Режим чтения
Скачать книгу

Хьюстон, у нас проблема читать онлайн - Катажина Грохоля

Хьюстон, у нас проблема

Катажина Грохоля

Легкое дыхание

Главный герой книги «Хьюстон, у нас проблема» – тридцатидвухлетний холостяк, переживающий не лучшие времена. Любимая женщина оказалась предательницей, с работой совсем не ладится: талантливый, многообещающий кинооператор вынужден заниматься всякой ерундой в результате конфликта с влиятельными людьми. И кругом женщины, женщины, женщины…

Мать вмешивается во все и сводит с ума капризами, а потом еще и серьезно заболевает – наверняка назло ему. Подруги ведут себя необъяснимо и заставляют нервничать. Соседка снизу, Серая Кошмарина, доводит до белого каления, то и дело колотя шваброй в потолок. Все они – молодые, старые, умные, глупые, нужные и ненужные – чего-то хотят и постоянно портят ему существование.

А еще есть собака. Собака матери. Если, конечно, ЭТО можно назвать собакой.

И со всем этим надо как-то разобраться.

Катажина Грохоля

Хьюстон, у нас проблема

© Copyright by Katarzyna Grochola, 2012

© Copyright by Wydawnictwo Literackie, Krakow, 2012

© Тогобецкая М., перевод, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

Моему брату Владеку с любовью…

Нужно быть неудачником

Нужно быть неудачником.

Это значит, что нужно – хотя на самом деле, конечно, совсем не нужно! – быть неудачником, чтобы быть как я.

Черт возьми, люди добрые, – я ведь с самого раннего утра знал, что ничего хорошего сегодня не выйдет! Я предчувствовал это, знал всем своим естеством. Я потому завел сразу два будильника на всякий случай: один – в телефоне, а второй – этот уродский тяжелый – старый будильник, который мне дала мать, потому что «твой отец ведь его так любил!». Аргумент довольно спорный: отец мой любил очень много того, что я не выношу и никогда не смогу полюбить только потому, что – я цитирую: «Твой отец был бы доволен».

Когда я слушаю, каким бы я был фантастическим мужчиной, если бы хоть чуть-чуть, хоть в чем-нибудь был на него похож, мне становится нехорошо. И какое счастье, что я не он, – ведь тогда я бы с двадцати лет пахал как проклятый.

День мне предстоял не из легких: с утра у меня было запланировано первое после очень долгого перерыва собеседование по поводу работы. Точнее – по поводу моего возвращения к моей настоящей работе. В семь утра я должен был приехать в Магдаленку, где меня ждала съемочная группа студии «ВикВива», которая снимает документальный сериал о несовершеннолетних убийцах.

У них все шло прекрасно, но их оператор вдруг взбрыкнул: оказался женщиной, забеременел и родил на два месяца раньше срока.

На мое счастье.

Вот так, с бухты-барахты, они оператора найти не могли, а я, хотя и, правду говоря, камеру в руках не держал уже около двух лет, в смысле – чтобы зарабатывать этим на жизнь, после той дурацкой награды на фестивале, был не беременный. И это оказалось решающим аргументом в пользу моей кандидатуры.

Надо сказать, что тосковать-то по камере я тосковал. Поэтому когда позвонил Толстый и сказал, что у него для меня кое-что есть, я подумал: сейчас или никогда. И это, может быть, знак: что именно в мой день рождения у кого-то под ногами загорелась земля и вдруг обо мне вспомнили.

Я должен был – должен был! – встать в пять тридцать. А это сделать нелегко, если лег спать в час ночи после уродского, чертовски долгого дня, который закончился возлиянием, потому что надо же было с Толстым встретиться и обсудить, что и как, а на сухую мы это делать не привыкли.

Поэтому – на всякий случай – мобильник надо было поставить на четыре тридцать, а папенькин будильник – на полшестого. За два часа до рассвета. И, знаете, пробок в это время точно не бывает.

Мобильник я настроил сразу после встречи с Толстым, чтобы потом не забыть, – и зря, как выяснилось. А будильником занялся немедленно после приезда домой – он показывал шестнадцать часов с того самого дня, как маменька мне его вручила в годовщину Варшавского восстания:

– Чтобы ты помнил, что есть вещи поважнее, чем ты.

Кто еще поддержит тебя так, как родная матушка.

– Твой дед сражался за свободу Польши, – сказала мать с нажимом. – И ты должен об этом помнить.

Разнообразные деды сражались за разнообразные свободы – я видел по ТВ, как проходила люстрация наших политиков. И не думаю, что именно то, за что сражался мой дед, как-то непосредственно связано с мерзким будильником, который тикает довольно громко, хотя и стоит на шкафчике в кухне, потому что в комнате под него уснуть невозможно.

Но вот пожалуйста – я перенес этого деда к своей постели, завел, покрутил крутилками, поставил маленькую стрелочку примерно на середину между пятеркой и шестеркой и упал в койку.

И только закрыл глаза, только провалился в сон – как вскочил, словно ужаленный.

В комнате стоял такой стук и звон, как будто дочке соседей наконец-то купили ударную установку. И только я сообразил, что происходит и откуда этот ужасный грохот, как услышал стук швабры в потолок.

Дело в том, что подо мной проживает соседка – исключительная Кошмарина. Глухая как пень, когда с ней разговариваешь, но при этом имеет абсолютный слух, когда что-то происходит где-нибудь над ее квартирой, или под ее квартирой, или рядом с ее квартирой. Она начинает стучать своей шваброй по любому поводу: Марта один раз пошла в ванную на каблуках – и это был такой скандал, что я обувь до сих пор снимаю в прихожей, хотя каблуки не ношу. У Марты тогда чуть туфли с ног не посваливались, она сто раз извинилась перед этой каргой – извинялась всякий раз, как видела ее где-нибудь в окне. А стоит собачке, которая живет надо мной, пробежать по комнате – сразу швабра в ход идет и бух! – бух! бух! – и плевать, что это она мне в потолок-то стучит, а соседи сверху, может, и не слышат даже. О музыке мне лучше даже не думать, о гостях тоже.

Ненавижу эту заразу.

Вообще у меня соседи хорошие, а тот сверху даже симпатичный, помог мне в декабре аккумулятор завести, дал прикурить, а то я бы не уехал, но вот собака его… мог бы ей хоть когти обрезать, что ли.

Будильник, которого мой приснопамятный героический предок и в глаза не видел, но раз он, этот предок, был отцом моего отца, то, по логике моей матери, он был и отцом этого будильника… так вот, этот будильник у соседки снизу разбудил швабру. Эта Кошмарина со своей шваброй, наверно, спит в обнимку – потому что стук в потолок раздался буквально одновременно со звоном будильника. Однако до чего же бывают женщины чокнутые!

Поставил-то я будильник легко – а вот выключить его оказалось не так просто. Потому что кому бы могло прийти в голову, что это нужно делать вручную, то есть буквально – руками, то есть схватить вот эту штуковину, которая мечется между двумя звоночками будильника, пальцами! А как только убираешь пальцы – снова начинает звонить, да еще как! Я на него набросил кухонное полотенце, но это не помогло, хотя грохотать стало немного тише.

