Режим чтения
Скачать книгу

Карл Шмитт сегодня читать онлайн - Ален де Бенуа

Карл Шмитт сегодня

Ален де Бенуа

Современная философская мысль

В последние годы мир стремительно меняется. На смену привычным реалиям и угрозам приходят новые: терроризм превращается в глобальный терроризм, война из преступления становится инструментом поддержки демократических процессов, национальный суверенитет больше не является правом – теперь это скорее привилегия, которую дарят или отнимают сильные мира сего. Политическая философия не успевает за теленовостями, а наше общество отчаянно нуждается в том, чтобы понять и осмыслить происходящие вокруг нас изменения. В своей книге Ален де Бенуа рассматривает идеи выдающегося мыслителя XX века Карла Шмитта для того, чтобы дать нам инструментарий, необходимый для анализа процессов, происходящих в мировой политике и в обществе.

Ален де Бенуа

Карл Шмитт сегодня

Посвящается Херонимо Молина Кано

Alain de Benoit

Carl Schmitt actuel

Guerre «juste» terrorisme еtat d’urgence «nomos de la terre»

еditions Krisis

Paris, 2007

© Alain de Benoist, 2007

Перевод с французского – Сергей Денисов

Карл Шмитт для России

Исследования Шмитта растут подобно приливу: сегодня они проводятся повсюду. В момент, когда Карл Шмитт умер, ему было посвящено не более 60 книг. А сегодня их больше 450. В наше время в мире каждый месяц выходит две-три книги о Шмитте. В то же время по миру распространяются его переводы. Полное собрание сочинений Шмитта публикуется сейчас даже в Пекине. А за последние годы один за другим прошло несколько международных коллоквиумов, посвященных его жизни и творчеству, – в Лос-Анджелесе, Бело Горизонте (Бразилия), Бейра-Интериор (Португалия), Варшаве, Буэнос-Айресе, Флоренции, Кракове, Уберландии (Бразилия) и т. д.

В России работы Шмитта переводятся уже не меньше десяти лет, и особенно большой вклад в это дело внесли Александр Фридрихович Филиппов и Юрий Коринец. В 2000 г. были переведены «Политическая теология» (1922), «Духовно-историческое состояние современного парламентаризма» (1923) и «Римский католицизм и политическая форма» (1923); «Диктатура» (1921) – в 2005 г.; «Левиафан в учении о государстве Томаса Гоббса» (1938) – в 2006 г.; «Теория партизана» (1963) – в 2007 г; «Порядок больших пространств в праве народов, с запретом на интервенцию для чуждых пространству сил» (1939), «Земля и море» (1942) и «Номос земли» (1950) – в 2008 г. Также на русском языке доступны объемные выдержки из «Понятия политического» (1932). Остается перевести, если говорить об основных произведениях, «Учение о конституции» (1928), «Легальность и легитимность» (1932), а также вторую «Политическую теологию» (1970).

Поэтому не будет преувеличением сказать, что Карл Шмитт вновь стал крайне актуальным. Но как объяснить его актуальность?

Прежде всего, она объясняется не чем иным, как актуальностью, то есть тем, что мысль Шмитта предлагает нам систему анализа и интерпретации, применимость которой снова и снова подтверждается на материале некоторых событий и некоторых тревожных тенденций современного мира. В этом отношении три сюжета привлекли особое внимание исследователей: распространение терроризма, введение законов об исключительном положении, упрощающем борьбу с терроризмом, и, наконец, развитие войны, отражающее это радикальное преобразование международного права.

В своей «Теории партизана» (1963) Шмитт обратился к фигуре нерегулярного бойца, который противопоставляет легальности публичной власти новые формы борьбы, которые в данных обстоятельствах считаются легитимными. Партизанская война, которую когда-то называли «малой войной», не прекращала свое развитие с XIX века, когда в Германии и Испании формировалось народное сопротивление войскам Наполеона. В эпоху деколонизации распространились герильи. Но сегодня эти асимметричные войны стали всеобщим явлением. Главные фигуранты конфликтов, развертывающихся сегодня в мире, – это уже не только государства, но и инфра- или пара-государственные образования, члены которых не носят униформы. И хотя государства всегда обличали партизан, называя их «террористами», сегодня именно террористы продолжают традиции партизан.

Различие между старыми и новыми партизанами связано с глобализацией. Терроризм также детерриториализировался. Карл Шмитт приписывал партизанам «теллурический» характер, который сегодня не обязательно связан с террористами. Последние сегодня зачастую уже не действуют в границах одного-единственного государства. Напротив, «планетарный терроризм» переходит из одной страны в другую: его полем действия стала вся Земля. Но в остальном террорист выказывает все те качества, что закреплялись Шмиттом за партизаном: нерегулярность, сильнейшую политическую ангажированность, обостренное чувство легитимности, радикальным образом противостоящей легальности, рассматриваемой в качестве несправедливости или учрежденного беспорядка. «В случае современного партизана, – писал Шмитт, – обе пары противоположностей (регулярно-нерегулярно, легально-нелегально) большей частью стираются и пересекаются».

«В дьявольском круге террора и антитеррора, – замечал он также, – подавление партизана часто является только отражением самой партизанской борьбы». Столкнувшись с нерегулярностью, государства и в самом деле вынуждены усвоить методы нерегулярной борьбы. Они должны пойти против своих законов, вводя чрезвычайные меры, например те, что были задействованы в США после терактов 11 сентября 2001 года (Patriot Act, создание лагеря в Гуантанамо, и т. д.).

Нам, конечно, известно, что в мысли Шмитта фундаментальную роль играет исключительное положение (или чрезвычайная ситуация). Исключительное положение, по Шмитту, является политическим эквивалентом чуда в теологии – внезапным событием, которое нарушает «естественные законы». Шмитт упрекает либеральных конституционалистов и сторонников юридического позитивизма в том, что они считают, будто политическая жизнь страны является вопросом лишь норм и правил, определенных Конституцией, и не понимают, что заранее определенные нормы не могут применяться к исключительному положению, по природе своей непредвиденному. Исключение невозможно предвидеть, как и средства, которые нужно будет использовать в исключительном случае. Только суверенная власть может их применить. Суверен – это тот, кто решает в исключительном положении (и о нем самом). И наоборот, если знаешь, кто принимает решения в исключительном положении, значит уже знаешь, где место суверенности.

Но, вопреки утверждениям, на которые сподобились некоторые авторы, это не означает, что Карл Шмитт является «отцом» исключительных мер, которые в западных странах тяготеют к ограничению публичных свобод и выстраиванию общества всеобщего надзора под предлогом борьбы с терроризмом. Действительно, исключение по определению должно быть исключительным, но сегодня о нем это можно сказать все меньше.

Развитие войны и международного права – другой сюжет размышлений. «Гуманитарные войны» позволяют нам сегодня понять, что войны превращаются в полицейские операции, нарушающие суверенитет государств. Карл Шмитт в точности предугадал то, как постепенно стираются все традиционные различия между тылом и фронтом, бойцами и гражданскими лицами, регулярными войсками и
Страница 2 из 18

нерегулярными, полицией и армией, внутренними делами и внешними. В конечном счете, в нашу эпоху, когда «горячий мир» пришел на смену «холодной войне», исчезает и сама граница между войной и миром: когда пушки умолкают, война продолжается средствами пропаганды и «переобучения». Таким образом, теряется из виду то, что целью войны является мир.

Работы Карла Шмитта, в частности «Поворот к дискриминационному понятию войны» (1938), позволяют понять то, что «гуманитарные войны», являющиеся дискриминационными, в значительной мере соответствуют возврату к «справедливой войне», как ее понимали средневековые теологи.

Определяя отношения между государствами, старое право народов (ius publicum europaeum), которое благодаря Вестфальскому договору положило конец религиозным войнам, трактовало войну в том смысле, что каждый ее участник имел основания отстаивать свое право: justus hostis (справедливый, то есть законный враг), а не justa causa (справедливое дело). Именно это позволяло удерживать войну в определенных границах, отсюда и значимость jus in bello (права на войне). Дискриминационная война, воскрешающая «справедливую войну» Средних Веков, – это война, на которой jus ad bellum (право на войну) берет, напротив, верх над jus in bello. Враг отныне – не противник, который в других обстоятельствах мог бы быть и союзником. Теперь это абсолютный враг. Представляемый дьяволом, преступником, олицетворением Зла, он воспринимается в качестве врага человеческого рода, с которым нужно не только сражаться – его необходимо уничтожить. В таком случае против него можно использовать любые средства – экономические санкции, бомбежки мирного населения и т. д., поскольку речь более не о том, чтобы вести с ним мирные переговоры, ведь допускается лишь безоговорочная капитуляция. Шмитт показывает, что идеологические и «гуманитарные» войны современности, дисквалифицирующие врага на моральном основании и не рассматривающие его в качестве противника, с которым воюют, предполагая при этом, что у него могут быть свои резоны, переняли эстафету у религиозных войн. Они отличаются той же безжалостностью и тотальностью.

Желая разработать новую теорию международного права, понимаемую в качестве «конкретного порядка», Шмитт в то же время понимал, что невозможно восстановить старое jus publicum europeum: в небытие ушел сам международный евроцентричный порядок, построенный на чисто государственных основаниях. Именно по этой причине он выступил за «опространствование» политических распрей, поддержав старый принцип «cujus regio, ejus religio» («чья земля, того и вера»). Отсюда его теория «Gro?raum» (большого пространства), заявленная уже в 1938 году – затем её будут яростно критиковать идеологи СС, особенно Вернер Бест и Райнхард Хён. Европа, как утверждал он, должна организоваться в виде большого пространства, чей естественный геополитический центр составляет немецкая империя, и выработать нечто равнозначное американской Доктрине Монро, в соответствии с которой США с 1823 года запрещают присутствие любых иностранных военных сил в северо- и южноамериканском пространстве. Шмитт выступал за «плюриверсум», то есть многополярный мир, а не «универсум», мир, объединенный под властью одной-единственной сверхдержавы. И эта альтернатива сегодня тоже как никогда актуальна.

Свою наивысшую форму эти взгляды обрели в великой книге, опубликованной в 1950 году, – в «Номосе земли в прав народов Jus Publicum Europaeum», в которой Шмитт задается вопросом о новом мировом порядке, который должен сложиться после распада ялтинской системы, в 1945 году пришедшей на смену вестфальской системе и евроцентричному порядку государств, учрежденному открытием Нового Света.

Однако некоторые авторы полагают, что в работах Шмитта можно найти и другие весьма актуальные наблюдения. Для определенного числа «левых шмиттеанцев», таких как Данило Дзоло, Шанталь Муфф, Гопал Балакришнан и многие другие, главная заслуга Шмитта в демонстрации того, что само понятие «либеральной демократии» является оксюмороном. Карл Шмитт, враждебно относившийся к парламентской либеральной демократии, которую он, подобно Доносо Кортесу, сводит к «вечным прениям», противопоставляет либерализм демократии, чем в определенной степени повторяет жест Руссо, особенно в том, как последний критиковал представительство. «Чем более демократия представительна, – писал он в своем категоричном тоне, – тем менее она демократична» («Духовно-историческое состояние современного парламентаризма», 1923). Представительство, будучи по природе своей олигархическим, в действительности, отчуждает суверенность народа. Шмитт же выступает за демократию плебисцитарного типа, то есть за прямую демократию участия. По его словам, в демократическом обществе решения правителей должны выражать волю управляемых. Именно такое отождествление является отличительным признаком демократии. Голосование (или «одобрение») – не более, чем средство ее проверки. С другой стороны, демократический принцип – это не свобода, а равенство: граждане могут обладать разными способностями, но в качестве граждан они политически равны.

Другие же считают, и не без оснований, что противопоставление Карлом Шмиттом Земли и Моря может помочь в понимании глубинной природы эпохи постмодерна, которую Зигмунд Бауман определил как «жидкую современность». В 1942 году в своей небольшой книге «Земля и море» Шмитт и в самом деле разработал диалектику теллурического и морского, выводы которой весьма многозначительны. Политика предполагает границу, то есть она относится к Земле. Тогда как Море не знает границ, ему известны потоки и течения. Оно относится к торговле и экономике. Теллурическая логика и морская логика обнаруживаются в геополитике – в секулярных столкновениях океанских держав (вчера это была Великобритания, а сегодня – США) и континентальных (Европа и Россия).

Наконец, важно подчеркнуть, что различие друга и врага, являющееся подлинным лейтмотивом мысли Шмитта, отсылает не только к возможной угрозе. Оно является тем, что конкретно учреждает политическое существование народа. Народ предполагает наличие содержательной идентичности, разделяемой таким образом, что члены политического сообщества должны ощущать, что в случае необходимости они будут готовы сражаться и умереть за сохранение бытия этого народа. То есть гражданское и политическое сообщество должны совпадать. Начало Конституций покоится не в общественном договоре, а в воле народа, существующего в качестве политического сообщества, желающего выступить учреждающей властью, чтобы определить конкретную форму своего коллективного существования.

Несмотря на критику, которой Карл Шмитт, конечно, продолжает подвергаться, именно по всем этим причинам, которые мы здесь кратко перечислили, он по праву остается тем, кого многие большие умы из самых разных сфер знания считают «последним великим классиком» (слова Бернарда Вильмса), равным Макиавелли, Гоббсу, Локку и Руссо.

Ален де Бенуа

Введение

В последние годы было опубликовано много работ, посвященных реальному или предположительному влиянию американского философа немецкого происхождения Лео Штрауса (1899–1973 гг.) на американские «неоконсервативные» круги[1 - См., в
Страница 3 из 18

частности: Shadia B.Drury, Leo Strauss and the American Right, St. Martin’s Press, New York, 1997 (2 ed.: MacMillan, New York, 1999). Работы того же автора: Political Ideas of Leo Strauss, MacMillan, London, 1998; «Leo Strauss et i neocoservatori» // Iride, Bologna, XVII, 42, май-август 2004, pp. 291–301; «La sponda Americana: un modello politico? Sterminare il nemico. Leo Strauss e Carl Schmitt» // Il Ponte, 2005, 2–3, p. 103–117. Однако лучшим исследованием влияния Штрауса в США остается сборник Кеннет Л. Дойч и Джона А. Мерли: Kenneth L. Deutsch, John A. Merley (ed.), Leo Strauss, the Straussians, and the American Regime, Rowman & Littlefield, 1999. Тезис о влиянии Лео Штрауса на неоконсерваторов был также недавно подхвачен Анн Нортон, которая излагает его в более общем и даже упрощенном виде: Ann Norton, Leo Strauss and the Politics of American Empire, Yale University Press, New Haven, 2004 (французский перевод: Leo Strauss et la politique de l’empire american, Denoёl, Paris, 2006). См. также: Benjamin Barber, «Among the Straussians» // New York Review of Books, New York, 14 апреля 1988; Alfons S?llner, «Leo Strauss. German Origin and American Impact» // Peter Kielmansegg, Horst Mewes, Elisabeth GlaserSchmidt (ed.), Hannah Arendt and Leo Strauss, Cambridge, 1995, pp. 121137; William Pfaff, «The Long Reach of Leo Strauss» //International Herald Tribune, New York, 25 мая 2003. Взвешенную оценку см. в статье Эдварда Скидельски: Edward Skidelsky, «No More Heroes» // Prospect, London, март 2006, pp. 34–37.]. Согласно часто озвучиваемому мнению, именно благодаря знакомству с произведениями Штрауса и их чтению большинство неоконсерваторов убедились в превосходстве демократии, которая, с их точки зрения, мало чем отличается от капиталистической системы, в «универсальной» значимости отстаиваемых ими принципов, а также в необходимости их распространения по всему миру – если понадобится, то и силой. Так, Ален Франшон и Даниэль Верне указывают, что «передаваясь по наследству или через тонкие капилляры влияния […], философия Штрауса послужила неоконсерватизму теоретическим субстратом»[2 - Alain Franchon, Daniel Vernet, «Le Stratege et le philosophe» // Le Monde, Paris, 16 апреля 2003. См. также: Heinrich August Winkler, «Wenn die Macht Recht spricht» // Die Zeit, 18 июня 2003 г.]. Предполагается, что мысль Штрауса стала «фоном» для деятельности сторонников Джорджа Буша-младшего. Доказательством этому выступает критика релятивизма, утвердившаяся в его окружении, частое использование им моральной терминологии, упор на «ценности» и т. д.

Считается, что это влияние сказалось – при посредничестве, в частности, таких персон, как Аллен Блум, Харви Мансфилд, Генри Джаффа или Альберт Уолслеттер, – на Поле Д. Вольфовице, Уильяме Кристоле, Роберте Кагане и Дональде Рамсфелде (все они – члены «Project for the New America Century», «Проекта “За новый американский век”»), а также на таких разных людях, как Уильям Беннетт, Элиот Абрамс, Ричард Перл, Майкл Новак, Норман Подгорец, Дик Чейни, Майкл Ледин, Чарльз Краутхаммер, Гэри Шмитт, Залмай Хализад, Ален Кэйес, Фрэнсис Фукуяма, Джон Эшкрофт, Сэмюэль Хантингтон, Кларенс Томас, Роберт Борк, Леон Касс, Харви Мансфилд, Льюис Либби и т. д. Также указывают на «штраусианские» фонды, например «Lynde» и «Harry Bradley Foundation».

На интеллектуальное родство между Лео Штраусом и основными представителями или сторонниками современного американского правительства иногда ссылались и отдельные неоконсерваторы[3 - См.: Carnes Lord, «Thoughts on Strauss and Our Present Discontents» // Kenneth L. Deutsch, John A. Merley (ed.), Leo Strauss, the Straussians, and the American Regime, Rowman & Littlefield, op.cit.; Steven Lenzner, William Kristol, «What Was Leo Strauss Up To?» // The Public Interest, Washington, осень 2003.].

