

– Наклонная черта напоминает зачеркивание, – сказал Адамберг. – Но только при условии, что она уверенно проведена слева направо. Если улыбочку нарисовали до того, значит, ее потом перечеркнули.

– Какую улыбочку?

– Я хочу сказать – выгнутую закорючку. В форме улыбки.

– Вогнутую, – поправил Данглар.

– Ради бога. Если рассматривать этот штрих отдельно, он похож на улыбку.

– Улыбку, которую решили уничтожить, – предположил Бурлен.

– Вроде того. Что касается вертикальных линий, то они, возможно, просто обрамляют ее, тогда получается что-то типа упрощенного изображения лица.

– Очень уж упрощенного, – сказал Бурлен. – И все это притянуто за уши.

– Еще как притянуто, – согласился Адамберг. – Но проверить не мешает. В каком порядке пишут эту букву кириллицей, Данглар?

– Сначала первую вертикальную линию, потом наклонную, потом вторую вертикальную. И в последнюю очередь, как и у нас, добавляются надстрочные знаки.

– Следовательно, если чашечку написали сначала, то о небрежно написанной кириллической букве можно забыть, – сказал Бурлен, – и не терять время на поиски русской фамилии в ее ежедневниках.

– Или македонской. Или сербской, – добавил Данглар.

Огорченный неудачей, Данглар плелся, шаркая ногами, следом за своими коллегами, а Бурлен тем временем раздавал указания по телефону. Вообще-то Данглар шаркал всегда, отчего подошвы его ботинок изнашивались со страшной скоростью. Поскольку майор, не имея веских оснований делать ставку на красоту, стал приверженцем истинно английской элегантности, обновление лондонской обуви создавало ему массу проблем. И каждого, кто собирался пересечь Ла-Манш, он просил привести ему очередную пару.

На бригадира произвели сильное впечатление те крупицы знаний, которыми успел поделиться Данглар, и теперь он покорно шел рядом с ним. “Пообтерся слегка”, – сказал бы Бурлен.

Они расстались на площади Конвансьон.

– Позвоню, как только получу результаты, – обещал Бурлен, – это не займет много времени. Спасибо за помощь, но боюсь, вечером мне придется закрыть дело.

– Поскольку мы все равно ничего не поняли, – сказал Адамберг, беспечно махнув рукой, – можно дать волю фантазии. Мне, например, это напоминает гильотину.

Бурлен проводил взглядом уходивших коллег.

– Не беспокойся, – сказал он бригадиру. – Адамберг – это Адамберг.

Как будто этой фразы было достаточно, чтобы прояснить ситуацию.

– И все-таки, откуда он столько всего знает, ваш Данглар? Что у него в башке?

– Белое вино.

Не прошло и двух часов, как Бурлен позвонил Адамбергу: в первую очередь были начерчены вертикальные линии – сначала левая, потом правая.

– Как мы пишем H, – продолжал он. – Но затем она нарисовала вогнутую закорючку.

– То есть это не H.

– И не кириллическая буква. А жаль, этот вариант мне, пожалуй, понравился. Потом она добавила наклонную линию, проведя ее слева направо.

– Перечеркнула улыбку.

– Вроде того. Короче, это дохлый номер, Адамберг. Ни инициалов, ни русского адресата. Просто неизвестный символ, непонятно кому предназначенный.

– Тому, кого она обвиняет в своем самоубийстве или предупреждает об опасности.

– Либо, – предположил Бурлен, – она действительно покончила с собой из-за болезни. Указав предварительно на что-то или на кого-то, может быть, на некое памятное событие. Прощальное признание на пороге небытия.

– А в чем признаются в последние мгновения жизни?

– В постыдной тайне, например.

– То есть?

– Внебрачные дети?

– Или грех, Бурлен. Или убийство. Что же такое совершила наша славная Алиса Готье?

– Славная, как же. Властная, непреклонная, а то и деспотичная. Малоприятная.

– У нее не было проблем с бывшими учениками? С Министерством образования?

– Она была на хорошем счету, ее никогда не переводили на другое место работы. Сорок лет в одном и том же коллеже, в проблемном районе к тому же. Но ее коллеги утверждают, что ученики, даже самые хулиганистые, сидели не шелохнувшись у нее на уроках, иначе огребли бы по полной. Ты ж понимаешь, директора буквально молились на нее. Стоило ей появиться на пороге класса, как галдеж прекращался. Все боялись ее наказаний.

– Не телесных, случайно?

– Нет, судя по всему, ничего такого не было.

– А что тогда? Она заставляла по триста раз переписывать домашнее задание?

– А вот и нет. В наказание она переставала их любить. Потому что, видишь ли, она любила своих учеников. Вот где таилась угроза – им страшно было потерять ее любовь. Многие под тем или иным предлогом приходили к ней после уроков. Тетка была не промах – достаточно тебе сказать, что как-то раз она вызвала на ковер юного рэкетира, который непонятым образом меньше чем за час сдал ей своих подельников. Вот такая вот женщина.

– Отсекала лишнее.

– Ты все думаешь о гильотине?

– Нет, о пропавшем письме. О неизвестном молодом человеке. Возможно, это кто-то из ее бывших учеников.

– Какое отношение может иметь ее знак к этому ученику? Символ клана? Компании? Не зли меня, Адамберг, я должен закрыть дело.

– Так потяни немного. Хоть денек. Объясни, что изучаешь кириллицу. А главное, не говори, что это мы тебя надоумили.

– Зачем тянуть? Что у тебя на уме?

– Ничего. Хочу немного подумать.

Бурлен обреченно вдохнул. Он знал Адамберга достаточно давно, чтобы понимать: глагол “подумать” в его случае ничего не значит. Адамберг вообще не думал, не садился один за стол с карандашом в руке, не сосредотачивался, глядя в окно, не записывал все данные на доске, снабжая их стрелками и цифрами, не подпирал кулаком
Страница 5 из 22

подбородок. Он просто болтался без дела, бесшумно ходил туда-сюда, слоняясь из одного кабинета в другой, что-то обсуждал, не торопясь бродил по округе, но никогда никто еще не видел, чтобы он думал. Он напоминал рыбу, плывущую по воле волн. Нет, рыба не плывет по воле волн, у рыб всегда есть определенная цель. Адамберг был в этом смысле сродни губке, сносимой течением. Вопрос, каким течением. Кстати, поговаривали, что когда взгляд его подернутых пеленой глаз становится еще более отстраненным, в них всплывают водоросли. Его стихией было скорее море, чем суша.

Глава 5

Мари-Франс аж подскочила, заглянув в раздел некрологов. Она пропустила несколько дней, и теперь ей предстояло наверстать упущенное, то есть изучить десятки новых покойников. И не потому, что этот ежедневный ритуал доставлял ей какое-то патологическое удовольствие. Нет, она подстерегала – как ни ужасно это звучит, снова подумала Мари-Франс – кончину своей двоюродной сестры, которая когда-то прониклась к ней симпатией. У представителей этой зажиточной ветви их семьи было принято публиковать в газетах извещения о смерти. Именно таким образом она узнала, что на вечный покой отправились двое других кузенов, а также муж кузины, которая осталась теперь совсем одна и при деньгах – ее супруг, как ни странно, сколотил себе состояние, торгуя надувными шарами, и Мари-Франс непрестанно спрашивала себя, прольется ли на нее родственный золотой дождь. В ожидании этой манны небесной она уже произвела некоторые подсчеты. Насколько она потянет? Пятьдесят тысяч? Миллион? Больше? Что ей останется после уплаты налогов? И вообще догадается ли кузина сделать ее своей наследницей? А вдруг она все завещает обществу охраны орангутангов? Она прямо помешалась на этих орангутангах, и тут Мари-Франс ничего против не имела и готова даже была бы с этими беднягами поделиться. Не обольщайся раньше времени, девочка моя, читай себе спокойно извещения, и все. Кузине скоро девяносто два, немного осталось. Только вот в их семействе столетних старцев было хоть отбавляй. И никто из них за всю жизнь палец о палец не ударил, а это способствует долголетию, лично она так считает. Правда, данная конкретная кузина довольно долго горбатилась на Яве, Борнео и прочих жутких островах – все ради своих макак, – так что ей-то как раз досталось. Мари-Франс вновь углубилась в чтение, стараясь соблюдать хронологический порядок.

Режис Ремон и Мартен Дрюо, кузены покойной, а также ее друзья и коллеги с прискорбием сообщают о кончине Алисы Клариссы Анриетты Готье, урожденной Вермон, воспоследовавшей на шестьдесят шестом году жизни после продолжительной болезни.

Вынос тела состоится по адресу: дом 33-бис по улице…

33-бис. Она вспомнила крик сиделки: мадам Готье из дома 33-бис… Бедная женщина, она спасла ей жизнь, удержав от удара головой о землю, – теперь уж она в этом не сомневалась, – но как оказалось, ненадолго.

А вдруг это письмо… Письмо, которое она опустила в ящик… А что, если зря опустила? И оно явилось причиной катастрофы? Может, поэтому сиделка так протестовала?

По-любому письмо было бы отправлено, утешила себя Мари-Франс, приступив ко второй чашке чаю. От судьбы не уйдешь.

Как знать. Когда та дама упала, оно отлетело в сторону. Шевели мозгами, девочка моя, семь раз отмерь. А что, если у мадам Готье сработала… Как там говорил ее бывший начальник? Он повторял это при каждом удобном случае – что, если у нее сработала неосознанная мотивация? Ну, короче, это когда ты не хочешь что-то делать, но все же делаешь, по причине, скрытой под другой причиной? Возможно, у нее голова закружилась именно потому, что она боялась опустить это письмо? И она потеряла его как раз из-за этой неосознанной мотивации, отказавшись от своего намерения по причине причин, скрытых под другими причинами?

В таком случае она сама и исполнила роль судьбы. Она, Мари-Франс, приняла решение завершить начатое старой дамой. А ведь она точно отмерила свою мысль, столько раз, сколько следует, прежде чем направиться к почтовому ящику.

Забудь, ты все равно никогда ничего не узнаешь. И кто сказал, что письмо повлекло за собой печальные события? Все это пустые фантазии, девочка моя.

Но и к обеду Мари-Франс не удалось ничего забыть, подтверждением чему служил тот факт, что она вообще не продвинулась в чтении некрологов и до сих пор не узнала, умерла ли уже ее кузина, любительница орангутангов, или нет.

С дурной головой и болями в животе она побрела в магазин игрушек, где работала на полставки. А все потому, девочка моя, что ты зацикливаешься на одной мысли, и тебе ли не знать, что папа всю жизнь талдычил по этому поводу.

Нельзя сказать, что она никогда не обращала внимания на комиссариат полиции, мимо которого проходила шесть дней в неделю, просто на этот раз он засветился перед ней, словно маяк в ночи. “Маяк в ночи” – это тоже папино выражение.

“Но маяк плох тем, – добавлял он, – что мигает. Поэтому твоя цель то возникает, то исчезает, и так до бесконечности. Да и гаснет он, как только взойдет солнце”. Так вот, солнце взошло уже давно, а комиссариат все светился, словно маяк в ночи. Лишнее доказательство тому, что порой не грех внести некоторые поправки в отцовские скрижали, не в обиду ему будет сказано.

Она боязливо переступила порог, заметив мрачного парня за стойкой дежурного и чуть поодаль напугавшую ее женщину гигантских размеров, за ней виднелся невразумительный блондинчик, тоже мало радости, а еще дальше потрепанный мужик, напоминавший старую птицу, сидящую в гнезде в ожидании последнего выводка, – как же, размечтался, – а вон еще какой-то тип, читающий – на зрение Мари-Франс никогда не жаловалась – журнал о рыбах, и жирный белый кот, спящий на ксероксе, и амбал, явно готовый стереть в порошок всех вокруг, – одним словом, она чуть было не повернула обратно. Ну нет, спохватилась она, это все потому, что маяк мигает, и сейчас он как раз погас. Мимо нее прошаркал пузатый тип, весьма элегантный, но совершенно бесформенный, бросив в ее сторону цепкий взгляд голубых глаз.

– Вы что-то ищете? – Дикция у него была безупречной. – Здесь, мадам, мы не принимаем заявлений о краже, нападении и тому подобном. Вы находитесь в отделе уголовного розыска. Убийство и причинение смерти.

– А есть разница? – тревожно спросила она.

– Огромная, – сказал человек, чуть нагнувшись, словно поклонился ей, как в прошлом веке. – Убийство – это преднамеренное преступление. Причинение смерти бывает невольным.

– Тогда да, я, возможно, по вопросу о причинении смерти, совсем-совсем невольном.

– Хотите подать заявление?

– Нет. Видимо, это я причинила смерть, сама того не желая.

– Вы участвовали в драке?

– Нет, комиссар.

– Майор. Майор Адриен Данглар. Всегда к вашим услугам.

Давненько, а то и вообще никогда с ней не говорили так учтиво и обходительно. Он был некрасивый и весь какой-то развинченный, что ли, – но боже мой, прекрасные слова майора полностью покорили ее. Маяк зажегся вновь.

– Майор, – сказала она уже более уверенно, – я боюсь, что отослала письмо, послужившее причиной смерти.

– В письме содержались угрозы? Оно было гневным? Мстительным?

– Ой, нет, майор. – Ей нравилось произносить это слово, оно как бы придавало
Страница 6 из 22

значительности лично ей. – Я понятия не имею.

– О чем, мадам?

– О том, что там было внутри.

– Но вы же сказали, что отправили его, не так ли?

– Что да, то да, отправила. Но я хорошенько все обдумала перед этим. Ни слишком мало, ни чересчур.

– А зачем вы опустили его в ящик – я правильно вас понимаю? – если это было не ваше письмо?

Маяк погас.

– Потому что я подобрала его с земли, а та дама потом умерла.

– То есть вы опустили письмо своей приятельницы, так?

– Да нет же, я с ней даже не была знакома. Я просто спасла ей жизнь. Всего-навсего.

– Это грандиозно, – сказал Данглар.

Бурлен же говорил, что Алиса Готье вышла из дому, чтобы опустить письмо, которое потом пропало.

Он выпрямился во весь рост, насколько мог. Вообще-то майор был высоким человеком, гораздо выше невысокого комиссара Адамберга, но никто этого толком не замечал.

– Грандиозно, – повторил он, понимая замешательство женщины в красном пальто.

Маяк снова зажегся.

– Но потом она умерла, – сказала Мари-Франс. – Я прочла о ее смерти сегодня утром в разделе некрологов. Я иногда их просматриваю, – объяснила она слишком поспешно, – чтобы не пропустить похороны кого-то из родственников или старых друзей, ну понимаете.

– Это делает вам честь.

Мари-Франс приободрилась. Она как-то даже прониклась симпатией к этому человеку. Он все правильно понял и мгновенно отпустил ей грехи.

– Ну и вот, я прочла, что скончалась Алиса Готье из дома 33-бис. А ведь я опустила именно ее письмо. Господи, майор, а вдруг это все из-за меня? А ведь я отмерила семь раз свою мысль, ни больше ни меньше.

При имени Алисы Готье Данглар вздрогнул. А в свои годы он вздрагивал так редко и его интерес к мелочам жизни испарялся так быстро, что он даже испытал благодарность к своей собеседнице.

– Какого числа вы опустили письмо?

– Ну, в прошлую пятницу, когда ей стало плохо на улице.

Данглар встрепенулся.

– Прошу вас проследовать за мной к комиссару Адамбергу, – сказал он, уводя ее за плечи, словно боялся, что она, будто драгоценный сосуд, может разбиться, растеряв по дороге одной ей ведомые факты.

Мари-Франс покорно позволила отвести себя в кабинет главного начальника. Его фамилию, Адамберг, ей уже приходилось слышать.

Но когда куртуазный майор открыл дверь высокого кабинета, ее постигло разочарование. Там сидел, положив ноги на стол, вялый полусонный тип в черном полотняном пиджаке и черной же футболке – ему явно было далеко до галантных манер ее спутника.

Маяк начал гаснуть.

– Комиссар, эта дама говорит, что опустила прощальное письмо Алисы Готье. Мне кажется, вам следует выслушать ее.

И тут дремлющий, как ей показалось, комиссар мгновенно открыл глаза и выпрямился на стуле. Мари-Франс нехотя двинулась к нему, расстроившись, что приходится бросить любезного майора ради этого тюфяка.

– Вы тут директор? – спросила она с досадой.

– Я комиссар, – улыбнулся Адамберг, он давно уже привык, что в обращенных на него взглядах часто читалось недоумение, и не переживал по этому поводу. Он жестом пригласил ее сесть напротив него.

С руководством не водись, говорил папа, они хуже всех. Если честно, он еще добавлял “засранцы”. Мари-Франс ушла в себя. Заметив ее сдержанность, Адамберг сделал знак Данглару сесть рядом с ней. И правда, она решилась заговорить только по настоятельной просьбе майора.

– Я направлялась к своему дантисту. Пятнадцатый округ не ближний свет. И тут на тебе, она шла, опираясь на ходунки, ей вдруг стало плохо, и она упала. Я подхватила ее, поэтому она не ударилась головой о тротуар.

– Отличная реакция, – сказал Адамберг.