Я побежал в ванную и чуть было не впечатался головой в умывальник, потому что споткнулся о валявшиеся на полу штаны. Потом я начал чистить зубы кремом для бритья, вот ведь дрянь, у меня во рту до сих пор привкус этой мерзости! Ну кому в голову пришло расфасовывать крем
Страница 2 из 30

и зубную пасту в абсолютно одинаковые тюбики – я бы этого умника повесил за яйца! Ну, или за что там еще, ведь я на сто процентов уверен, что придумала это какая-нибудь баба, потому что это только баба могла такое придумать: тюбик такого же размера, такой же расцветки, из такого же пластика. И что с того, что там написано, что с того?!! Малюсенькими буковками и с обратной стороны!

Мужчина же не идиот, и он никогда не читает, что там написано на тюбике, – он утром только заглядывает в интернет, чтобы узнать, не началась ли какая ночью война. Так нет: вот тебе одинаковые тюбики с каракулями на обратной стороне – и давай, мужик, думай, как будто у тебя других дел нет. А я вам передать не могу, что чувствуешь, когда у тебя полный рот крема для бритья, который уже размазался по резцам и коренным зубам.

Через двадцать минут я попытался забить с помощью кофе этот непередаваемый вкус, но без особого успеха.

Потом я схватил ключи от машины и побежал по лестнице вниз с седьмого этажа, потому что лифт не работал уже шесть недель, ну и пусть. Это даже хорошо. Вот ходили бы люди по лестнице пешком почаще – и реже бы болели сердечными болезнями. А у женщин фигуры были бы стройнее.

На втором этаже я вспомнил, что не взял мобильник. Мало того – я вдруг сообразил, что будильник в телефоне не сработал, вот ведь сволочь. Я развернулся и, перепрыгивая через две ступеньки, помчался наверх – и это было уже совсем не так здорово.

На шестом этаже открылась дверь – эта зараза Кошмарина в своем сером халате прокричала мне вслед:

– Я на тебя жалобу напишу! Ты хулиган!

Я показал ей средний палец – международный знак симпатии и доброжелательности, не требующий перевода, потому что человек ведь имеет право бегать по лестнице, сколько хочет и сколько может, – и влетел в свой дом.

Я перерыл свою квартиру всю, целиком, – нет. Ни в ванной, ни в спальне, ни даже – смилуйся, Боже! – в гостиной, ни в кухне, нигде на сорока квадратных метрах купленного в ипотеку жилища, за которое я еще буду расплачиваться лет пять, не было ни следа моего мобильника.

А время-то шло.

Так, сказал я себе, сядь спокойно и постарайся вспомнить, когда и где в последний раз…

Вот! В последний раз я его видел, когда будильник себе ставил! В пивной, черт, в этом уродском «Весеннем вечере»! Времени было ноль-ноль тридцать восемь. Хотя нет… в пивной я только собирался его поставить, а вот опцию «будильник» – это я уже в машине выбирал. Точно в машине. Но почему в машине?

Или… Или… Ну соберись же, парень! Я мог, мог – но не должен был – оставить его в машине. Да, да, скорей всего именно в машине – потому что я же хотел его поставить еще в пивной, но официант вдруг заявил нам, что уже прошло полчаса после закрытия… Ну, значит, точно, в машине я и оставил этот проклятый мобильник! Помню, как будто это сегодня было!

Потому что это и было сегодня.

Теперь я несся вниз, перепрыгивая через две ступеньки. Времени оставалось все меньше. Дверь на шестом этаже снова отворилась, но на этот раз я решил не обращать внимания на кошмар в сером халате и на вопль:

– Ты еще пожалеешь!

Подумаешь – напугала. Я жалею о стольких вещах, что одной больше, одной меньше – мне терять-то нечего. О чем стоит жалеть, так это о своей жизни в целом. Хотя если посмотреть реально – ну да, я, конечно, не президент, но плюсы у меня есть, и весомые.

И потом – я ведь с этой каргой на брудершафт не пил!

Вот тебе и воспитание. Ох уж эти современные старики!

Я выбежал из подъезда – а нужно сказать, что живу я в многоэтажке, каких в нашем микрорайоне шестнадцать штук. И сердце у меня упало.

Я, вне всякого сомнения, стоял перед своим домом, видел свою парковку – абсолютно такую же, как и все остальные парковки в нашем районе, вот и мусорный бак справа, как обычно, вот двухнедельный, уже слежавшийся сугроб, со всех сторон разрисованный желтыми потеками мочи местных псов, вот машины стоят – как попало, кто куда смог – тот туда и встал, но…

Ну класс.

Ни одна из этих машин не была моей.

Ни слуху ни духу от моей машины.

Мне сразу стало нехорошо и жарко, хотя мороз был градусов пятнадцать, не меньше. Ладно машина, тут я страховку получу, да еще и больше, чем если бы удалось ее кому-нибудь продать. Но мобильник!

Два года назад Марта подарила мне его на день рождения – наверно, хотела меня таким образом поздравить с «Липой». Мало того что это был дорогой телефон – у меня же там все контакты, все с великим трудом годами собиравшиеся номера Очень Важных Людей, целый список клиентов, доступ к почтовому ящику и – о нет! – фотографии трех последних наших поездок с Мартой, которые я все никак не мог собраться перегнать на компьютер, – вся моя жизнь! А еще – Последняя Фотография, присланная мне Доброжелателем, которая, как и многое другое в моей жизни, изменила ход истории. И пусть это не всемирная история – но она моя, а следовательно – для меня почти то же самое.

Вот черт!

И эти фотографии сейчас кто-то разглядывает, потому что получил доступ к моему телефону, ко всей моей жизни! И ржет – а я не могу даже позвонить Толстому и сказать, что задерживаюсь!

У меня там Марта в купальнике, Марта в воде, черный аист над Вислой, дрозды, которые строят гнездо, – правда, дроздов почти не видно… Марта на скутере, Марта везде, Марта причесывается и Марта спит… Марта с… бррр…

Эх, добраться бы до этого сукина сына – так он бы костей не собрал! Вот это облом!

И время, время же идет! Мне обязательно надо быть вовремя в этой дурацкой Магдаленке, если я хочу, чтобы моя жизнь радикально изменилась к лучшему. Я два года ждал, чтобы глупая судьба перестала вставлять мне палки в колеса, два гребаных года! И вот единственный шанс вернуться в профессию – единственный, который вдруг упал с неба благодаря моей дружбе с Толстым и чьей-то беременности, – этот единственный шанс я упущу?!!

Ну уж нет, не дождетесь!

Я водил ошалелым взглядом по стоянке, холод был жуткий, тихо, спокойно, утро, даже ночь еще, хотя уже тянулся тоненький ручеек к Горчевской, которая связывает жителей нашего района с остальным миром, ибо там находятся ближайшие остановки, но пока этот ручеек был действительно очень тонким и вялым.

Итак, что мне делать?

И тут меня осенило.

Я же пьянствовал с Толстым! Конечно, вот все и встает на свои места: мобильник в машине, а машина – у «Весеннего вечера»!

Черт возьми, люди добрые!