Но в то же время оно оспаривалось, и не только потому, что Лео Штрауса, конечно, нельзя считать ответственным за политику, проводимую некоторыми из его учеников и читателей, тем более, что в любом случае никто не может сказать, как он сам бы отнесся к сегодняшнему курсу Белого дома, но и потому, что его политическая мысль, по природе своей философская, по многим основным вопросам заметно отличается от неоконсервативной идеологии[4 - См., в частности, анализ Кэрол Уайльдмайер: Carol Wildmaier, «Leo Strauss est-il neoconservateur? Lepreuve des textes» // Esprit, Paris, ноябрь 2003, рр. 23–38. Уайльдмайер ставит под вопрос то, что мысль Штрауса можно было бы уподобить некоей политической теории или что она является мыслью определенной культуры (например культуры американской демократии). По ее словам, штраусианская этика – «это этика не политики, а мысли», то есть, если говорить точнее, строго философской мысли. Подчеркивая заодно то, что неоконсерваторы употребляют термин «ценности» совершенно не так, как Лео Штраусс, она утверждает, что «окрашенные в оптимистические тона мессианизм неоконсерваторов в мысли Штрауса совершенно отсутствует», а «выделение “оси Зла” является по своему смыслу, что бы мы ни думали, абсолютно анти-штраусианским жестом». Она приходит к выводу, что «неоконсервативная интерпретация идей Штрауса вообще не является интерпретацией: речь идет ни больше ни меньше как о предательстве» (p. 36), поскольку «предметом Штрауса является не политика, а философия» (p. 38). См. также: Laurence Berns, «Correcting the Record on Leo Strauss» // Political Science and Politics, XXVIII, 4, декабрь 2003, pp. 54–57; Thomas G. West, «Que dirait Leo Strauss de la politique etrangere americaine?» // Commentaire, Paris, весна 2004, pp. 71–78; Marc Lilla, «Leo Strauss: The European» // The New York Review of Books, New York, 21 октября 2004, рр. 58–60: в этой статье Марк Лилла утверждает, что в окружении Джорджа Буша-младшего меньше «штраусианцев», чем их было в администрации Рональда Рейгана и Джорджа Буша-старшего. Стоит посмотреть и две других сравнительно недавних оценки: Heinrich Meier, «Pourquoi Leo Strauss? Heurs et malheurs de lecole pour la vie philosophique» // Commentaire, лето 2006, рр. 307–331; и особенно: Daniel Tanguay, «Neoconservatisme et religion democratique. Leo Strauss et l’Amerique» // ibid., pp. 315–324. Последний автор пишет: «Неправильно было бы считать, будто темы Штрауса были безо всяких изменений перенесены в политический неоконсервативный дискурс. Их политическая адаптация была сложной задачей, потребовавшей существенно перекроить эти темы, что в отдельных случаях привело к искажению их исходного смысла» (p. 317). «Чрезмерная политизация Штрауса его американскими учениками и неоконсерваторами, – добавляет он, – грозит скрыть направление движения мысли Штрауса» (p. 322).]. Дочь Штрауса решительно отвергает идею, будто ее отец мог когда-либо быть «мозгом неоконсервативных идеологов, которые контролируют внешнюю политику США»[5 - Jenny Strauss Clay, «The Real Leo Strauss» // The New York Times, New York, 7 июня 2003.]. Лео Штраус, философ, известный своим антиисторицизмом[6 - Обсуждение антиисторицизма Штрауса см. в: Claes G. Ryn, «History and the Moral Order» // Francis Canavan (ed.), The Ethical Dimension of Political Life, Duke University Press, Durham, 1983; Paul Gottfried, The Search for Historical Meaning, Northern Illinois University Press, DeKalb, 1986.], в своих книгах никогда не обращался к международным вопросам, да и вообще редко высказывался по актуальным темам. Впрочем, наша цель не в разрешении этого вопроса. Скорее мы хотим оценить то, как начиная с 2003 года развивалась полемика, в которой в контексте обсуждения деятельности неоконсерваторов были тесно связаны имена Лео Штрауса и Карла Шмитта.

Эта полемика, поводом для которой послужила тридцатилетняя годовщина смерти Лео Штрауса, была, по существу, направлена на дискредитацию неоконсервативных кругов, учителем которых якобы как раз и является Штраус, который, как утверждалось, поддерживал взгляды, автором которых считается Шмитт. Общая идея заключалась в том, что Шмитт является «нацистским» мыслителем, а Штраус, как подельник Шмитта, идя по его стопам, распространял те же самые «нацистские» идеи в Америке, тогда как окружение Джорджа Буша, на которое повлияла мысль Штрауса, связывается, таким образом, через его посредство с идеями Шмитта, то есть с нацизмом. Этот карикатурный тезис часто сопровождался чуть ли не
Страница 4 из 18

конспиративным изображением мысли Штрауса, которая, утверждалось, приводится в движение «эзотерическими» соображениями и вдохновляется стратегиями, нацеленными на то, чтобы поставить рядом с властью более или менее циничных «советников-философов», преследующих тайные цели. Таким образом, Лео Штрауса можно было обвинить в том, что он рекомендует политикам использовать ложь и двуличие, полагая, что истина должна быть доступна только элите, что позволило разоблачить его как «фашиста» (Глен Йеден). В любом случае, речь шла о том, чтобы применить некоторые формы критики, мишенью которой по причине своего компромисса с нацистским режимом (1933–1936 гг.) стал Шмитт, чтобы дискредитировать Лео Штрауса, а через него – и всех его предполагаемых учеников, поскольку всех их теперь можно подозревать в «нацистских» мнениях или практиках.

Этот тезис сначала получил выражение в широкой прессе благодаря нескольким независимым друг от друга авторам[7 - См.: James Atlas, «A Classicits’s Legacy: New Empire Builders» // The New York Times, New York, 4 мая 2003; Seymour Hersh, «Selective Intelligence» // The New Yorker, New York, 12 мая 2003. См. также три статьи, появившиеся несколькими годами раньше: Hiram Caton, «Explaining the Nazis. Leo Strauss Today» // Quadrant, октябрь 1986, pp. 61–65; Jacob Weisberg, «The Cult of Leo Strauss. An Obscure Philosopher’s Washington Disciple» // Newsweek, 3 августа 1987; Brent Staples, «Undemocratic Vistas: The Sinister Vogue of Leo Strauss» // The New York Times, 28 ноября 1994.], а затем стал развиваться систематически, послужив основанием для еще более острой полемики в кругах, близких к весьма спорной личности – Линдону Б. Ларушу[8 - Чтобы успешнее «нацифицировать» американские неоконсервативные круги (применяя тот самый метод, который Лео Штраус называл «reductio ad hitlerum», «редукцией к Гитлеру»), сторонники Ларуша не брезговали самыми экстравагантными заявлениями, выбирая порой не просто оскорбительные, но и прямо бредовые выражения. Так, Барбара Бойд в тексте под названием «Карл Шмитт, серый кардинал Дика Чейни» (Barbara Boyd, «Carl Schmitt, Dick Cheney’s Eminence Grise» // Executive Intelligence Review, 6 января 2006) представляет Карла Шмитта как теоретика «абсолютного врага» и автора книг, продвижение которых было якобы организовано «бандой банкиров-заговорщиков». Она утверждает, что «тесные отношения между Карлом Шмиттом и Лео Штраусом […] наводят на ту мысль, что поддержка Диком Чейни F?hrerprinzip’а – не совпадение» (sic), а «произведения Шмитта оказались весьма полезными для грязной работы, проведенной в 1970 годах Джорджем Шульцем и Генри Киссинджером, свергнувшими правительство Альенде в Чили»! В другом тексте, опубликованном несколькими месяцами ранее («Leo Strauss y Carl Schmitt, el jurista de Hitler» // EIR – Resumen ejecutivo, март 2005), она вполне серьезно утверждала, что работы Шмитта «в значительной степени финансировались на международном уровне штраусианцами Фонда Линда и Гарри Брэдли». Называя Карла Шмитта одновременно «интеллектуальным крестным отцом Штрауса» и «Ганнибалом Лектером современной политики» (sic), она дошла до того, чтобы характеризовать Александра Кожева в качестве «идеолога всемирного фашизма». Первый текст Барбары Бойд был перепечатан в брошюре, опубликованной в январе 2006 года (и нацеленной на то, чтобы оспорить назначение Сэмюэля Алито в Верховный суд): Cheney’s «Schmittlerian» Drive for Dictatorship. Children of Satan IV, Lyndon LaRouche PAC, Leesburg, 2006. В своем издании «Executive Intelligence Review» Линдон Б. Ларуш сам утверждает, что Дик Чейни и Пол Вольфовиц – «фашисты», а «Штраус с Кожевым открыто защищали ту же фашисткую философию, что и Карл Шмитт, учитель Штрауса», и т. д.]. Затем его можно было встретить в самых разных контекстах. Особенно примечательна статья бывшего декана факультета политических наук «New School for Social Research» Алена Вольфа «Фашистский философ помогает нам понять современную политику» («A Fascist Philosopher Help Us Understand Contemporary Politics»), вышедшую в 2004 году в издании «The Chronicle of Higher Education». Вольф пишет о том, что для понимания современной политики республиканской партии нужно знать не только Лео Штрауса, но и Карла Шмитта. В статье с удивлением отмечается интерес, проявляемый к мысли Шмитта многими современными авторами, причисляемыми к левым. Затем он заверяет нас в том, что в США «гораздо больше пропитались шмиттовской концепцией консервативные политики, а не либералы», а «шмиттовский способ мыслить политику покорил современный Zeitgeist, в лоне которого расцвел республиканский консерватизм»[9 - The Chronicle of Higher Education, Washington, 2 апреля 2004.].

Ссылаясь, со своей стороны, на комментарии к книге Карла Шмитта «Понятие политического», составленные Лео Штраусом в начале тридцатых годов, Анн Нортон пишет: «Штраус – более чем благожелательный читатель “Понятия политического”. Как полагал сам Шмитт, Штраус понял эту книгу лучше всех остальных, возможно даже лучше, чем ее понимал сам автор. В своей работе последний впоследствии использовал интерпретации этой книги, предложенные Штраусом. А Штраус включит отдельные составляющие работы Шмитта в собственную критику либерализма»[10 - Leo Strauss et la politique de lempire americain, op. cit., pp. 49–50. Критику книги Анн Нортон см. в: Peter Berkowitz, New York Post Online Edition, 3 октября 2004. Как и многие другие авторы, Берковиц нашел в этой книге много фактических ошибок. Она также подчеркивает ее поверхностность и неспособность автора доказать выдвигаемые тезисы.]. Шадиа Б. Друри также представляет Лео Штрауса в качестве того, кто якобы «радикализировал» (sic!) тезисы Шмитта[11 - Leo Strauss and the American Right, op. cit., pp. 65–97 («Strauss’s German Connection: Schmitt und Heidegger»).]. Себастьен Фат, рассуждая о Лео Штраусе, также упоминает «его профессора и единомышленника Карла Шмитта»[12 - Sebastien Fath, Dieu benisse l’Amerique. La religion de la Maison-Blanche, Seuil, Paris, 2004, p. 206.]. Стэнфорд В. Левинсон, профессор Университета Техаса уверяет, что Карл Шмитт – подлинный вдохновитель политики администрации Буша[13 - Daedalus, лето 2004.]. Можно было бы привести множество других примеров.

Все эти утверждения, наводящие на мысль, что Шмитт и Штраус, по сути, думали совершенно одинаково, так что Шмитт сегодня – это «тайный учитель» Белого дома, стремятся лишь перещеголять друг друга в броскости и одновременно неправдоподобии. Их озвучивают авторы, которые подчас знакомы с мыслью Штрауса весьма и весьма поверхностно, а мысль Шмитта, похоже, не знают вовсе[14 - Себастьен Фат не без оснований пишет, что «президент Буш-мл. сам, вероятно, не прочел ни строчки из Штрауса» (op.cit., p. 219). Не слишком боясь ошибиться, можно предположить, что он также не прочел ни одной строчки Карла Шмитта. Питер Серк, в свою очередь отмечает, что было бы явной ошибкой предполагать, что, «если кто-то приводит аргументы, аналогичные шмиттовским, значит Шмитт на него оказал влияние напрямую или косвенно, пусть даже какими-то сложными, неявными или заговорщицкими путями» (Peter Sirk, Carl Schmitt, Crown jurist of the Third Reich. On Preemptive War, Military Occupation, and World Empire, Edwin Mellen Press, Lewiston, 2005, p. 35). К тем же выводам приходит Шанталь Муфф (Chantal Mouffe, One the Political, Routledge, Abingdon, 2005, pp. 77–80). См. также: Linda S. Bishai, Andreas Behnke, War, Violence, and the Displacement of Political, Townson University, Townson [Maryland], 2005; James O’Connor, Exceptions, Distinctions, and Processes of Identification: The “Concrete Thought” of Carl Schmitt and US Neoconservatism as Seen through Readings of Kenneth Burke and Jacques Derrida, диссертация, Helsinki University, Helsinki, 2006.]. Прежде всего, ничто не доказывает, что произведения Шмитта когда-либо действительно читались в американских неоконсервативных кругах[15 - Напомним, что работы Карла Шмитта были переведены на английский сравнительно недавно. Вот список в
Страница 5 из 18

хронологическом порядке: The Concept of the Political, Rutgers University Press, New Brunswick, 1976 (2 ed.: University of Chicago Press, Chicago, 1996); Political Theology. Four Chapters on the Concept of Sovereignty, MIT Press, Cambridge, 1985 (2 ed.: University of Chicago Press, Chicago, 2005); The Crisis of Parliamentary Democracy, MIT Press, Cambridge, 1985; Political Romanticism, MIT Press, Cambridge, 1986; «The Plight of European Jurisprudence» // Telos, New York, 83, лето 1990, pp. 35–70; The Leviathan in the State of Thomas Hobbes. Meaning and Failure of a Political Symbol, Greenwood Press, Westport, 1996; Roman Catholicism and Political Form, Greenwood Press, Westport, 1996; The Tyranny of Values, Plutarch Press, Washington, 1996; Land and See, Plutarch Press, Washington, 1997; State, Movement, People. The Triadic Structure of the Political Unity, Plutarch Press, Corvallis, 2001; The «Nomos» of the Earth in the International Law of the «Jus Publicum Europaeum», Telos Press, New York, 2003; Legality and Legitimacy, Duke University Press, Durham, 2004; On the Three Types of Juristic Thought, Praeger Publ., Westport, 2004; «Theory of the Partisan. Intermediate Commentary on the Concept of the Political» // Telos, New York, 127, весна 2004, pp. 11–78 (другой англ. перевод: «Theory of the Partisan. A Commentary / Remark on the Concept of the Political» // The New Centennial Review, East Lansing [Michigan], IV, 2004, 3); War/Nonwar? A Dilemma, Plutarch Press, Corvallis, 2005. С другой стороны, известно, что определенная часть англосаксонских «шмиттеанцев» относится к левому лагерю, о чем свидетельствуют статьи в нью-йоркском журнале «Telos» (основанном в шестидесятых годах американскими учениками Теодора В. Адорно и Макса Хоркзамейра, основоположников Франкфуртской школы), а также работы таких авторов, как Джозеф У Бендерски, Эллен Кеннеди, Гэри Л. Ульмен, Шанталь Муфф, Гопал Балакришнан и др.]. Ален Вольф и другие авторы совершают весьма типичную ошибку, чреватую множеством последствий: они считают, что, раз Карл Шмитт всю жизнь критиковал либерализм, значит неоконсерваторы могли бы вполне естественным образом поддержать эту критику и воспользоваться ею. Но нельзя забывать о том, что термин «либерализм» в Европе и в США имеет совершенно разное, если не противоположное, значение. То, что европейцы называют «либерализмом», на самом деле намного ближе к тому, что в Америке считают «консерватизмом», а не к тому, что там обозначают термином «либерализм». Для Шмитта, как и для большинства других авторов континентальной Европы, «консерватизм» предполагает поддержку государства и пессимистическую концепцию человеческой природы, тогда как «либерализм» определяется верой в прогресс, поддержкой идеологии прав человека, доверием к системе свободной торговли, убежденностью в превосходстве рынка, индивидуалистическим подходом к социальности и т. д. (все это Шмитт критикует). С европейской точки зрения, крупнейшими теоретиками либерализма являются Джон Локк и Адам Смит, а наиболее либеральные современные политики – это Рональд Рейган, Маргарет Тэтчер и… Джордж Буш. Иными словами, в Европе «либеральное» противопоставляется «социальному», тогда как в США «либералы» – это, напротив, те, кто поддерживают социальную деятельность государства. Поэтому, когда Ален Вольф, к примеру, пишет, что «важнейший урок, преподаваемый нам Шмиттом, состоит в том, что различие между консерваторами и либералами относится не только к тем политическим курсам, которые они рекомендуют использовать, но и к самому смыслу политики. ведь либералы видят в политике средство, а консерваторы – цель»[16 - Art. cit.], он вводит читателей в серьезное заблуждение (одновременно доказывая, что ничего не понял в Шмитте). Ту же самую ошибку допускает Анн Нортон, когда пишет: «Лео Штраус присоединился к Карлу Шмитту и Александру Кожеву в их критике либерализма и либеральных институтов»[17 - Op. cit., p. 115.], предполагая, что эти авторы боролись с идеологией, которую американцы располагают на левой стороне политической шахматной доски, тогда как в Европе она расположена справа. Совершенно справедливого замечания Фрэнсиса Фукуямы – «[американские] неоконсерваторы вовсе не хотят защищать тот порядок, который основан на иерархии, традиции и пессимистическом понимании человеческой природы»[18 - The Wall Street Journal, New York, 24 сентября 2002.], – достаточно, чтобы констатировать их отличие от направления мысли Карла Шмитта, для которого, повторим, «пессимистическая» концепция человеческой природы оказывается одним из краеугольных камней его системы.

Шмитт, на самом деле, настолько далек от «консерватизма» в американском смысле этого термина, что даже ставит понятие частной собственности в центр той «морально-экономической полярности», которую он специально разоблачает, поскольку, по его мысли, она наиболее чужда сущности политики. Он пишет: «Все либеральные понятия характерным образом движутся между моралью (духом) и экономикой (делами), поэтому, проистекая из этих двух противоположных полюсов, они стремятся уничтожить политическое […] Центр сферы занят понятием частной собственности, всего лишь антиномичными проявлениями которого являются эти полюса – этическое и экономическое»[19 - Carl Schmitt, La notion de politique, Flammarion, Paris, 1992, p. 116.]. Следовательно, наиболее благожелательный вывод, к которому можно прийти, состоял бы в том, что Анн Нортон и сама не прочла ни строчки из Карла Шмитта[20 - Это можно заметить и на стр. 155, где она представляет Шмитта в виде некоего апологета военных ценностей (или военной концепции жизни), что прямо противоположно его мысли. Она пишет: «С точки зрения Карла Шмитта, как и некоторых учеников Лео Штрауса, война представляется той деятельностью, которая наделяет жизнь серьезностью [.] В равной мере война способна возродить добродетель. Без войны легко утратить героизм и смелость, мужество и самоотверженность» и т. д. В действительности, все обстоит прямо противоположным образом. Например, Шмитт полностью отвергает взгляды молодого Эрнста Юнгера, его «агонистическую» концепцию существования, его эстетическое – в какой-то мере – восприятие войны. С точки зрения Шмитта, война не обладает никакой внутренней ценностью. Она – лишь средство достижения определенной политической цели или восстановления мира.].