Никакой тебе “мадам”, в отличие от майора. Даже “грандиозно” не сказал. Избитые полицейские словечки, а полицейских она – внимание! – никогда не любила. И если тот первый оказался джентльменом, пусть даже джентльменом, сбившимся с пути истинного, его начальник был обычным легавым, еще немного – и он все повесит на нее. Придешь свидетелем, выйдешь обвиняемым.

Маяк погас.

Адамберг снова взглянул на Данглара. И речи быть не может о том, чтобы попросить у нее удостоверение личности, как того требуют правила, не то они потеряют ее навсегда.

– Мадам оказалась там чудом, – заверил его майор, – и спасла пострадавшую от падения, которое могло оказаться для нее роковым.

– Само Провидение поставило вас на ее пути, – подхватил Адамберг.

Еще не “мадам”, но уже какой-никакой комплимент. Мари-Франс повернулась к нему, вся в протесте.

– Хотите кофе?

Никакого ответа. Данглар встал за спиной Мари-Франс и, глядя на Адамберга, беззвучно, одними губами, произнес по слогам слово “мадам”. Комиссар кивнул.

– Мадам, – повторил Адамберг, – не желаете ли кофе?

Женщина в красном удостоила его чуть заметного наклона головы, и Данглар поднялся к автомату с напитками. До Адамберга, надо надеяться, дошло, в чем дело. Посетительницу надо было успокаивать, проявлять учтивость и всячески потакать ее комплексам. А также следить за комиссаром, привыкшим изъясняться слишком непринужденно и естественно. Но он был естественным от природы, он таким родился, появившись на свет прямо из дерева, или из воды, или из скалы. Из Пиренейской горы.

Подав кофе – в чашках, а не в пластиковых стаканчиках, – майор снова взял беседу на себя.

– Значит, вы подхватили ее, когда она падала, – уточнил он.

– Да, и ее сиделка тут же прибежала ей на помощь. Она кричала и клялась, что мадам Готье категорически запретила провожать ее. Заправляла там всем аптекарша, а я только собрала вещи, выпавшие из сумочки. Это бы и в голову никому не пришло. Спасателям же не до того. Хотя в сумке сосредоточена вся наша жизнь.

– Верно замечено, – подбодрил ее Адамберг. – Мужчины вот распихивают все по карманам. Значит, вы подобрали и ее письмо?

– Наверняка она держала его в левой руке, потому что оно приземлилось по другую сторону от сумки.

– А вы наблюдательны, мадам, – улыбнулся Адамберг.

Его улыбка пришлась ей по душе. Как мило. Она почувствовала, что сумела заинтересовать начальника.

– Просто в тот момент я толком даже не сообразила. И только позже, по дороге к метро, обнаружила его в кармане пальто. Но я же его не нарочно стащила!

– Такого рода поступки мы совершаем механически, – сказал Данглар.

– Вот-вот, механически. Увидев имя отправителя – Алиса Готье, я поняла, что это ее письмо. Тогда я семь раз подумала, не меньше и не больше.

– Семь раз, – повторил Адамберг.

Как, интересно, сосчитать количество мыслей?

– Не пять и не двадцать. Отец говорил, что, прежде чем действовать, надо семь раз отмерить мысль в уме, никак не меньше, а то можно наделать глупостей, и главное – не больше, потому что так и будешь ходить по кругу. А если долго ходить по кругу, то ввинтишься в землю, как шуруп. И потом уже на поверхность не выбраться. Так вот, я подумала: пожилая дама решила выйти одна, чтобы отправить письмо. Видимо, ей это было важно, правда же?

– Очень важно.

– Вот и я так решила, – сказала Мари-Франс уже уверенней. – И еще раз проверила, ее ли это письмо. Она написала свою фамилию крупными буквами на обратной стороне конверта. Сначала я хотела отнести письмо ей, но ее уже увезли в больницу, а в какую? Я понятия не имела, медики ни слова мне не сказали, даже фамилию
Страница 7 из 22

не спросили, вообще ничего. Затем я решила, что лучше всего вернуть его в дом 33-бис – сиделка назвала адрес. Но в тот момент я была всего на пятом обороте мысли. Ну, нет, только не это, сказала я себе, ведь пожилая дама запретила сиделке идти за ней. Возможно, она ее остерегалась. И, уже отмерив мысль семь раз и все хорошенько взвесив, я набралась духу завершить то, что не удалось бедной женщине. И отправила письмо.

– А вы, случайно, не обратили внимание на адрес, мадам? – спросил Адамберг с ноткой тревоги в голосе.

Он мог вполне допустить, что его собеседница, зажатая от страха, как бы чего не вышло, и постоянно испытывая муки совести, сочла, что прочесть имя адресата было бы нескромно с ее стороны.

– А куда мне было деться, я ж это письмо изучила вдоль и поперек, пока размышляла. И потом, мне надо было прочесть адрес, чтобы выбрать правильный отсек в почтовом ящике: “Париж”, “Пригороды”, “Провинция” или “Зарубежные страны”. Тут важно не ошибиться, не то корреспонденция затеряется. Я сто раз перепроверила, семьдесят восьмой департамент, Ивлин, и только потом опустила письмо. Но теперь выяснилось, что она умерла, и я боюсь, что совершила ужасную глупость. А вдруг письмо послужило причиной чего-то. Чего-то, что ее убило. Тогда это будет непреднамеренное убийство? Вы не знаете, от чего она умерла?

– Всему свое время, мадам, – сказал Данглар. – Вы очень нам помогли. Любая другая на вашем месте забыла бы о письме и никогда бы не пришла к нам. Ивлин, семьдесят восьмой департамент, понятно. А вы не заметили фамилию получателя? Вдруг вы чудесным образом ее запомнили?

– При чем тут чудесный образ, у меня хорошая память. Месье Амадею Мафоре, конный завод Мадлен, улица Бигард, 78491, Сомбревер. Ведь я правильно бросила его в отсек пригородов?

Адамберг встал и потянулся.

– Потрясающе, – восхитился он и, подойдя к ней, фамильярно потрепал ее за плечо.

Этот неуместный жест она отнесла за счет его радости, да она и сама чувствовала себя счастливой. Отличный денек выдался, девочка моя.

– Но я хотела бы понять, – сказала она, посерьезнев, – не послужил ли мой поступок причиной смерти мадам Готье, ну, рикошетом, так сказать, или что-то в этом роде. Знаете, я правда очень встревожена. И раз этим заинтересовалась полиция, видимо, она умерла не в своей постели, я не ошибаюсь?

– Вы тут ни при чем, мадам, уверяю вас. И лучшее тому доказательство – тот факт, что письмо было получено в понедельник, во вторник самое позднее. А мадам Готье умерла во вторник вечером. И за это время она не получала никакой корреспонденции, к ней никто не приходил и не звонил ей.

Мари-Франс с облегчением выдохнула, а Адамберг взглянул на Данглара: мы ей соврем, не скажем, что в понедельник и во вторник у Готье были посетители. Зачем портить ей жизнь.

– Значит, она умерла своей смертью?

– Нет, мадам, – неохотно признал Адамберг. – Она покончила жизнь самоубийством.

Мари-Франс вскрикнула, и Адамберг положил ей руку на плечо, на сей раз успокаивающим жестом.

– Мы полагаем, что в этом письме, которое мы считали утерянным, она написала свою последнюю волю, обращаясь к близкому другу. Следовательно, вам не в чем себя упрекнуть, скорее наоборот.

Адамберг еле дождался, пока Мари-Франс выйдет из здания под учтивым эскортом Данглара, чтобы позвонить комиссару 15-го округа.

– Бурлен? Я нашел твоего парня. Получателя письма Алисы Готье. Амадей что-то там, в Ивлине, не беспокойся, у меня есть точный адрес.

Нет, определенно, у него нет никакой памяти на имена. Мари-Франс дала бы ему сто очков вперед в этом деле.

– И как тебе это удалось? – оживился Бурлен.

– Мне лично ничего не удалось. Неизвестная женщина, удержавшая от падения Алису Готье, собрала ее вещи и случайно сунула письмо себе в карман. А главное, что после долгих раздумий – отмерив свою мысль семь раз, я избавлю тебя от подробностей – она его отправила, и самое-самое главное – запомнила адрес получателя. Она выпалила мне его без запинки, как ты прочел бы мне басню о Вороне и Лисице.

– С чего бы я стал читать тебе басню о Вороне и Лисице?

– Ты не знаешь ее наизусть?

– Нет. Разве что “какие перышки, какой носок”. Темное место. Что еще за носок такой? Впрочем, лучше всего запоминаешь именно то, что непонятно.

– К черту ворону, Бурлен.

– Ты сам о ней заговорил.

– Извини.

– Дай мне адрес этого типа.

– Диктую. Амадей… Ма-фо-ре.

– Амадей. Похоже на “Деде”, сосед не ошибся. То есть он пришел сразу, как получил письмо. Продолжай.

– Конный завод Мадлен, улица Бигард, Сомбревер. Доволен?

– Доволен, только я должен вечером закрыть дело. Судья устроил мне скандал из-за кириллицы, так что я выиграл всего один день. Поэтому я сейчас беру машину и мчусь к вашему Амадею.

– Можем мы с Дангларом поехать с тобой инкогнито?

– Из-за этого знака?

– Да.

– Ладно, – подумав, сказал Бурлен. – Я понимаю, если уж возьмешься решать головоломку, она потом не отпускает. Только скажи мне, почему эта женщина пришла к тебе, а не в мой комиссариат?

– Тут все дело в магнетизме, Бурлен.

– А если честно?

– А если честно, она каждый день проходит мимо. Вот и вошла.

– А почему ты сразу не направил ее ко мне?

– Потому что она купилась на обаяние Данглара.

Глава 6

Комиссар Бурлен доехал быстро и вот уже пятнадцать минут топтался в ожидании коллег перед высокими деревянными воротами, за которыми находился конный завод Мадлен. В отличие от Адамберга, никогда не выказывавшего никаких признаков нетерпения, Бурлен обладал бурным темпераментом и вечно бежал впереди паровоза.

– Куда вы подевались, черт возьми, а?

– Нам пришлось дважды остановиться, – объяснил Данглар. – Когда комиссар увидел почти полную радугу, а я – потрясающую часовню тамплиеров.

Но Бурлен уже его не слушал, не отнимая пальца от звонка.

– Carpe horam, carpe diem, – прошептал Данглар, отстав на пару шагов. – Лови день, лови час. Старый совет Горация.

– Места тут много, – заметил Адамберг, рассматривая поместье через изгородь, по-апрельски чахлую. – Конезавод, видимо, там, справа, где виднеются деревянные строения. Богато. И довольно вычурный дом в конце аллеи, усыпанной гравием. Что скажете, Данглар?

– Что он построен на месте старого замка. Два флигеля по обе стороны подъездного пути явно семнадцатого века. Наверняка это жилые строения, примыкавшие к центральному, куда более впечатляющему зданию. Очевидно, во время Революции его стерли с лица земли. Уцелела только башня, там, за деревьями. Видите, вон она торчит? Скорее всего, это сторожевая башня, и она намного древнее. Если мы подойдем поближе, то обнаружим, видимо, фундаменты тринадцатого века.

– Мы не подойдем поближе, Данглар.

Ворота им открыла женщина, произведя долгие манипуляции с тяжелыми железными цепями. Пятьдесят с чем-то лет, маленькая, худая, отметил про себя Адамберг, и ее упитанное лицо и пухлые круглые щеки не очень-то вяжутся со всем остальным. Жизнерадостные ямочки и угловатое тело.

– Мы хотели бы видеть месье Амадея Мафоре, – сказал Бурлен.

– Он на конезаводе, приезжайте после шести. И если вы по поводу термитов, то проверка уже была.

– Мы из полиции, – сказал Бурлен, вынимая удостоверение.

– Из полиции? Мы же им все уже рассказали! Мало мы настрадались?
Страница 8 из 22

Снова-здорово?

Бурлен непонимающе взглянул на Адамберга. Какого черта сюда заявилась полиция? Опередив его?

– Когда здесь была полиция, мадам?

– Так уже почти неделю назад! Вам что, трудно меж собой договориться? В четверг утром жандармы приехали, не прошло и четверти часа. И вернулись на следующий день. Они допросили всех до одного, никого не пропустили. Вам мало, что ли?

– Не прошло и четверти часа после чего?

– Нет, вы точно не в состоянии между собой договориться. – Она покачала головой скорее с досадой, чем раздраженно. – В любом случае они сказали, что вопросов нет, и отдали нам тело. Продержали его у себя черт знает сколько времени. Может, даже вскрывали его, им же поперек не скажешь.

– Чье тело?

– Хозяина нашего, – с расстановкой произнесла она, словно обращалась к компании двоечников. – Он покончил с собой, бедняга.

Адамберг отошел в сторону и принялся ходить кругами, сложив руки за спиной и подкидывая ногой гравий. Осторожнее, напомнил он сам себе, если долго ходить по кругу, ввинтишься в землю, как шуруп. Еще одно самоубийство, твою мать, на следующий же день после Алисы Готье. Адамберг слушал перебранку худенькой женщины с толстым комиссаром. Анри Мафоре, отец Амадея, застрелился из ружья в среду вечером, но сын обнаружил его только наутро. Бурлен не сдавался, выражал соболезнования, уверял, что очень сожалеет, но он приехал сюда совсем по другому делу, ничего страшного, не волнуйтесь. Что за дело? Письмо от мадам Готье, полученное Амадеем Мафоре. Ну, то есть эта дама скончалась, и он обязан выяснить ее предсмертную волю.

– Не знаем мы никакой мадам Готье.

Адамберг оттащил Бурлена на три шага назад.

– Я хотел бы взглянуть на комнату, где покончил с собой его отец.

– А я хочу повидаться с этим Амадеем, Адамберг, зачем мне пустая комната.

– Одно другому не мешает. И свяжись с жандармами, выясни, что это за самоубийство такое. Данглар, какая тут жандармерия?

– Мы находимся между Сомбревером и Мальвуазином, так что они, наверное, относятся к Рамбуйе. Капитан Шуазель, однофамилец государственного деятеля эпохи Людовика Пятнадцатого, – вполне компетентный человек.

– Давай, Бурлен, – поторопил его Адамберг.

Тон его изменился, став более властным и настойчивым, и Бурлен, поморщившись, уступил.

После десяти минут сбивчивого разговора с Адамбергом женщина все-таки распахнула ворота и пошла впереди них по аллее, указывая дорогу в кабинет хозяина на втором этаже. Ее пухлые щеки временно одержали победу над тщедушным телом. Впрочем, она не видела никакой связи между кабинетом хозяина и письмом этой мадам Готье, и ей показалось, что и этот полицейский, Адамберг, придерживался ее мнения. Он просто зубы ей заговаривал, вот и все. Дело в том, что голосом, или улыбкой, или бог знает чем еще он напомнил ей ее школьного учителя, как же это было давно. Тому ничего не стоило убедить любого выучить за один вечер всю таблицу умножения.

Адамберг узнал, что ее зовут Селеста Гриньон и что она поступила на работу в этот дом двадцать один год тому назад, когда мальчику было шесть лет. Мальчиком она называла Амадея Мафоре – он был такой чувствительный, уязвимый, здоровьем не отличался, и с него буквально пылинки сдували.

– Вот, – сказала она, открыв дверь кабинета и перекрестившись. – Амадей обнаружил его утром, он сидел за столом, на этом стуле. Между ногами у него было зажато ружье.

Данглар обошел комнату, разглядывая стены, уставленные книжными полками, и стопки журналов, громоздившиеся на полу.

– Он был преподавателем?

– Берите выше – ученым. И еще выше – инженером. Химиком-технологом.

– И чем занимался ваш химик-технолог?

– Изучал, как очистить воздух. Типа пропылесосить небо и весь мусор собрать в мешок. Гигантский мешок, само собой.

– Как очистить воздух? – внезапно вмешался Бурлен. – Вы хотите сказать, очистить его от СО

, от углекислого газа?

– Вроде того. Удалить грязь, копоть и всю ту гадость, которой нам приходится дышать. Он потратил на это все свое состояние. Гений и благодетель человечества. Сам министр назначил ему встречу.

– Вам надо будет рассказать мне об этом, – сказал Бурлен, и голос его дрогнул, так что Селеста тут же изменила свое отношение к этому человеку.

– Об этом вам лучше расскажет Амадей. Или Виктор, секретарь. И вообще говорите тише, кто бы вы там ни были, его тело пока еще в доме, ну вы понимаете. В спальне.

Адамберг кружил вокруг кресла покойного и его письменного стола, довольно громоздкого, обитого старой зеленой кожей, испещренной царапинами и потертой на том месте, куда он клал руки. Селеста Гриньон и Бурлен, стоя к нему спиной, продолжали беседовать об углекислом газе. Он вырвал листок из своего блокнота и, положив на кожаную поверхность стола, быстро заштриховал его карандашом. Данглар по-прежнему рыскал вдоль стен, изучая книги и полотна. Только одна картина выбивалась из собранной здесь изысканной коллекции. Изображенный на ней довольно гнетущий пейзаж – вид на долину Шеврёз, написанный тремя оттенками зеленого и усеянный красными крапинками, – иначе как мазней назвать было нельзя. Селеста Гриньон подошла к нему поближе.

– Не бог весть что, да? – спросила она тихо.

– Да уж, – сказал он.