Кстати – ну что за название для пивной, где подают в основном пиво: «Весенний вечер»! Не иначе как баба название придумала. Мужик бы назвал как-нибудь типа «Под мухой» или «Гвозди», ну или если без фантазий – «У Тадека», потому что владельца зовут Тадеуш. Но «Весенний вечер»? Может быть, у Тадека любовница есть – романтичная, как все остальные бабы. «Над озером» – это таверна, и точно известно, что владеет ею женщина. После развода, само собой, с мужем, которому пришлось ей отвалить часть имущества. А «Корчма заходящего солнца» – ну, это какому-то подкаблучнику принадлежит, я за километр чую.

А мы с Толстым вчера в «Весеннем вечере» сидели с целью обмыть мое возвращение в лоно кинематографа –
Страница 3 из 30

это был первый тост. Второе пиво мы пили за возвращение в лоно операторского братства, третье – за лучших кинооператоров, а четвертое – за операторов – будущих обладателей «Оскара».

И вот именно поэтому я стою сегодня в пять часов утра как истукан на Воле, машина моя стоит в Средместье, а Сигизмунд III Ваза стоит на Старувце.

Возвращался я налегке, взял только сумку, ну и вот, минут десять сидел в машине и ждал такси, потому что холод был собачий, а Толстый пошел домой, потому что встретиться мы договорились в пивнушке около его дома, а не моего, к несчастью!

Телефончик мой остался в машине, с будильником, поставленным на пять тридцать. Я поблагодарил мысленно древний будильник и отца и снова помчался на свой седьмой этаж, чтобы с домашнего телефона вызвать себе такси до Средместья.

Перепрыгивая через две ступеньки, задыхаясь, я бежал наверх, вот ведь чертов сломанный лифт, чтоб им всем повылазило! Что они себе думают! Что у человека, мать его, мотор в заднице – бегать вот так по лестнице пешком шесть недель?!!

На шестом этаже в дверях стояла Серая Кошмарина.

У меня не было шансов – нельзя защититься, если ты даже не представляешь себе, на что способны женщины, даже такие, которым уже давным-давно положено лежать в гробу! Кошмарина выплеснула мне прямо в лицо тухлую воду от цветов – и с треском захлопнула свою дверь.

А я остался на лестничной площадке шестого этажа, в мокрой куртке, вонючий, с омерзительной тухлой водой, стекающей по моему лицу на свитер.

Я ворвался в квартиру, бросился к телефону, вызвал такси – к счастью, было еще очень рано, в такое время ждать долго не придется, заказов у них не много, стянул с себя куртку, свитер, рубашку – зеленая скользкая плесень была везде. В том числе у меня во рту.

Я неудачник, неудачник, неудачник!

Как могут люди быть такими подлыми! За что? Вот за что?!! За то, что некоторым приходится вставать на работу в пять тридцать утра? За то, что приходится бегать по лестницам – хотя они и платят, между прочим, исправно за этот дурацкий, уродский, улетевший в космос лифт?!!

Я смыл с себя наскоро эту липкую субстанцию и вывалил полшкафа на пол, чтобы найти что-нибудь, в чем я выглядел бы так же хорошо, как и в предыдущих, старательно подобранных шмотках.

Но больше ничего подходящего в шкафу не было, потому что стирку я собирался отвезти к матери в следующий четверг, а сегодня была только холодная пятница.

Проклятье, остается только поджечь себя и для верности дать себе по башке тяжелым молотком! Отличное начало для моего дня рождения. И для всей оставшейся моей жизни.

Я пошел вниз, с трудом удержавшись от того, чтобы не пнуть дверь Серой Кошмарины.

Таксист взглянул на меня в зеркало и спросил:

– Не рановато ли домой-то едешь, а?

– Вообще не угадали, – буркнул я, потому что был слегка раздражен.

– А юморок, значит, не уважаем? – он так резко свернул, что я чуть не треснулся головой об дверь.

Я решил не вступать с ним в конфликт – только в контакт.

– Я немного выпил с другом, машину оставил на месте.

– А-а-а, – обрадовался таксист. – Разумно, разумно.

– Мне нужно в Магдаленке быть к семи, – поддержал я разговор, сам не зная зачем.

– Так я мог бы вас до Магдаленки доставить, если договоримся, – еще больше обрадовался он. – Я уже заканчиваю, вы у меня последний – но я мог бы поехать.

Я последний? Ну здорово. То есть у меня еще и день толком не начался – но я уже последний!

– Спасибо, у меня есть машина.

– И вы, пан, сядете за руль в таком состоянии? – он аж зеркало повернул в мою сторону, и я увидел в нем его взгляд, в котором горела неприкрытая жажда наживы и надежда на доброе начало недоброго для меня дня.

– В каком «таком» состоянии?

– Ну, пан, – захихикал таксист, – зеркала у вас нету, что ли? Это ж за километр видать, что вы с похмелья.

Ну, конечно: голова у меня мокрая, потому что мне же надо было смыть с себя это свинство, которым меня одарила моя милая соседка, – но чтобы уж вот так прямо «с похмелья»?!

– Нет, спасибо, – ответил я. – Я вчера не много выпил.

– Мы вот как-то с тестем тоже «не много выпили», – захохотал таксист и проехал на желтый свет. – А проснулись под Вроцлавом, в скором поезде. Так что я уж, пан, понимаю – сам любил в молодости покуролесить и повеселиться, это сейчас у меня сахар повышенный, так что следить надо – но я своего-то не упустил, это я молодость свою имею в виду.

– Я выпил не так много, – повторил я и почувствовал себя так, как будто за рулем такси сидела моя матушка.

– Слушайте, пан, возьмут у вас анализ крови – и кирдык правам аж на год. А я на Магдаленку могу поехать за сотню, и вы будете спать спокойно. А то явно ведь ночью-то не выспались. Ну?

– Да нет, – ответил я и увидел, как выражение лица у него становится мрачным.

– Нет так нет. Неволить не буду. Но ты, пан, подумай. Крепко подумай. У тестя моего как-то раз все права забрали. Одни у него забрали на целый год – а ведь он только пару пива и выпил, а вторые права забрали у него почти сразу потом, во время облавы в Воломине. Случайно. Это, знаете, несчастный случай. Чтобы двое прав – да в один год!

– У него фальшивые были?

– Да что вы, пан, как можно? А вы что, из полиции?

– А похоже? – спросил я с готовностью.

Он снова захихикал.

– Да нет, вообще не похоже. Больше уж тогда на беглого преступника – потому что мокрый и неприглядный такой. Я не настаиваю – но за восемьдесят бы отвез.

– Спасибо, но нет.

– Ну, это уж как хочешь. Я как лучше хотел, – ответил он и замолк, обиженный, наверно, потому что снова повернул зеркало на место.

Варшава этим ранним утром была еще совсем пустая.

Я откинул голову на подголовник и стал смотреть в окно.

Мир вокруг был удивительным: кто-то спал, а кто-то уже просыпался, в окнах зажигались огни, неравномерно, как будто кто-то случайно нажимал на кнопочки в хаотичном порядке, трамваи мерили пустые улицы, морозная дымка клубилась вокруг фонарей.

Я закрыл глаза.

Уровень адреналина в моей крови постепенно приходил в норму, и пять минут покоя мне бы не помешали.