Какие в действительности были отношения между Лео Штраусом и Карлом Шмиттом? Документов по этому вопросу немного, а их связь всегда была скорее напряженной. К тому же, она ограничена небольшим промежутком времени. В 1932 году Штраус стал одним из первых комментаторов второго издания книги Шмитта о понятии политического[21 - Carl Schmitt, Der Begriff des Politischen. Mit einer Rede ?ber das Zeitalter der Neutralisierung und Entpolitisierungen, Duncker u. Humblot, M?nchen-Leipzig, 1932. Речь идет о пересмотренном издании. Первое издание датируется 1928 годом, а ему предшествовал первый вариант с текстом лекции, прочитанной в Берлине 10 мая 1927 года (Archiv f?r Sozialwissenschaft und Sozialpolitik, LVIII, 1 сентябрь 1927, рр. 1-33).]. В этом комментарии не было никакого безоговорочного одобрения. Речь, напротив, шла о критической оценке, пусть даже эта критика была выражена в предельно вежливой форме. В своем комментарии[22 - Leo Strauss, «Anmerkungen zu Carl Schmitt, “Der Begriff des Politischen” (1932)» // Archiv f?r Sozialwissenschaft und Sozialpolitik, T?bingen, LXVII, 6, август-сентябрь 1932, рр. 732–749; текст включен в книгу: Leo Strauss, Hobbes’ politische Wissenschaft (Luchterhand, Neuwied, 1965, pp. 161–181, последнее издание: Hobbes’ politische Wissenschaft und zugeh?rige Schriften – Briefe [=Gesammelte Schriften, vol. 3], J.-B. Metzler, Stuttgart-Weimar, 2001, pp. 217–242), а также в книгу Гейнриха Майера (см. сноску 23). Английский текст «Comments on Carl Schmitt’s “Der Begriff des Politischen”» был включен в издание: Leo Strauss, Spinoza’s Critique of Religion, Schocken Books, New York, 1965, pp. 331–351, а затем в: Leo Strauss, An Introduction to Political Philosophy, Wayne State University Press, Detroit, 1989. Можно отметить, что предлагаемое Штраусом прочтение книги Шмитта существенно отличается от того прочтения, которое в те же годы в своей
Страница 6 из 18

диссертации по международному праву «Понятие политического и теория международных распрей» предложил Ганс Моргентау (Hans Morgenthau, La notion du politique et la theorie des differends internationaux, Librarie du recueil Sirey, Geneve, 1933). По этому вопросу см.: Hans-Karl Pichler, «The Weberian Legacy. The Godfathers of “Truth”: Max Weber and Carl Schmitt in Morgenthau’s Theory of Power Politics» // Review of International Studies, Cambridge, XXIV, 2, апрель 1998, pp. 185–200. Martti Koskenniemi, «Carl Schmitt, Hans Morgenthau, and the Image of Law in International Relations» // Michael Byers (ed.), The Role of Law in International Politics. Essays on International Relations and International Law, Oxford University Press, Oxford, 2000, pp. 17–34 (этот текст затем был переработан и под заглавием «Out of Europe: Carl Schmitt, Hans Morgenthau, and the Turn to “International Relations”» вошел в издание: Martti Kosken-niemi, The Gentle Civiliser of Nations. The Rise and Fall of International Law 1870–1960, Cambridge University Press, Cambridge, 2001, pp. 413509.]

Штраус упрекает Шмитта в том, что тот остается «в рамках либерализма» именно тогда, когда претендует на его радикальную критику, а также в непонимании того, что именно Гоббс – с его точки зрения, самый главный антиполитический мыслитель – «заложил основания либерализма», что обусловлено не чем иным, как индивидуалистическими посылками его учения. Впрочем, он дает понять, что истинные основания позиции Шмитта по отношению к либерализму связаны с его католицизмом. Эти замечания заставляют Карла Шмитта переписать некоторые части книги[23 - Третье издание «Der Begriff des Politischen» вышло в свет в 1933 году. Версия 1932 года была переиздана в 1963 году с предисловием и тремя дополнительными «корролариями». Именно эта версия потом постоянно переиздавалась (13-е издание вышло в 2002 году). Различные версии произведения, так же как текст Штрауса, стали предметом исчерпывающего исследования, проведенного Гейнрихом Майером (Heinrich Meier, Carl Schmitt, Leo Strauss und der “Begriff des Politischen”. Zu einem Dialog unter Abwesenden. Mit Leo Strauss Aufsatz ?ber den “Begriff des Politischen” und drei unver?ffentlichten Briefen an Carl Schmitts aus den Jahren 1932-33, J.-B. Metzler, Stuttgart, 1998, второе дополненное издание: J-B. Metzler, Stuttgart-Weimar, 1998; французский перевод: Carl Schmitt, Leo Strauss et la notion de politique. Un dialogue entre absents. Suivi du commentaire de Leo Strauss sur “La notion de politique” et de trois lettres inedites a Carl Schmitt des annees 1932-33, Julliard-Commentaire, Paris, 1990; английский перевод: Carl Schmitt and Leo Strauss. The Hidden Dialogue. Including Strauss’s Notes on Schmitt’s “Concept of the Political” and Three Letters from Strauss to Schmitt, University of Chicago Press, Chicago, 1995). Помимо текста Лео Штрауса в книгу включены три ранее не издававшихся письма, адресованных Карлу Шмитту в 1932–1933 гг. Во Франции помимо версии, включенной в книгу Гейнриха Майера, текст Штрауса известен также в переводе Жана-Луи Шлегеля, который был издан в виде приложения к работе: Carl Schmitt, Parlementarisme et democratie (Seuil, Paris, 1988, pp. 187–214).]. В последнем издании он признает, что решил переформулировать некоторые из своих понятий и внести исправления под влиянием критики, высказанной Лео Штраусом, которого он, впрочем, числит всего лишь «внимательным читателем» своих произведения[24 - La notion de politique, op. cit., pp. 183, 186.].

В том же самом 1932 году Карл Шмитт написал письмо, рекомендующее Лео Штрауса к получению стипендии (fellowship) в «Фонде Рокфеллера», – эта стипендия позвоила ему продолжить образование во Франции и в Англии, пока он не эмигрировал окончательно в 1937 году в США (где начиная с 1949 года стал преподавать политическую философию в Чикагском университете). Известно, что Гейнрих Майер опубликовал текст трех писем, направленных Шмитту Лео Штраусом в период между 13 марта 1932 года и 10 июлем 1933 года. В первом из них Штраус благодарит Карла Шмитта за оказанную ему помощь, ограничиваясь вежливым выражением уважения к его трудам, и это, разумеется, самое меньшее, что он мог сделать для того, кому он был тогда столь многим обязан. Во втором письме, датированном 4 сентября 1932 года, он уточняет критические положения, вошедние в его статью. В третьем он спрашивает Шмитта о проекте критического издания произведений Гоббса, в котором он, по его словам, хотел бы участвовать. Этот проект так и не был начат. Шмитт не ответил на последнее из этих писем, и у нас нет текста его ответа на два других, если даже предполагать, что на них он отвечал. Ни о какой иной переписке двух этих людей не известно, хотя и возможно, что Штраус писал еще один раз Шмитту в 1934 году. Отношения Лео Штрауса и Карла Шмитта не получили особого развития. Карл Шмитт, который в 1932–1933 годах мог быть знаком только с первой частью работы Штрауса о Гоббсе, а также с его критикой Спинозы, вышедшей в 1931 году, ограничится тем, что укажет его имя в своей книге о «Левиафане», выпущенной в 1938 году[25 - Der Leviathan in der Staatslehre des Thomas Hobbes. Sinn und Fehlschlag eines politischen Symbols, Hanseatische Verlagenschaft, Hamburg, 1938 (последнее издание: Hohenheim, K?ln-L?venich, 1982, см. pp. 20–21; фр. перевод: Le Leviathan dans la doctrine de lEtat de Thomas Hobbes. Sens et echec d’un symbole politique, Seuil, Paris, 2002). (Русский перевод: Карл Шмитт. Левиафан в учении о государстве Томаса Гоббса. СПб.: «Владимир Даль», 2006.)]. Тогда как Штраус впоследствии вообще не опубликует ни одного текста о Шмитте[26 - Об отношениях между Шмиттом и Штраусом см.: Paul Gottfried, «Schmitt and Strauss» // Telos, New York, 96, лето 1993, рр. 167–176; John P McCormick, «Fear, Technology, and the State. Carl Schmitt, Leo Strauss and the Revival of Hobbes in Weimar and National Socialist Germany» // Political Theory, XXII, 1994, 2, pp. 619–652; Robert Howse, «From Legitimacy to Dictatorship – and Back Again. Leo Strauss’s Critique of the Anti-Liberalism of Carl-Schmitt» // David Dyzenhaus (ed.), Carl Schmitt’s Challenge to Liberalism, специальный номер The Canadian Journal of Law and Jurisprudence, London [Ontario], X, 1, январь 1997, pp. 77-104, текст включен в издание: David Dyzenhaus (ed.), Law as Politics, Carl Schmitt’s Critique of Liberalism, Duke University Press, Durham, 1998, pp. 56–90; а также Robert Howse, «The Use and Abuse of Leo Strauss in the Schmitt Revival on the German Right – The Case of Heirich Meier» (неопубликованный текст); Eduardo Hernando Nieto, «^Teologia politiica o filosofia politica? La amistosa conver-sacion entre Carl Schmitt y Leo Strauss» // Jorge E. Dotti, Julio Pinto (ed.), Carl Schmitt. Su epoca y su pensamiento, Eudeba, Buenos Aires, 2002, pp. 189–209; Claudia Hilb, «Mas alla del liberalismo. Notas sobre las “Anmerkungen” de Leo Strauss al “Concepto de lo politico” de Carl Schmitt» // ibid., pp. 211–227; Miguel E. Vatter, «Strauss and Schmitt as Readers of Hobbes and Spinoza. On The Relation between Political Theology and Liberalism» // CR: The New Centennial Review, East Lansing, IV, зима 2004, pp. 161–214; Carlo Altini, La Storia della filosofia come filosofia politica. Carl Schmitt et Leo Strauss lettori di Thomas Hobbes, ETS, Pisa, 2004; D. Janssens, «A Change of Orientation: Leo Strauss’s “Comments” on Carl Schmitt Revised» // Interpretation, XXXIII, 2005, 1, pp. 93-104; Reinhard Mehring, «Carl Schmitt, Leo Strauss, Thomas Hobbes und die Philosophie» // Philosophisches Jahrbuch, Freiburg i. Br., CXII, 2005, 2, pp. 380–394; Walter Schmidt, «Politische Thеologie III. Anmerkungen zu Carl Schmitt und Leo Strauss» // Charlotte Gaitanides (Hrsg.), Europa und seine Verfassung. Festschrift f?r Manfred Zuleeg zum siebzigsten Geburtstag, Nomos, Baden-Baden, 2005, S. 1534; Jianhong Chen, Between Politics and Philosophy. A Study of Leo Strauss in Dialogue with carl Schmitt, докторская диссертация, Uni-versite catholique de Louvain, Louvain-la-Neuve, 2006. См. также: John Gunnell, «Strauss Before Straussianism. The Weimar Conversation» // Review of Politics, LII, 1, зима 1990. В диалоге, опубликованном ежедневником «La Repubblica» («Il filosofo e la politica», 24 марта 2005, p. 55) Альтини также напоминает о том, что Штраус попрекал Шмитта в том, что тот «был непоследователен» в своей критике либерализме, а кроме того, «предлагал идеологическое прочтение Гоббса». В частности он также уточняет, что «Штраус никогда не считал, будто князь нуждается в советнике-философе». Пол Готфрид пишет: «Короче говоря, во всех опубликованных документах по отношениям Шмитта и Штрауса нет ни одного, который указывал бы на ту роль, которую последний впоследствии сыграет в основании школы, члены которой сегодня стали общепланетарными миссионерами американской “либеральной демократии”» (art. cit., p. 173). Профессоры Хайнц Дитер Китстейнер и Михаеэль Минкенберг с 14 апреля по 14 июля 2005 года проводили в Европейском Университете Виадрина (во Франкфурте-на-Одере) мастер-класс под названием «Карл Шмитт, Лео Штраус и американский неоконсерватизм».].

Здесь мы не будем специально
Страница 7 из 18

рассматривать содержание политической философии Лео Штрауса. Скажем только, что достаточно прочесть его труды, чтобы отметить, что они радикально расходятся с Карлом Шмиттом. Впрочем, Гейнрих Майер – один из тех, кто убедительно доказали полную несовместимость политической теологии Шмитта и политической философии Штрауса: «Inter auctoritatem et philos-ophiam nihil est medium». «Невозможно, – пишет он, – перекинуть мост через пропасть, отделяющую политическую теологию от политической философии; она разделяет Карла Шмитта и Лео Штрауса даже там, где у обоих, кажется, одинаковые политические позиции, и там, где они на самом деле сходятся в политической критике общего противника»[27 - Carl Schmitt, Leo Strauss et la notion de politique, op. cit., p. 71. См. также: Benjamin Sax, «The Distinction Between Political Theology and Political Philosophy» // The European Legacy, август 2002, pp. 499–502. Из работ Гейнриха Майера, являющегося также руководителем издания полного собрания сочинений Лео Штрауса в Германии, стоит указать также следующие: Heinrich Meier, Die Denkbewegung von Leo Strauss. Die Geschichte der Philosophie und die Intention des Philosophes, J.-B. Metzler, Stuttgart-Weimar, 1996; Das theologisch-politische Problem. Zum Thema Leo Strauss, J.-B. Metzler, Stuttgart, 2003 (английский перевод: Leo Strauss and the Theological-Political Problem, Cambridge University Press, Cambridge, 2006; французский перевод: Leo Strauss. Le Probleme theologico-politique, Bayard, Paris, 2006). О Лео Штраусе см. также: Daniel Tanguay, Leo Strauss. Une Biographie intellectuelle, Grasset, Paris, 2003; Park Sung-rae, Leo Strauss, Gimm-Young, Seoul, 2005.]. Он также напоминает: «Хотя политика занимает центральное место в мысли Лео Штрауса, вопрос врага и враждебности для него практически не имеет значения», что в полной мере доказывает ошибочность интерпретаций, приписывающих Штраусу образ мыслей, руководствующийся идеей вражды[28 - Ibid., p. 120. Кэрол Уайльмайер также подчеркивает, что «Лео Штраус – это не Карл Шмитт: антагонизм друга/врага не определяет [по Штраусу] политического отношения» (art. cit., p. 35).]. Итак, говоря словами Гейнриха Майера, между двумя мыслителями проходит пропасть. Соответственно, мы можем оценить, насколько несерьезны те авторы, которые сегодня пытаются увидеть в Лео Штраусе продолжателя и ученика шмиттовской мысли.

Тезис о том влиянии, которое Карл Шмитт оказал на американских неоконсерваторов через Лео Штрауса, – не более, чем сказка. Но при этом нельзя не признать бесспорную актуальность мысли Шмитта, которую отмечают многие наблюдатели, особенно после терактов 11 сентября 2001 года, и которая в последние годы неизменно подтверждалась как международной жизнью, так и некоторыми инициативами американского правительства. В этом эссе мы будем исследовать основные пункты этой актуальности.

От «регулярной войны» к возвращению «справедливой войны»

«Прежде всего, у государственных мужей должна быть способность отличать друзей от врагов», – пишет Ирвинг Кристол, один из главных американских неоконсерваторов, в газете своего сына Уильяма «The Weekly Standard»[29 - «The Neoconservative Persuasion» // The Weekly Standard, 25 августа 2003.]. Карл Шмитт, очевидно, признал бы справедливость этого тезиса – и в его дескриптивной части, и в нормативной. По его мнению, сама сущность политического состоит не столько в фактической враждебности, сколько в возможности различения или определения (публичного) друга и (публичного) врага, то есть не в борьбе, а в возможности борьбы. Другими словами, политика предполагает конфликтность: строго пацифистский взгляд на социальную жизнь является аполитичным. Поэтому недостаточная определенность врага в политике оказывается одной из наибольших опасностей.

Впрочем, Шмитт не подписывается под известной формулой Клаузевица, гласящей, что война – не более, чем продолжение политики другими средствами. Напротив, как он подчеркивает, эта дифиниция «для того, кто пытается определить природу политики, не исчерпывает значение войны»[30 - Carl Schmitt, La notion de politique, op. cit., p. 197. См. также: Carl Schmitt, «Clausewitz als politishcer Denker. Bemerkungen und Hinweise» // Der Staat, Berlin, VI, 1967, 4, pp. 479–502.]. Сама война, как и исключительное положение, о котором мы будем говорить далее, является предельным понятием (Grenzbegriff). Она, несомненно, продолжает политическое, поскольку последнее предполагает враждебность, но не сводится к нему, поскольку обладает собственной сущностью. Шмитт, в действительности, напоминает о том, что если у войны есть своя оптика и собственные правила, они «предполагают, что политическое решение, указывающее на врага, уже состоялось как факт»[31 - Ibid., p. 72.]. Утверждая, что политика даже в мирное время обладает конфликтными свойствами, Шмитт занимает позицию, близкую к взглядам Клаузевица, но не смешивающуюся с ними; скорее, она должна дополнить их и превзойти. Клаузевиц видит то, что есть в войне от политики, а Шмитт – то, что в политике есть от конфликта.