– Просто ужас что такое. Интересно, почему месье Анри повесил эту дрянь у себя в кабинете. Ведь в этом пейзаже вообще нет воздуха, а он-то так воздух любил. Нечем дышать, как говорится.

– Вы правы. Наверное, это памятный сувенир.

– Вот еще! Это я писала. Да вы не смущайтесь, – спохватилась она, – у вас глаз наметанный, только и всего. Подумаешь, дело.

– Ну, если вы еще поработаете, – промямлил Данглар, – и постараетесь чаще писать…

– Куда уж чаще! У меня таких, как эта, семь сотен наберется, одинаковых. Месье Анри это забавляло.

– А что это за красные крапинки?

– Если посмотрите в сильную лупу, увидите, что это божьи коровки. Они у меня лучше всего получаются.

– Что вы хотели этим сказать?

– Понятия не имею. – Селеста Гриньон пожала плечами и удалилась, потеряв всякий интерес к своему произведению.

Сменив гнев на милость – все-таки полицейские оказались пообходительней жандармов, хамов и нелюдей, – Селеста устроила их в большой гостиной на первом этаже и принесла выпить. Ей потребуется минут двадцать, чтобы дойти до конезавода и вернуться с Амадеем. Выходя, она снова попросила их говорить потише.

– Ну что жандармы? – спросил Адамберг Бурлена, как только она вышла. – Что они сказали?

– Что Анри Мафоре покончил с собой и все факты налицо. Я говорил с самим Шуазелем. Они провели осмотр по всем правилам. Мафоре сел, стиснув ружье ногами, и выстрелил себе в рот. Его руки и рубашка почернели от пороха.

– Каким пальцем он нажал на спуск?

– Он стрелял обеими руками, прижав левым большим пальцем правый.

– Если руки “почернели”, как ты говоришь, тогда и палец тоже? Они нашли следы пороха на большом пальце правой руки?

– Именно это Шуазель и имел в виду. Это не маскировка под самоубийство. Не было никакого преступника, никто не вкладывал оружие в руки Мафоре и не нажимал на его палец. Кроме того, есть мотив: в тот вечер между отцом и сыном разыгралась ужасная сцена.

– Кто сказал?

– Селеста Гриньон. Она с ними не живет,
Страница 9 из 22

просто ей пришлось вернуться, чтобы взять что-то теплое. Слов она не разобрала, но они буквально орали друг на друга. Жандармы считают, что Амадей требовал независимости, потому что отец держал его на коротком поводке, требуя, чтобы он сменил его на конном заводе. Они расстались взбешенные, возбужденные, и отец решил проехаться ночью верхом, чтобы развеяться.

– А сын?

– Пошел спать, но заснуть не смог. Он живет в одном из флигелей на въезде.

– Кто может это подтвердить?

– Никто. Но у Амадея на руках следов пороха не обнаружено. Виктор, секретарь хозяина – он живет во втором флигеле, напротив Амадея, – видел, как тот вернулся ночью, зажег свет, но так и не погасил его. Амадей никогда не засиживается допоздна, и Виктор подумывал уже, не зайти ли к нему. У молодых людей хорошие отношения. Короче, это самоубийство. И оно не имеет отношения к нашему делу. Но мне бы хотелось взглянуть на письмо Алисы Готье.

Адамберг, который не мог долго усидеть на одном месте, ходил от окна к стене и обратно, но на сей раз по прямой, а не по кругу.

– Шуазель уже сделал все анализы? – спросил он.

– Базовые сделал. Содержание алкоголя в крови – 1,57. Многовато, конечно, но ни стакана, ни бутылки они не обнаружили. Наверное, он выпил, чтобы взбодриться, но все сразу убрал. Тест на обычные наркотики негативный. Как и на самые доступные яды.

– А ГОМК не обнаружили? – спросил Адамберг. – Как называется это вещество, Данглар?

– Рогипнол.

– Вот-вот. Может пригодиться, если хочешь заставить кого-нибудь послушно зажать в руках ружье. Достаточно капнуть несколько капель в стакан – кстати, этим объясняется его исчезновение. Но в любом случае мы опоздали, по прошествии суток следов не остается.

– Проверим еще волосы, – сказал Данглар. – В волосах он сохраняется в течение недели.

– Не стоит, все и так понятно, – покачал головой Адамберг.

– Черт возьми, – сказал Бурлен. – Факт самоубийства установлен. Ты что себе думаешь? Шуазель не новичок.

– Шуазель ничего не знает о знаке Алисы Готье.

– Мы приехали сюда за письмом.

– Можешь, даже не дожидаясь письма, предупредить своего жирного клеща, что не закроешь дело.

Бурлен знал, что такого рода лаконичными советами Адамберга лучше не пренебрегать.

– Поясни свою мысль, – попросил он, – они тут будут минут через пять.

– Шуазеля не в чем упрекнуть. Чтобы найти, надо знать, что ищешь. Вот это, например. – Он протянул Бурлену листок из блокнота. – Я наспех снял этот отпечаток с поцарапанной обивки стола. И вот тут, – Адамберг обвел пальцем несколько линий, – он виден очень четко.

– Тот самый знак, – сказал Данглар.

– Да. Его вырезали прямо на письменном столе. И царапины совсем свежие.

В дверях показалась запыхавшаяся Селеста.

– Я ж вас предупреждала, мальчик нездоров. Когда я сказала, что вы хотите поговорить с ним по поводу письма мадам Готье, он отошел в сторону, Виктор что-то сказал ему, но он оседлал Диониса и умчался в лес. Виктор тут же вскочил на Гекату и поскакал за ним. Потому что Амадей уехал без шлема и без седла. И к тому же еще на Дионисе. А он не великий наездник. Упадет, как пить дать.

– И как пить дать, не захочет с нами общаться, – сказал Бурлен.

– Мадам Гриньон, отведите нас на конный завод, – попросил Адамберг.

– Можете называть меня Селестой.

– Селеста, Дионис откликается на свое имя?

– Он повинуется особому свисту. Но так умеет свистеть один лишь Фабрис. Фабрис – это управляющий конезавода. Только вы осторожнее, он тот еще тип.

Стоило им подойти к конезаводу, как им навстречу вышел полный человек, в личности которого можно было не сомневаться. Невысокий, бородатый, мускулистый, как бык, а лицо злобного старого медведя, дающего отпор врагу.

– Месье?.. – спросил Бурлен, протягивая ему руку.

– Фабрис Пеллетье, – представился тот, скрестив короткие ручки. – А вы кто?

– Комиссар Бурлен, комиссар Адамберг и майор Данглар.

– Хороша компания. Не входите внутрь, испугаете лошадей.

– Пока что, – прервал его Бурлен, – две испуганные лошади носятся по лесу.

– Я на зрение не жалуюсь.

– Верните Диониса, пожалуйста.

– Ну, это уж мне решать. Сдается мне, Амадей выскользнул у вас из лап.

– Это приказ, – проворчал Бурлен. – Если не подчинитесь, вас обвинят в умышленном неоказании помощи.

– Я никому, кроме своего патрона, не подчиняюсь. – Он по-прежнему стоял, нагло скрестив руки. – А патрон-то умер.

– Свистните Дионису, или я заберу вас в участок.

Вид у Бурлена сейчас был не менее устрашающий, чем у этого зверюги с конезавода. Они оба выпустили когти и скорчили страшные рожи, словно старые коты перед схваткой.

– Свистите сами.

– Я вам напоминаю, что Амадей умчался без шлема и седла.

– Без седла? – перепросил Пеллетье, расцепляя руки. – На Дионисе? Мальчишка совсем охренел!

– Вот видите, вы очень даже можете пожаловаться на зрение. Верните его, черт возьми.

Управляющий направился большими грузными шагами к опушке леса и в несколько приемов посвистел Дионису. Кто б мог подумать, что из уст такого жлоба раздадутся столь замысловатые и мелодичные трели.

– Вот тебе и на, – просто сказал Адамберг.

Через несколько минут молодой человек со светлыми вьющимися волосами понуро подошел к ним, ведя за собой кобылу. Причудливый свист Пеллетье все еще раздавался в лесу.

– Это Виктор? Секретарь? – спросил Данглар у Селесты.

– Да. Боже мой, он не нашел его.

Если не считать роскошной шевелюры, молодой человек лет тридцати пяти красотой не отличался. Хмурое лицо меланхолика, крупные губы и нос, низкий лоб, нависавший над маленькими, тесно поставленными глазами, и в довершение всего довольно короткая шея. Не сводя глаз с Селесты, он машинально пожал руки полицейским.

– Прости, Селеста, – сказал он. – Амадей не сильно меня опередил, я слышал стук копыт, но он по дурости умчался в заросли Сомбревера. Там, где в бурю все повалилось. Геката споткнулась о ветку и теперь хромает. Мне попадет от Пеллетье.

Вдалеке послышался стук копыт, и они обернулись в сторону леса. Оттуда появился Дионис, правда без всадника.

– Матерь божья, – воскликнула Селеста, поднеся руку ко рту. – Он его сбросил!

Пеллетье успокаивающе махнул ей издалека. Амадей шел следом за ним, опустив руки, словно своенравный подросток после неудачного побега из дому.

– Все-таки он молодец, наш Пеллетье, – выдохнула Селеста. – Может вернуть любую лошадь, а видели бы вы, как он их дрессирует. Как говаривал патрон, – она перекрестилась, – “у Пеллетье такой характер, что я бы уже давно его выгнал. Но он ценный кадр. Нет худа без добра. Во всех нас, Селеста, есть и худо, и добро”. Это его слова.

Амадей равнодушно позволил Селесте обнять себя. Затем повернулся к полицейским, окинув их безучастным взглядом. Он как раз был довольно красив – прямой нос, четко очерченные губы, длиннющие ресницы, черные кудри. На лбу у него выступили капли пота, щеки разрумянились от быстрой скачки. Романтичная утонченность, женский шарм, легкая небритость.

– Виноват, Пеллетье, – сказал Виктор управляющему, который встревоженно ощупывал ногу Гекаты. – Я попытался его догнать.

– Не вышло, мальчик мой.

– Потому что он поскакал к Сомбреверу. А Геката споткнулась о низкую
Страница 10 из 22

ветку.

Пеллетье выпрямился и прислонился щекой к морде Гекаты, почесывая ей гриву.

– Вот тебе и на, – повторил про себя Адамберг.

– Переломов у нее нет, на твое счастье, – сказал Пеллетье. – А то бы я тебе вдарил как следует. Для такой погони не Гекату надо было брать, а Артемиду. Она замечает ветки и высоко прыгает, и тебе это прекрасно известно, черт побери. Гекате больно, ей надо смазать ногу.

Уводя лошадь, он обернулся к полицейским:

– Эй, – громко крикнул он, – хватит, черт возьми, терять время и копаться в моем прошлом, я вам сам все расскажу как на духу. Я четыре года провел за решеткой. Так избивал свою благоверную, что как-то раз сломал ей руку и напоследок вышиб все зубы. С тех пор прошло больше двадцати пяти лет. Говорят, она вставила искусственную челюсть и снова вышла замуж. Так что не извольте беспокоиться. Все путем, тут народ в курсе, я никогда никому не врал. И патрона не я замочил, если вас это интересует. Я только баб поколачиваю, и то своих. А баб у меня больше нет.

И Пеллетье с достоинством удалился, нежно обнимая лошадь за шею.

Глава 7

Селеста принесла им еще кофе, чтобы “оправиться от пережитого”, и чай с молоком для Амадея. Она расстаралась, угостив их к тому же печеньем и кексом с изюмом. Данглар, не мешкая, приступил к трапезе, и Бурлен последовал его примеру. Уже начало восьмого, а он толком даже не пообедал. Они снова сидели в просторной гостиной на первом этаже, с высокими окнами и статуями. Пол был в несколько слоев устлан коврами, а стены сплошь увешаны картинами.

Только обувь пришлось снять.

– Сюда нельзя входить с лошадиным навозом на подошвах, – строго сказала Селеста. – Извините, что пришлось попросить вас разуться.

Они сидели в одних носках, что придавало ситуации некоторую несуразность, фактически подрывая авторитет сил правопорядка. Адамберг предпочел снять и ботинки, и носки – голышом выглядишь всегда элегантнее, чем полураздетым, – Бурлен же инстинктивно воспротивился приказу под тем предлогом, что у него на подошвах не могло быть навоза. На что Селеста заявила непререкаемым тоном: “На подошвах всегда есть навоз”. Адамберг согласился, что это очень тонко подмечено, и убедил Бурлена подчиниться, сейчас было не время терять недавно приобретенную союзницу. Селеста еще раз попросила их говорить потише.

– Ну да, – сказал Амадей. Он беспрестанно скрещивал и разводил ноги, закидывая попеременно то левую ступню на правое колено, то наоборот, выставив на всеобщее обозрение красные носки, видневшиеся из-под разодранных джинсов. – Ну да. Я не хотел с вами разговаривать. Поэтому сбежал. Вот и все.

– Не хотели разговаривать об отце или о письме Алисы Готье? – спросил Бурлен.

– Об Алисе Готье. Это письмо – наше с ней личное дело. Я не думаю, что имею право показывать его кому-то без ее разрешения. Да и зачем оно вам. Это наше личное дело.

– Ее разрешения мы не уже получим. – Бурлен засунул ноги под стол и распластал свои ручищи на скатерти. – Мадам Готье умерла во вторник. И это ее прощальное письмо.

– Так я же был у нее в понедельник, – энергично запротестовал Амадей.

Неизбежная реакция, спонтанная и необдуманная, как будто если ты виделся с человеком в понедельник, он никак не может умереть во вторник. Внезапную смерть вообще трудно воспринять.

– Врач сказал, что жить ей осталось несколько месяцев, – продолжал молодой человек. – Поэтому она и решила навести порядок в своих делах. Мелких и крупных, по ее выражению.

– Она вскрыла себе вены, сидя в ванне, – сказал Бурлен.

– Ну, это вряд ли, – живо возразил Амадей. – Она начала собирать гигантский пазл, картину Коро. И очень надеялась закончить небо, пока жива. Небо труднее всего. И сложить, и добраться до него. Это опять же ее слова.

– Она могла вас обмануть.

– Сомневаюсь.

– Вы что, так хорошо ее знали?

– В понедельник я ее увидел впервые.

– Вы приехали, получив ее письмо?

– А почему же еще? Я полагаю, вы хотите его увидеть?

Амадей Мафоре изъяснялся нервной скороговоркой, чего никак нельзя было ожидать, глядя на мягкие черты его лица. Он вытащил из внутреннего кармана конверт и судорожным, неловким жестом сунул его толстому комиссару. Адамберг и Данглар подошли поближе.

Дорогой месье Мафоре,

Мы с Вами незнакомы, и это письмо удивит вас. Речь пойдет о Вашей матери, Мари-Аделаиде Мафоре, и ее трагической гибели на том ужасном исландском острове. Вас заверили, что она умерла от холода. Это не так. Я тоже участвовала в той поездке, была на острове и знаю, что говорю. Все эти десять лет мне недоставало мужества рассказать, что случилось, и я не могла спать спокойно. Из эгоистических соображений – а я известная эгоистка, – будучи одной ногой в могиле, я бы хотела открыть Вам всю правду, я сама и все остальные утаили ее от Вас, хотя Вы имеете на нее полное право. Прошу Вас приехать ко мне, как только сможете, между семью и восемью вечера, в эти часы я обычно бываю дома одна, без сиделки.

    Искренне Ваша

    Алиса Готье

33-бис, улица Трамбле

75015 Париж

Подъезд B, 6 этаж, дверь напротив лифта.

PS: Постарайтесь, чтобы Вас никто не видел, войдите через черный ход (с улицы Бютт, дом 26), – Вам не составит труда открыть замок при помощи тонкой отвертки. Если только его опять не сломали, это у нас обычное дело.

Бурлен с серьезным видом сложил письмо.

– Мы не знали, что вы лишились матери.

– Десять лет назад, – сказал Амадей. – Мне было всего семнадцать, и родители не взяли меня с собой в Исландию. Матери вдруг вздумалось “очиститься среди вечных льдов”, я навсегда запомнил ее восторг и эту фразу. Ей удалось уговорить отца, вернее, заморочить ему голову. Вечные льды были совсем не в его вкусе. Но против напора моей матери устоять было трудно. Она была всегда такая веселая, жизнерадостная, неотразимая, короче. Она могла бы показаться ненасытной, но ей просто все было интересно и хотелось всего и сразу. Вот они и поехали. Она, отец и Виктор. Виктор был очень возбужден предстоящим путешествием – он никогда не выезжал за пределы Франции. Но вернулись они вдвоем, отец и он. Мать умерла от переохлаждения, так они мне сказали.

Амадей шмыгнул носом и, не зная, как продолжать, принялся массировать себе пальцы ног, или, скорее, выламывать их во все стороны.

– Я помню, – подал голос Данглар. – Это когда туристы, человек десять, на две недели застряли в тумане? На маленьком островке, где-то на самом Севере? Они выжили благодаря тому, что на берег течением выбрасывало тюленей.

– А говорите, не знали о смерти моей матери, – отозвался Амадей. – Судя по всему, вы уже навели справки?

– Нет, просто я вспомнил сейчас эту историю.

– Майор все помнит, – объяснил Адамберг.