Открыл я глаза, только когда такси остановилось.

– Приехали, – услышал я. – Тридцать два.

Я охнул.

– Ночной тариф, – буркнул таксист.

Я подал ему сотню, одной бумажкой – единственные деньги, которые у меня были.

– А помельче нет у тебя?

Помельче у меня были. В той куртке, которую я не ношу, потому что не люблю ее: как будто меня кто-то серной кислотой в ней облил. Но я текст, который сейчас последует, прекрасно знал – сейчас начнется: «У меня мелких нет» – расчет на то, что не будешь мелочиться и махнешь рукой на сдачу.

– Нет, помельче нет.

Он дал мне пять десяток и еще десятку, поэтому я ждал.

– Не уверен, что найду столько мелочи, – пробурчал таксист, но я был уже на взводе и решил ему напомнить, что ведь он же всю ночь ездил.

Он взглянул на меня с ненавистью.

– Секунду.

Он уже совсем не был ни веселым, ни дружелюбным.

Достал какую-то коробочку и начал в ней рыться. Лимит моего великодушия на сегодня был исчерпан, я терпеливо ждал – в конце концов, утро и так не задалось с самого
Страница 4 из 30

начала.

– Один… один пятьдесят… два пятьдесят… три, – считал таксист громко, медленно, старательно и презрительно. Моя старенькая любименькая машинка спокойно стояла в десяти метрах от нас, поэтому я стиснул зубы – и терпел.

– О, черт! Один, два, два пятьдесят, три двадцать, четыре, четыре пятьдесят, пять…

Я издал стон.

– Ну вот, вы меня сбили, – таксист ссыпал мелочь обратно в свою коробочку и начал все сначала.

А у меня постепенно закипала кровь в жилах – но я все же решил, что смогу сдержаться.

– Два пятьдесят, три, четыре…

Я ждал.

– Пять, шесть, шесть пятьдесят…

Я ждал. А время шло.

– Семь.

Я ждал.

– Восемь, вот, пожалуйста!

Я протянул руку, он ссыпал мне мелочь в ладонь, как будто через силу, даже не глядя на меня.

– Спасибо, – процедил я сквозь зубы и вылез из машины.

Таксист поехал вперед, потом свернул влево, пересек сплошную белую линию и начал выруливать, но тут дорогу ему перегородила мусорная машина.

Он бросил на меня издалека ненавидящий взгляд, но я только доброжелательно ему улыбнулся: что ж, бывает, такова жизнь, не надо было пытаться сократить дорогу, нарушая при этом правила, через двести метров можно было повернуть – вот как я сейчас это сделаю.

Я открыл машину и сразу увидел свой мобильник. Хотя бы здесь, в центре Варшавы, можно рассчитывать на порядочность людей: лежал он себе на пассажирском сиденье целых пять часов и искушал судьбу! И ничего! Мир прекрасен!

Я сел.

И вставил ключ в зажигание.

И услышал тишину.

И заметил, что в машине горит свет. И это было совсем не хорошо.

Это мой аккумулятор умер.

Ну ясно. Я же сидел тут вчера, точнее уже сегодня, включив верхний свет, и ждал такси, потому что был сильно пьян. А потом я вылез из машины. И закрыл машину. И, разумеется, не проверял, выключен ли свет.

Вот ведь уродство!

Я моментально оценил ситуацию.

Даже если мне удастся догнать это такси – мусорка его все равно пока не выпустит, так что это возможно, – то за восемьдесят он меня, конечно, уже не повезет, но можно договориться.

Я схватил телефон и выскочил на улицу.

Мусорка как раз уезжала. И таксист мой тоже уезжал, он ехал вслед за мусоркой. Я рванул за ними, размахивая всем собой, понимая, что таксист уже обо всем догадался и возьмет теперь не меньше сотни. Сотни у меня и не было, но выхода не было тоже, нужно было искать банкомат. Я побежал за такси, улыбаясь так, как делают мужчины, которые понимают друг друга с полуслова, с полужеста, с полугримасы, я вложил в эту улыбку извинение за эту дурацкую сдачу, которую он не хотел мне отдавать, я постарался придать ему, то есть лицу, выражение, взывающее к атавистической мужской солидарности.

Таксист меня понял.

Он притормозил.

А когда я попытался открыть заднюю дверь, он обернулся и продемонстрировал мне международный жест симпатии и приветливости, понятный без перевода, – поднял кверху средний палец.

И газанул.

Первый подарок

Было десять минут седьмого.

Итак, что мы имеем: мобильник и шестьдесят восемь злотых в кармане – при этом я нахожусь в ста злотых и в двадцати километрах от цели, то есть от Магдаленки. Я стою у дома Толстого, к счастью. У Толстого есть машина. Толстый – мой хороший друг. Толстый знает, как много зависит от этих съемок, а значит – Толстый меня не убьет, если я ему позвоню. Какое же счастье, что мы договорились вчера встретиться у его дома, а не у моего!

Через пятнадцать минут я держал в руке ключи от машины Толстого. Я сел в нее. Совершенно новая. Поехали.

Когда у меня будут деньги – я тоже буду ездить на такой машине.

Она плыла… да какое там – она летела по городу словно птица, не кашляла, она трогалась с места плавно, не надо было сильно нажимать на педаль, она разгонялась за семь секунд, а то и быстрее – мечта! Моя заслуженная машинка была, конечно, сущим недоразумением – и вот сейчас я как будто получил первый подарок на свой сегодняшний день рождения! Конечно, это на время, не навсегда – но черт, как же это было приятно!

На Пулавской я был уже через семь минут, и мне хотелось еще прибавить скорости: я не думал, что в такую рань могут ловить нарушителей, а машина Толстого сама как будто просила ехать на максимуме.

За Песочным я эту невысказанную просьбу исполню, – решил я.

Я мчался по городу и думал о фильме.

Как буду их снимать, этих девочек, детально… ногти на руках, красиво накрашенные… Девочки из колонии очень следят за собой, у них очень четкая иерархия, совсем другая, чем у мужчин, очень похожая на семью: они исполняют роли отцов, матерей, теток, дядюшек, мужей. И они не уступают мужчинам в жесткости, даже жестокости – а возможно, даже превосходят их в этом. Но упор надо делать именно на женственность и снимать их надо красиво – как бы в противовес тому, что они сейчас за решеткой, и тому, что они сделали, чтобы туда попасть.

Показать робкую улыбку, какой-нибудь локон волос, падающий на щеку, – как у невинной гимназистки. Тогда образ будет говорить сам за себя.

Или ноги.

На ноги обычно не обращают внимания. Ноги под столом или под стулом, ноги в углу кресла, ноги где-то там. Люди не отдают себе отчета, что их ноги видны другим, и не догадываются, что ноги могут выдавать их истинные чувства: они не замечают, как шевелят пальцами ног, как встают на мысочки, как перекладывают ноги с одной на другую в момент неприятного разговора, то так, то сяк, как покачивают ногой, а иногда даже притоптывают или выбивают ритмичную дробь ногами.

Тогда, значит, ноги?

Конечно, надо все обсудить с режиссером, но хорошо бы иметь и собственную концепцию.