Шмитт разрабатывает политическую концепцию враждебности. Враг, по его мнению, должен рассматриваться политически: он должен оставаться политическим врагом, то есть противником, с которым сражаются, но с которым при этом однажды можно будет заключить мир. В оптике «jus publicum europaeum»[32 - «jus publicum europaeum» (лат.) – «публичное европейское право», руководившее ранее международными отношениями в Европе; одно из основных понятий анализа Шмитта. – Прим. перевод.]* мир, очевидно, остается целью войны: любая война приходит к естественной развязке – к заключению мирного договора. А поскольку только с врагом можно заключить мир, постольку воюющие стороны взаимно признают друг друга. Подобное признание (Другого – одновременно в его тождественности и отличии) является самим условием возможности мира, так как к заключению мира можно пригласить только ту воюющую сторону, которая была предварительно признана. Именно это позволяет Шмитту утверждать, что абсолютная или тотальная война была бы, со строго политической точки зрения, катастрофичной, что в той мере, в какой она стремится уничтожить врага, она приводит к исчезновению основополагающего элемента политического[33 - См.: Mika Ojakangas, A Philosophy of Concrete Life. Carl Schmitt and the Political Life of Late Modernity, SoPhil, Jyv?skyl?, 2004, pp. 71–72.].

О «регулярной войне», характерной для вестфальского порядка, основанного на «jus publicum europaeum», заменившем, в свою очередь, старую «respublica christiana», Карл Шмитт говорит, что это та война, в которой воюющие стороны «и в войне уважают друг друга как противников и не подвергают друг друга дискриминации как преступников, в результате чего заключение мира возможно, более того, оказывается нормальным, само собой разумеющимся окончанием войны»[34 - Carl Schmitt, Thеorie du partisan // La notion de politique – Thеorie du partisan, Calmann-Levy, Paris, 1972, 2e ed.: Flammarion, Paris, 1992, p. 212. (Русский перевод: Карл Шмитт. Теория партизана. М.: Прогресс. 2007. С. 20. – Далее цитаты из «Теории партизана» К.Шмитта приводятся по этому изданию).]. Война, проводимая согласно старому праву народов, подчиняется правилам, закрепляющим, например, поведение войск по отношению к пленным и к гражданскому населению, уважение нейтральных сторон, неприкосновенность послов, правила сдачи укреплений, способы заключения мирного договора. На практике она никогда не нацеливается на свержение суверена или на изменение режима той или иной страны, поскольку чаще всего отвечает простым территориальным претензиям. Наконец, эта война всегда должна быть исключительно межгосударственной. Государство обладает одновременно монополией на легитимное насилие (Макс Вебер) и монополией на политическое решение
Страница 8 из 18

(Шмитт), следовательно, запрещены частные войны и семейные вендетты (этот запрет постепенно распространится и на дуэли). А это также означает, что индивиды теперь могут быть (публичными) врагами только в качестве членов или граждан определенного государства, а не в качестве собственно индивидов. В вестфальском порядке «jus publicum europaeum» признается за каждым суверенным государством, поскольку это право составляет часть его конститутивных свобод и прав. Подобная система исключает саму идею «международной полиции». Кроме того, она признает легитимность нейтралитета третьих сторон.

С точки зрения Шмитта, огромная заслуга «jus publicum europaeum» состоит в том, что средневековое учение о «справедливой войне», вдохновлявшееся моралью, оно заменило политической доктриной «войны по формам», или «оформленной войны» (Ваттель). Именно тогда, когда утвердились суверенные государства, в частности по отношению к Римской церкви (вследствие «нейтрализации» религиозных войн, разделявших и разорявших Европу), эта новая доктрина была введена в действие. Что привело, прежде всего, к признанию равной суверенной правосубъектности и равного суверенитета государств, а затем – к акцентуации уже не «jus ad bellum» (условий, которые позволяют начать войну), а «jus in bello» (условий, в которых должна развертываться война). Поэтому теперь не война допускается, когда объявляется справедливой, а враг становится «справедливым» в той мере, в какой он признан. Следовательно, война между государствами становится фундаментально симметричной, она строится по образцу дуэли, в которой противопоставлены противники, взаимно признающие aequalitas[35 - «aequalitas» (лат.) – равенство. – Прим. перевод.] друг друга и соблюдающие правила одного и того же кодекса. Благодаря формальному понятию «justus hostis», признанного врага, статус публичного права, приписываемый войне, превращает ее в урегулированное столкновение суверенных и формально равных государств, которое, по существу, «не больше чем дуэль между кавалерами»[36 - Ibid., p. 258. (Русский перевод: С. 82).].

Шмитт, никоим образом не считая, будто война освобождает от норм права, напротив, неустанно доказывает, что она должна быть подчинена принципам «jus in bello». Как пишет Норберт Кампаньа, «шмиттовское понятие войны – это в своей основе понятие юридическое»[37 - Norbert Campagna, Le droit, la politique et la guerre. Deux chapitres sur la doctrine de Carl Schmitt, Presses de l’Universite Laval, Quebec, 2004, p. 12.]. «Jus publicum europaeum», определявший границы, которые нельзя нарушать, не давал вооруженным конфликтам вырождаться в тотальную войну, то есть в «слепое взаимоуничтожение». Как пишет Шмитт, именно так была достигнута «рационализация, гуманизация и правовое оформление, одним словом ограничение войны»[38 - Carl Schmitt, Le Nomos de la Terre, Presses universitaires de France, Paris, 2001, p. 101. (Русский перевод: Карл Шмитт. Номос земли в праве народов jus publicum eurapeum. СПб.: Владимир Даль, 2008. С. 97. – Далее цитаты из «Номоса земли» К.Шмитта приводятся по этому изданию).], то есть ее усмирение. Доктрина «войны по форме» равноценна ограничению войны, поскольку она делает невозможной войну на полное уничтожение. «Jus publicum europaeum» было основным katechon’ом, фактором, отсрочивающим возвращение справедливых войн в горизонте юридического универсализма. Следовательно, по Шмитту, война никогда не является целью в себе. По его мнению, она не имеет даже ценности в смысле символической (или эстетической) репрезентации человеческого существования: «военные ценности», как мы уже говорили, ему совершенно чужды. Подобная концепция войны, признавая неизбежность последней, явно служит делу мира. Если политика определяется содержащимся в ней элементом конфликтности, война полагается в качестве исключения, как мимолетный сбой нормального порядка вещей, коим является мир.

Тотальная война – та, которая, в противоположность регулярной, не признает никаких ограничений. Такой тип войны превозносится в библейском монотеизме, где она известна в виде «обязательной святой войны» (milhemit mitzvah), которую ведут против врагов Бога. В таком случае враг уже – не просто противник, с которым можно помириться, а олицетворение Зла, которое необходимо полностью уничтожить. В частности, в книге Иисуса Навина приводятся обстоятельные описания уничтожения врага, разрушения его городов, убиения женщин, детей и даже животных, надругательства над трупами и т. д. – причем все это представляется в качестве священного долга[39 - См.: D.J. Bederman, International Law in Antiquity, Cambridge University Press, Cambridge, 2001; Danilo Zolo, «Una “Guerra globale” monoteistica» // Iride, 2003, pp. 223–240 (включено в издание: Danilo Zolo, Trasgressioni, Firenze, 42, январь-апрель 2006, pp. 17–33).].

Благодаря переработке христианскими теологами этого библейского учения в Средние Века возникнет доктрина справедливой войны («bellum justum»), которая уже не та война, которую явно желает Бог, а война, которую можно законно вести, лишь бы она подчинялась определенным правилам и условиям[40 - См.: Yves Leroy de la Briere, Le droit de juste guerre. Tradition theologique et adaptations contemporaines, Pedone, Paris, 1938; Frederick H. Russel, The Just War in the Middle Ages, Cambridge University Press, Cambridge, 1975; J.T. Johnson, Just War Tradition and the Restraint of War, Princeton University Press, Princeton, 1981; William Vincent O’Brien, The Conduct of Just and Limited War, Praeger, New York, 1981; Jean Bethke Elshtain (ed.), Just War Theory, Basil Blackwell, Oxford, 1991; United States Military Academy (ed.), Just War Reader, Thomson Learning, Stanford, 2004; Jean-Philippe Schreiber (ed.), Thеologies de la guerre, Editions de l’Universite de Bruxelles, Bruxelles, 2006.]. Классическими условиями справедливой войны являются правое дело, законная оборона, пропорциональность средств, крайний случай (как ее оправдание). Войну должен вести компетентный орган власти, ее целью должен быть мир, она должна соответствовать определенному «справедливому намерению», подчиняться определенным правилам во время ведения операций, не допускать бесполезных жертв и т. д. Как подчеркивает Данило Дзоло, это, по существу своему, земная война, которая предполагает наличие устойчивой «auctoritas spiritualis»[41 - «auctoritas spiritualis» (лат.) – духовная власть. – Прим. перевод.], в частности – власти Римской католической церкви. Важный момент заключается в том, что эти правила действуют только для народов «respublica christiana», то есть не применяются к язычникам, «неверным», «варварам», «дикарям», пиратам и т. д., которые никогда не могут апеллировать в ним. В итоге получается, что все крестовые походы являются ipso facto справедливыми войнами, поскольку мандаты понтифика выступают в качестве разрешений на завоевание земель, принадлежащих нехристианским народам. Таким образом, безграничная враждебность выводится за пределы европейского мира. Теория справедливой войны вводит, соответственно, дискриминационную концепцию войны: если есть справедливые войны, бывают также и несправедливые. Но она же разделяет человечество на две части: против «неверных» и «варваров» все средства хороши.

Карл Шмитт в своем эссе 1938 года, посвященном «повороту к дискриминационному понятию войны»[42 - Carl Schmitt, Die Wendung zum diskriminierenden Kriegsbegriff, Duncker u. Humblot, M?nchen-Leipzig, 1938 (текст включен в издание: Carl Schmitt, Frieden oder Pazifismus? Arbeiten zum V?lkerrecht und zur Internationalen Politik, 1924–1978, ed. G?nter Maschke, Duncker u. Humblot, Berlin, 2005, pp. 518–597).], относит начало разложения старого права народов к периоду около 1890 года. Завершится этот процесс во время Первой мировой войны, которая начинается еще в традиционных формах, однако с 1917 года выходит к войне нового типа. Эра современной справедливой войны начинается с подписания
Страница 9 из 18

Версальского договора и желания союзнических держав предать суду императора Вильгельма II, обвиненного в «непомерных прегрешениях против международной морали и святости договоров», проявившихся, собственно, в том, что он начал войну. Так был забыт один из основополагающих принципов «jus publicum europaeum», согласно которому на Земле не может быть власти, у которой было бы право судить суверена (говоря словами Гоббса: «Non est potestas super terram quoe comparetus ei»[43 - «Non est potestas super terram quoe comparetus ei» (лат.) – нет власти на Земле, сравнимой с ним. – Прим. перевод.]). Отныне того, кто объявляет войну, может посчитать виновным, которого необходимо судить и признать преступником. Последствия такого поворота событий окажутся катастрофичными. «Шмитт полагает, – пишет Норберт Кампаньа, – […] что войны, судя по всему, теперь уже не являются борьбой противников, которые признают взаимные права и равный статус друг друга, они все больше становятся полицейскими акциями, в которых полицейские силы международного порядка сталкиваются с государством, признанным агрессором. Война, таким образом, превращается в борьбу сил добра и зла, которая развертывается между теми, кто присваивают себе право судить, и теми, кого необходимо посадить на скамью подсудимых»[44 - Op. cit., p. 99.].

Каким понятием является справедливая война современного периода – военным или политическим? Можно решить, что она выходит далеко за пределы требований простой вооруженной борьбы, однако в то же время нельзя не заметить, что она предполагает такое представление о враге, которое также выходит за пределы того собственно политического определения, которое Карл Шмитт дает этому термину. Справедливая война – это, в действительности, моральное понятие, которым Зло сразу же полагается в качестве абсолюта. Следовательно, это понятие оказывается в то же время антиполитическим, поскольку оно требует уничтожить врага, являющегося конститутивным элементом политического. Современная «дискриминирующая» война, – скажет Шмитт, – равноценна регрессу юридического понятия justus hostis к квазитеологическому понятию врага. Идеологическое присвоение понятия войны и принципа признания (или непризнания), в действительности, неизбежно приводит к превращению врага в преступника, того, кто вне закона. «Современная теория справедливой войны, – пишет Шмитт, – стремится именно к дискриминации противника, ведущего несправедливую войну. Сама война становится преступлением в уголовном значении этого слова. Агрессор объявляется преступником в самом что ни на есть уголовном смысле слова; он становится таким же outlaw, как и пират»[45 - Le Nomos de la Terre, op. cit., p. 122. (Русский перевод: С. 135).].

Объявить врага преступником – значит, в определенном смысле, лишить его всякой политической претензии, то есть политически дисквалифицировать его. Преступник не может отстаивать мнение или идею, истинность или ложность которых приходится оценивать; он представляется существом, вредным по своей природе. Когда же борьба идет во имя того, что имеет абсолютное значение, тот, с кем борются, полностью лишается всякой ценности: он объявляется абсолютной не-ценностью. То есть криминализация врага влечет за собой устранение тех ограничений (Hegungen), которые были наложены на войну публичным европейским правом. «Введение (или повторное внедрение) моральной позиции в право, – пишет Жан-Франсуа Кервеган, – предполагает обращение к новому понятию врага, то есть понятию тотального врага, и приводит к преобразованию “ограниченной” войны, которой была классическая война суверенных держав, в правовом отношении равных, в войну тотальную»[46 - Jean-Fran^ois Kervegan, «Carl Schmitt et Tunite du monde”» // Les Etudes philosophiques, Paris, январь 2004, pp. 11–12.]. Фактически, вместе с представлением противника как исчадия ада уничтожение врага, отождествленного с абсолютным Злом, становится нравственным императивом, действующим даже за пределами условий, необходимых для победы. Именно это и констатирует Карл Шмитт: «Войны такого типа будут непременно отличаться своим насилием и своей бесчеловечностью, поскольку, раз осуществлен выход за пределы политического, необходимо, чтобы они обесчещивали врага в нравственном и ином смысле, делая из него бесчеловечное чудовище, которое недостаточно оттеснить, а следует окончательно уничтожить»[47 - La notion de politique, op. cit., p. 75. «В теологической войне, – комментирует Норберт Кампаньа, – я хочу положить конец существованию другого, тогда как в политической войне, напротив, речь лишь о том, чтобы положить конец риску, создаваемому другим. В первом случае другой оказывается воплощением зла, а во втором он является лишь риском, с которым я вынужден иметь дело и с которым я должен помериться силами» (op. cit., p. 129).].

Таким образом, справедливая война в современности сразу же приобретает двойной характер – неизбежно моральной войны и в то же время полицейской операции, нацеленной на наказание врага, воспринимаемого отныне в качестве преступника. Эта линия развития достигнет своего апогея вместе с радикальной (но временной) дисквалификацией всякого военного предприятия помимо оборонного, поскольку агрессорская война, определяемая в таком качестве в одностороннем порядке, приравнивается к уголовному преступлению.

Мысль, гласящая, что можно было бы окончательно устранить войну, восходит по меньшей мере к Эразму Роттердамскому, который в своей книге «Querela pacis»[48 - «Querela pacis» (лат.) – «Жалоба мира». – Прим. перевод.]* утверждает, что «нет мира, пусть даже несправедливого, который не был бы предпочтительней справедливейшей из войн». Начиная со второй половины XVIII века распространяется идея, будто человечество способно постепенно прийти к тому, что аббат Сен-Пьер и Иммануил Кант называют «вечным миром». В следующем веке это убеждение закрепляется в самых разных кругах, но все они в равной мере наследуют философии Просвещения. Либералы считают, что «мягкая коммерция» постепенно сблизит народы, тогда как социалисты воображают, как будущее общество придет к упразднению всех причин конфликта, но и те, и другие причастны одному и тому же миротворческому и оптимистическому взгляду на «прогресс». История XX века сметет все эти надежды, однако пацифистская иллюзия не исчезнет окончательно.

Мы видим, что после Первой мировой войны сохраняется течение, продолжающее выступать за подавление и криминализацию войны. Именно явный провал этой позиции, а также сохранение идеала общества, в котором война бы окончательно исчезла, приводят сегодня к возрождению понятия справедливой войны, к легитимации войны моральным учением, отождествленным с идеологией прав человека, которая снова делает возможной войну на уничтожение, тем более что развитие техники сегодня позволяет разрабатывать вооружения невиданной разрушительной силы. Это уже не справедливая война в средневековом смысле, которой еще были известны некоторые ограничения, а справедливая война, ведущаяся во имя «человечества», «свободы» и «права». Уже в пакте Бриана-Келлога, заключенном в 1928 году, осуждалась не сама война как таковая, а право наций и государств начинать ее. То есть национальные войны были объявлены несправедливыми, тогда как международная война, ведущаяся во имя человечества,
Страница 10 из 18

становилась в то же время новой справедливой войной. Опасность этого хода в том, что «он […] навязывает политике смертельно опасную иллюзию вечного мира, у которого есть все шансы превратиться в бесконечную войну»[49 - Etienne Balibar, «Prolegomenes a la souverainete: la frontiere, l’Etat, le peuple» // Les Temps modernes, Paris, ноябрь 2000, p. 55. См. также: G?nter Maschke, «La decomposition du droit international» (интервью в издании: Krisis, Paris, февраль 2005, pp. 43–66).]. Он сводится к формуле: «Perpetual war for perpetual peace» – «Вечная война ради вечного мира».

Карл Шмитт убежден в том, что «политический мир – это не универсум, а плюриверсум»[50 - La notion de politique, op. cit., p. 95.]. Обосновывается это тем, что человечество – это либо биологическая категория, либо моральная; это не политическое понятие. Шмитт цитирует известное высказывание Прудона: «Тот, кто говорит о человечестве, стремится обмануть». «Когда одно государство борется с политическим врагом во имя человечества, – поясняет он, – это не война человечества, но, скорее, одна из тех войн, в которых данное государство, противостоящее противнику, пытается перетянуть на себя универсальное понятие, чтобы отождествиться с ним, нанеся тем самым ущерб противнику»[51 - Ibid., p. 96.]. «Понятие человечества, – добавляет он, – это идеологический инструмент, особенно полезный для империалистической экспансии». Понятия врага человечества, на самом деле, является внутреннее противоречивым, поскольку у человечества по определению не может быть врагов среди людей. Вот почему войны во имя человечества неизбежно приводят к лишению врага самого статуса человека: борьба во имя человечества обязательно требует того, чтобы ее враги были выведены за пределы человечества. А против того, кто находится вне человечества, все средства дозволены. Как только враг становится не просто актуальным противником, который завтра мог бы превратиться в союзника, а олицетворением Зла, «врагом рода человеческого», преступником, которого требуется наказать, тогда можно использовать все средства, позволяющие покончить с ним[52 - См.: Danilo Zolo, Chi dice umanit?. Guerra, diritto e ordine globale, Einaudi, Torino, 2000 (английский перевод: Invoking Humanity. War, Law and Global Order, Continuum, London, 2002); La guistizia dei vincitori. Da Norimberga a Baghdad, Laterza, Roma-Bari, 2006.].