– Совсем как Виктор, – сказал Амадей, поменяв ногу и разминая пальцы на другой ступне. – У него сумасшедшая память. Поэтому отец и взял его на работу. Ему, например, даже не надо вести записи, чтобы составить потом отчет о собрании. Притом что в химии он ничего не смыслит.

– Значит, – мягко продолжал Адамберг, – мадам Готье представила вам иную версию гибели вашей матери?

Амадей отвлекся от ноги и положил руки на стол. Он то и дело выворачивал кончики пальцев, подвижных, как паучьи лапки, обладая редким умением гнуть и выкручивать третью
Страница 11 из 22

фалангу. Его пальцы корчились на столе в судорожном гипнотическом танце.

– Она пишет, что всегда была эгоисткой, и так оно и есть. Ей было плевать и на меня, и на то, как я отреагирую на ее мерзкие откровения. Ей хотелось отправиться на тот свет в белом платье с крылышками, и точка. Только она все равно не отмоется, потому что отец погиб из-за нее. И из-за меня тоже. Во всем виновата эта мерзопакостная баба.

Селеста вышла и вернулась, поставив возле своего мальчика коробку с бумажными платками. Он высморкался и положил смятый комок на стол.

– Спасибо, няня, – сказал он уже нежнее.

– Вы не возражаете, если мы запишем ваш рассказ? – спросил Бурлен.

Амадей сделал вид, что не расслышал, а может быть, просто потерял интерес к происходящему. Бурлен включил диктофон.

– Так что вам сказала мерзопакостная баба? – спросил Адамберг.

– Что мою мать убили на том острове! И что все держали язык за зубами!

– Кто убил?

– Она не назвала его имени. Под тем предлогом, что это ради моей же безопасности. Как же! Типа он страшно опасный, безжалостный злодей. Мерзкий ублюдок. Сначала он замочил другого человека из их группы, какого-то легионера, потому что тот отказался ему подчиниться. Он вынул нож и прикончил легионера одним ударом. Все были в ужасе, а убийца спокойно оттащил труп и скинул его в воду, между дрейфующими льдинами.

Амадей высморкался. Он дошел в своем рассказе до самого главного, смерти матери, и запнулся.

– Ну же, – выдохнул Адамберг.

– Дня через три-четыре, не помню точно, когда они совсем ослабели от голода и холода, а туман и не думал рассеиваться, тот ублюдок сказал, что он не прочь бы потрахаться, прежде чем откинуть копыта. Его слова были встречены гробовым молчанием, потому что после смерти легионера все дико его боялись. Он стал начальником и держал их в страхе. Врач – среди них был врач, которого все называли док, – все же возразил ему: “У вас на это даже сил не хватит, похвастаться будет нечем”, – или что-то в этом роде. Его слова привели убийцу в ярость, и он сказал отцу: “Ты тоже считаешь, что я не смогу трахнуть твою телку?” Отец встал, пошатываясь, но его удержали, чтобы избежать драки.

Амадей вытащил еще один платок.

– Соболезнуем вам, – сказал Бурлен.

– Ночью их разбудил крик моей матери. Он лежал на ней и уже засунул руки под… короче, уже засунул руки. У матери хватило сил отпихнуть его, и он упал задом прямо в костер. Ну, это как раз меня не удивляет, – усмехнулся Амадей. – Он вскочил и стал хлопать себя по заднице, чтобы потушить огонь. Он был смешон, понимаете, и унижен. Мало того, мать засмеялась, обзывая его на все лады, скотиной и мудаком, – у нее со словарным запасом было все в порядке. Но лучше б она промолчала, бедняжка. Потому что этот гад разъярился, набросился на нее и заколол одним ударом ножа в сердце. И ее тоже скинул под лед. Освещая себе дорогу горящей деревяшкой. А отец даже не шелохнулся. Как, впрочем, и никто другой.

Молодой человек взял из коробки еще два платка. Возле его гуттаперчевых рук их образовалась уже целая кучка.

– Почему они не убили его? – продолжал Амадей. – Их было десять человек! Десять против одного! “Авторитет”, ответила мне на это Алиса Готье, у него был “авторитет”. А главное, только он еще и мог бродить по острову в поисках жрачки. На случай если туда занесет какую-нибудь гагарку или чистика. Так что они молчали в тряпочку и безучастно, в полном изнеможении ждали, когда он вернется. Как-то вечером он притащил им тюленя, перебив ему хребет палкой. Он был весь в крови, и от него воняло рыбой. Вот тут отец и док встали, чтобы помочь ему донести добычу и разделать ее. Он приказал им бросить в костер камни, чтобы зажарить на них эту тушу.

На этот раз Амадей вытер нос тыльной стороной руки.

– Алиса Готье рассказывала об этом с блеском в глазах, не проронив ни слезинки, словно это было самое памятное гастрономическое переживание в ее жизни, типа гигантского лосося или чего-то в этом роде. Тюленя им удалось растянуть на несколько дней. Конечно, нельзя не признать, что этот ублюдок мог убить их всех и оставить еду одному себе. Ан нет, он накормил всю группу. И этого у него не отнять, сказала Готье. А когда туман наконец рассеялся, они, собрав последние силы, добрались назад, на остров Гримсей. Только вот еще что… – Теперь, когда жуткий эпизод с матерью остался позади, Амадей заговорил громче, и голос у него был уже не такой простуженный. – Он сказал: “Они оба умерли от холода. Всем ясно? Наутро мы обнаружили их замерзшими. Если кто-то из вас проболтается, я зарежу его, как этого тюленя. А если вам этого недостаточно, то я убью ваших детей, убью жену, а если жены нет, то мать, брата, сестру и всех, кто мне под руку попадется. Прикончу при малейшей оплошности. Вот вы сейчас думаете: мы донесем на него, и он отправится за решетку. Ошибаетесь. Мои люди рабски преданы мне. Когда мы окажемся на Гримсее, я предупрежу их по…” – Амадей нахмурил брови, пытаясь отыскать нужное слово в своей затуманенной памяти. – Алиса Готье употребила какой-то странный термин. Да, он предупредит своих людей по t?lva. T?lva – это компьютер, как она мне объяснила. Исландцы изобретают собственные названия, чтобы бороться с американизмами. “Тёльва” переводится как “считающая ведьма”. То есть компьютер, понимаете? Маме бы понравилась “считающая ведьма”. Она ведь ничего не смыслила в компьютерах.

Молодой человек улыбнулся сам себе, забыв на мгновение о присутствии полицейских.

– Извините, – снова заговорил он. – Короче, он сказал приблизительно следующее: “Даже если я окажусь в тюрьме, вас это не спасет. Вы знаете, на что я способен. И вы мне обязаны по гроб жизни. Я спас ваши жалкие душонки, вы просто кучка лохов, никто из вас даже не рыпнулся, чтобы жратву поискать, никто не проявил никакого упорства, никто не пошел со мной в туман. Нет, вы опустили руки и испуганно жались у огня, с радостью пожирая моего тюленя”. И он был прав, сказала Готье. Кроме того, он внушал им ужас. Ей в том числе, она особо подчеркнула это. Вот почему за десять лет никто не выдал убийцу моей матери и легионера. Даже отец! Он тоже заткнулся, потому что умирал от страха. Он, не боявшийся схватки с воздухом нашей планеты, тут струсил.

Амадей разгорячился, вскочил и, раскидывая использованные платки во все стороны, заколотил по столу своей разболтанной рукой.

– Да, именно поэтому я и наорал на отца! Выйдя от Алисы Готье, я два дня как безумный мотался по Парижу, я был в кусках, и никакого желания видеть своего сволочного папашу у меня не возникало. В итоге я все-таки вернулся домой в среду вечером и с ходу бросился к нему. Жандармам я сказал, что потребовал предоставить мне независимость или что-то вроде того, но все это здесь ни при чем. Чего я только ему не наговорил. Отец был сражен, а я наслаждался его побитым видом, наблюдая, как этот гений барахтается в собственной гнусности. Гений, отпустивший на все четыре стороны убийцу своей жены! И тогда, даже не допив виски…

– Простите, – перебил его Бурлен, – он пил виски?

– Да, как всегда, по вечерам он выпивал два стакана. Так вот, отец сбежал как жалкий трус, ему, видите ли, приспичило прокатиться верхом. Выходя, он сказал мне: “Он пригрозил, что убьет наших детей. Так что я и за тебя
Страница 12 из 22

тоже беспокоился. Поставь себя на мое место”. А я прокричал ему в ответ: “Лучше сдохнуть, чем оказаться на твоем месте!” И, не помня себя, убежал в свой флигель. Я слышал, как вернулась лошадь, но по-прежнему желал отцу гореть в аду, проклинал его на все лады. Часа через три у меня прояснилось в голове. Конечно, он хотел меня защитить. Поэтому утром я пошел к нему, чтобы спокойно все обсудить. Я поднялся в кабинет и обнаружил его мертвым. Он покончил с собой из-за меня.

Амадей потянул по очереди за каждый палец, щелкая суставами. Это у него тоже хорошо получалось. Селеста беззвучно плакала в углу. Адамберг разлил остатки кофе – пирог был полностью съеден. Стемнело, на деревенской колокольне пробило полдевятого.

– Ну, вот и все, – сказал Амадей. – Возможно, я не вполне точно передал ее слова, наши диалоги и так далее, у меня не такая память, как у Виктора. Но все произошло именно так. Мама хотя бы подпалила ему задницу, ей одной хватило на это смелости. Вам обязательно надо доложить о том, что случилось в Исландии?

– Нет, – сказал Бурлен.

– Я могу идти?

– Последний вопрос, – вмешался Адамберг, подтолкнув к нему рисунок. – Вам уже приходилось видеть этот символ?

– Нет, – удивился Амадей, – а что это такое? Буква H? Как в имени Henri?

– Ну вот, – сказал Бурлен после ухода Амадея, потирая себе живот, чтобы утихомирить голод, который уже давал себя знать. – Признавшись во всем Амадею, Алиса Готье с чистой совестью вскрыла себе вены в ванне. Амадей прав: она сделала это исключительно ради собственного спокойствия, совершенно не задумываясь о последствиях своих слов для молодого человека. Если их “ублюдок” убивает всех, кто его предает, то теперь и Амадею пора заткнуться.

– Не пиши в рапорте, что он все нам рассказал.

– В каком еще рапорте? – спросил Бурлен.

Они медленно шли по темной аллее. Данглар старался не сходить с гравия, чтобы не запачкать ботинки, а Адамберг шагал по обочине, как всегда не упуская возможности прогуляться по траве. Что лишний раз доказывает – съязвил как-то дивизионный комиссар, уважавший, но недолюбливавший Адамберга, – что он так и не приобщился толком к цивилизации. С тех пор как в Париже сорнякам дали спокойно расти на решетках, проложенных вокруг деревьев, Адамберг часто сворачивал с пути, чтобы пройтись по этим жалким островкам дикой природы. Одно из растений, которое он приминал сейчас на ходу, цеплялось за его брюки маленькими липучими шариками, которые приходилось отдирать. Он поднял правую ногу, разглядел в темноте добрый десяток впившихся в материю колючек и оторвал одну из них. Они прилипали со страшной скоростью и не выпускали добычи, хотя у них даже лапок не было. Адамберг забыл название растения, известное каждому школьнику.

Что касается Бурлена, то, когда голод вступал в свои права, все остальные заботы улетучивались. И ему надо было как можно скорее покончить со всеми делами.

– Что такое, Адамберг? – спросил он.

– Ничего.

– Итак, признания Алисы Готье повлекли за собой ряд драматических событий, – подвел итоги Бурлен. – Амадей оскорбляет отца, возвращается наутро, чтобы задобрить его, но поздно. Анри Мафоре, проклятый сыном, кончает жизнь самоубийством.

– Идите прямо, – сказал Адамберг, когда его спутники решили свернуть в сторону. – Нам надо выслушать рассказ Виктора о путешествии в Исландию до того, как он пообщается с Амадеем. Селеста говорит, что он не ужинает со всеми, а сидит у себя во флигеле.

– Что нового может нам поведать Виктор? – Бурлен пожал плечами.

– А что со знаком? – спросил Данглар.

– Наверняка это эмблема исландской группы, – предположил Бурлен, с каждой минутой мрачнея все больше. – Мы этого никогда не узнаем.

– Узнаем, почему же, – отозвался Адамберг, с наслаждением топча новый пук сухого репейника.

Вот он и вспомнил название. Репейник.

– Два самоубийства, – проворчал Бурлен. – Закрываем дело и идем ужинать.

– Ты хочешь есть, – улыбнулся Адамберг, – и голод ослепляет тебя. А что, если Амадей вернулся к Готье на следующее утро и в ярости утопил ее в ванне? Он сам сказал, что два дня проболтался в Париже. Помнишь, как он назвал ее сегодня? “Мерзопакостная баба”. Мерзопакостная баба, которой не хватило духу ни заступиться за его мать, ни рассказать об этом сразу. Равно как и его отцу. А что он сказал про отца?

– “Сволочной папаша”, – сказал Данглар.

– Приехав домой, он набросился на отца и убил его. Может быть, это инсценированные самоубийства, а, Бурлен?

– Не может, потому что Шуазель хорошо выполнил свою работу. У Амадея ни на руках, ни на свитере нет следов пороха.

– Ты просто проголодался. Амадей надел халат, перчатки и вышел из кабинета, чистый как стеклышко. Либо, если эта идея тебе не по душе, бери исландского “ублюдка”. Он убивает сначала Алису Готье, потом Мафоре.

– А каким образом преступник узнал, что Готье проболталась?

– Видимо, он предчувствовал, что она вот-вот проболтается. Вот-вот расколется. Признаниям может способствовать несколько факторов. В случае с Готье это близость смерти, и он был в курсе. Какие только откровения не звучат на смертном одре. А что касается Анри Мафоре, то его мучили угрызения совести, к тому же от него отрекся родной сын, пообщавшись с Готье. Ведь убийца предупреждал, что не спустит с них глаз? Очевидно, он пристальнее всего наблюдает за больными и депрессивными. И за болтливыми, кающимися пьяницами.

– И за верующими, – добавил Данглар. – Допустим, у них в группе был священник. Священники иногда не прочь попутешествовать по девственным просторам.

– Священника этого пока что не существует в природе, – сказал Бурлен, массируя себе живот. – Кстати, уже стемнело.

Адамберг, обогнав их, постучал в дверь флигеля, где жил Виктор. На колокольне пробило четверть десятого, и следом зазвонил колокол в соседней деревне.

– Я понимаю, такова процедура, – сказал Виктор, – но я не могу поехать с вами в Париж. Завтра в семь утра похороны, вы не забыли? Переночуйте в своих машинах или у меня перед дверью, если боитесь, что я тайком договорюсь с Амадеем, да хоть заприте меня, а завтра в пол-одиннадцатого мы увидимся… Или нет, у меня есть предложение получше, – он взглянул на Бурлена. – Комиссар, по-моему, проголодался? Поскольку меня нельзя пока считать обвиняемым… Ведь вы же не предъявите мне обвинение?

– Вы всего лишь свидетель, – сказал Адамберг. – Мы хотим выслушать ваш рассказ об Исландии. С ней связаны уже четыре смерти. Две там, десять лет назад, и две на этой неделе.

– Вы не верите в самоубийство? – спросил Виктор с легкой тревогой в голосе.

Если убийца с острова активизировался, у него есть все основания тревожиться, подумал Адамберг.

– Мы не знаем, – ответил он.

– Ну, допустим. Поскольку я всего лишь свидетель, и даже просто рассказчик, дозволено ли мне законом поужинать вместе с вами?

– Никаких возражений, – нетерпеливо заверил его Бурлен.

Виктор надел бархатный пиджак и пригладил светлые волосы.

– В километре отсюда есть семейная гостиница с рестораном. Папа, мама, сын и дочь. Я часто туда хожу. Только имейте в виду, там всего одно меню на вечер, выбирать не из чего. И только два сорта вина. Одно белое, другое красное.

Виктор запер дверь и вынул из
Страница 13 из 22

внутреннего кармана газету.

– Подойдем к решетке, там виднее, при свете фонаря. В местной газете публикуется меню на неделю. Вторник. Сегодня же вторник? “Вторник. Закуска – салат из куриных желудочков”.

– Ну их, желудочки эти, – сморщился Данглар.

– Отдашь мне свою порцию, – сказал Бурлен.

– “Основное блюдо: говяжья вырезка под перечным соусом с картофельными оладьями”. Вы знаете, что такое картофельные оладьи?

– Прекрасно знаем, – сказал Бурлен. – Хватит время терять. Виктор, выражаю вам искреннюю благодарность.

Все четверо быстро зашагали в ночь, трое по дорожке, Адамберг – по заросшей травой обочине.

– А вы ведь явно не городской житель, да, комиссар? – спросил Виктор.

– Я из Пиренеев.

– Никак не привыкнете к Парижу?

– Я ко всему привыкаю. Как ваша фамилия? Я, видимо, не расслышал, когда вы представились.

– Не расслышали? Я вам не верю. Мафоре. Виктор Мафоре. Нет, я не сын Анри и не его кузен, и вообще не родственник.

Виктор широко улыбнулся в темноте. И эта белозубая улыбка, ясная и искренняя, на минуту искупила невзрачность его лица.