Руки…

Спокойные или беспокойные, пальцы трут нос или губы, особенно если человек хочет что-то скрыть, озабочен или врет. Может быть, тогда сначала руки? И только потом – облик целиком? А потом, в самом конце, – замки и решетки? Звук удаляющихся шагов по коридору – на уже совершенно темном фоне?

А потом небо, оживленная улица, морозный снег, какие-нибудь птицы, чирикающие на высоте, свободные и радостные?

Жалко, что это не мой фильм, – уж я бы знал, как его снимать. О чем спрашивать. Первая любовь, первый поцелуй – девочки это помнят. Я прямо вижу, как они об этом рассказывают: глаза затуманены воспоминанием, становятся влажными, мягчеют…

А потом – бабах! Нож или пистолет. Одна из этих девочек вместе с подругой убила паренька. Они три дня держали его, связанного, в ее квартире. Пытали его.

Раньше она с ним знакома не была. За что и за кого она мстила ему, обида на кого превратилась в ней в такую жестокость? Вот что было бы интересно узнать.

Вот это был бы фильм!

И я знаю, что картинка была бы гениальная.

Я ведь был хорош, действительно хорош. «Липа» получила награду на кинофестивале. У меня, мать его, было большое будущее.

И где оно?

Без двадцати семь я вздохнул с облегчением – теперь я точно успевал. День, который начался так неудачно, обещал стать вполне неплохим.

Я ехал в правильной машине, в правильном направлении – в сторону Варшавы уже начала образовываться пробка, там уже гудели нетерпеливо машины, а я, хозяин-барин, сидел себе в удобном салоне и смотрел на змеящийся
Страница 5 из 30

хвост автомобилей снисходительно и с теплым сочувствием. Просто нужно знать правильное направление, господа, – тогда и живется легче.

Я ведь был королем жизни – несмотря ни на что.

Несмотря на все, что мне довелось последние месяцы пережить. Не говоря уже о тридцати двух предыдущих годах.

Телефон сообщил мне, что пришла смска.

Без двадцати семь нормальный человек не будет отправлять смски. Так что это могли быть только:

а) Толстый, которого я же разбудил, – и теперь он хотел рассказать мне что-нибудь очень важное, хотя Толстый скорее бы позвонил;

б) матушка – сообщить, что с ней что-то случилось, но матушка бы точно не написала смску: во-первых – она не слишком умеет это делать, а во-вторых – если бы с ней что-то случилось, то она бы тоже скорее позвонила… если бы смогла, конечно;

в) Джери, мой настоящий друг, который может позвонить в любое время дня и ночи, но этого не делает, и потом, он тоже не занимается фигней вроде писания смсок;

г) Марта, которая иногда, когда мы еще не жили вместе, писала мне смски типа «спишь?», чем частенько меня будила.

Но Марты больше не существовало.

Я все же взял телефон и стал читать:

«Разговоры по мобильному телефону и отсылка смс-сообщений могут стать причиной несчастного случая будь осторожен на дороге твой оператор мобильной связи совместно с Государственной службой дорожной полиции».

И тут за спиной у меня послышалась сирена.

Я послушно съехал на обочину, потому что «Скорую помощь» конечно же нужно пропустить. Только вот это была никакая не «Скорая», а вовсе даже машина дорожной полиции, и остановилась она прямо передо мной, а я, как идиот, вместо того чтобы бросить дурацкий мобильник куда-нибудь – куда угодно: под сиденье, под куртку, на пол, – просто сидел и ждал.

Из машины вышел полицейский и сразу направился ко мне.

– Сержант Понятовский! – представился элегантный товарищ в мундире. – Попрошу выключить двигатель и предъявить документы.

Я неудачник, неудачник, неудачник! Просто даже не верится!

– Я что-то нарушил, командир? – спросил я покорно.

– Вы разговаривали по телефону во время движения. И кроме того – можете взглянуть на показания радара. Вы едете по жилому району.

Я взглянул на радар – никаких домов там не было видно. Осмотрелся по сторонам – жилым этот район не был, но это точно был район Песочного.

– Понятно, командир, но…

– Что ж, придется выписать штраф. Машина ваша?

– Друга. Потому что…

– А… Друга… – мундир покивал с сочувствием. Оно и понятно. Я не тяну на такую машину. – А ваш друг тоже ездит со скоростью девяносто километров в час там, где не положено?

– Проклятье! – меня замкнуло. – Ради бога, у меня сегодня такой день с самого утра, что вы себе просто не представляете!

– Я уж вижу, – ответил полицейский и взглянул на меня с презрением. Он окинул меня взглядом всего и задержался на моих ушах.

Было без десяти семь.

Я провел рукой по волосам, все еще влажным, чувствуя, что голова у меня скоро станет стеклянной от мороза, окно-то в машине было открыто, и около уха вдруг нащупал какую-то мерзость. Скользкую. Я посмотрел на свою ладонь – и меня затрясло от отвращения, причем так натурально, что полицейский уставился на меня с интересом. На пальцах у меня осталась зеленая, гадкого вида сопля – от той чудесной цветочной водички, которой окатила меня Серая Кошмарина. Ну, какая хозяйка – такие и цветочки.

– Развлекались вчера? – спросил полицейский, и в его голосе я не услышал понимания.

– Клянусь всеми святыми… – начал я, но он меня перебил:

– Стоп. Давайте-ка права, и штраф сейчас выпишем.

– Твою мать! – вырвалось у меня, и вот теперь он взглянул на меня доброжелательно. – Тогда сначала наденьте на меня наручники!

Я вышел из машины и протянул ему руки – как делают в американских боевиках.

– Сначала оказалось, что я телефон забыл в машине, будильник разбудил мою соседку, которая облила меня вот этим говном, – я вытер руки о штаны, ибо все еще не исключал возможности немедленного заковывания меня в кандалы. – Машина сдохла, потому что я не выключил свет, друг вот дал свою машину, потому что у меня съемки в Магдаленке, а на такси денег нет, по телефону я не разговаривал, а эту смску мне какой-то придурок прислал, а я испугался, что что-то с матерью, а тут, вот сами прочитайте, предупреждение от полиции, – я прочитал сообщение и сунул телефон под нос сержанту. – А у меня сегодня день рождения!

– Роберт, иди сюда! – крикнул своему напарнику обрадованный сержант. – Ты не поверишь! Тут реально прикол!

Пан Понятовский и его напарник Роберт еще раз вслух прочитали смску, и их это так сильно развеселило, что они даже машины, проезжающие мимо с нарушением скорости, не стали останавливать.

А вот мне было совсем не до смеха. Я стоял на обочине как истукан.

Время!

Уже точно есть семь!

И я уже опоздал.

– Весело у нас денек начался, – сообщил сержант и вернул мне телефон. – А вы, пан, я смотрю, не робкого десятка, да, Роберт? – Роберт кивнул с готовностью. – Это вам не «какой-то придурок» смску прислал – а государственная полиция.

У меня были серьезные неприятности.

– Честное слово, я какую-то чушь спорол, – сказал я искренне, чувствуя, что попал конкретно. – Я ведь не вас имел в виду, только полицию.

– Мило, очень мило, – улыбнулся сержант, и я готов был проклясть свою собственную глупость. – Полицию, значит?