Еще 7 августа 1793 года член французского Конвента Гарнье де Сент предложил объявить английского государственного деятеля Уильяма Питта «врагом человеческого рода», чтобы у всех было право его убить. Вести бой во имя человечества – значит ставить самого себя на место того, кто способен издавать декрет, определяющий, кто является человеком, а кто – нет. В этом весь парадокс: любой дискурс, претендующий на устранение границ между людьми с целью расширения «нас» как понятия до всего человеческого вида в целом, приводит к воссозданию внутри самого этого человечества еще более радикальной линии разлома и исключения. «Лишь вместе с человеком, понимаемым в смысле абсолютной полноты человеческой природы, и именно в качестве оборотной стороны того же самого понятия, появляется его специфически новый враг – нелюдь [Unmensch]», – пишет Шмитт[53 - Le Nomos de la Terre, op. cit., p. 104. (Русский перевод: С. 103).]. Война во имя морали – это, следовательно, образец самой бесчеловечной из войн. Абстрактный универсализм превращает противников в абсолютных врагов, а «гуманитарные» войны – в истребительные.

Следуя примеру революционной Франции, США постоянно заявляли, что защищаемые ими принципы отвечают интересам всего человечества. Как сказал уже Вудро Вильсон, флаг Соединенных Штатов – «это флаг не просто Америки, но и человечества»[54 - Woodrow Wilson, Thanksgiving Proclamation, 7 ноября 1917, цитируется по: Arthur S. Link et al. (ed.), The Papers of Woodrow Wilson, Princeton University Press, Princeton, 1966–1993.]. «Мы в самом ближайшем будущем станем нацией крестоносцев», – отметил Ирвин Бэббитт в 1924 году[55 - Irving Babbitt, Democracy and Leadership [1924], Liberty Fund, Indianapolis, 1979, p. 337.]. «Идеал Америки – надежда человечества» – заявил также и Джордж Буш в речи, произнесенной 11 сентября 2002 года, через год после терактов в Нью-Йорке и Вашингтоне.

Шмитт также мог бы говорить не о «человечестве», а о «свободе». В разные моменты истории США неоднократно взывали к свободе, чтобы оправдать свои собственные завоевательные предприятия и присоединение территорий. Именно понятием «империи свободы», теоретически оформленным Джефферсоном, они оправдали первые завоевания территорий, отнятых у Испании (на Кубе) и у Мексики (Техас). Во имя «свободы» они вторглись и во Вьетнам. И точно так же – в ее имя – была развязана война в Ираке, погрузившая страну в гражданскую войну и в хаос. В своем послании «О положении в стране» от 28 января 2003 года Джордж Буш скажет: «Свобода, превозносимая нами, – это не дар Америки миру, это дар Бога человечеству».

С этой точки зрения, немаловажно то, что эпоха, в которую права человека были заявлены с предельной убедительностью, оказывается именно тем периодом, когда войны стали совершенно бесчеловечными. По Карлу Шмитту, в этой констатации нет ничего парадоксального, поскольку тогда, когда борются во имя человечества, врагов начинают считать нелюдьми (Unmenschen). Превозносимый гуманизм приводит к фактической дегуманизации. Война, которую вели против Косово во имя «прав человека», обернулась систематическим нарушением прав сербов, сопровождаемым многочисленными случаями «побочного ущерба». Война с Ираком во имя свободы закончилась тем, что генерал Томми Фрэнкс назвал «катастрофическим успехом» (catastrophic success). Другая причина в том, что не может быть фундаментальных вечных прав, поскольку то, что фундаментально, всегда ограничено определенной эпохой и культурой[56 - По этому вопросу см. работу Норберто Боббио: Norberto Bobbio, II problema della guerra e le vie della pace, Bologna, 1970, pp. 119–157. О политическим использовании риторики прав человека в связи с мыслью Карла Шмитта см. также: William Rasch, «Human Rights as Geopolitics. Carl Schmitt and the Legal Form of American Supremacy» // Cultural Critique, 54, весна 2003, pp. 120–147.].

Тотальная война отмечает собой не только возврат к «естественному состоянию», как его представлял Гоббс. Войны, в которых враг считается преступником или тем, кто вне закона, демонстрируют свой теологический или религиозный характер. Подобно крестовым походам, религиозным войнам или войнам против еретиков и язычников, это войны без границ, чрезмерные войны, поскольку они выстраиваются в соответствии с моральными категориями, так что представляющие их стороны не могут прийти к примирению. «Самой собой разумеется, – отмечает Норберт Кампаньа, – что зло не может обладать “равными правами” с добром: силы, воюющие за добро, присваивают себе все права, а силы, которых относят на сторону зла, видят, что их лишили всех прав, поскольку невозможно представить, чтобы силам зла было предоставлено ничтожнейшее из прав […] “Добрые” могут сбрасывать бомбы на мирное население, а у “злых” нет права поступать так же [.] Если причинам войны придана видимость справедливости и если в ней соблюдаются хоть какие-то формальные нормы, все предпринимаемые в такой войне акты враждебности автоматически становятся справедливыми»[57 - Op. cit., pp. 143, 151.]. Борьба во имя блага позволяет не только вмешиваться в международные дела суверенного государства (во имя человечества, свободы, демократии или прав человека), но также ограничивать свободы, открывать лагеря, в которых содержатся пленные, лишенные всякого
Страница 11 из 18

юридического статуса, бомбардировать гражданское население, разрушать промышленную инфраструктуру, использовать пытки, напалм, белый фосфор, снаряды с обедненным ураном, осколочные бомбы, противопехотные мины и т. д. Во время публичной дискуссии, организованной на телеканале CBC в 1996 году, бывшего госсекретаря Мадлен Олбрайт Лесли Сталь спросила о необходимости введения в Ирак объединенных сил союзников, которое повлекло гибель 500000 иракских детей («Указывалось, что в Ираке погибло полмиллиона детей. Это больше, чем в Хиросиме. Оправдана ли такая цена?»). Ответ Олбрайт был совершенно недвусмысленным: «Это был сложный выбор, но мы считаем, что да, цена была оправданной»[58 - CBC, передача «60 minutes», 12 мая 1996.].

Итак, последствия уподобления врага подсудимому, преступнику, которого надо покарать, весьма важны. «Это приводит, – пишет Жан-Франсуа Кервеган, – к преобразованию международного права в приложение к уголовному, а войны – в полицейскую операцию, нацеленную на пресечение действий преступника»[59 - Jean-Fran^ois Kervegan, «Carl Schmitt et “l’unite du monde”», art. cit., p. 11.]. Поскольку подавление преступлений и правонарушений традиционно относится к ведомству полицейских сил, воинские подразделения постепенно приобретают качества полиции. Уже в 1904 году Теодор Рузвельт заявил, что в будущем государства, вполне возможно, будут вынуждены «применять международную полицейскую силу». В период между двух мировых войн, в эпоху пакта Бриана-Келлога (1928 г.), «запрещение войны» заставит воюющие стороны маскировать собственные действия, представляя их в качестве акций международной полиции, чтобы их планы не выглядели преступными. В современную эпоху, особенно в рамках антитеррористической борьбы, мы наблюдаем показательное стирание границы между армией и полицией: если полиция все чаще вынуждена обеспечивать внутренний порядок военными средствами, то армия участвует в войнах, которые регулярно представляются в качестве международных полицейских мер.

В то же время стирается граница между внутренней политикой и внешней, даже между внешней войной и гражданской. Как отмечает Клод Полен, «новые войны не могут не быть всеобщими (мировыми), безжалостными (беспощадными), безграничными (тотальными) и иррегулярными (это международные гражданские войны)»[60 - Claude Polin, «La guerre et ses causes. Essai sur l’histoire des formes de la guerre en Occident» // La guerre. Actes du colloque universitaire du 17 mai 2003, Association des Amis de Guy Auge, Paris, 2004, p. 94.]. Справедливая война, как много раз отмечал Шмитт, неизбежно приводит к гражданской войне уже в силу того факта, что ее можно вести без соблюдения форм «jus in bello». Среди правил «войны по форме» основополагающим было различие гражданских и военных лиц, а также участников боевых действий и неучастников. Это различие автоматически стирается в справедливых войнах современного типа, когда приходят к выводу, что все вражеское население виновно. Применение ковровых авиационных бомбардировок, отличающихся огромной разрушительной силой и в то же время анонимным и «неощутимым» характером действий самого бомбардира, – одно из логических следствий этого развития.

С другой стороны, сегодня мы замечаем умножение числа негосударственных агентов (неправительственных организаций, частных фондов, мультинациональных компаний, финансовых групп, групп влияния и т. д.), занятых в различных сферах международной жизни. Этот процесс также влечет переопределение отношений между публичным и приватным, гражданским и военным. И если, с одной стороны, военные все больше представляются «техниками» или «гражданскими в униформе», с другой, мы видим ускорившуюся приватизацию всего того, что имеет отношение к безопасности (или предотвращению рисков). Приватизация войны развивается не только благодаря тому, что на многих театрах боевых действий воюющими сторонами являются гражданские лица, взявшиеся за оружие, или из-за того, что некоторые преступные организации сегодня используют настоящие частные армии, например наркоторговцы. Другой важный факт состоит в возрождении частных армий наемников, особенно в США, где из-за отсутствия призыва число служащих регулярной армии относительно невелико, если сравнивать с общей численностью населения.

Частные военные компании (private military companies или PMC), зависящие или независимые от военно-промышленного комплекса, сегодня занимают все более значимое место в американской военной архитектуре и национальной безопасности, тем более, что их использование позволяет обойти нежелание Конгресса отправлять на войну классические войска. Показатели деловой активности этих обществ, акции которых зачастую торгуются на бирже, постоянно растут. Наиболее известны из них DynCorp Inc., Military Professional Resources Inc. (MPRI), Kellogg Brown & Rott (KBR), Blackwa-ter Security Consulting, Erinys, Sandline, Titan, Caci international и т. д. KBR, принадлежащая транснациональной фирме Halliburton, в которой есть личные интересы у многих членов правительства Буша, подписала 14 июня 2003 года контракт с Пентагоном на общую сумму в 200 миллионов долларов. Одна только Blackwater, фирма, занимающаяся обеспечением безопасности, располагает штатом из приблизительно 50000 наемников со всех концов света. Эти частные организации, постоянно ищущие новые рынки в сфере обороны и безопасности, стали опорной точкой для развертывания военных сил США в Персидском заливе. Сегодня они особенно активны в Ираке, где примерно 20000 наемников обеспечивают логистической поддержкой классические воинские части, не особенно беспокоясь о выборе средств (причем потери в их рядах не включаются в общие потери американской армии). Эти вспомогательные участники военных действий, чья зарплата может достигать 1000 долларов в день, не подчинены никаким правилам, конвенциям или же ограничениям, которые налагались бы на их действия. Их статус парадоксален, поскольку, хотя США привлекают их на законных основаниях, с точки зрения международного права, они являются нелегальными участниками боевых действий[61 - Напомним, что Женевская конвенция, ратифицированная США, запрещает использование наемников, которые, следовательно, не могут пользоваться защитой, предоставляемой регулярным участникам военных действий Гаагскими конвенциями 1899 и 1907 гг.]. «Частные военные компании, услуги которых, оплачиваемые Пентагоном, подчас чрезмерно дороги, стали, – пишет Сами Макки, – важным элементом новой интервенционистской стратегии, опирающейся на возможность быстрого развертывания сил в любой точке планеты»[62 - Sami Makki, Militarisatiion de l’humanitaire, privatisation du mili-taire, et Strategie globale des Etats-Unis, Centre interdisciplinaire de recherches sur la paix et detudes strategiques (CIPRES), Paris, 2004, p. 13. Согласно бюллетеню Foreign Report, опубликованному Jane’s Information Group, из 85 миллиардов долларов, составивших первоначальный бюджет, выделенный американской администрацией на военные операции на Ближнем Востоке, 28 миллиардов были потрачены на наемников или персонал, служащий в парамилитар-ных формированиях.]. По оценкам, сегодняшний «рынок» наемников составляет 100 миллиардов долларов в год[63 - См.: Peter Singer; Corporate Warriors, The Rise of the Privatized Military Industry, Cornell University Press, Ithaca, 2003; Philippe Chapleau, Sociitis militaires privies. Enquete sur les soldats sans armies, Rocher, Paris, 2005; Olivier Hubac (ed.), Mercenaures et polices privies. La privatisation de la violence armie, Universalis, Paris, 2006; Xavier Renou, La privatisation de la violence. Mercenaires et sociitis privies au service du marchi, Agone, Marseille, 2006. О приватизации
Страница 12 из 18

шпионских услуг см.: Jean-Jacques Cecile, Espionnage business. Guerre iconomique et renseignement, Ellipses, Paris, 2005.]. С другой стороны, отмечается обратное явление – милитаризация гуманитарной сферы, связанная с тем, что помощь развивающимся странам, в том числе гуманитарная, сама стала вспомогательным инструментом в борьбе с асимметричными угрозами, а также инструментом умножения влияния на международной арене.

Стирание границ между классическими категориями войны достигает своей кульминации в размывании самих понятий войны и мира. Когда враг превращается в олицетворение Зла, более невозможно заключать с ним мир, поскольку такой договор потребовал бы переговоров и примирения со Злом. В старом праве народов поражение рассматривается в качестве достаточного «наказания». Сегодня же необходимо привлечь к суду тех, на кого возлагают «ответственность» за войну. Неопределенно долгая война, включая и в мирное время, становится поэтому нравственным императивом. Карл Шмитт хорошо понимал, что Версальский договор и пакт Бриана-Келлога создали промежуточное состояние между войной и миром, в котором мир превращался в некое продолжение войны другими средствами[64 - «Там, где более невозможно, – пишет Карл Шмитт, – различить, что такое мир и что такое война, еще труднее сказать, что такое нейтралитет» (La notion de politique, op. cit., p. 172). По этому вопросу см.: Aurelie de Andrade, «La distinction temps de paix/temps de guerre en droit penal militaire: quelques elements de comprehension» // Les Champs de Mars, Paris, 2 сентября 2001, pp. 155–169: она подчеркивает то, как возникновение и развитие международного уголовного права лишь усугубили эту тенденцию. «Напрашивается вывод, – пишет она, – что в международном уголовном праве отсутствует различие мирного времени и военного. Нигде – ни в уставах и регламентах двух международных уголовных трибуналов в Гааге и в Аруше, ни в уставе Международного уголовного суда, – невозможно найти и следа этого различия» (p. 189). Приспособление французского уголовного и военного права к уставу этих новых судебных инстанций может поэтому «привести если не к исчезновению, то по крайней мере к размыванию различия мирного времени и военного» (ibid.). Эта тенденция отмечалась еще в семидесятых годах Жюлем Моннро: «Поскольку концом борьбы и ее целью может быть лишь победа, официальное различие войны и мира, сопровождающееся целым кортежем конвенций […], если оно и не упраздняется, то по крайней мере уже не пользуется однозначной поддержкой новых святош, которые способны допустить его лишь в тактическом отношении, ведь не могут же они сложить свое моральное оружие в промежуток времени, разделяющий две «ограниченные войны»: политика оказывается “продолжением войны другими средствами”, как можно было бы сказать, переиначив формулу Клаузевица» (Jules Monnerot, Inquisitions, Jose Corti, Paris, 1974, pp. 95–96).]. С тех пор такая ситуация еще больше закрепилась, что привело в итоге к почти полному исчезновению различия войны и мира. «Справедливая война» современного типа больше не завершается заключением мирного договора, составленного в должном виде, а продолжается в других формах в мирное время. Как только пушки замолкают, надо наказывать виновных, тогда как население следует по возможности «переобучать». Войны больше не заканчиваются: они становятся бесконечными, поскольку положить им конец тем сложнее, чем больше они растягиваются на мирное время. «Холодная война» или «горячий мир»: война в ее разных формах становится постоянным состоянием. В то же время это стирание границы между исключением (каковым является война) и нормой (которой в нормальном случае является мир). Наконец, раз, по Карлу Шмитту, политика предполагает признание врага, сегодня мы видим, как с ног на голову поставили формулу Клаузевица о войне как продолжении политики другими средствами: война становится «разрушением политики другими средствами»[65 - De defensa, Bruxelles, 25 октября 2004, p. 19.].

Это размывание границы войны и мира намного опаснее для понятия мира, чем войны. Прежде всего, потому, что первое не обладает той же полисемией, что второе (есть только одна форма мира, тогда как существует множество форм войны). А также потому, что войну ведут, чтобы добиться мира, а не мир заключают ради войны, а цели всегда должны быть определены с большей ясностью, чем средства их достижения.

Нет никакого сомнения в том, что критика Карлом Шмиттом «справедливой войны» современного типа относится, в первую очередь, к США, поскольку подавляющее большинство войн, которые вела эта страна, были не регулярными войнами, «войнами-дуэлями», а войнами против врагов, считающихся преступниками, и их вели вплоть до полной капитуляции последних. Известно, что, по Шмитту, «все понятия, содержащие в себе зачатки современного учения о государстве, являются секуляризованными теологическими понятиями» («Alle pr?gnanten Begreiffe der modernen Staatslehre sind s?kularisierte theologische Begriffe»). В некоторых отношениях «политическая теология» в США даже более заметна, если учесть то первостепенное значение, которое играет там вездесущая гражданская религия, которая позволяет также объяснить мессианский характер внешней американской политики, объединяющий демократов и республиканцев (и даже интервенционистов и изоляционистов), невзирая на их различия и раздоры.