– Но это не просто совпадение. – Теперь он почти смеялся. – Собственно, я и познакомился с семейством Мафоре именно благодаря своей фамилии. Она довольно редкая, и Анри захотелось выяснить, не состоим ли мы в родстве. У него было достаточно полное генеалогическое древо. Но делать нечего, ему пришлось смириться – я не принадлежу к их ветви.

– Мафоре, – проговорил Данглар, которого неудержимо влекло ко всем мало-мальски научным загадкам. – “Ма” – это небольшая провансальская ферма. А вот “форе”? От Forest, лес, лесной? Лесная ферма? Ваши предки жили в Провансе?

– Предки Анри, да. А у меня предков нет.

Виктор развел руками. Судя по всему, ему уже не раз приходилось в этом признаваться.

– Мать отказалась от меня при рождении, так что я вырос в приемной семье, – быстро проговорил он. – А вот и “Трактир Брешь”, – без паузы продолжал он, показав на светящиеся возле дороги окна. – Подойдет?

– Давайте скорей, – сказал Бурлен.

– “Трактир Брешь”? – переспросил Данглар. – Интересное название.

– От вас ни одна мелочь не ускользает! – Виктор снова улыбался. – Я вам все про это расскажу. После Исландии, – сказал он, открывая дверь ресторана, состоящую из маленьких застекленных квадратиков. – Уже давайте покончим с этой треклятой Исландией.

В этот поздний для деревни час за тремя столиками еще сидели люди, и Виктор, чмокнув хозяйку, попросил посадить их как можно дальше, у окна в глубине зала.

– Когда в меню оладьи, от посетителей отбою нет, – объяснил он Бурлену.

Глава 8

Куриные желудочки перекочевали из тарелки Данглара к Бурлену, и майор разлил вино. Адамберг накрыл свой бокал ладонью.

– Мы собираемся выслушать показания, так что хоть один из нас должен сохранить ясную голову.

– У меня всегда ясная голова, – заверил его Данглар. – В любом случае мы все запишем, если Виктор не против.

Бурлен, в восторге от двойной порции салата, вручил магнитофон Адамбергу и махнул рукой в знак того, что передает ему эстафету, чтобы спокойно поесть.

– Виктор, сколько человек было в вашей группе? – начал Адамберг.

– Двенадцать.

– Это была турпоездка?

– Отнюдь. Каждый приехал самостоятельно. Мы выбрали маршрут поэтапно, от Рейкьявика до северного побережья. И как-то вечером, оказавшись на острове Гримсей, самой северной территории Исландии, отправились ужинать в ресторан Сандвика. Там было тепло и пахло селедкой. Сандвик – портовая деревушка, единственная на острове. Мадам Мафоре очень настаивала на поездке на Гримсей, потому что там проходит полярный круг. Она хотела ступить на него ногой. В ресторане было полно народу. Мы все, Анри, его жена и я, выпили после ужина по несколько рюмок бреннивина. Так называется местный самогон. Наверняка мы вели себя очень шумно. Особенно мадам Мафоре, она буквально обезумела от радости, что пройдет по полярному кругу, и мы заразились ее восторгом. Понемногу к нам за стол стали подсаживаться другие французы. Вы же знаете, как это происходит – люди отправляются на край света, чтобы развеяться вдали от родины, но стоит им заслышать соотечественников, как они кидаются к ним, словно верблюды к оазису. Мари-Аделаида, мадам Мафоре, была гораздо красивее всех женщин, ужинавших с нами в тот вечер. Чертовски хороша собой. Мне кажется, на нее все они и слетелись, женщины в том числе.

– Неотразима, как сказал Амадей.

– Вот-вот. Короче, с нами за столом оказались еще девять французов, очень разные люди. Мы ничего друг о друге не знали, но некоторые сказали, чем занимаются. Среди них был, как водится, специалист по морским птицам, я запомнил его одутловатую красную рожу. Ну, красной она была в тот вечер. Когда мы застряли на островке напротив порта, ни о какой красноте уже речи быть не могло. Еще топ-менеджер какого-то предприятия, он не уточнил, какого именно, по-моему, он сам забыл. И еще одна дама, эксперт по охране окружающей среды, с подругой.

Бурлен поднял левую руку, не выпуская вилки, и вытащил из кожаного портфеля фотографию.

– Тут ей на десять лет больше, – сказал он, – и кроме того, это труп. Та самая подруга?

Виктор быстро взглянул на жутковатое фото и кивнул.

– Тут двух мнений быть не может. Я тогда обратил внимание на ее длинные уши, а уши не укорачиваются после смерти. Да, это она.

– Алиса Готье.

– Так это она написала Амадею? Я не знал ее имени. Удивительная особа, сорвиголова, с темпераментом вожатой скаутов. Что не помешало ей испугаться и промолчать вместе со всеми.

– Кто там еще был? – спросил Адамберг.

– Здоровый мужик с бритым черепом и еще врач, его жена осталась в Рейкьявике. И вулканолог, с которого все и началось.

Бурлен потрогал картофельные оладьи, чтобы убедиться в их мягкости. Убедившись, посмотрел на Виктора, который что-то задумчиво считал на пальцах, не обращая внимания на остывавшую еду.

– И еще спортсмен, – продолжал Виктор, – вероятно, лыжный тренер. Ну и тот тип. Но в первый вечер ничего ужасного мы в нем не заметили.

– Вы должны поесть, – сказал Бурлен приказным тоном. – А что вы в нем заметили?

– Ничего. Обычный мужик лет пятидесяти, среднего роста, ни противный, ни симпатичный. Ничем не примечательное лицо, обрамленное узкой бородкой, круглые очки, невыразительный взгляд. Зато пышная каштановая шевелюра с проседью. Заурядный обыватель, какой-нибудь бизнесмен или преподаватель, мы так ничего о нем и не узнали. У него была палка с острым железным наконечником, в Исландии ею обычно пользуются, чтобы прощупывать лед впереди себя. Он поднимал палку, ударял ею о землю, и она отскакивала. Так вот, вулканолог по имени Сильвен рассказал нам одну местную легенду. Судя по тому, как уважительно врач пожал ему руку, Сильвен был светилом в своей области. Но он оказался человеком открытым, непритязательным. Ну, тут и понеслось. А может, все из-за бреннивина. Понеслось, короче.

Юная официантка принесла еще вина. Адамберг не спускал глаз с ее полноватого, но ясного, прелестного лица. Она была, конечно, помоложе, но напомнила ему Даницу и ночь в Кисельево, которую они провели вместе. Данглар считал своей обязанностью, одной из многих, возвращать Адамберга на землю, когда
Страница 14 из 22

чувствовал, что того влечет в иные пределы. Он толкнул его локтем, и Адамберг моргнул.

– Куда вас занесло? – шепнул Данглар.

– В Сербию.

Майор взглянул на девушку, отошедшую к барной стойке.

– Понятно, – сказал он. – Я слышал, это не всем пришлось по вкусу, да?

Адамберг кивнул с туманной улыбкой.

– Простите, – сказал он, снова переключив внимание на Виктора. – Почему понеслось?

– Из-за истории вулканолога.

– Сильвен? – задумался Данглар. – Сильвен Дютремон? Иссиня-черные волосы, густая борода, ярко-голубые глаза? Следы от ожогов на щеке?

– Не знаю, – Виктор заколебался, – никто из нас не представился. Но щека у него действительно была повреждена. Я помню, что на этом месте у него не росла борода.

– Если Дютремон, то с тех пор он уже успел умереть во время извержения вулкана Эйяфьядлайёкюдль. Когда Исландия погрузилась в облако пепла.

– Минус пять, значит, – тихо сказал Виктор. – Пять из двенадцати. Но он погиб, я полагаю, в результате несчастного случая.

– Мнения разошлись, – сказал Данглар. – Его тело, все в кровоподтеках, нашли довольно далеко от кратера. Возможно, он упал, спасаясь от потоков лавы. Расследование не увенчалось успехом.

Бурлен прервал задумчивое молчание:

– Так что рассказал Сильвен?

– Что у берегов Гримсея, совсем рядом, среди множества необитаемых островков есть один особенный, зловещий и заманчивый. Говорят, там есть теплый камень размером с небольшую стелу, покрытый древними письменами. И если лечь на этот теплый камень, то станешь практически неуязвимым, ну, типа обретешь бессмертие. Потому что через тебя пройдут волны от самого сердца земли. Ну, что-то в этом духе. Кстати, на Гримсее всегда было много столетних стариков, что объясняли именно наличием камня. Сильвен сказал, что собирается туда на следующий день, чтобы изучить это явление с научной точки зрения, только это секрет, поскольку жители Гримсея не хотят, чтобы на островок ступала нога человека. Потому что там обитает демон, некий “афтурганга”, что-то вроде нечистой силы. Врач рассмеялся, и мы все рассмеялись вслед за ним. Тем не менее не прошло и часа, как вся наша компания была готова сопровождать вулканолога, даже врач. Можно сколько угодно строить из себя скептиков, но уж больно охота совокупиться с вечным камнем. Пусть даже все сделали вид, что отправляются туда на спор или спьяну. До острова всего километра три, час ходу по льду, то есть мы вполне могли бы вернуться к обеду. Вернулись мы, как же.

Бурлен заказал вторую порцию оладьев, чем заслужил одобрительные взгляды собеседников. Раблезианское жизнелюбие комиссара явно улучшало всем настроение, по мере того как повествование Виктора приближалось к кульминации.

– И мы отправились в путь, стартовав в девять утра с портового пирса. Сильвен еще раз предостерег нас: ни слова местным жителям – афтурганга афтургангой, но они сами косо смотрят на невежд туристов, оскверняющих теплый камень своими задницами. Небо было безупречно голубое, морозное, без единого облачка. Но в Исландии говорят, что погода меняется все время, то есть каждые пять минут, если ей заблагорассудится. На пирсе Сильвен украдкой указал нам на черную скалу странных очертаний, прозванную местными жителями Лисьей головой – над ней, словно уши, торчали два маленьких конуса, нависающих над темным пляжем в форме морды. Мы добрались туда без происшествий, тщательно избегая трещин между льдинами. Островок оказался крохотным, мы быстро обошли его, и наш топ-менеджер, – по-моему, его звали Жан, – обнаружил наконец заветный камень.

– Мне казалось, у вас исключительная память, – заметил Данглар.

– Ну, я запоминаю только то, что меня просят. А потом все стираю, чтобы место освободить. Вы не стираете?

– Ни в коем случае. И что Жан?

– Он лег на камень и захохотал, куда только делась его сдержанность. Мы все по очереди прикладывались к этой стеле – и правда теплой, – а время шло. Мужик с бритым черепом растянулся на ней с серьезным видом, не говоря ни слова, и закрыл глаза. Внезапно Сильвен встряхнул его и крикнул: “Мы уходим, прямо сейчас, пора”. И махнул рукой в сторону надвигавшейся прямо на нас горы тумана. Но стоило нам пройти каких-нибудь двадцать метров по льдине, как Сильвен отказался от своей затеи, и мы пошли назад. Видимость была метров шесть, потом четыре метра, потом два. Приказав нам держаться за руки, он привел нас обратно на остров. Он успокаивал нас, уверяя, что туман может рассеяться минут через десять или через час. Но ничего не рассеялось. Мы застряли там на две недели. Две недели впроголодь, на страшном морозе. Островок был пустынный, просто находка для покойников и охранявшего его афтурганги. Черная заснеженная скала, ни деревца, ни букашки, ни…

Виктор вдруг умолк, замерев с ножом в руке, и ужас его был столь осязаем, что все застыли одновременно с ним. Адамберг и Данглар обернулись, проследив за его взглядом. Но ничего не увидели, кроме стены и двух застекленных дверей. Между ними висела аляповатая картина, изображавшая долину Шеврёз. Наверняка шедевр Селесты, точная копия той, что красовалась в кабинете Мафоре. Виктор сидел не двигаясь, почти не дыша. Адамберг знаком попросил своих спутников вернуться в нормальное положение. Забрав нож у молодого человека, он опустил его руку на стол, словно имел дело с манекеном. Схватив Виктора за подбородок, он повернул его лицо к себе.

– Это он, – выдохнул Виктор.

– Человек, сидящий за вами, которого вы видите в зеркало?

– Да.

Виктор всхрапнул, словно конь, осушил свой бокал и потер глаза.

– Простите, – сказал он. – Не ожидал, что этот рассказ настолько выбьет меня из колеи. Я никому никогда не говорил об этом. Это не он, я ошибся, меня напугало отражение в зеркале. К тому же он выглядит моложе, чем десять лет назад.

Адамберг внимательно посмотрел на мужчину, вошедшего в ресторан вскоре после них. Он ужинал в одиночестве, рассеянно листая разложенную на столе местную газету, и изредка окидывал зал усталым взглядом. У него был вид человека, мечтающего только о том, чтобы лечь наконец спать после долгого утомительного дня.

– Виктор, – прошептал Адамберг, – у него нет ни бороды, ни седых волос, разве что на висках. Подумайте сами. Почему вы вдруг решили, что это он?

Виктор наморщил низкий лоб и судорожно закрутил пальцами прядь волос.

– Простите, – повторил он.

– Подумайте, – не отступал Адамберг.

– Возможно, из-за его тусклых глаз, – сказал Виктор неуверенно, будто выдвигая некую гипотезу. – Он вроде смотрит на все вокруг и вдруг впивается в тебя взглядом, когда меньше всего этого ждешь.

– Он уставился на нас?

– Да, на вас.

Адамберг направился своей слегка развинченной походкой к хозяйке, хлопотавшей за барной стойкой. Через несколько мгновений она села к ним за столик.

– Вы не первый, – насмешливо сказала она, – и не последний, какой бы вы там ни были разэтакий комиссар. Даже из известных ресторанов к нам приходят разнюхивать. Не выйдет! – Она потрясла тряпкой. – Мы своего не отдадим. Ну надо же!

Адамберг налил ей вина.

– Даже не пытайтесь! – продолжала она, сделав глоток. – Я выдам секрет, только когда буду стоять одной ногой в могиле, и то разве что своей дочке!

– Откровения на
Страница 15 из 22

смертном одре, – пробурчал Данглар. – Ладно вам, мадам, мы никому не скажем, честное благородное слово.

– Грош цена честному благородному слову, по какому бы поводу его ни давали. Знала я одну блинщицу из Финистера, так вот у нее пытались вырвать тайну под пыткой. В конце концов она созналась, что добавляет в тесто пиво, и ее оставили в покое. Только это было не пиво.

– Мы сейчас о чем? – спросил Бурлен тягучим голосом. Данглар же, напротив, чем больше пил, тем становился живее. Казалось, спиртное шло ему на пользу.

– О рецепте картофельных оладий, – пояснил Данглар.

– А еще об одном вашем посетителе, вон там у двери, – сказал Адамберг. – Два слова, и я вас отпущу.

– Первый раз его вижу. Кстати, я не уверена, что имею право обсуждать своих клиентов. И вообще нам с полицией не по пути. Правда же, Виктор?

– Правда, Мелани.

– Не буду спорить. – Адамберг улыбнулся, склонив голову набок.

Данглар наблюдал за комиссаром в действии: его сухощавое лицо, в котором все, казалось, было слеплено на скорую руку, внезапно и незаметно для него самого начинало излучать коварное обаяние.

– Вы его не знаете и при этом не хотите его обсуждать. То есть кое-что вам все-таки известно? – спросил Адамберг.

– Ладно, но тогда правда в двух словах, – сказала Мелани, насупившись для вида.

– В пяти, – не уступал Адамберг.

– Он какой-то странный, вот и все.

– В смысле?

– Он спросил, не знаю ли я сапожника.

– То есть?

– Сапожника из Сомбревера. Я не поняла и говорю: да тут все друг друга знают, а что? Терпеть не могу такие заходы. Тогда он достал визитную карточку и дал мне прочесть: “налоговый инспектор”. А я ему говорю: “И что? Вы думаете, сапожник что-то от вас прячет? Кончики шнурков?”

– Прикольно, – одобрил Виктор.

– Злят меня эти типы, любители покопаться в чужом дерьме, ой, простите, комиссар.

– Что вы, что вы.

– Ну, короче, они вечно цепляются к тем, кто победнее, хотя настоящие деньги лежат совсем в другом месте. Я решила, что ему хочется показать мне свою визитку. Ну, вроде как произвести впечатление. И им это удается, вот ужас-то в чем, даже когда человеку не в чем себя упрекнуть. На кухне мы внимательно проследили за прожаркой заказанного им мяса. Надо же. Чем скорее он отсюда уберется, тем лучше.

– Мелани, – подал голос Виктор, – не откроешь нам свой частный зал? Мы хотим спокойно посидеть, чтобы никто не мешал, понимаешь?

– Понимаю, но там не топлено, сейчас разожгу камин. Это все по поводу гибели бедного месье Анри?

– Именно так.

Хозяйка ресторана медленно покачала головой.

– Благодетель, – сказала она. – Виктор, а где завтра отпевание? В Мальвуазине или Сомбревере?

– Ни там, ни там. Мы заказали службу в Бреши. В часовне. Хотя, как ты знаешь, он был неверующим. Просто чтобы всем угодить.

– Не знаю, надо ли в Бреши. – Мелани снова покачала головой. – Нет, нам-то тут хорошо. Если только в башню не соваться.