Я не ответил.

Я уже и так достаточно наговорил.

Сейчас он вкатит мне штраф на триста злотых – и лимит моей кредитки будет исчерпан.

Но мне было уже все равно.

Я не собирался позволять унижать себя дальше.

– Что ж. Я вас на этот раз отпускаю, – услышал я – и не поверил собственным ушам. – Сделаю вам подарок на день рождения. Езжайте – и постарайтесь больше не оскорблять власти.

Я на радостях чуть головой не треснулся, когда садился в машину.

А все-таки день начинался не так плохо!

Больше в жизни не расскажу ни одного анекдота о полицейских (а ведь я их знаю тысячу!), пообещал я себе и стал ждать, когда кто-нибудь добрый пропустит меня вперед и даст заехать на шоссе.

В Магдаленке я был в семь семнадцать.

Съемочная группа была в нетерпении, две машины стояли наготове, несколько мужчин курили в сторонке – я не знал ни одного из них, все-таки два года вне профессии давали себя знать. Все смотрели на меня неприветливо. Если бы я приехал на своей развалюшке – возможно, я удостоился бы более доброжелательного приема, но машина Толстого валила наповал.

– Вот и я, – я протянул руку самому старшему из мужчин. – Сорри за опоздание. Вы режиссер?

Он не ответил, только кивнул головой в сторону какого-то шибздика, который сидел в одной из машин.

Я подошел к машине и постучал в окошко.

– Двадцать минут восьмого, – проинформировал меня этот Карманный Образец.

– Простите, я человек, измученный нарза… – начал я шутливо, но его взгляд моментально заставил меня заткнуться. – У меня было свидание с полицией.

– Бери инструмент и запрыгивай, пропуск у нас только на эту машину.

Инструмент?

Какой инструмент?

То есть инструмент-то у меня всегда
Страница 6 из 30

с собой, как у любого уважающего себя мужчины, особенно свободного от обязательств.

– Инструмент? – переспросил я. И тут у меня потемнело в глазах.

– Камеру, – сказал он.

И я понял, что мне конец.

Семейное

Я человек несчастливый, если говорить вообще.

Например, день рождения у меня бывает только раз в четыре года. Это ж надо быть таким неудачником, чтобы уродиться 29 февраля! Ничего удивительного, что я так долго не могу повзрослеть. Вот если бы у Марты день рождения был раз в четыре года – она бы тоже была слегка недоразвитая, такой человек просто не может с собой управиться: вот сегодня тебе двадцать восемь, а в следующий день рождения ты получаешься старым грибом за тридцать.

И, как будто этого было недостаточно, в крестные отцы родители выбрали брата матушки, который мог бы – теоретически – исправить ошибки, ими сделанные: например, он мог бы не дать им назвать меня так, как меня, к сожалению, зовут, и вообще мог бы стать моей соломинкой, которая помогла бы мне удержаться на поверхности, – но он не только не стал соломинкой, а совсем наоборот.

Очень приятный человек, только выпить любил. Конечно, это всякий любит – но он любил особенно.

Меня вообще-то должны были звать Юстинка или Ядвися, но, к счастью для меня, все поняли, что это уж совсем ни в какие ворота не лезет, как только увидели, с какими причиндалами я явился в этот мир. Говорят, все родильное отделение больницы ходило на меня смотреть – и меня это вовсе не удивляет.

Моя матушка первым делом всегда об этом сообщала при любом удобном случае: сначала – в садике моей воспитательнице, потом – в средней школе моему учителю географии, с которым, как выяснилось, мой отец вместе ходил в школу в Ломже, ну а потом – всем моим невестам по очереди.

Как будто они сами не знали!

Каждый раз до сих пор, когда матушка начинает свою речь: «Я, знаете, никогда не вмешиваюсь в жизнь своего сына, но позвольте, я кое-что скажу…» – у меня яйца каменеют.

Такая вот реакция.

Она довольно часто начинает любую свою речь со слов «Я, знаете, никогда…». Порой это бывает смешно, особенно когда дальше она начинает жаловаться на мир, который вокруг нее представляет собой место довольно неприятное и недружелюбное. Но кое-что в этом мире вызывает у нее истинный восторг.

У матушки есть псина.

Стыдно даже сказать, какая, – потому что я ненавижу этого сукина сына всеми фибрами своей души. У меня омерзение вызывает даже слово, которым называется его порода. Скажу только, что он мелкий и брехливый. Очень мелкий и очень брехливый. Этот сукин сын знает меня уже четыре года, но каждый раз, стоит мне переступить порог материного дома, как он вцепляется мне в лодыжку. Я пробовал его подкупить всевозможными способами – но без всякого успеха. А потому что попробуй его подкупи, если мать подает ему ежедневно говяжью вырезку на обед и ужин! Плевать он хотел на крекеры, печеньки, колбаски, сосиски и тому подобную ерунду, за которую любой другой пес с удовольствием даст себя приручить.

Зовут это чудовище Гераклом (Господи Боже!) – разумеется, в честь Геракла и потому, что матушка моя – большая поклонница всего греческого.

– Ты знаешь, что я никогда не относилась к тем особам, что ищут оригинальности, но у такой собаченьки должно же быть оригинальное имя, ты не находишь?

Я не находил.

Я только молчал и кивал согласно головой, наученный уже горьким опытом за годы общения с матушкой.

Ведь я знаю, что она спрашивает совсем не для того, чтобы услышать твое мнение, – она спрашивает так, как спрашивают женщины.

Она говорит сама с собой, притворяясь при этом, что говорит со мной, а на самом деле говорит, чтобы услышать свой голос, поэтому ей недостаточно задать свой вопрос – она и ответит на него сама, чтобы убедиться, что пока еще может говорить.

А если она может говорить – значит, она еще жива.

Матушка моя с этой и многих других сторон похожа на всех женщин.

Имя Геракл было одним из многочисленных вариантов, которые она в моем присутствии обдумывала, какие-то одобряла, какие-то отбрасывала, выдумывала новые, периодически осведомлялась у меня, не нахожу ли я чего-то там, я кивал согласно головой, а она продолжала поиски подходящего.

Зевс, Буш, Генерал, Арни, Доллар, Обломов (матушка любила русскую литературу), Аврелий, Колумб (хотя матушка и считала, что Америку он зря открыл), Тадеуш (в честь Костюшки) и так далее.

Я голосовал за Лярву, но мысленно, само собой.

Я научился ладить с матушкой, часто навещаю ее: когда привожу белье стирать и когда забираю. С уходом Марты получается минимум раз в неделю.

В конце концов она остановилась на Геракле, потому что:

– Ты знаешь, я никогда не была слишком чувствительной, но этот песик – он такой малюлюсенький и такой умнюсенький, моя собачечка, умничка, умнюшечка, любимка мой! – И мать бросилась целовать и облизывать этого мерзкого Геракла, который, разумеется, тут же ее полюбил в ответ.

В свете того, что рассказывает матушка знакомым о Геракле, я теперь очень выпукло представляю себе, что именно и как она могла рассказывать о новорожденном мне, хотя тогда она, конечно, была помоложе и более сдержанна, надеюсь.