В XIX веке Герман Мелвилл в своем романе «Белый бушлат» заявил: «Мы, американцы, – в каком-то смысле избранный, привилегированный народ, Израиль нашего времени. Мы несем ковчег свобод всего мира […] И в качестве будущего наследства Бог завещал нам обширные территории политических язычников […] Весь остальной мир вскоре пойдет по нашим стопам». В часто упоминавшейся во второй половине того же XIX века доктрине «Явной судьбы» (Manifest Destiny), сформулированной в 1845 году Шоном О’Салливаном, осуществляется слияние империализма и богоизбранности, позволяющее в то же время морально и религиозно легитимировать политические, культурные и коммерческие завоевания[66 - См.: Anders Stephenson, Manifest Destiny, America Expansion and the Empire of Right, Hill & Wang, New York, 1995.]. Сенатор Альберт Дж. Беверидж скажет: «Не для тщетного и пустого обожания и самообожания тысячу лет приготовлял Бог англоязычные народы. Нет! Он сделал нас хозяевами и организаторами мира, дабы мы навели порядок там, где царствует хаос»[67 - Цитируется по: Claude G. Bowers, Beveridge and the Progressive Era, New York, 1932, p. 121.]. Это мировоззрение, восходящее к отцам-пилигримам и к мифу «Града на холме», сохранялось всегда. Можно было бы привести множество примеров его проявления. США, как новая Обетованная земля, считают свои ценности универсальными и, полагая, что на них возложена божественная миссия, пытаются – от чистого сердца – навязать их всему остальному миру[68 - См.: Clifford Longley, Chosen People. The Big Idea that Shapes England and America, Hodder & Stoughton, London, 2002; Stephen H. Webb, American Providence. A Nation with a Mission, Continuum, New York – London, 2004; Fuad Sha’ban, For Zion’s Sake. The Judeo-Christian Tradition in American Culture, Pluto Press, London, 2005.]. Разве Рональд Рейган не заявил еще в 1980 году: «Сомневаемся ли мы в том, что само Божественное Проведение превратило эту землю в остров свободы?». Билл Клинтон в своей инаугурационной речи, произнесенной в начале второго президентского срока, также провозгласил, что «Америка стала единственной нацией, без которой нельзя обойтись».

Благодаря событиям 11 сентября 2001 года сговор неоконсерваторов и протестантских церквей
Страница 13 из 18

евангелического направления обозначился со всей ясностью. Мессианское видение, унаследованное от пуританизма и кальвинистского учения о предопределении, – видение, долгое время скреплявшее консенсус американского общества, – получило новое и весьма бурное развитие. Миф об Америке как «избранной нации», обязанной утверждать Добро по всему миру, нации, против которой силам Зла никак не устоять, поскольку родилась она под присмотром самого Провидения, был снова поднят на щит, как в эпоху «Великого пробуждения» (Great Awakening) 1730–1760 гг., получив поразительное распространение – и не только в политической или дипломатической сфере, но и в геополитической. «Наш национализм, – писали Уильям Кристол и Дэвид Брукс, – это национализм исключительной нации, основанной на универсальном принципе, на том, что Линкольн называл “абстрактной истиной, применимой ко всем людям во все времена”»[69 - The Wall Street Journal, New York, 15 сентября 1997.]. Это мировоззрение закрепляется уверенностью в том, что Америка – носитель всего самого лучшего в политических и социальных подходах: «Американцы не должны отрицать то, что из всех наций мира именно их – самая справедливая […], лучший образец для будущего»[70 - David Rothkopf, «In Praise of Cultural Imperialism?» // Foreign Policy, Washington, лето 1997.]. «Если США представляют богоизбранный народ, – отмечает Кеннет М. Колман, – тогда практически невозможно представить ситуацию, в которой интересы человечества не совпадали бы напрямую с интересами Соединенных Штатов»[71 - The Political Mythology of the Monroe Doctrine. Reflection on the Social Psychology of Domination, s.d., p. 105.]. «Существует система ценностей, от которых нельзя отступать, и это именно те ценности, которые мы отстаиваем. И если эти ценности достаточно хороши для нашего народа, столь же хороши они должны быть и для других», – еще недавно можно было прочитать в «Washington Post»[72 - Washington Post, Washington, 19 ноября 2002.]. Подобных цитат можно, опять же, привести множество. В подобной атмосфере не может не наметиться слияние национализма и мессианизма: «Дядя Сэм, бывший раньше вооруженной рукой мессии, ныне сам становится Мессией»[73 - Sebastien Fath, Dieu benisse l’Amerique. La religion de la Maison-

, op. cit., p. 248. См. также: Tarek Mitri, Au nom de la Bible, au nom de l’Amerique, Labor et Fides, Geneve 2004.].

Эта мессианская уверенность Америки в том, что она воплощает в себе Добро, ее стремление представлять собственные принципы универсальными превращают ее в «добродетельную империю», в которой Клаес Г. Рин смог усмотреть, хотя это и парадоксально, признаки «нового якобинства»[74 - Claes G. Ryn, America the Virtuous. The Crisis of Democracy and the Quest for Empire, Transaction Publ., New Brunswick, 2003.]. Ее «якобинство» заключается в желании выстроить все общества по американскому образцу, устранить все отличающиеся политические культуры ради глобальной «рыночной демократии» (market democracy). Джон Грэй полагает, что поэтому-то внешняя политика Америки основывается на идеологической убежденности в том, что «рыночное государство» – единственный вид законного правления, хотя речь идет всего лишь о чисто американской конструкции[75 - John Gray, Al Quaeda and What it Means to be Modern, Faber, London, 2003, p. 95.]. Действительно, часто подчеркивалось, что большое число американцев обычно смешивают США с миром – который, как предполагается, может стать понятным только после достаточной американизации. Исторически универсализм всегда способствовал экспансионизму и колониализму. Колониальные завоевания официально мотивировались желанием распространить в мире принципы «цивилизации» и «прогресса», причем и то, и другое отождествлялось с определенной культурой, которая выдавала себя за «универсальную». Ценности или стремления, свойственные определенной державе, отождествлялись таким образом с нравственными законами, управлявшими, якобы, всей вселенной: частный национальный интерес обобщался, становясь, в теории, интересом всего человечества. Из этого мировоззрения следовало, что колонизированным колонизация на благо, а интерес тех, над кем господствуют, именно в том, чтобы над ними господствовали. При подобном подходе любой отказ от образца, считающегося лучшим из возможных, вполне естественно истолковывается как проявление глупости или порочной враждебности. И эта интерпретация сразу же приводит к распри: «Поскольку идеология добродетельной империи предполагает не только общемировое господство Америки, но и переплавку всего мира по своему образцу, – пишет Рин, – она оказывается рецептом конфликта и вечной войны»[76 - Op. cit., p. 9.].

Как раз в той мере, в какой США ощущают, что им угрожает все от них отличное, они, по существу, стремятся к миру без врагов, без угроз, а такой мир неизбежно приравнивается гомогенному миру. Они считают, что не могут быть по-настоящему в безопасности, пока не будет устранено всё, что от них явно отличается, то есть пока мир не будет полностью американизирован. Невозможно иначе объяснить их односторонность или, тем более, интервенционизм.

Уже в момент подписания пакта Бриана-Келлога Соединенные Штаты (которые ранее отказались присоединиться к Лиге наций) дали понять, что оставляют за собой право выступать в качестве единственных судей, определяющих, какую войну считать проявлением агрессии и что может считаться основанием для признания или непризнания того или иного государства. Уже в наши дни, в апреле 2001 года, США вышли из Комиссии по правам человека при ООН. В ноябре 2001 года они подтвердили свой отказ от ратификации международной конвенции, к тому моменту уже подписанной или ратифицированной 144 странами, которая запрещает производство, приобретение и хранение биологического оружия, оправдавшись тем, что они не могут пойти на инспектирование и контроль собственных лабораторий и арсеналов. Несколько дней спустя они в одностороннем порядке денонсировали договор 1972 года по противобаллистическим ракетам, ограничивающий возможности противоракетной обороны. Также они отказались подписывать договор, запрещающий применение противопехотных мин, подписанный в феврале 2001 года 123 странами, как и Киотский договор по защите окружающей среды и изменению климата. В мае 2001 года они отказались как-либо обсуждать со своими европейскими партнерами сеть «Echelon», предназначенную для шпионажа и прослушки. Также они расходятся со всем миром по вопросу производства генетически модифицированных организмов (ГМО) и мяса, обогащенного гормонами. К тому же, США – единственная западная страна, никогда не ратифицировавшая конвенцию по искоренению всех форм дискриминации женщин, принятую в 1979 году ООН, как и конвенцию 1989 года по правам ребенка. Америка дала понять, что, когда речь идет о ее гражданах, она не признает власти Международного уголовного суда (МУС) в Гааге, создание которого она, однако, финансировала. Наконец, как мы знаем, США решили напасть на Ирак и захватить его без согласия ООН и пренебрегая мнением подавляющего большинства стран международного сообщества.

Судя по всем этим историям, США, особенно после прихода к власти Джорджа Буша, решили, видимо, снять с себя обязательство соблюдать международные нормы и освободиться от правил, которые они пытаются применить к другим, в том числе и силой. Таким образом, они ставят себя в положение исключительной страны, то есть страны, которая в силу своей собственной природы обладает свободой,
Страница 14 из 18

позволяющей не ограничивать свои действия какими-либо правовыми принципами, которые, однако, по ее мнению, должны соблюдаться всеми остальными. Раз усваивается такая точка зрения, США не могут не отвергать, полагая их стесняющими, устаревшими или же незначащими (irrelevant), те правила, которые они допускают в лучшем случае лишь до тех пор, пока те не применяются к ним самим. Вот почему они все чаще занимают строго одностороннюю позицию. Нет никакого сомнения, что, с точки зрения США, приспосабливаться должен весь остальной мир, но не они.

Полагая, как мы только что отмечали, что их граждан не могут судить никакие инстанции международного уголовного права, США в то же время утверждают, что выходцев из других стран, напротив, можно судить по американским законам[77 - Соглашения по экстрадиции, подписанные 25 июня 2003 года между Европейским Союзом и США, закрепляют фактическое включение европейского судебного аппарата в американскую систему борьбы с терроризмом.]. Так они превращают уголовное право в инструмент собственного суверенитета. «Как всякое национальное государство, – отмечает Жан-Клод Пэ, – США выстраивают двойную юридическую систему – правовое государство для граждан страны и бесправное государство для иностранцев. В классическом случае, если брать другие нации, различие между двумя юридическими порядками фиксируется границей. Но в случае американского государства граница не является всего лишь географическим фактом. Приоритет американского гражданства и организация двух юридических порядков действуют не на определенной территории, а во всем мире. Речь идет не только о том, чтобы позволить американским гражданам избегать международных судов, то есть судов общей юрисдикции, но и том, чтобы заставить другие государства признать право американских властей судить граждан этих стран в исключительных судебных инстанциях, созданных специально с этой целью»[78 - Jean-Claude Paye, «Le droit penal comme un act constituant. Une mutation du droit penal», art. cit., p. 286.].

Как мы уже указали, США безо всяких колебаний указывают, кто их враг, что может показаться более чем шмиттеанским. Своего врага они определяют с решимостью и энергией, которые контрастируют с мягкотелостью и нерешительностью, столь часто проявляемыми европейцами. Но это указание на врага никоим образом не соответствует критериям, выписанным Карлом Шмиттом. Оно не только не является для них главным политическим жестом – жестом, который в таковом качестве не мог бы отвечать на какие-либо критерии помимо политических, – но и приобретает непосредственно манихейские и моральные качества. Враг Америки – не фактический противник, который при случае мог бы превратиться в союзника. Он смешивается с самим Злом.

В своей речи от 3 августа 1983 года Рональд Рейган уже называл СССР и страны Восточного блока «империей зла» (evil empire). Потом советская система уступила место «глобальному терроризму», а также «государствам-хулиганам» (rogue States), если пользоваться выражением, придуманным Мадлен Олбрайт в 1994 году, но, в общем, врага постоянно разоблачают в одних и тех же выражениях. На следующий день после терактов 11 сентября Джордж Буш тут же решил представить войну с терроризмом как «борьбу Добра со Злом» («Редко Добро и Зло проявляют себя столь зримо»). Остальной мир он попросил солидаризоваться с его «крестовым походом» («Присоединяйтесь к нашему крестовому походу или же будьте готовы к неминуемым смерти и разрушению»). Говоря о терактах в Нью-Йорке и Вашингтоне, он заявил: «Сегодня наша нация увидела Дьявола». 29 января 2002 года американский президент использовал выражение «ось зла», придуманное Дэвидом Фрамом, которое затем будет повторяться раз за разом. В рамках такого мировоззрения мир поделен на тех, кто борется за добро, и тех, кто противостоит им или находится в сговоре со Злом. Третьей стороны нет, нет позиции возможного нейтралитета. «Либо вы с нами, либо вы с террористами», – вот как заявит Джордж Буш, обращаясь к Конгрессу 20 сентября 2002 года[79 - См.: Andrew Norris, «“Us” and “Them”» // Metaphilosophy, Oxford, XXXV, 3, апрель 2004, pp. 249–272: в этой статьей в свете работ Шмитта, опубликованных в двадцатые годы, исследуется реакция администрации Буша на теракты 11 сентября и то, как она привела к демонизации врага.].

Особенно примечательно то, что эта манихейская система, воспринимающая мир в качестве поля битвы, навсегда поделенной на два лагеря, Добра и Зла, сегодня обнаруживается в дискурсе как Усамы бен Ладена, так и Буша, – и, несомненно, в обоих случаях она используется вполне осознанно. Бен Ладен призывает к «джихаду» против «Великой Сатаны», Джордж Буш – к «крестовому походу» против «оси Зла». Параллелизм бросается в глаза. На первый взгляд, как американский президент, так и вождь террористов придерживаются той мысли, что мир и политику можно понимать только в терминах врагов и друзей[80 - По этому вопросу см.: Darius Rejali, «Friend and Enemy, East or West: Political Realism in the Work of Usama bin Laden, Carl Schmitt, Niccolo Machiavelli and Kai-ka’us ibn Iskandar» // Historical Reflections – Reflections historiques, 2004, 3, pp. 425–443. По тем же вопросам, но в связи с Ираном см.: William O. Beeman, The «Great Satan» vs. the «Mad Mullahs». How the United States and Iran Demonize Each Other, Praeger, Greenwwod, 2005.]. Но и в этом случае неправильно было бы делать вывод о некоем влиянии мысли Карла Шмитта. Ведь их способ постановки вопроса о вражде ни в коем отношении не является шмиттеанским, поскольку ставят они его в абсолютных терминах и исключают всякую возможность существования третьего, который мог бы оставаться нейтральным. Иными словами, они не только верят в неизбежную конфликтность политической жизни, но и считают, что эта конфликтность сталкивает лишь два лагеря и что ее сразу же нужно довести до предела. Характерным элементом тут оказывается религиозность, как и тот факт, что она обнаруживается в обоих дискурсах (при этом, разумеется, каждый из этих двух протагонистов отрицает подобную претензию за другим, поскольку для Буша бен Ладен – просто преступник, тогда как для бен Ладена Буш – всего лишь представитель развращенного материалистического мира, даже если он и «крестоносец»). Жак Деррида хорошо понимал, что конфронтация Буша и бен Ладена вводит, по сути, в игру две «политические теологии»[81 - Jacques Derrida, «Autoimmunita, suicidi reali e simbolici», диалог, датируемый октябрем 2001 года, опубликован в: Giovanni Borra-dori, Filosofia del terrore. Dialoghi con J?rgen Habermas e Jacques Derrida, Laterza, Roma-Bari, 2003, p. 126 (английский перевод: Philosophy in a Time of Terror. Dialogues with J?rgen Habermas and Jacques Derrida, University of Chicago Press, Chicago, 2003; французский перевод: Le «concept» du 11 septembre. Dialogues a. New York, octobre-decembre 2001, Galilee, Paris, 2004).]. Бруно Этьен, специалист по исламу, констатировал то же самое: «Джихад противопоставляется крестовому походу, Добро – Злу, Аллах – великому Сатане, афганская фатва – “техасской фатве”; короче говоря, мы имеем дело с братоубийственной борьбой, в которой один Бог противопоставлен другому»[82 - Цитируется по: Francois Heisbourg, Iperterrorismo. La nuova guerra, Roma, 2002, p. 53.]. Карло Галли, отличный знаток Карла Шмитта, также говорит о «политической теологии»[83 - Carlo Galli, La Guerra globale, Laterza, Roma-Bari, 2002, p. 27.]. Исламский фундаментализм с одной стороны, неоконсервативный фундаментализм – с другой.

Теракты 11 сентября заставили США понять по крайней мере то, что отныне они уязвимы на своей собственной территории. Осознание этой уязвимости, противоречащее (оправданной)
Страница 15 из 18

убежденности в обладании «беспрецедентной силой и влиянием, у которых нет равных во всем мире»[84 - Доклад The National Security Strategy, U.S. Government, Washington, 2002, p. 1.], привело к переопределению их стратегических целей и форм действий.

Новая американская стратегия была официально объявлена в докладе, опубликованном в сентябре 2002 года. В нем уже на первых страницах утверждается, что США больше не допустят того, чтобы их враги могли нанести удар первыми: «В соответствии со здравым смыслом и правилами самообороны Америка будет реагировать на возникающие угрозы еще до того, как они полностью осуществляться»[85 - Ibid., p. IV.]. Оправдание этой новой доктрины опирается на явно двусмысленное понятие «неминуемой угрозы»: «Мы должны применить понятие неминуемой угрозы к способностям и целям наших сегодняшних противников», – читаем мы всё в том же документе[86 - Ibid., p. 15.]. Таким образом, правилом становится атака из предосторожности, противопоставляемая любой реактивной или попросту оборонительной стратегии. Теперь уже не надо ждать, пока угроза будет выполнена, ее нужно предупредить или предвосхитить, нанеся удар первыми. Впрочем, об этом Джордж Буш говорил уже в июне 2002 года в своей речи, произнесенной в военной академии в Вест-Пойнте.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/alen-de-benua/karl-shmitt-segodnya/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

См., в частности: Shadia B.Drury, Leo Strauss and the American Right, St. Martin’s Press, New York, 1997 (2 ed.: MacMillan, New York, 1999). Работы того же автора: Political Ideas of Leo Strauss, MacMillan, London, 1998; «Leo Strauss et i neocoservatori» // Iride, Bologna, XVII, 42, май-август 2004, pp. 291–301; «La sponda Americana: un modello politico? Sterminare il nemico. Leo Strauss e Carl Schmitt» // Il Ponte, 2005, 2–3, p. 103–117. Однако лучшим исследованием влияния Штрауса в США остается сборник Кеннет Л. Дойч и Джона А. Мерли: Kenneth L. Deutsch, John A. Merley (ed.), Leo Strauss, the Straussians, and the American Regime, Rowman & Littlefield, 1999. Тезис о влиянии Лео Штрауса на неоконсерваторов был также недавно подхвачен Анн Нортон, которая излагает его в более общем и даже упрощенном виде: Ann Norton, Leo Strauss and the Politics of American Empire, Yale University Press, New Haven, 2004 (французский перевод: Leo Strauss et la politique de l’empire american, Denoёl, Paris, 2006). См. также: Benjamin Barber, «Among the Straussians» // New York Review of Books, New York, 14 апреля 1988; Alfons S?llner, «Leo Strauss. German Origin and American Impact» // Peter Kielmansegg, Horst Mewes, Elisabeth GlaserSchmidt (ed.), Hannah Arendt and Leo Strauss, Cambridge, 1995, pp. 121137; William Pfaff, «The Long Reach of Leo Strauss» //International Herald Tribune, New York, 25 мая 2003. Взвешенную оценку см. в статье Эдварда Скидельски: Edward Skidelsky, «No More Heroes» // Prospect, London, март 2006, pp. 34–37.