Данглар сдержался, сейчас не время было вступать в дискуссию о суевериях. Мелани разожгла камин в соседнем зале, и они уселись рядком на крашенной в голубой цвет школьной скамье, поближе к огню. Только Адамберг ходил взад-вперед за их спинами.

– Знаете, мне часто это снится, – сказал Виктор. – Как ни странно, ни удары ножом, ни она сама. Мне снится, что благодаря легионеру – так мы прозвали мужика с бритым черепом – нам все же удалось разжечь огонь. В первый день мы сидели на берегу и тупо ждали, когда рассеется туман. А легионер отдавал приказы: собрать дрова для костра, построить снежные стены от ветра, поискать какую-нибудь живность для пропитания. Он командовал как офицер, а мы подчинялись как простые солдаты. “Откуда тут дрова? – спросил топ-менеджер. – На этом острове ничего не растет”. – “Посмотри наверх, козел! – заорал на него легионер. – Никто из вас ничего не заметил? Там стоят строения метров тридцать длиной – старые рыбные сушильни. Растащите мне их по досочкам! Остальные пусть соберут в кучу снег и утрамбуют его изо всех сил, чтобы получились стенки. Ходите по трое, держась за руки! И поторапливайтесь, пока не стемнело!” Энергии ему было не занимать, легионеру этому. Как будто он и впрямь подзарядился на теплом камне.

Виктор протянул руки к камину.

– Черт возьми, не разожги мы огонь… А все благодаря этому психу. Скотина, но небесполезная. Когда стемнело, огонь уже пылал вовсю, мы возвели снежные стены в стороне от костра и завалили рюкзаками узкий вход.

Бурлен глубоко затянулся – покоренный исландскими льдами, он вместе со всеми оттаивал у костра. Мелани расставила кофейные чашки, не забыв рюмку для Данглара, и, поскольку зал был частным пространством, принесла пепельницы.

– Короче, мы соорудили себе домик, – продолжал Виктор. – Температура там, конечно, была нулевая, зато снаружи, на ветру – вообще минус шесть-семь. Правда, мы все равно закоченели, и легионер поднимал нас каждый час, днем и ночью, иногда при помощи оплеух, приказывая нам двигаться и разговаривать – например, декламировать вслух алфавит, – чтобы размять руки-ноги и лицо. Поскольку есть было нечего, мы спали на ходу. Бритый череп не давал нам улечься на снег. Жуткая сволочь, но он спас нам жизнь. Пока этот ублюдок с круглой бородкой не прикончил его. Он не желал подчиняться его приказам. В итоге они подрались – к тому моменту у нас уже три дня крошки во рту не было. Он рассвирепел, вытащил свой зверский нож и с размаху заколол легионера. На снег брызнула кровь, ко всеобщему ужасу. А он сказал только: “Житья от него не было”. Вот и помянул.

Виктор поднял глаза на Адамберга.

– Давайте уже закончим. Либо мне по примеру майора придется выпить чего-нибудь покрепче.

– Одно другому не мешает, – отозвался Адамберг, опираясь на камин. – Этот знак, – Адамберг открыл блокнот, – ничего вам не напоминает?

– Ничего. А что? Что это такое?

“Что это такое?” – тем же удивленным тоном, что и Амадей.

– Так, ничего, – сказал Адамберг. – Слушаем вас, Виктор.

– Он сразу ушел, чтобы утопить тело между льдинами, а то птицы выклевали бы легионеру глаза и сожрали бы его прямо тут, пока он не остыл. А еще через три дня, глядя на мадам Мафоре, он заявил, что раз уж все равно подыхать, то перед смертью он бы не прочь потрахаться. Мы с Анри встали. И тоже подрались с ним. – Виктор потрогал себя за нос. – Он мне так врезал правой, что сломал нос. Раньше у меня был нормальный нос, а теперь вот такой. Он играючи сбил с ног Анри. Он казался каким-то твердокаменным. А потом, вынув нож, приказал нам сесть, и мы сели. Слабаки, да? Мы шесть дней ничего не ели и промерзли до костей, так что сил у нас не было вообще. Он тоже, видимо, загрузился энергией от сердца земли на этом дьявольском камне. Ночью мы услышали отчаянные крики мадам Мафоре – этот мерзкий тип запустил ей руки под куртку и полез в штаны. Я не вдаюсь в детали, комиссар, не нравится мне эта сцена. Мы с Анри снова вскочили, словно заледеневшие зомби. Все остальные тоже. Мадам Мафоре с силой оттолкнула его, и он упал прямо в огонь.

Виктор широко улыбнулся, точно как Амадей.

– Черт возьми, у него вовсю полыхали штаны, он хлопал себя повсюду, обжигался, а мы наблюдали при свете костра, как обугливается его задница. Один из нас, по-моему, Жан, топ-менеджер, крикнул: “Эй, сукин сын, у тебя
Страница 16 из 22

жопу видно! Чтоб тебе в аду сгореть!” А мадам Мафоре обзывала его и издевалась от души. Тогда он вытащил нож и всадил в нее со всего маху. В мадам Мафоре. Прямо в сердце.

Виктор взял у вошедшей Мелани рюмку водки.

– Мы провели ужасную ночь. Анри рыдал. Убийца пошел выбрасывать тело, и мы поклялись прикончить его. Но на рассвете он снова исчез. Он не сдавался, и каждый день без устали бродил по острову в поисках пищи. Так что мы заткнулись. Как-то вечером, вернувшись, он велел нам положить камни в огонь, чтобы зажарить на них тюленя. Мы смотрели на него, словно загипнотизированные. Он сказал: “Пусть встанет тот из вас, кто умеет охотиться на тюленей. Я уже пять дней ставлю ловушки. Хотите жрать – вперед! А кто жрет, тот помалкивает. Кто откроет рот, умрет”. И мы стали жрать. Это был крупный самец, но вдесятером мы с ним быстро расправились. Утром он снова пошел ставить ловушки, кружа с палкой по острову. Надо отдать ему должное, пока мы, как последние лузеры, жались у огня, декламируя алфавит, он держался молодцом и искал, искал не покладая рук. Чуть позже он приволок еще одного тюленя, помоложе на сей раз.

– Простите, – сказал Данглар, – Амадей рассказал нам только про одного тюленя. Алиса Готье ошиблась?

– Не может такого быть. Амадей всегда отличался рассеянностью, а уж сейчас и подавно. Тюленей было два. Купный самец и еще один, помоложе. Этот мужик спас нам жизнь, что тут скажешь. В конце концов, он прекрасно мог все съесть сам в своем углу, и мы бы никогда ничего не узнали. А он поделился с нами. Иногда мы с Анри говорили об этом, какое-то время спустя. О психе, который убивает как нечего делать и при этом делится пищей, словно ничто человеческое ему не чуждо. Ведь если бы он прикончил нас всех, а ему это было раз плюнуть, и сам бы сожрал своих тюленей, то он преспокойно мог бы дожидаться, когда рассеется туман. И туман, проклятый туман, наконец рассеялся, и опять за десять минут. Мы пустились в обратный путь, цепляясь за плечи друг друга. Вскоре показались деревенские крыши. Нас встретили, накормили, отправили мыться – мы с ног до головы провоняли тюленьим жиром и гнилой рыбой, – но мы держали язык за зубами. Ну, не вполне, конечно. Мы дружно рассказывали, что потеряли на острове двух товарищей. Они погибли от холода – мы придерживались навязанной нам версии. Иначе мы тоже сдохнем, так он сказал. Мы, наши близкие, родители и друзья. У меня лично не было ни родителей, ни детей, ни друзей. Но Анри уговорил меня промолчать ради его сына. В общем, мы решили не связываться с убийцей. Поверьте мне, это был очень опасный человек. Был и есть.

– Фамилии? – спросил Адамберг. – Фамилии остальных членов группы?

– Никто их не знает. Кроме него.

– Так не бывает, Виктор. Погибли два человека, и наверняка, когда вы вернулись, началось расследование. Вас должны были вызвать в качестве свидетелей и записать все имена.

– Полиция Акюрейри – это городок напротив острова, на материке, – так и собиралась поступить. Но убийца все предусмотрел. Мы опомниться не успели, как он на следующий же день посадил нас на паром, идущий в Дальвик. Таким образом мы не попали в Акюрейри. Мне казалось, Анри не выдержит шестичасового путешествия. Оттуда мы отправились в Рейкьявик, потом в Париж. Власти Акюрейри даже вообразить себе не могли, что мы попытаемся сбежать. Чего нам сбегать, казалось бы? Поэтому они и не торопились. А мы буквально выскользнули у них из рук.

– Мафоре должен был заявить о смерти жены.

– Разумеется. Но убийцу не смущало, что станут известны фамилии погибших от “переохлаждения”. Главное – не его и не наши. Легионера тоже идентифицировали благодаря показаниям его сестры. Это был некто Эрик, Эрик Куртелен, по-моему. Можете проверить по хронике тех лет. Тихо! – шикнул он вдруг, вскочив с места.

– Да мы и так молчим, – сказал Данглар, а Бурлен только приоткрыл глаза.

На этот раз на лице Виктора читался не страх, а лихорадочное возбуждение. Адамберг уловил доносившиеся снаружи царапанье и жалобный надсадный крик.

– Это Марк, – сказал Виктор, резким движением распахнув окно.

Адамберг подошел ближе, недоумевая, какой такой Марк мог издать столь душераздирающий, нечеловеческий стон. Ничего не объясняя, Виктор перешагнул через подоконник, спрыгнул на дорогу и помчался куда-то сломя голову.

– Я скоро вернусь, – сказал Адамберг Мелани. – У вас не найдется какого-нибудь местечка, угла, кресла, все равно, чтобы уложить комиссара? Я скоро вернусь.

“Я скоро вернусь”. Эти слова он произносил, наверное, тысячу раз, бесконечно успокаивая всех вокруг, словно сам боялся, что никогда уже не вернется. Идешь по лесу, глазеешь на деревья, а там кто знает?

Глава 9

Следуя за Виктором, который бежал за неким ворчащим и стонущим Марком, Адамберг услышал за своей спиной характерные шаги догонявшего его Данглара.

Того, кто никогда не видел майора Данглара бегущим, ждало удивительное зрелище. Мелани, стоя на пороге ресторана, с беспокойством смотрела на это существо, передвигавшееся весьма диковинным образом – за устремленным вперед бесформенным торсом на довольно значительном расстоянии поспешали длинные расхлябанные ноги, напомнившие ей оплывшие свечи в церкви Сомбревера. Да смилостивится над ним Господь.

– За каким зверем он гонится? – спросил запыхавшийся Данглар, подбегая к Адамбергу.

– Это не зверь, а мужик.

– Такого мужика я лично называю зверем.

Адамберг нагнал Виктора и схватил его за мокрый от пота затылок.

– Черт! – прокричал ему Виктор. – Что-то с Селестой! Марк приходил за мной!

– Кто такой Марк?

– Да ее кабан, боже мой!

Адамберг повернулся к Данглару, который уже успел отстать метров на десять.

– Вы были правы, майор. Это зверь. Он ведет нас прямиком к Селесте, только не спрашивайте меня, что и как.

Минуя ведущую к дому аллею, Виктор углубился в лес с западной стороны, где он знал наизусть каждую тропинку. Адамберг шел за ним по пятам, а чуть поодаль, с карманным фонариком в руке, тяжело дыша, но не теряя решимости, следовал Данглар, стараясь не запачкать ботинки. Они прошли по лесу километр, не меньше, прикинул Адамберг, и остановились вслед за Виктором перед старым деревянным домиком, у двери которого и правда пыхтел могучий кабан.

– Осторожнее, – предостерег их Виктор, – Марк чужаков не жалует, особенно когда они приближаются к жилищу Селесты. Возьмите меня за руку, я поведу вас за собой, чтобы наши запахи смешались. Погладьте его по голове. Увидите, у него морда шелковистая, как у утенка. В этом его особенность: у него пятачок так и не вырос.

Виктор положил руку комиссара на, образно говоря, юношескую морду здоровенного зверя, обросшего черной жесткой щетиной; около метра шестидесяти в длину, подумал Адамберг. Массивная башка кабана доходила ему почти до груди.

– Смотри, Марк, это друзья, – сказал Виктор, потрепав зверя за шею и одновременно стуча в тяжелую бревенчатую дверь. – Селеста! Открой, это я!

– Открыто, – раздался слабый голосок, в котором слышалась досада.

Виктор толкнул дверь и, пригнувшись, вошел в убогий тесный домик. Кабан кинулся к Селесте, но тут же развернулся и заслонил ее всем своим телом, выставив белые клыки. Такие же крупные и белые, как зубы Виктора.

– Все в
Страница 17 из 22

порядке, – поспешила сказать Селеста, всплеснув руками.

– Марк пришел за мной в ресторан. Что случилось?

– Он испугался.

– Марк самый сильный в стаде. Он боится, только когда боишься ты.

– Могут же у него возникнуть свои проблемы? Что тебе известно о кабаньих проблемах?

Адамберг, побродив вокруг домика, вошел внутрь.

– Тут пахнет лошадью, – сказал он.

– Тут все пахнет лошадью, – возразила Селеста.

– В доме, не в лесу. А главное, пахнет мазью. Смесью ментола, гиацинта и камфоры. В моих краях этим мазали ноги ослам. Он приходил к вам?

– Кто?

– Тот, кто свистел Дионису.

– А, Пеллетье? – спросила Селеста безучастно, чуть ли не простодушно.

– Он приходил к вам?

– Вряд ли, – сказал Виктор. – Марк терпеть его не может.

– А сегодня вечером? – настаивал Адамберг.

– Дверь скрипнула, и Марк разнервничался, – поморщившись, нетерпеливо сказала Селеста. – В конце концов, это всего лишь животное.

– Нет, – твердо сказал Виктор. – Марк – тонкая штучка. Он пришел за мной, потому что тебе грозила опасность.

Миниатюрная Селеста, усевшись на единственный табурет в своей халупе, вынула из кармана фартука трубку и принялась набивать ее. Короткую трубку с широкой головкой, вполне мужскую с виду.

– Селеста, – не отставал Виктор, – завтра похороны Анри. Сейчас не время врать. Самоубийца и жертва убийства поднимаются на небеса разными способами.

– Бог его знает, – сказала Селеста, зажигая трубку и выпуская плотные колечки дыма. – Почему ты вдруг заговорил об убийстве? Не стыдно тебе напраслину на людей возводить?

– Я заговорил, потому что об этом говорят полицейские. Не знаю, как Бог, но ты знаешь, зачем Пеллетье явился сюда ночью.

– У вас пахнет лошадью и мазью, – мягко повторил Адамберг, завороженный худенькой женщиной, сжимавшей в зубах трубку. – Но запах мази мне как раз нравится, – добавил он, вертя головой в темноте. Домик освещали всего две свечи.

– Ну, хорошо, – сдалась Селеста, – он подергал дверь.

– Он высадил ее, – возразил Виктор, протягивая ей обломки древесины. – Чем он выбил эту доску? Топором?

– Он выпил, что с него взять. Надо бы мне ель на дуб заменить, видишь, ель не выдерживает, я еще месье Анри говорила.

– Хватит, Селеста. Что он тебе сделал?

– Ничего.

– Ничего? Поэтому Марк добежал аж до ресторана?

– Он всего лишь животное, – повторила она.

– Кто? Пеллетье? – спросил Виктор уже на повышенных тонах.

– Не горячись, он просто встряхнул меня за плечи.

– Просто? Покажи.

– Не трогай меня, – резко сказала она.

Марк снова принял угрожающую позу, пощелкав на этот раз зубами.

– Анри Мафоре не покончил с собой, Селеста, – спокойно заметил Адамберг. – Что вам сказал Пеллетье?

И Селесте показалось, что комиссар теперь не спустит с нее своего затуманенного взгляда, как когда-то ее учитель, ждавший, пока она дорешает задачу. Тем временем Марк, как ни странно, успокоился – настолько, что, сделав два шага в сторону комиссара, подставил ему морду. Адамберг осторожно положил два пальца на утиный пушок вокруг его пятачка. Такое взаимопонимание, судя по всему, убедило Селесту.

– Он сказал, что после смерти месье Анри я косо на него смотрю. И что я должна это прекратить.

– А почему вы косо на него смотрите?

Селеста вынула из другого кармана тампер, примяла табак и глубоко затянулась.

– Он был пьян. И напридумывал себе всякого. А потом Марк набросился на него и загнал в лес. Я понятия не имела, что он побежит за Виктором.

– Когда он здесь появился?

– Девять лет назад. В раннем детстве он лишился родителей, их взяли и пристрелили, а его братья и сестры погибли в логове.

– Разумеется, это не могло не повлиять на его характер, – сказал Данглар, про которого все забыли. Он стоял снаружи, почти распрямив плечи и опираясь на косяк сломанной двери.

– Я имел в виду Пеллетье, а не Марка, – заметил Адамберг. – Когда он здесь появился?

– Ах, он? Вскоре после меня. А при чем тут это?

– Все при чем, когда речь идет о смерти, – сказал Данглар.

– По-вашему, он убил месье Анри? Своего благодетеля? И все потому, что Марк распсиховался? У него еще гон не закончился, к вашему сведению. И приплод не удался. Он припозднился, ему надо еще раз попробовать, вот он и нервничает, его можно понять.