Иногда она теряет связь с реальностью, и мир становится для нее очень враждебным.

– Ты только представь себе, дорогой, – говорит она, удобно устроившись в кресле и беря на колени это живое свидетельство наличия чувства юмора у Бога (то есть Геракла), – стояла я тут в магазине, знаешь в каком?

Я киваю головой.

– Не в том, в каком ты думаешь…

Интересно, откуда маменька знает, о каком именно магазине я сейчас думаю? Я вообще не думаю ни о каком магазине, а просто киваю головой из вежливости.

– …ну, то есть не в том, где пани Галинка, она, бедняжка, умерла ведь, ну так ничего удивительного – с таким-то мужем! Тут лучше умереть. Не то что твой отец, который, упокой, Господи, его светлую душу, был человеком высокого полета, какое счастье, что он не дожил до сегодняшнего дня и не видит, как его сын все не может найти себе места в жизни…

Тут я выключаюсь совсем, я овладел этим мастерством в совершенстве: смотрю на мать со всем вниманием – и не вижу, не слышу ее, а думаю – если передвинуть это кресло под окно, то солнце сейчас высветлило бы ей волосы, она носит кок, никто из знакомых мне женщин сегодня не носит кок, и если ее снять вот так, как Собочинский, то вышел бы неплохой кадр из прошлого…

– …И стою я спокойно, и тут вдруг какая-то старуха за мной начинает орать: пани, быстрее покупайте, люди ждут! А ты ведь понимаешь, что Гераклик с жилами не кушает, правда, лапулечка моя? Я притворяюсь, что не слышу, и прошу, чтобы мне отрезали от другого кусочка, потому что это для собаки, которая только это и кушает, поэтому разве можно дать ей плохой кусочек? А она это услышала – и чуть наизнанку не вывернулась от злости! «Людям есть нечего, а она пса вырезкой кормит!» Ты меня вообще слушаешь?

Не вышло!

Не удалось ей меня поймать, а вообще у нее есть такая гадкая привычка: она говорит, говорит, а потом ни с того ни с сего, когда ты уже почти уснул, убаюканный ее монотонным голосом, вдруг задает
Страница 7 из 30

этот вопрос.

Но в этот раз у нее не вышло!

Годы тренировки!

– Мама! Ну ведь и так ясно, что слушаю. Я надеюсь, ты ей как следует ответила?

– Ты же знаешь, я никогда… – начинает она совершенно новое предложение, – никогда не бываю агрессивной и ненавижу хамство, но тут уж я на пороге повернулась с достоинством и сказала: «А у вас пусть по случаю выходных торуньская колбаса поперек горла встанет!» – потому что она ведь торуньскую покупала. Сказала – и вышла. Ты только представь себе, до чего же люди охамели!

Я представляю себе. Мне и представлять-то особо не нужно.

Вот такова моя матушка – если вкратце.

А еще у нее есть брат.

У многих людей есть дядюшки. И в самом факте его наличия нет ничего плохого, но брат матушки является моим крестным отцом, в чем тоже нет ничего странного и удивительного, по сути. Вот только у меня из-за него до сих пор проблемы.

Мои предки спорили о том, как меня назвать, аж до самого моего появления на свет, да и после этого грандиозного события не могли договориться. Я знаю, что они всерьез рассматривали такие имена, как Иовиниан, Иосафат, Иона и Иокаста. Иуду они пропустили – не знаю, почему.

Из-за Иокасты они страшно поругались, потому что отец никак не хотел верить, что это имя женское и что его носила мать и жена Эдипа в одном лице, он тыкал пальцем наугад в словарь и выуживал оттуда имена на И, потому что матушка утверждала, что имя ребенка должно начинаться исключительно на долгий звук, а И – это самый долгий звук из всех. Как раз перед Иокастой отец ткнул в отличное слово «Йом-Киппур» – и оно ему тоже очень понравилось, так что все могло кончиться для меня еще хуже, чем кончилось, если бы решение принимал мой отец. Но отец принимал решения только в том, что касалось техники, потому что он был инженером и самой огромной его страстью (после радио) были военные самолеты, особенно истребители «Спитфайры», которые и сегодня еще летают (в количестве четырех), а ведь им уже лет по семьдесят, как и их коллегам «Мессершмиттам».

Иокаста его страшно взволновала. Потому что, во-первых, по его мнению, это имя типично мужское, во-вторых – царское (я думаю, что он его перепутал с Бокасса), а в-третьих – он считал, что мать пытается сделать из него идиота, утверждая, что мать и жена Эдипа – это одно и то же лицо, потому что у моего отца, человека глубоко порядочного, такое даже в голове не умещалось.

– Знаешь, сынок, «Спитфайры» устроены куда проще, чем женщины, – говаривал он.

Отец сделал еще попытку и предложил Олоферна и Генриха (он восхищался Генрихом Восьмым – вот интересно, за какие такие заслуги?!) – и на этом его вмешательство закончилось.

Он всегда уступал матери.

Пока не умер.

Правда, от инфаркта – но какая разница.

* * *

Меня назвали Иеремиаш.

* * *

Матушка после многих лет войны все же перестала называть меня Кашкой. А до этого я много лет боролся, чтобы она перестала называть меня Букашкой. Теперь она называет меня Иеремушка. И всякий раз, когда я слышу это «Иеремушка», я вздрагиваю.

* * *

Если бы не мой крестный отец – я мог бы пользоваться своим вторым именем, которое получил при крещении. Но я никогда не буду им пользоваться, никогда, да поможет мне в этом Бог.

Потому что мое второе имя – Мария.

Именно поэтому я не слишком в восторге от брата матушки и считаю, что он мне причинил очень большой вред.

Выпить, конечно, можно (я и сам за воротник заложить не против), а по поводу крестин племянника – вообще сам Бог велел. Но после, а не до. Он же начал с самого утра, с десяти часов. Как свидетельствует семейное предание, его жизненное кредо выглядело так: сто грамм? С утра? В понедельник? Перед мессой? На голодный желудок? Почему бы и нет!

Как говаривал Виткевич: пол-литра перед завтраком, пол-литра перед обедом, пол-литра перед ужином… К часу, похоже, мой крестный отец изъяснялся уже весьма невнятно.

Отцу удалось продавить для меня нормальное второе имя. Оно звучало приятно – Мариан, в честь как раз крестного отца. И я носил его до часу дня. До тринадцати часов.

А в тринадцать десять, насколько я понимаю, когда ксендз спросил, отреклись ли они от сатаны, а они с радостью подтвердили, что да, отреклись, он спросил еще – какое имя дается ребенку. И дядюшка, которого довольно ощутимо ткнула локтем его сестра, а по совместительству моя мать, проблеял:

– Иеримиас Мария.

Так и осталось.

Вместо Иеремиаш Мариан.

Правда, Иеримиаса на Иеремиаша поправили в свидетельстве сразу, а вот Мария – осталось.

Я об этом никому не говорю, потому что стыд какой!

Имечко Иеремиаш – тоже так себе. И ведь сколько имен начинается на эту букву: Илья, например, Иван, Ираклий, наконец, – но нет, им же надо было быть оригинальными.