2

Alain Franchon, Daniel Vernet, «Le Stratege et le philosophe» // Le Monde, Paris, 16 апреля 2003. См. также: Heinrich August Winkler, «Wenn die Macht Recht spricht» // Die Zeit, 18 июня 2003 г.

3

См.: Carnes Lord, «Thoughts on Strauss and Our Present Discontents» // Kenneth L. Deutsch, John A. Merley (ed.), Leo Strauss, the Straussians, and the American Regime, Rowman & Littlefield, op.cit.; Steven Lenzner, William Kristol, «What Was Leo Strauss Up To?» // The Public Interest, Washington, осень 2003.

4

См., в частности, анализ Кэрол Уайльдмайер: Carol Wildmaier, «Leo Strauss est-il neoconservateur? Lepreuve des textes» // Esprit, Paris, ноябрь 2003, рр. 23–38. Уайльдмайер ставит под вопрос то, что мысль Штрауса можно было бы уподобить некоей политической теории или что она является мыслью определенной культуры (например культуры американской демократии). По ее словам, штраусианская этика – «это этика не политики, а мысли», то есть, если говорить точнее, строго философской мысли. Подчеркивая заодно то, что неоконсерваторы употребляют термин «ценности» совершенно не так, как Лео Штраусс, она утверждает, что «окрашенные в оптимистические тона мессианизм неоконсерваторов в мысли Штрауса совершенно отсутствует», а «выделение “оси Зла” является по своему смыслу, что бы мы ни думали, абсолютно анти-штраусианским жестом». Она приходит к выводу, что «неоконсервативная интерпретация идей Штрауса вообще не является интерпретацией: речь идет ни больше ни меньше как о предательстве» (p. 36), поскольку «предметом Штрауса является не политика, а философия» (p. 38). См. также: Laurence Berns, «Correcting the Record on Leo Strauss» // Political Science and Politics, XXVIII, 4, декабрь 2003, pp. 54–57; Thomas G. West, «Que dirait Leo Strauss de la politique etrangere americaine?» // Commentaire, Paris, весна 2004, pp. 71–78; Marc Lilla, «Leo Strauss: The European» // The New York Review of Books, New York, 21 октября 2004, рр. 58–60: в этой статье Марк Лилла утверждает, что в окружении Джорджа Буша-младшего меньше «штраусианцев», чем их было в администрации Рональда Рейгана и Джорджа Буша-старшего. Стоит посмотреть и две других сравнительно недавних оценки: Heinrich Meier, «Pourquoi Leo Strauss? Heurs et malheurs de lecole pour la vie philosophique» // Commentaire, лето 2006, рр. 307–331; и особенно: Daniel Tanguay, «Neoconservatisme et religion democratique. Leo Strauss et l’Amerique» // ibid., pp. 315–324. Последний автор пишет: «Неправильно было бы считать, будто темы Штрауса были безо всяких изменений перенесены в политический неоконсервативный дискурс. Их политическая адаптация была сложной задачей, потребовавшей существенно перекроить эти темы, что в отдельных случаях привело к искажению их исходного смысла» (p. 317). «Чрезмерная политизация Штрауса его американскими учениками и неоконсерваторами, – добавляет он, – грозит скрыть направление движения мысли Штрауса» (p. 322).

5

Jenny Strauss Clay, «The Real Leo Strauss» // The New York Times, New York, 7 июня 2003.

6

Обсуждение антиисторицизма Штрауса см. в: Claes G. Ryn, «History and the Moral Order» // Francis Canavan (ed.), The Ethical Dimension of Political Life, Duke University Press, Durham, 1983; Paul Gottfried, The Search for Historical Meaning, Northern Illinois University Press, DeKalb, 1986.

7

См.: James Atlas, «A Classicits’s Legacy: New Empire Builders» // The New York Times, New York, 4 мая 2003; Seymour Hersh, «Selective Intelligence» // The New Yorker, New York, 12 мая 2003. См. также три статьи, появившиеся несколькими годами раньше: Hiram Caton, «Explaining the Nazis. Leo Strauss Today» // Quadrant, октябрь 1986, pp. 61–65; Jacob Weisberg, «The Cult of Leo Strauss. An Obscure Philosopher’s Washington Disciple» // Newsweek, 3 августа 1987; Brent Staples, «Undemocratic Vistas: The Sinister Vogue of Leo Strauss» // The New York Times, 28 ноября 1994.

8

Чтобы успешнее «нацифицировать» американские неоконсервативные круги (применяя тот самый метод, который Лео Штраус называл «reductio ad hitlerum», «редукцией к Гитлеру»), сторонники Ларуша не брезговали самыми экстравагантными заявлениями, выбирая порой не просто оскорбительные, но и прямо бредовые выражения. Так, Барбара Бойд в тексте под названием «Карл Шмитт, серый кардинал Дика Чейни» (Barbara Boyd, «Carl Schmitt, Dick Cheney’s Eminence Grise» // Executive Intelligence Review, 6 января 2006) представляет Карла Шмитта как теоретика «абсолютного врага» и автора книг, продвижение которых было якобы организовано «бандой банкиров-заговорщиков». Она утверждает, что «тесные отношения между Карлом Шмиттом и Лео Штраусом […] наводят на ту мысль, что поддержка Диком Чейни F?hrerprinzip’а – не совпадение» (sic), а «произведения Шмитта оказались весьма полезными для грязной работы, проведенной в 1970 годах Джорджем Шульцем и Генри Киссинджером, свергнувшими правительство Альенде в Чили»! В другом тексте, опубликованном несколькими месяцами ранее («Leo Strauss y Carl Schmitt, el jurista de Hitler» // EIR – Resumen ejecutivo, март 2005), она вполне серьезно утверждала, что работы Шмитта «в значительной степени финансировались на международном уровне штраусианцами Фонда Линда и Гарри Брэдли». Называя Карла Шмитта одновременно «интеллектуальным крестным отцом Штрауса» и «Ганнибалом Лектером современной
Страница 16 из 18

политики» (sic), она дошла до того, чтобы характеризовать Александра Кожева в качестве «идеолога всемирного фашизма». Первый текст Барбары Бойд был перепечатан в брошюре, опубликованной в январе 2006 года (и нацеленной на то, чтобы оспорить назначение Сэмюэля Алито в Верховный суд): Cheney’s «Schmittlerian» Drive for Dictatorship. Children of Satan IV, Lyndon LaRouche PAC, Leesburg, 2006. В своем издании «Executive Intelligence Review» Линдон Б. Ларуш сам утверждает, что Дик Чейни и Пол Вольфовиц – «фашисты», а «Штраус с Кожевым открыто защищали ту же фашисткую философию, что и Карл Шмитт, учитель Штрауса», и т. д.

9

The Chronicle of Higher Education, Washington, 2 апреля 2004.

10

Leo Strauss et la politique de lempire americain, op. cit., pp. 49–50. Критику книги Анн Нортон см. в: Peter Berkowitz, New York Post Online Edition, 3 октября 2004. Как и многие другие авторы, Берковиц нашел в этой книге много фактических ошибок. Она также подчеркивает ее поверхностность и неспособность автора доказать выдвигаемые тезисы.

11

Leo Strauss and the American Right, op. cit., pp. 65–97 («Strauss’s German Connection: Schmitt und Heidegger»).

12

Sebastien Fath, Dieu benisse l’Amerique. La religion de la Maison-Blanche, Seuil, Paris, 2004, p. 206.

13

Daedalus, лето 2004.

14

Себастьен Фат не без оснований пишет, что «президент Буш-мл. сам, вероятно, не прочел ни строчки из Штрауса» (op.cit., p. 219). Не слишком боясь ошибиться, можно предположить, что он также не прочел ни одной строчки Карла Шмитта. Питер Серк, в свою очередь отмечает, что было бы явной ошибкой предполагать, что, «если кто-то приводит аргументы, аналогичные шмиттовским, значит Шмитт на него оказал влияние напрямую или косвенно, пусть даже какими-то сложными, неявными или заговорщицкими путями» (Peter Sirk, Carl Schmitt, Crown jurist of the Third Reich. On Preemptive War, Military Occupation, and World Empire, Edwin Mellen Press, Lewiston, 2005, p. 35). К тем же выводам приходит Шанталь Муфф (Chantal Mouffe, One the Political, Routledge, Abingdon, 2005, pp. 77–80). См. также: Linda S. Bishai, Andreas Behnke, War, Violence, and the Displacement of Political, Townson University, Townson [Maryland], 2005; James O’Connor, Exceptions, Distinctions, and Processes of Identification: The “Concrete Thought” of Carl Schmitt and US Neoconservatism as Seen through Readings of Kenneth Burke and Jacques Derrida, диссертация, Helsinki University, Helsinki, 2006.

15

Напомним, что работы Карла Шмитта были переведены на английский сравнительно недавно. Вот список в хронологическом порядке: The Concept of the Political, Rutgers University Press, New Brunswick, 1976 (2 ed.: University of Chicago Press, Chicago, 1996); Political Theology. Four Chapters on the Concept of Sovereignty, MIT Press, Cambridge, 1985 (2 ed.: University of Chicago Press, Chicago, 2005); The Crisis of Parliamentary Democracy, MIT Press, Cambridge, 1985; Political Romanticism, MIT Press, Cambridge, 1986; «The Plight of European Jurisprudence» // Telos, New York, 83, лето 1990, pp. 35–70; The Leviathan in the State of Thomas Hobbes. Meaning and Failure of a Political Symbol, Greenwood Press, Westport, 1996; Roman Catholicism and Political Form, Greenwood Press, Westport, 1996; The Tyranny of Values, Plutarch Press, Washington, 1996; Land and See, Plutarch Press, Washington, 1997; State, Movement, People. The Triadic Structure of the Political Unity, Plutarch Press, Corvallis, 2001; The «Nomos» of the Earth in the International Law of the «Jus Publicum Europaeum», Telos Press, New York, 2003; Legality and Legitimacy, Duke University Press, Durham, 2004; On the Three Types of Juristic Thought, Praeger Publ., Westport, 2004; «Theory of the Partisan. Intermediate Commentary on the Concept of the Political» // Telos, New York, 127, весна 2004, pp. 11–78 (другой англ. перевод: «Theory of the Partisan. A Commentary / Remark on the Concept of the Political» // The New Centennial Review, East Lansing [Michigan], IV, 2004, 3); War/Nonwar? A Dilemma, Plutarch Press, Corvallis, 2005. С другой стороны, известно, что определенная часть англосаксонских «шмиттеанцев» относится к левому лагерю, о чем свидетельствуют статьи в нью-йоркском журнале «Telos» (основанном в шестидесятых годах американскими учениками Теодора В. Адорно и Макса Хоркзамейра, основоположников Франкфуртской школы), а также работы таких авторов, как Джозеф У Бендерски, Эллен Кеннеди, Гэри Л. Ульмен, Шанталь Муфф, Гопал Балакришнан и др.

16

Art. cit.

17

Op. cit., p. 115.

18

The Wall Street Journal, New York, 24 сентября 2002.

19

Carl Schmitt, La notion de politique, Flammarion, Paris, 1992, p. 116.

20

Это можно заметить и на стр. 155, где она представляет Шмитта в виде некоего апологета военных ценностей (или военной концепции жизни), что прямо противоположно его мысли. Она пишет: «С точки зрения Карла Шмитта, как и некоторых учеников Лео Штрауса, война представляется той деятельностью, которая наделяет жизнь серьезностью [.] В равной мере война способна возродить добродетель. Без войны легко утратить героизм и смелость, мужество и самоотверженность» и т. д. В действительности, все обстоит прямо противоположным образом. Например, Шмитт полностью отвергает взгляды молодого Эрнста Юнгера, его «агонистическую» концепцию существования, его эстетическое – в какой-то мере – восприятие войны. С точки зрения Шмитта, война не обладает никакой внутренней ценностью. Она – лишь средство достижения определенной политической цели или восстановления мира.

21

Carl Schmitt, Der Begriff des Politischen. Mit einer Rede ?ber das Zeitalter der Neutralisierung und Entpolitisierungen, Duncker u. Humblot, M?nchen-Leipzig, 1932. Речь идет о пересмотренном издании. Первое издание датируется 1928 годом, а ему предшествовал первый вариант с текстом лекции, прочитанной в Берлине 10 мая 1927 года (Archiv f?r Sozialwissenschaft und Sozialpolitik, LVIII, 1 сентябрь 1927, рр. 1-33).

22

Leo Strauss, «Anmerkungen zu Carl Schmitt, “Der Begriff des Politischen” (1932)» // Archiv f?r Sozialwissenschaft und Sozialpolitik, T?bingen, LXVII, 6, август-сентябрь 1932, рр. 732–749; текст включен в книгу: Leo Strauss, Hobbes’ politische Wissenschaft (Luchterhand, Neuwied, 1965, pp. 161–181, последнее издание: Hobbes’ politische Wissenschaft und zugeh?rige Schriften – Briefe [=Gesammelte Schriften, vol. 3], J.-B. Metzler, Stuttgart-Weimar, 2001, pp. 217–242), а также в книгу Гейнриха Майера (см. сноску 23). Английский текст «Comments on Carl Schmitt’s “Der Begriff des Politischen”» был включен в издание: Leo Strauss, Spinoza’s Critique of Religion, Schocken Books, New York, 1965, pp. 331–351, а затем в: Leo Strauss, An Introduction to Political Philosophy, Wayne State University Press, Detroit, 1989. Можно отметить, что предлагаемое Штраусом прочтение книги Шмитта существенно отличается от того прочтения, которое в те же годы в своей диссертации по международному праву «Понятие политического и теория международных распрей» предложил Ганс Моргентау (Hans Morgenthau, La notion du politique et la theorie des differends internationaux, Librarie du recueil Sirey, Geneve, 1933). По этому вопросу см.: Hans-Karl Pichler, «The Weberian Legacy. The Godfathers of “Truth”: Max Weber and Carl Schmitt in Morgenthau’s Theory of Power Politics» // Review of International Studies, Cambridge, XXIV, 2, апрель 1998, pp. 185–200. Martti Koskenniemi, «Carl Schmitt, Hans Morgenthau, and the Image of Law in International Relations» // Michael Byers (ed.), The Role of Law in International Politics. Essays on International Relations and International Law, Oxford University Press, Oxford, 2000, pp. 17–34 (этот текст затем был переработан и под заглавием «Out of Europe: Carl Schmitt, Hans Morgenthau, and the Turn to “International Relations”» вошел в издание: Martti Kosken-niemi, The Gentle Civiliser of Nations. The Rise and Fall of International Law 1870–1960, Cambridge University Press, Cambridge, 2001, pp. 413509.

23

Третье издание «Der Begriff des Politischen» вышло в свет в 1933 году. Версия 1932 года была переиздана в 1963 году с предисловием и тремя дополнительными «корролариями». Именно эта версия потом постоянно переиздавалась (13-е издание вышло в 2002 году). Различные версии произведения, так же как текст Штрауса, стали предметом исчерпывающего исследования, проведенного Гейнрихом Майером (Heinrich Meier, Carl Schmitt, Leo Strauss und der “Begriff des Politischen”. Zu einem Dialog unter Abwesenden. Mit Leo Strauss Aufsatz ?ber den “Begriff des Politischen” und drei unver?ffentlichten Briefen an Carl Schmitts aus den Jahren 1932-33, J.-B. Metzler, Stuttgart, 1998, второе дополненное издание: J-B. Metzler, Stuttgart-Weimar, 1998; французский перевод: Carl Schmitt, Leo Strauss et la notion de politique. Un dialogue entre absents. Suivi du commentaire de Leo Strauss sur “La notion de politique” et de trois lettres inedites a Carl Schmitt des annees 1932-33, Julliard-Commentaire, Paris, 1990; английский перевод: Carl Schmitt and Leo Strauss. The Hidden Dialogue. Including Strauss’s Notes on Schmitt’s “Concept of the Political” and Three Letters from Strauss to Schmitt, University of Chicago Press, Chicago, 1995). Помимо текста Лео Штрауса в книгу включены три ранее не издававшихся письма, адресованных Карлу Шмитту в 1932–1933 гг. Во Франции помимо версии, включенной в книгу Гейнриха Майера, текст Штрауса известен также в
Страница 17 из 18

переводе Жана-Луи Шлегеля, который был издан в виде приложения к работе: Carl Schmitt, Parlementarisme et democratie (Seuil, Paris, 1988, pp. 187–214).

24

La notion de politique, op. cit., pp. 183, 186.

25

Der Leviathan in der Staatslehre des Thomas Hobbes. Sinn und Fehlschlag eines politischen Symbols, Hanseatische Verlagenschaft, Hamburg, 1938 (последнее издание: Hohenheim, K?ln-L?venich, 1982, см. pp. 20–21; фр. перевод: Le Leviathan dans la doctrine de lEtat de Thomas Hobbes. Sens et echec d’un symbole politique, Seuil, Paris, 2002). (Русский перевод: Карл Шмитт. Левиафан в учении о государстве Томаса Гоббса. СПб.: «Владимир Даль», 2006.)