– Это не первый благодетель, которого отправили в мир иной, – сказал Данглар.

– Когда он ушел, – сказала Селеста изменившимся голосом, как будто еще прислуживала в большой гостиной, – я услышала, как снаружи зашипела гадюка.

Она озабоченно нахмурилась и выдохнула дым.

– Придется щели как-то замазывать. А то они внутрь вползут.

Виктор взглянул на Адамберга и покачал головой. Больше они из нее слова не вытянут, не сейчас, во всяком случае.

– Можно еще засыпать все вокруг вороньим пометом, – предложил Адамберг. – Он отгоняет гадюк.

– В башне его хоть отбавляй, – сказал Виктор.

– Ничего из башни мне не надо. И тебе это хорошо известно, Виктор.

– Почему вы молчали, Селеста? Из-за Пеллетье?

– Теперь, когда месье Анри больше нет, мы не знаем, что с нами со всеми станет. Со мной, с Виктором, с Пеллетье. Так что я ему вредить не собираюсь, тем более что он выпил лишнего.

Она встала и засуетилась, не выпуская из зубов трубки, – налила в эмалированное корыто воды из старого кувшина, потом аккуратно натянула одеяло на поролоновый матрас, лежавший прямо на полу, на синем брезенте, предохранявшем от сырости. Разглядывая ее нищее жилище, старую угольную печку и земляной пол, Адамберг обратил внимание на круглое темное пятно, сантиметров двадцати в диаметре. Он сел на корточки и положил на него руку. Небольшой кружок, чуть влажнее, чем земля вокруг.

– Марк что, здесь писает? – спросил он.

– Да, – твердо ответила Селеста.

– Нет, – возразил Адамберг. – Он помечает свою территорию снаружи.

Кончиками пальцев он принялся счищать свежую землю под встревоженным взглядом Селесты.

– Вы не имеете права, – сказала она, повысив голос. – Я тут закапываю деньги!

– Я вам их верну, – заверил ее Адамберг, продолжая снимать рыхлый слой земли.

Ему не пришлось рыть глубоко – его пальцы довольно быстро уперлись в кромку стакана с толстыми стенками и плоским дном, который он вытащил из углубления. Он встал, отряхнул его и понюхал.

– Виски, – констатировал он спокойно.

– Стакан Анри Мафоре? – спросил Данглар.

Отравленный, подумал майор. Селеста влюбилась в великого гения атмосферы. Как знать, Мафоре, возможно, снова собрался жениться. Вот она и убила его. Но в таком случае почему не уничтожила стакан?

– Марк проводит вас до аллеи, – внезапно сказала Селеста, словно речь шла о ее мажордоме по завершении светского раута.

– После того как Амадей обнаружил тело, – сказал Адамберг, – вы поднялись в кабинет. Убрали на место бутылку и унесли стакан.

– Да. Марк проводит вас до аллеи.

– Зачем, Селеста?

Селеста снова уселась на табурет и принялась раскачиваться на нем, в то время как кабан, словно утешая ее, тыкался ей в ноги и терся о них так, что они покраснели. Потом он снова направился к Адамбергу и поднял морду. Адамберг погладил его, теперь уже без всякой опаски.

– Он покончил с собой. Полиция и журналисты такого бы не упустили. Что он пил виски каждый вечер. Оклеветали бы его.
Страница 18 из 22

Поэтому я унесла стакан.

– А закопали зачем?

– На память, это его последний стакан. Нельзя выкидывать последний стакан покойника.

– Мне придется забрать его на экспертизу, – сказал Адамберг и сунул стакан себе в карман. – Я вам его верну.

– Понятно. Только, пожалуйста, не мойте его. Марк проводит вас до аллеи.

На сей раз они подчинились. Адамберг знаком попросил Виктора побыть немного с Селестой. Марк послушно семенил впереди – к аллее, как велела мама Селеста, уже не выказывая ни малейшей враждебности.

– Мужчина и женщина, – произнес Данглар, освещавший фонарем тропинку.

– Какой еще мужчина? – спросил Адамберг.

– Анри Мафоре, кто ж еще?

– Не думаю. Не забывайте о визите Пеллетье. Селеста что-то знает, он боится ее и, более того, угрожает ей. И тем не менее она его защищает. Сколько ей было, когда он появился тут? Тридцать пять лет.

– И что из того?

– Что? Мужчина и женщина.

Они замолчали, следуя за шуршанием Марка.

– Кому принадлежит эта башня? – неожиданно спросил Адамберг.

– Коммуне Брешь.

– И что с ней не так?

– У нее плохая репутация, если верить Селесте. Она сказала, что в стародавние времена башня служила каменным мешком. Туда сгоняли заключенных и оставляли их подыхать.

– А это значит…

– А это значит, что там еще слышны рыдания загубленных душ, чьи призраки жаждут мести.

– А, понятно.

– Само собой.

Марк, не остановившись на аллее, повел их через лес к отверстию в изгороди.

– Ну, разумеется, – сказал Адамберг. – Он знает, что выйти можно только тут. Ворота заперты цепью на три оборота.

– Селеста велела ему “до аллеи”.

– Не в обиду ей будет сказано, Марк-то поумнее ее. Почему? Потому что он адаптируется, а Селеста совсем закоснела.

Адамберг почесал кабану детский пятачок.

– Я скоро вернусь, – пообещал он ему.

Бурлен спал на голубой деревянной скамье, полностью закрыв ее своим массивным телом. Адамберг потряс его за плечо:

– Мы с Дангларом возвращаемся в Париж.

– А жаль, – сказал Бурлен, садясь. – Тут хорошо. Мелани каждый вечер готовила бы мне картофельные оладьи.

– А то.

– Я таких вкусных оладий никогда не ел. У меня, само собой, отбирают дело. Я только что получил уведомление. Пятнадцатый округ, увы, нельзя протянуть до “Трактира Брешь”. Короче, оно твое.

– Да.

– Кто там кричал?

– Один кабан пришел за помощью. Пеллетье грубо обошелся с Селестой. Она живет в убогой лачужке в гуще леса и курит трубку. Как все ведьмы.

– Лачужка? А кем все же был ее патрон? Филантропом или эксплуататором?

– Не грех бы выяснить. Не забудь сфотографировать знак на кожаной обивке стола.

– Чертов знак.

– Похож на гильотину.

– Ты уже говорил. Тебе когда-нибудь приходилось видеть гильотину с двумя ножами?

– Никогда.

Глава 10

Оставив стакан из-под виски в жандармерии Рамбуйе и строго-настрого наказав вернуть его Селесте после экспертизы, Адамберг продолжил свой путь. Стук дождевых капель о лобовое стекло разбудил Данглара.

– На каком мы этапе? – спросил он.

– Проехали Версаль.

– Я про наше расследование. Убийства это или самоубийства.

– Оба самоубийцы начертили один и тот же знак. Оба самоубийцы имеют отношение к исландскому камню. Что-то тут не так. И где-то между ними болтается Амадей.

– Не очень-то он похож на одержимого злодея, совершающего по убийству в день. Он скорее напоминает мне поэта с бледным челом и пером в руке. А не с ружьем и бритвой.

– Кто его знает. Характер переменчивый, темперамент нервный, взгляд то отсутствующий, то разгневанный.

– К тому же он трус, сбежал от нас верхом на лошади.

– Если бы он хотел сбежать, ему проще было бы сесть за руль.

– Он же не идиот. Верхом за ним было не угнаться. Он мог бы доскакать до Рамбуйе и сесть на парижский поезд. А там уже Лиссабон, Неаполь, Копенгаген и что душе угодно. Оставил бы нас далеко позади.

– В таком случае он не взял бы Диониса, тем более без седла. Нет, он задумал что-то другое, – сказал Адамберг, опуская стекло и высовывая наружу руку.

Он всегда так делал, чтобы почувствовать капли дождя на ладони.

– Или вообще ничего не задумал, – сказал Данглар.

– Что было бы еще тревожнее, но почему бы и нет. Пустая голова, красивое лицо? Полная противоположность Виктору. Тонкий ум, неблагодарная внешность.

– А Виктор? Он мог прочесть письмо Алисы Готье и помчаться в Париж.

– Чтобы заткнуть ее, мог, да. Но у Виктора не было никаких причин убивать своего шефа. В отличие от всех остальных.

– Это правда, – согласился Данглар. – У Селесты, Пеллетье, да и у любого из соседей могло возникнуть желание прикончить Анри Мафоре. Если верить Бурлену, он нажил целое состояние. Семейство Мафоре приобрело около тысячи картин между 1870 и 1930 годами. Такие суммы – лучший катализатор всякого рода драм и приступов ярости. Только вот зачем им топить Алису Готье.

– И тем более рисовать непонятный знак.

– Кстати, о знаке.

Данглар вздохнул, поудобнее устраиваясь на сиденье.

– Вы раздражены, потому что не смогли его расшифровать.

– Это еще слабо сказано. А почему вы заговорили о гильотине? Этот знак похож на что угодно, кроме гильотины.

– Я заговорил о гильотине, потому что это гильотина.

Майор в темноте покачал головой. Адамберг замедлил ход и притормозил на обочине.

– Это еще зачем? – проворчал Данглар.

– Не для того, чтобы пописать. Я хочу нарисовать вам гильотину. Или, вернее, этот рисунок гильотины. То есть я нарисую вам рисунок.

– Вот оно что.

Адамберг включил аварийные огни и повернулся к майору.

– Вы хорошо помните Революцию? – спросил он, отодрав от штанов шарик репейника.

– Французскую? Помню, хотя я при этом не присутствовал.

– Отлично, потому что я не помню. Но я знаю, что как-то раз один инженер предложил использовать гильотину для казни осужденных, чтобы их всех можно было обезглавить одним и тем же способом, не причиняя страданий. В то время она еще не предназначалась для Террора.

– Не один инженер, а один великий врач. Доктор Гильотен.

– Вот-вот.

– Жозеф Игнас Гильотен.

– Вам виднее.

– До того он был врачом графа Прованского.

– Данглар, вам нарисовать рисунок или как?

– Рисуйте.

– Король пока еще король. И не говорите мне, что его звали Людовик Шестнадцатый, я сам знаю. На каком-то там собрании Гильотен продемонстрировал свое изобретение. Говорят, его величество при этом присутствовал.

– Значит, до августа 1792-го.

– Наверняка.

Майор нахмурился, и Адамберг закурил помятую сигарету, протянув другую своему помощнику. В тишине зажглись две огненные точки.

– Такое ощущение, что мы одни на свете, – негромко сказал Адамберг. – Куда подевались люди? Все остальные?

– Живут себе. Просто в данный момент они не рисуют рисунки на обочине.

– Говорят, – продолжал Адамберг, – что доктор показал им чертеж классической гильотины. Потому что на самом деле она уже давно существовала.

– С шестнадцатого века. Но Гильотен усовершенствовал систему.

– А раньше что собой представляла гильотина?

– У нее было округлое лезвие.

– Вот так, значит. – Адамберг начертил на запотевшем стекле две параллельные линии, соединив их полукругом.

– Да, так. Либо с прямым лезвием. А Гильотен решил, что косой нож будет рубить гораздо эффективнее и
Страница 19 из 22

быстрее.

– Ну, мне не так рассказывали. Мне рассказывали, что король, поднаторевший в механике куда больше, чем в политике, схватил чертеж, изучил его и, недолго думая, перечеркнул округлое лезвие наклонной линией, обозначив таким образом трансформацию устройства. Именно он видоизменил гильотину и усовершенствовал ее. – Адамберг дорисовал на стекле поперечную линию. – Вот так.

Данглар, в свою очередь опустив стекло, стряхнул наружу пепел. Адамберг отлепил еще один шарик репейника и положил его на приборную панель.

– Это что еще за история? – спросил Данглар.

– Именно что история, и я не говорил, что она подлинная. Я сказал, что слышал ее. Людовик Шестнадцатый вроде бы самолично нарисовал безупречный механизм, при помощи которого его позже обезглавили.

Данглар с недовольным видом выдыхал дым сквозь зубы.

– И где вы это вычитали?

– Нигде не вычитал. Помните ученого старика с площади Эдгара Кине? Он мне как-то раз рассказал эту легенду, начертив пальцем то же самое на влажном столике в кафе “Викинг”[1 - См. роман Фред Варгас “Уйди скорей и не спеши обратно”. (Здесь и далее – прим. перев.)]. Извините, Данглар. – Адамберг включил зажигание. – Нет ничего унизительного в том, чтобы чего-то не знать. Я бы тогда вообще забуксовал.

– Я не унижен, а ошарашен.

– И что вы теперь думаете? О знаке?

– Он не имеет отношения к Революции. В противном случае не было бы намека на короля.

– На обезглавленного короля, Данглар. Это разные вещи. Можно рассматривать его как знак высшего Террора, высшей кары.

– Если именно это намеревался изобразить убийца.

– Должно быть, совпадение. Достаточно поразительное.

– То есть наш убийца увлекается историей.

– Вовсе не обязательно. Даже мне этот рисунок знаком. Наверно, у убийцы прекрасная память.

– Гипермнезия.

– Как у Виктора, например.

Адамберг вел машину молча, они уже подъезжали к Парижу.

– Мы, как выясняется, совсем не одни на свете, – заметил он, обгоняя грузовик. – Одним словом, это некто, кто размышляет о Революции.

– Несомненно.

Глава 11

В противоположность Данглару, Адамбергу не требовался долгий сон. Он открыл глаза в семь часов и, пока его сын Кромс[2 - См. роман Фред Варгас “Заповедное место”.] резал хлеб, зарядил кофеварку. Кромс заморачивался не больше отца, и поэтому ломти у него получались толстые и разнокалиберные.

– Трудная ночь была?

– Покойник в долине Шеврёз. Допросы, его сынок, нервозный и смазливый, как девчонка, секретарь с весьма причудливой памятью, жлоб, заправляющий конезаводом, женщина в лесной хижине, кабан, местный ресторанчик, гильотина Людовика Шестнадцатого, проклятая башня, заваленная вороньим пометом, и все это в местечке под названием Брешь, не обозначенном на карте.

– Все рассыпается?

– Наоборот, все свалено в кучу.

– Вчера голубь залетал. Ты его пропустил.

– Он уже месяца два не показывался. С ним все в порядке?

– Лучше не бывает, но он опять насрал на стол.

– Хотел тебя порадовать.

В девять часов Адамберг собрал практически всех своих подчиненных в самом просторном зале, который Данглар когда-то удачно окрестил Соборным. А самый маленький, где офицеры собирались узким кругом, – Залом капитула. Эти названия вошли в обиход. Заспанный Данглар в это утро тоже сидел в Соборном зале, протягивая руку к стаканчику с кофе, который принес ему Эсталер. Тут, как и везде, молодой бригадир разносил всем кофе – он сам выбрал себе эту миссию и блестяще с ней справлялся – в отличие от всех прочих миссий, как считали некоторые. Ну а вообще в его вытаращенных зеленых глазах, казалось, застыло выражение крайнего изумления. Эсталер поклонялся двум кумирам – комиссару и могучей и всемогущей Виолетте Ретанкур, которой родители явно по недоразумению дали имя нежной фиалки, не ожидая, что дочка вымахает до метра девяноста четырех сантиметров и наберет сто десять кило мышечной массы. Глубинная несхожесть двух божеств то и дело повергала Эсталера в печальное недоумение, ибо на развилке ему трудно было выбрать правильный путь.

Адамберг, не имея ни малейшей склонности к обобщениям и внятным отчетам, переложил эту задачу на плечи Данглара, который кратко изложил факты, начав с женщины в ванне – полностью одетой, уточнил он, обращаясь к лейтенанту Ноэлю, известному пошляку, – и закончив пробежкой по лесу вслед за кабаном. Он строго соблюдал хронологию событий, не отклоняясь при этом от темы, и это искусное хитросплетение неизменно восхищало Адамберга. Все, разумеется, понимали, что майор Данглар не преминет сделать пару ученых загогулин, и это слегка удлинит его повествование, но им было не привыкать. Майор Мордан, заинтригованный женщиной в лесной избушке и зловещей башней, вытянул длинную шею, увенчанную сморщенной головой, и сразу стал похож на пожилую цаплю, меланхолически поджидающую рыбу. Мордан слыл тонким знатоком сказок, что, впрочем, являлось слабым подспорьем для службы в уголовном розыске, равно как и недюжинные познания Вуазне в области ихтиологии – науке о рыбах, Адамберг в конце концов уяснил это. Особенно хорошо он разбирался в пресноводных рыбах. Страсть Вуазне, правда, распространялась на животный мир во всем его многообразии, так что он сразу задумался, какие именно представители семейства вороновых населяют башню, – галки, вороны или грачи?

И только тихий и незаметный Жюстен, сидевший рядом с Ретанкур, которая с легкостью могла сдуть его с места, аккуратно все записывал.

Пока Адамберг отдирал с брюк колючки, Данглар пустил по кругу рисунок загадочного знака, и все по очереди растерянно качали головами, за исключением лейтенанта Вейренка де Билька, пиренейца и уроженца тех же мест, что и Адамберг. Вейренк на мгновение задержал бумажку в руке под внимательным взглядом комиссара, помнившего, что его земляк в первой своей жизни преподавал историю.

– Никаких идей, Вейренк? – поднял голову Адамберг.

– Не знаю. Это репейник?