26

Об отношениях между Шмиттом и Штраусом см.: Paul Gottfried, «Schmitt and Strauss» // Telos, New York, 96, лето 1993, рр. 167–176; John P McCormick, «Fear, Technology, and the State. Carl Schmitt, Leo Strauss and the Revival of Hobbes in Weimar and National Socialist Germany» // Political Theory, XXII, 1994, 2, pp. 619–652; Robert Howse, «From Legitimacy to Dictatorship – and Back Again. Leo Strauss’s Critique of the Anti-Liberalism of Carl-Schmitt» // David Dyzenhaus (ed.), Carl Schmitt’s Challenge to Liberalism, специальный номер The Canadian Journal of Law and Jurisprudence, London [Ontario], X, 1, январь 1997, pp. 77-104, текст включен в издание: David Dyzenhaus (ed.), Law as Politics, Carl Schmitt’s Critique of Liberalism, Duke University Press, Durham, 1998, pp. 56–90; а также Robert Howse, «The Use and Abuse of Leo Strauss in the Schmitt Revival on the German Right – The Case of Heirich Meier» (неопубликованный текст); Eduardo Hernando Nieto, «^Teologia politiica o filosofia politica? La amistosa conver-sacion entre Carl Schmitt y Leo Strauss» // Jorge E. Dotti, Julio Pinto (ed.), Carl Schmitt. Su epoca y su pensamiento, Eudeba, Buenos Aires, 2002, pp. 189–209; Claudia Hilb, «Mas alla del liberalismo. Notas sobre las “Anmerkungen” de Leo Strauss al “Concepto de lo politico” de Carl Schmitt» // ibid., pp. 211–227; Miguel E. Vatter, «Strauss and Schmitt as Readers of Hobbes and Spinoza. On The Relation between Political Theology and Liberalism» // CR: The New Centennial Review, East Lansing, IV, зима 2004, pp. 161–214; Carlo Altini, La Storia della filosofia come filosofia politica. Carl Schmitt et Leo Strauss lettori di Thomas Hobbes, ETS, Pisa, 2004; D. Janssens, «A Change of Orientation: Leo Strauss’s “Comments” on Carl Schmitt Revised» // Interpretation, XXXIII, 2005, 1, pp. 93-104; Reinhard Mehring, «Carl Schmitt, Leo Strauss, Thomas Hobbes und die Philosophie» // Philosophisches Jahrbuch, Freiburg i. Br., CXII, 2005, 2, pp. 380–394; Walter Schmidt, «Politische Thеologie III. Anmerkungen zu Carl Schmitt und Leo Strauss» // Charlotte Gaitanides (Hrsg.), Europa und seine Verfassung. Festschrift f?r Manfred Zuleeg zum siebzigsten Geburtstag, Nomos, Baden-Baden, 2005, S. 1534; Jianhong Chen, Between Politics and Philosophy. A Study of Leo Strauss in Dialogue with carl Schmitt, докторская диссертация, Uni-versite catholique de Louvain, Louvain-la-Neuve, 2006. См. также: John Gunnell, «Strauss Before Straussianism. The Weimar Conversation» // Review of Politics, LII, 1, зима 1990. В диалоге, опубликованном ежедневником «La Repubblica» («Il filosofo e la politica», 24 марта 2005, p. 55) Альтини также напоминает о том, что Штраус попрекал Шмитта в том, что тот «был непоследователен» в своей критике либерализме, а кроме того, «предлагал идеологическое прочтение Гоббса». В частности он также уточняет, что «Штраус никогда не считал, будто князь нуждается в советнике-философе». Пол Готфрид пишет: «Короче говоря, во всех опубликованных документах по отношениям Шмитта и Штрауса нет ни одного, который указывал бы на ту роль, которую последний впоследствии сыграет в основании школы, члены которой сегодня стали общепланетарными миссионерами американской “либеральной демократии”» (art. cit., p. 173). Профессоры Хайнц Дитер Китстейнер и Михаеэль Минкенберг с 14 апреля по 14 июля 2005 года проводили в Европейском Университете Виадрина (во Франкфурте-на-Одере) мастер-класс под названием «Карл Шмитт, Лео Штраус и американский неоконсерватизм».

27

Carl Schmitt, Leo Strauss et la notion de politique, op. cit., p. 71. См. также: Benjamin Sax, «The Distinction Between Political Theology and Political Philosophy» // The European Legacy, август 2002, pp. 499–502. Из работ Гейнриха Майера, являющегося также руководителем издания полного собрания сочинений Лео Штрауса в Германии, стоит указать также следующие: Heinrich Meier, Die Denkbewegung von Leo Strauss. Die Geschichte der Philosophie und die Intention des Philosophes, J.-B. Metzler, Stuttgart-Weimar, 1996; Das theologisch-politische Problem. Zum Thema Leo Strauss, J.-B. Metzler, Stuttgart, 2003 (английский перевод: Leo Strauss and the Theological-Political Problem, Cambridge University Press, Cambridge, 2006; французский перевод: Leo Strauss. Le Probleme theologico-politique, Bayard, Paris, 2006). О Лео Штраусе см. также: Daniel Tanguay, Leo Strauss. Une Biographie intellectuelle, Grasset, Paris, 2003; Park Sung-rae, Leo Strauss, Gimm-Young, Seoul, 2005.

28

Ibid., p. 120. Кэрол Уайльмайер также подчеркивает, что «Лео Штраус – это не Карл Шмитт: антагонизм друга/врага не определяет [по Штраусу] политического отношения» (art. cit., p. 35).

29

«The Neoconservative Persuasion» // The Weekly Standard, 25 августа 2003.

30

Carl Schmitt, La notion de politique, op. cit., p. 197. См. также: Carl Schmitt, «Clausewitz als politishcer Denker. Bemerkungen und Hinweise» // Der Staat, Berlin, VI, 1967, 4, pp. 479–502.

31

Ibid., p. 72.

32

«jus publicum europaeum» (лат.) – «публичное европейское право», руководившее ранее международными отношениями в Европе; одно из основных понятий анализа Шмитта. – Прим. перевод.

33

См.: Mika Ojakangas, A Philosophy of Concrete Life. Carl Schmitt and the Political Life of Late Modernity, SoPhil, Jyv?skyl?, 2004, pp. 71–72.

34

Carl Schmitt, Thеorie du partisan // La notion de politique – Thеorie du partisan, Calmann-Levy, Paris, 1972, 2e ed.: Flammarion, Paris, 1992, p. 212. (Русский перевод: Карл Шмитт. Теория партизана. М.: Прогресс. 2007. С. 20. – Далее цитаты из «Теории партизана» К.Шмитта приводятся по этому изданию).

35

«aequalitas» (лат.) – равенство. – Прим. перевод.

36

Ibid., p. 258. (Русский перевод: С. 82).

37

Norbert Campagna, Le droit, la politique et la guerre. Deux chapitres sur la doctrine de Carl Schmitt, Presses de l’Universite Laval, Quebec, 2004, p. 12.

38

Carl Schmitt, Le Nomos de la Terre, Presses universitaires de France, Paris, 2001, p. 101. (Русский перевод: Карл Шмитт. Номос земли в праве народов jus publicum eurapeum. СПб.: Владимир Даль, 2008. С. 97. – Далее цитаты из «Номоса земли» К.Шмитта приводятся по этому изданию).

39

См.: D.J. Bederman, International Law in Antiquity, Cambridge University Press, Cambridge, 2001; Danilo Zolo, «Una “Guerra globale” monoteistica» // Iride, 2003, pp. 223–240 (включено в издание: Danilo Zolo, Trasgressioni, Firenze, 42, январь-апрель 2006, pp. 17–33).

40

См.: Yves Leroy de la Briere, Le droit de juste guerre. Tradition theologique et adaptations contemporaines, Pedone, Paris, 1938; Frederick H. Russel, The Just War in the Middle Ages, Cambridge University Press, Cambridge, 1975; J.T. Johnson, Just War Tradition and the Restraint of War, Princeton University Press, Princeton, 1981; William Vincent O’Brien, The Conduct of Just and Limited War, Praeger, New York, 1981; Jean Bethke Elshtain (ed.), Just War Theory, Basil Blackwell, Oxford, 1991; United States Military Academy (ed.), Just War Reader, Thomson Learning, Stanford, 2004; Jean-Philippe Schreiber (ed.), Thеologies de la guerre, Editions de l’Universite de Bruxelles, Bruxelles, 2006.

41

«auctoritas spiritualis» (лат.) – духовная власть. – Прим. перевод.

42

Carl Schmitt, Die Wendung zum diskriminierenden Kriegsbegriff, Duncker u. Humblot, M?nchen-Leipzig, 1938 (текст включен в издание: Carl Schmitt, Frieden oder Pazifismus? Arbeiten zum V?lkerrecht und zur Internationalen Politik, 1924–1978, ed. G?nter Maschke, Duncker u. Humblot, Berlin, 2005, pp. 518–597).

43

«Non est potestas super terram quoe comparetus ei» (лат.) – нет власти на Земле, сравнимой с ним. – Прим. перевод.

44

Op. cit., p. 99.

45

Le Nomos de la Terre, op. cit., p. 122. (Русский перевод: С. 135).

46

Jean-Fran^ois Kervegan, «Carl Schmitt et Tunite du monde”» // Les Etudes philosophiques, Paris, январь 2004, pp. 11–12.

47

La notion de politique, op. cit., p. 75. «В теологической войне, – комментирует Норберт Кампаньа, – я хочу положить конец существованию другого, тогда как в политической войне, напротив, речь лишь о том, чтобы положить конец риску, создаваемому другим. В первом случае другой оказывается воплощением зла, а во втором он является лишь риском, с которым я вынужден иметь дело и с которым я должен помериться силами» (op. cit., p. 129).

48

«Querela pacis» (лат.) – «Жалоба мира». – Прим. перевод.

49

Etienne Balibar, «Prolegomenes a la souverainete: la frontiere, l’Etat, le peuple» // Les Temps modernes, Paris, ноябрь 2000, p. 55. См. также: G?nter Maschke, «La decomposition du droit international» (интервью в издании: Krisis, Paris, февраль 2005, pp. 43–66).

50

La notion de politique, op. cit., p. 95.

51

Ibid., p. 96.

52

См.: Danilo Zolo, Chi dice umanit?. Guerra, diritto e ordine globale, Einaudi, Torino, 2000 (английский перевод: Invoking Humanity. War, Law and Global Order, Continuum, London, 2002); La guistizia dei vincitori. Da Norimberga a Baghdad, Laterza, Roma-Bari, 2006.

53

Le Nomos de la Terre, op. cit., p. 104. (Русский перевод: С. 103).

54

Woodrow Wilson, Thanksgiving Proclamation, 7 ноября 1917, цитируется по: Arthur S. Link et al. (ed.), The Papers of Woodrow Wilson, Princeton University Press, Princeton, 1966–1993.

55

Irving Babbitt, Democracy and Leadership [1924], Liberty Fund, Indianapolis, 1979, p. 337.

56

По этому вопросу см. работу Норберто Боббио: Norberto Bobbio, II problema della guerra e le
Страница 18 из 18

vie della pace, Bologna, 1970, pp. 119–157. О политическим использовании риторики прав человека в связи с мыслью Карла Шмитта см. также: William Rasch, «Human Rights as Geopolitics. Carl Schmitt and the Legal Form of American Supremacy» // Cultural Critique, 54, весна 2003, pp. 120–147.

57

Op. cit., pp. 143, 151.

58

CBC, передача «60 minutes», 12 мая 1996.

59

Jean-Fran^ois Kervegan, «Carl Schmitt et “l’unite du monde”», art. cit., p. 11.

60

Claude Polin, «La guerre et ses causes. Essai sur l’histoire des formes de la guerre en Occident» // La guerre. Actes du colloque universitaire du 17 mai 2003, Association des Amis de Guy Auge, Paris, 2004, p. 94.

61

Напомним, что Женевская конвенция, ратифицированная США, запрещает использование наемников, которые, следовательно, не могут пользоваться защитой, предоставляемой регулярным участникам военных действий Гаагскими конвенциями 1899 и 1907 гг.

62

Sami Makki, Militarisatiion de l’humanitaire, privatisation du mili-taire, et Strategie globale des Etats-Unis, Centre interdisciplinaire de recherches sur la paix et detudes strategiques (CIPRES), Paris, 2004, p. 13. Согласно бюллетеню Foreign Report, опубликованному Jane’s Information Group, из 85 миллиардов долларов, составивших первоначальный бюджет, выделенный американской администрацией на военные операции на Ближнем Востоке, 28 миллиардов были потрачены на наемников или персонал, служащий в парамилитар-ных формированиях.

63

См.: Peter Singer; Corporate Warriors, The Rise of the Privatized Military Industry, Cornell University Press, Ithaca, 2003; Philippe Chapleau, Sociitis militaires privies. Enquete sur les soldats sans armies, Rocher, Paris, 2005; Olivier Hubac (ed.), Mercenaures et polices privies. La privatisation de la violence armie, Universalis, Paris, 2006; Xavier Renou, La privatisation de la violence. Mercenaires et sociitis privies au service du marchi, Agone, Marseille, 2006. О приватизации шпионских услуг см.: Jean-Jacques Cecile, Espionnage business. Guerre iconomique et renseignement, Ellipses, Paris, 2005.

64

«Там, где более невозможно, – пишет Карл Шмитт, – различить, что такое мир и что такое война, еще труднее сказать, что такое нейтралитет» (La notion de politique, op. cit., p. 172). По этому вопросу см.: Aurelie de Andrade, «La distinction temps de paix/temps de guerre en droit penal militaire: quelques elements de comprehension» // Les Champs de Mars, Paris, 2 сентября 2001, pp. 155–169: она подчеркивает то, как возникновение и развитие международного уголовного права лишь усугубили эту тенденцию. «Напрашивается вывод, – пишет она, – что в международном уголовном праве отсутствует различие мирного времени и военного. Нигде – ни в уставах и регламентах двух международных уголовных трибуналов в Гааге и в Аруше, ни в уставе Международного уголовного суда, – невозможно найти и следа этого различия» (p. 189). Приспособление французского уголовного и военного права к уставу этих новых судебных инстанций может поэтому «привести если не к исчезновению, то по крайней мере к размыванию различия мирного времени и военного» (ibid.). Эта тенденция отмечалась еще в семидесятых годах Жюлем Моннро: «Поскольку концом борьбы и ее целью может быть лишь победа, официальное различие войны и мира, сопровождающееся целым кортежем конвенций […], если оно и не упраздняется, то по крайней мере уже не пользуется однозначной поддержкой новых святош, которые способны допустить его лишь в тактическом отношении, ведь не могут же они сложить свое моральное оружие в промежуток времени, разделяющий две «ограниченные войны»: политика оказывается “продолжением войны другими средствами”, как можно было бы сказать, переиначив формулу Клаузевица» (Jules Monnerot, Inquisitions, Jose Corti, Paris, 1974, pp. 95–96).

65

De defensa, Bruxelles, 25 октября 2004, p. 19.

66

См.: Anders Stephenson, Manifest Destiny, America Expansion and the Empire of Right, Hill & Wang, New York, 1995.

67

Цитируется по: Claude G. Bowers, Beveridge and the Progressive Era, New York, 1932, p. 121.

68

См.: Clifford Longley, Chosen People. The Big Idea that Shapes England and America, Hodder & Stoughton, London, 2002; Stephen H. Webb, American Providence. A Nation with a Mission, Continuum, New York – London, 2004; Fuad Sha’ban, For Zion’s Sake. The Judeo-Christian Tradition in American Culture, Pluto Press, London, 2005.

69

The Wall Street Journal, New York, 15 сентября 1997.

70

David Rothkopf, «In Praise of Cultural Imperialism?» // Foreign Policy, Washington, лето 1997.

71

The Political Mythology of the Monroe Doctrine. Reflection on the Social Psychology of Domination, s.d., p. 105.

72

Washington Post, Washington, 19 ноября 2002.

73

Sebastien Fath, Dieu benisse l’Amerique. La religion de la Maison-

, op. cit., p. 248. См. также: Tarek Mitri, Au nom de la Bible, au nom de l’Amerique, Labor et Fides, Geneve 2004.

74

Claes G. Ryn, America the Virtuous. The Crisis of Democracy and the Quest for Empire, Transaction Publ., New Brunswick, 2003.

75

John Gray, Al Quaeda and What it Means to be Modern, Faber, London, 2003, p. 95.

76

Op. cit., p. 9.

77

Соглашения по экстрадиции, подписанные 25 июня 2003 года между Европейским Союзом и США, закрепляют фактическое включение европейского судебного аппарата в американскую систему борьбы с терроризмом.

78

Jean-Claude Paye, «Le droit penal comme un act constituant. Une mutation du droit penal», art. cit., p. 286.

79

См.: Andrew Norris, «“Us” and “Them”» // Metaphilosophy, Oxford, XXXV, 3, апрель 2004, pp. 249–272: в этой статьей в свете работ Шмитта, опубликованных в двадцатые годы, исследуется реакция администрации Буша на теракты 11 сентября и то, как она привела к демонизации врага.

80

По этому вопросу см.: Darius Rejali, «Friend and Enemy, East or West: Political Realism in the Work of Usama bin Laden, Carl Schmitt, Niccolo Machiavelli and Kai-ka’us ibn Iskandar» // Historical Reflections – Reflections historiques, 2004, 3, pp. 425–443. По тем же вопросам, но в связи с Ираном см.: William O. Beeman, The «Great Satan» vs. the «Mad Mullahs». How the United States and Iran Demonize Each Other, Praeger, Greenwwod, 2005.

81

Jacques Derrida, «Autoimmunita, suicidi reali e simbolici», диалог, датируемый октябрем 2001 года, опубликован в: Giovanni Borra-dori, Filosofia del terrore. Dialoghi con J?rgen Habermas e Jacques Derrida, Laterza, Roma-Bari, 2003, p. 126 (английский перевод: Philosophy in a Time of Terror. Dialogues with J?rgen Habermas and Jacques Derrida, University of Chicago Press, Chicago, 2003; французский перевод: Le «concept» du 11 septembre. Dialogues a. New York, octobre-decembre 2001, Galilee, Paris, 2004).

82

Цитируется по: Francois Heisbourg, Iperterrorismo. La nuova guerra, Roma, 2002, p. 53.

83

Carlo Galli, La Guerra globale, Laterza, Roma-Bari, 2002, p. 27.

84

Доклад The National Security Strategy, U.S. Government, Washington, 2002, p. 1.

85

Ibid., p. IV.

86

Ibid., p. 15.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.