– Да, прошлогодний. Он высох, но все равно здорово цепляется. Мне лично это напоминает гильотину. Давайте, Данглар, вам слово, только не застревайте слишком долго на Жозефе Игнасе Гильотене.

Довольно вялый доклад Данглара о Людовике XVI, округлом лезвии и его последующей трансформации в прямое и наклонное, был встречен растерянным молчанием. Только Вейренк усмехнулся, глядя на Адамберга, и на сей раз в его задранной губе и косой улыбке чувствовалось скрытое удовлетворение.

– Революция? – спросила Ретанкур, сложив полные руки. – На этой идее, я думаю, можно поставить крест?

– Я ничего не утверждал, – отозвался Адамберг. – Я лишь сказал, что меня это наводит на мысль о Революции. Экспертиза показала, что знак начертили именно так – сначала две вертикальные палочки, потом изогнутую линию, потом наклонную перемычку.

– Идея красивая, – вмешался Меркаде, который в кои-то веки бодрствовал, проявляя максимальную живость ума.

Меркаде, страдая гиперсомнией, вынужден был каждые три часа уединяться для сна, и весь личный состав, сплотив ряды, скрывал этот факт от дивизионного комиссара.

– Но все же, – продолжал он, – не совсем понятно, откуда взялась гильотина смешанного революционно-монархического типа в контексте исландской
Страница 20 из 22

трагедии.

– Совершенно непонятно, – согласился Адамберг.

– Тем более у нас нет никаких подтверждений тому, что речь идет об убийствах, – сказал Ноэль хриплым голосом, засунув кулаки в карманы кожаной куртки. – Может, наши покойники, Алиса Готье и Анри Мафоре, воспылали друг к другу страстью, несмотря на мороз, – усмехнулся он, – и теперь решили вместе уйти из жизни.

– Но у нас нет ни малейшего следа их звонков друг другу, – сказал Данглар. – Бурлен проверил его телефонную линию за год.

– Готье могла ему писать. Они покончили с собой, оставив свой личный условный знак. Нет, тут ничто не указывает на убийство.

– Теперь указывает, – сказал Адамберг, взяв мобильник. – Лаборатория не теряла времени даром. Данглар сообщил вам, что руки самоубийцы, Анри Мафоре, были покрыты порохом. Но в таком случае предполагаемый убийца в перчатках должен был нажать на большой палец Мафоре, чтобы выстрелить, и тогда порох бы не попал на ноготь. А порох везде. Значит, самоубийство. Но я попросил их провести более детальные анализы.

– Понимаю, – заявил Эсталер с важным видом, но на лице его мелькнуло замешательство.

– Выяснилось, что следы остались на запястьях, – продолжал Адамберг, – в том месте, где убийца должен был бы схватить Мафоре за руки. И обнаружен отчетливый след на большом пальце правой руки. Белая черточка шириной три миллиметра. То есть преступник нажал-таки на палец жертвы, но при помощи бечевки или, скорее, прочного кожаного шнурка. Мафоре был убит.

– Если знак у них один и тот же, – упорствовал Эсталер, потирая лоб, – то женщину в ванне тоже убили.

– Правильно. И знак начертил убийца.

– Не сходится, – подала голос Ретанкур. – Если он намеревался замаскировать оба убийства под самоубийства, зачем рисовать знак? Не будь его, покойники стали бы фигурантами двух разных дел, и все на этом. А?

– Может, он хотел заявить о себе? – предположил Вуазне. – И начертал символ своего могущества? Эту, образно говоря, гильотину?

– Банальные соображения, – сказала Ретанкур.

– Ну и ладно, – возразил Мордан. – Банальность – основа жизни. Очень редко на нас слетают с небес жемчужины, золотые песчинки и блестки. И в этом океане заурядности жажда власти – банальный порок, с легкостью завладевающий человеком. Так почему же гильотине не быть символом могущества?

– Роялист? – предположил Адамберг. – Революционер? Какая, в сущности, разница. Этот знак указывает на высшую власть.

– Что тут такого высшего? – спросил Меркаде.

– Исландия. Он держал там в своей власти одиннадцать человек и держит их по-прежнему, впадая от этого в эйфорию. Теперь их осталось шестеро.

– И всем грозит смертельная опасность, – заметил Жюстен.

– Только если они проговорятся.

– Но их заговор молчания уже дал трещину, – сказал Адамберг. – Две смерти за два дня. Об этом сообщили в прессе. Шестеро оставшихся всё поняли. Что они будут делать – заткнутся, затаятся, сломаются?

– Защитить их нереально, – удрученно добавил Данглар. – Все они, если не считать Виктора, пожелали остаться неизвестными. У нас есть топ-менеджер Жан, некто док, приятельница Готье – “эксперт по охране окружающей среды”, – знаток северных птиц и спортсмен. И все. В группу риска надо добавить и Амадея.

– Если только Амадей сам их не убил, – возразил Мордан. – Мотивы у него были. Почему бы его прямо сейчас не взять в оборот.

– Потому что обороты будут вхолостую, – сказал Адамберг.

Он собрал колючки в кучку и надолго затих.

– Восемь человек сразу после обеда отправятся в Брешь, – приказал он. – Вы в том числе, Эсталер.

– Эсталер может и тут подежурить, – сказал Ноэль с обычной издевкой.

– Эсталер вызывает доверие у тех, кого допрашивает, – отозвался Адамберг, – в отличие практически от всех полицейских, и от вас тоже, лейтенант. Соберите там всякие сплетни. Что бы это ни было – злословие, комплименты, обиды, правда, ложь, подозрения, неприязнь. Пообщайтесь с деревенскими жителями, местными шишками и мэрами Сомбревера и Мальвуазина, короче, чем больше, тем лучше. Что представлял собой Анри Мафоре? Его жена? А Селеста? Пеллетье? Амадей? Виктор? Кто, что и почему.

– Любопытно, – заметил Данглар, – что первой жертвой новой гильотины в 1792 году стал вор по фамилии Пеллетье.

– Данглар, прошу вас, – лениво сказал Адамберг, – они все проголодались, а в два им уже надо ехать. Равно как и вам. Зайдите к нотариусу Анри Мафоре. Меркаде пойдет с вами, он хорошо считает. Говорят, у Мафоре осталось огромное состояние. Мордан, возьмите себе в помощь кого хотите и поройтесь в прошлом его жены. Ноэль, вам достается говнюк, управляющий конюшней, он, кстати, отсидел, это по вашей части. Захватите с собой Ретанкур. Учитывая манеры клиента, она вам пригодится. И не подходите к лошадям сзади, по его свистку они вполне могут вас лягнуть. Вейренк, вы вплотную займетесь Амадеем, сыном Мафоре. Фруасси, оставайтесь в городе, на вашу долю выпадает Алиса Готье, допросите заново ее соседа, сиделку, коллег, разнюхайте там все.

– А в башню можно зайти? – спросил Вуазне, которому не давали покоя вороны.

– Зачем?

– Ну, чтобы составить себе общее представление.

– Зайдите, лейтенант, раз уж вам так хочется. И, если будет время, наберите ведро помета и рассыпьте его вокруг домика Селесты. Только не говорите, что он из башни, она ее боится как огня. Поначалу с ней тяжело. Но вообще она молодец.

– Почему? – спросил Керноркян.

– Почему тяжело?

– Нет, почему помет?

– Там много гадюк. Либо она их себе навоображала. А ее домик на ладан дышит. Надо его обложить пометом.

– Хорошая мысль, – одобрил Вуазне, – они боятся этого запаха. А она? С ней тяжело, но она молодец?

– Так часто бывает, если приходится защищать ребенка всем ветрам назло. Только вот почему она так его защищает? Найдите ответ общими усилиями. Поужинайте в “Трактире Брешь”. По мнению комиссара Бурлена, их кухня выше всяких похвал.

– “Брешь”? – удивленно переспросил Меркаде.

– Именно, лейтенант. Они назвали так ничейный участок земли между двумя деревнями, не обозначенный на карте. “Трактир Брешь”, часовня Брешь, башня Брешь.

– Плевали мы на эту башню, – проворчал Ноэль.

– Никогда ни на что мы не плевали, Ноэль. Ни на башню, ни на голубя, ни на Ретанкур. Помните?

Ноэль еле заметно кивнул, и вид у него был недовольный. Он все же сдал кровь для Ретанкур[3 - См. роман Фред Варгас “Вечность на двоих”.], когда возникла необходимость. Адамберг не терял, ну или почти не терял надежды хоть немного вправить ему мозги.

Он был обязан отдавать приказы – его работа, будь она неладна, в этом и состояла, и переложить ее на Данглара он не мог, но у него портилось настроение. Поэтому он не канителился, и вскоре все разошлись на обед – одни направились в буржуазное, роскошное и декадентское “Философское кафе”, другие – в непритязательный “Рожок игральных костей”, где жена грубияна хозяина, с трудом сдерживая ярость, безмолвно выполняла его команды, изобретая при этом самые невероятные сэндвичи. Патрона тут все звали Мюскаде. Вообще-то никто никак его не звал, по причине его крайней нелюдимости. Между двумя заведениями, расположенными друг напротив друга, бушевала классовая борьба. Рано или поздно это
Страница 21 из 22

закончится поножовщиной, предрекал Вейренк.

Адамберг посмотрел лейтенанту вслед – он-то понял про знак гильотины. Большой зал уже осветило апрельское солнце. В его лучах на темно-каштановой шевелюре Вейренка засверкали четырнадцать неестественно рыжих прядей.

– Тут я кое о чем подумал поутру, – бросил, уходя, Данглар, и его заговорщический тон не предвещал ничего хорошего. – Скажем так, мысли спросонья.

– Ну же, майор, давайте скорее, а то не успеете пообедать до отъезда.

– Я про эту историю с графом Прованским.

– Не понимаю.

– Я сказал вам, что Гильотен был врачом графа.

– Сказали.

– Так вот, в утренней дреме от графа Прованского я добрался потихоньку до графских и герцогских семейств.

– Везет вам, Данглар, – улыбнулся Адамберг. – Мысли спросонья нечасто бывают столь приятными.

– И я задумался об именах Амадея – оно редкое, согласитесь, – и Виктора. Так испокон веков называли герцогов савойских. Ну, я еще толком не проснулся, но я не буду утомлять вас сейчас перечнем всех Амадеев Савойских.

– Благодарю вас, майор.

– Но между 1630-м и 1796-м годами попадаются три Виктора-Амадея Савойских. Виктор-Амадей Третий воспротивился Революции, и в его герцогство ворвались удалые французские войска.

– И что из того? – устало спросил Адамберг.

– Ничего. Просто меня позабавило, что одного зовут Виктор, а другого Амадей.

– Прошу вас, Данглар, – сказал Адамберг, отлепляя очередную колючку, – бросьте вы свои завиральные идеи. А то мы с вами далеко не уедем.

– Понимаю, – сказал Данглар, помолчав.

Адамберг прав, подумал он, открывая дверь. Влияние комиссара просачивалось незаметно, как вода перед началом наводнения. С ним следовало быть начеку и держаться подальше от скользких берегов его реки.

Глава 12

Адамберг оставил при себе Жюстена, поручив ему записывать отчеты, приходившие из Бреши. Он включил громкую связь, и Жюстен забарабанил по клавиатуре компьютера, что он делал гораздо быстрее Адамберга, печатавшего двумя пальцами.

– Наш покойник женился на неотразимой Аделаиде двадцать шесть лет назад, – докладывал Мордан своим обычным невыразительным голосом. – Но сын переехал к ним, только когда ему исполнилось пять. Появление мальчика застало всех врасплох. Потом оказалось, что он провел почти все детство в специальном учреждении для детей с нарушениями психомоторики. Они употребляют другой термин, но смысл в этом. Короче, ребенок был не вполне нормальный.

– У Амадея почти ничего не сохранилось в памяти ни об этом времени, ни о самом заведении, – послышался на заднем плане бас Ретанкур. – Зато он помнит, например, уток, которым отрубали головы.

– То есть? – переспросил Жюстен, подняв голову и поправляя светлую прядь, которую он обычно зачесывал назад, что придавало ему вид довоенного отличника. – Вы сказали “утка”? Не “шутка”, и не “штука”, и не…

– Уток, – отрезала Ретанкур. – Им отрубали головы.

– Гильотина, – прошептал Адамберг.

– Комиссар, – продолжала Ретанкур, – не в обиду вам будет сказано, уткам всегда отрубают головы. Так уж повелось.

– Это могло произойти скорее на ферме, чем в клинике, – заметил Жюстен.

– Может, у них там проводились мероприятия, связанные с животными, – предположил Мордан, – сейчас это модно. Установить контакт, почувствовать свою ответственность, выполняя мелкие работы на свежем воздухе, задать корм, поменять воду.

– Для ребенка отсечение головы уткам – не безобидные “мелкие работы” на свежем воздухе, – сказал Адамберг.

– Он мог случайно это увидеть. Во всяком случае, малыш был явно не в себе. Как, впрочем, и сейчас, судя по всему.

– Что еще помнит Амадей?

– Холодную постель, вечно кричащую на него женщину. И практически ничего больше.

– Других детей с ним не было?

– Он помнит мальчика постарше, который водил его гулять. Амадей его обожал – наверняка какой-нибудь санитар. Кабинет их семейного врача находится в Версале, мы поедем туда с Вейренком. Ретанкур возьмет на себя Пеллетье, он сомнительный субъект.

На параллельной линии объявился Данглар:

– Нотариус Мафоре в Версале, я только что от него.

– Дался им всем этот Версаль.

– Версаль будет, конечно, попрестижнее Мальвуазина. Учитывая суммы, поставленные на карту, Мафоре выбрал солидную контору. Очень, кстати, красивое помещение, старинная деревянная отделка с пола до потолка, обюссонские гобелены, в том числе сцена охоты с парочкой непристойных деталей, как…

– Данглар, прошу вас, – оборвал его Адамберг.

– Извините. Нотариус еще не закончил оценку имущества, но предположительно речь идет о пятидесяти миллионах евро. Представляете? Раньше было еще больше, но Анри Мафоре вложил собственные средства в исследования откачки СО

и повторного использования отходов. В департаменте Крёз завершается строительство опытного завода, на котором должны испытать новые технологии. Благодетель и крупнейший ученый, нотариус все подтвердил. Год и пять месяцев тому назад он составил завещание.

– Ну, давайте, – сказал Адамберг, вынимая из кармана пиджака мятую сигарету.

Комиссар, якобы бросив курить, таскал сигареты у сына, засовывая их прямо в карман, где они гнулись и крошились, начиная новую жизнь на свободе.

– Все состояние отходит его сыну Амадею при условии, что он завершит строительство завода и проследит за вводом его в эксплуатацию. За исключением ста тысяч евро, завещанных Виктору, и пятисот – Селесте.

– Ну, с Селестой все ясно, – сказал Адамберг. – Но сто тысяч евро секретарю – редкое явление. Интересно, за какие такие заслуги он удостоен столь щедрого вознаграждения.

– Проблема в том, комиссар, что эти люди относятся к деньгам совершенно иначе, чем мы. За подобную сумму могут и убить.

– Убить Мафоре – да, но не учительницу математики.

– Разве что… – сказал Данглар, – план состоял в том, чтобы совершить до того еще одно убийство, сопроводив его тем же замысловатым знаком для отвода глаз. Тогда мы имеем дело с обычной ловушкой.

– Мне записывать? – спросил Жюстен. – Ведь это уже не отчет, а комментарии к нему.

Педантичность Жюстена была ценным качеством, и на его блестящие протоколы можно было полностью положиться, но ее маниакальная составляющая очень раздражала.

– Да, Жюстен, записывайте все, – приказал Адамберг. – А как Виктор или Селеста узнали бы о существовании Алисы Готье?

– Виктор знал ее лично, по Исландии, – ответил Данглар. – Что касается Селесты, то она, порывшись в вещах Мафоре, могла наткнуться на какую-нибудь переписку между ними. Если полицейские поверят в два самоубийства, тем лучше. Если их введет в заблуждение Исландия, тоже хорошо. А на худой конец останется причудливый знак, придуманный, чтобы сбить нас с толку. Замечательная работа, учитывающая логику полиции.

– Не исключено.

– Согласен, – поддакнул Жюстен. – Но записывать я это не буду, – уточнил он себе под нос.

– А как они узнали о завещании? – не уступал Адамберг.

– У Мафоре хранилась копия, – сказал Данглар. – Найти ее невозможно. Я разъединяюсь, комиссар, пойду закажу нам столики в ресторане. Кстати, я знаю, почему это место называют Брешь. К нашему расследованию это не имеет отношения, но, по-моему, любопытная история. А,
Страница 22 из 22

извините, Пеллетье – вот что важно. Он ничего не получит. То есть больше ничего. По предыдущему завещанию ему полагалось пятьдесят тысяч евро. Но, по словам нотариуса – он держится официально, но вполне доброжелательно и вообще отличается манерами старого дворянина, хотя я думаю, что приставка “де” в его фамилии была присвоена незаконно, поскольку все де Мар…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=19739840&lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Сноски

1

См. роман Фред Варгас “Уйди скорей и не спеши обратно”. (Здесь и далее – прим. перев.)

2

См. роман Фред Варгас “Заповедное место”.

3

См. роман Фред Варгас “Вечность на двоих”.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.