Я словно вижу, как моя мать наклоняется надо мной, лежащим в колыбельке, и говорит отцу:

– Ты же знаешь, я никогда не настаиваю. Но Иван – это так тривиально звучит. Я никогда ни о чем не прошу, но я считаю, что только Иеремиаш будет подходящим именем для нашего малыша…

Отец когда-то очень давно, когда я насел на него с вопросом: «Почему? Ну почему?!!», развел руками виновато и ответил:

– Ты же знаешь, твоей матери трудно перечить.

Тут он ошибался: моей матери не трудно перечить – ей перечить невозможно.

Отец был живым доказательством этого.

До поры до времени.

И вдобавок – ну что бы мне не подождать хотя бы до первого марта! Нет же – выбрал для собственного рождения последний день февраля в високосном году! Это уже заявка на победу в конкурсе неудачников…

Ну и вот, сегодня мой день рождения.

Тридцать второй.

Или, если кому-то так больше нравится, – восьмой.

Зависит от того, как считать.

* * *

Сегодня пятница.

Точно придут Джери, Алина, с которой я дружу, несмотря на то что она женщина, Бартек с Аськой. Толстый – наверно, не придет, потому что когда я возвращал ему машину – он был очень груб со мной:

– Ты просто мудак, ты меня так подвел, да откуда я мог знать, что ты даже камеру не догадаешься взять, твою мать, вот я дебил, вот ты кретин, неудачник, из-за тебя, получается, и я обосрался.

Так что его я особо не жду.

Я вернулся домой где-то в час, потому что на обратном пути попал в пробку. Да, в ту самую, на которую взирал с такой радостью, когда ехал в противоположную сторону. А потом мне еще пришлось аккумулятор заряжать.

Но вот теперь у меня есть время, чтобы заняться квартирой.

* * *

Грязь.

Как женщина, которая уходит, может оставить после себя такой бардак, для меня тайна, покрытая мраком.

Раковина полна посуды, на ковре клубы пыли, зеркало в ванной все белое от крема для бритья. На постели – пятна от кетчупа, это я ел пиццу, хотя, конечно, я не помню, чтобы что-то капало. И потом – пиццу я ел довольно давно, сразу после разрыва с Мартой.

То есть шесть недель тому назад. Плюс-минус.

Ну, я сам со всем этим могу справиться. Как обычно.

Интересно – как это за четыре года связи с Мартой я не заметил, что живу с неряхой! Она хорошо это скрывала. Как и многое другое…

Я решил прибраться.

Начал я с ванной. Полотенца – в стирку, на хрена мне столько, штаны – в стирку, свитерок после Серой Кошмарины – в стирку.
Страница 8 из 30

Зеркало мне мыть было неохота, поэтому я взял душ и просто направил на него струю воды – и вот, пожалуйста, все чистенько: раковина чистенькая, кран чистенький, можно гостей приглашать. Журнальчик «Мартин» оставлю, потому что там Анджелина Джоли на первой странице, худая, правда, как китайский иероглиф, но ничего, почитаем. Господи, какой старый журнал-то, ну да ничего, даже забавно – старые новости очень хорошо иллюстрируют, что жизнь не стоит на месте, поэтому я иногда их почитываю. О, вот, например, – «лучшая пара Голливуда, Ванесса Паради и Джонни Депп», так они и не поженились. А потом он загулял и бросил ее.

Возьму журнальчик с собой в ванну, и никто меня не будет поторапливать и выгонять из ванной с криками «ты сидишь там уже целый час, а мне нужно уходить!».

Масло для ванны тоже оставлю, потому что мужчины тоже вполне могут такие вещи использовать, когда никто не видит и не знает. А вот крем для морды выкину, потому что она меня раз намазала им, – так меня всего обсыпало. Лучше уж выкинуть, чем ходить с прыщами.

Я собрал грязное постельное белье, упаковал его в сумку, где уже лежали полотенца и другие вещи для стирки, – в субботу пойду к матери стирать.

На подоконнике стояли два цветочных горшка – выкинул вместе с цветами. Впрочем, цветы – это громко сказано, скорее – воспоминания о цветах, дохлые прутики в горшках. Марта принесла их перед Рождеством, чтобы красиво было.

А то, что сейчас торчало в горшках, совсем не было красиво, оно выглядело омерзительно и только мусорило на подоконник.

Выбрасываем.

Я достал пылесос и пропылесосил всю квартиру в три секунды, книжки сложил стопкой, диски тоже – мало ли, пригодятся. И направился на кухню.

Вот я понять не могу: как в доме, где целыми днями никого нет, бардак множится, разрастается и приобретает все большие размеры?

Сковородку – выбрасываем, потому что к ней что-то так прижарилось – мне аж поплохело. Я помыл все стаканы, которые были в раковине, а они все были в раковине, и тарелки, которые тоже все были в раковине.

В холодильнике на сыре, который, наверно, еще помнил Марту, вырос пенициллин. А на кой черт мне пенициллин?

Пакет молока вонял страшно, но ничего не вытекло, потому что молоко загустело.

Томатный сок покрылся серым налетом и стал выглядеть точь-в?точь как морда моей соседки снизу.

Выбрасываем, выбрасываем, выбрасываем.

Я протер пустые полки холодильника бумажным полотенцем.

С кухней всегда так бывает: стоит в одном месте копнуть – и сразу обнаружатся авгиевы конюшни.

Мусорное ведро полное, берешь ведро – а под ведром мусор валяется, заметешь этот мусор – а там пол омерзительно грязный, помоешь пол – а тут окажется, что шкафчик испачкался, протрешь шкафчик – так придется столешницы мыть…

Я помыл столешницы и увидел, что мой электрический чайник выглядит так, будто его достали из мусорного бака, у него пятна по бокам какие-то – непонятного происхождения, потому что ведь в чайник ничего, кроме воды, не наливают и стоит он отдельно, так что совершенно не имеет права быть грязным.

Он и не был раньше никогда таким грязным.

Я помыл чайник и потянулся за ведром, чтобы вынести мусор, – и тут вспомнил, что еще два полных мешка с мусором стоят на балконе, я давно собирался их выкинуть.

Хорошо, что они заморозились, – не воняют.

Я пошел на балкон, чтобы выбросить все одним махом, лифт-то ведь не работает, а заодно собирался выйти и купить пива, потому что еду-то я хотел заказать во вьетнамском ресторане, он ближе всех к дому, еще сварить рис и угостить своих гостей пятью порциями свинины в кисло-сладком соусе. Марта всегда была против этих восточных изысков, потому что, по ее мнению, в таких забегаловках только кошек и крыс готовят. Санэпид приезжает, спрашивает: «Что это вы готовите?» – «Да свининку, говядинку, курочку, телятинку». Санэпид смотрит – крыса бежит! «А это что?!!» – «А это курочка, курочка!»

Но Марты нет.

А значит – и проблемы нет.

Я вышел на балкон и взялся за мешки с мусором.

И это была большая ошибка.

Вот пусть бы себе стояли, пока мороз бы не спал. А то они, к сожалению, примерзли, снизу, донышком к балкону.

Остальное оторвалось довольно легко и рассыпалось.

Вот же я неудачник, вот это действительно неудача так неудача.

Что мог, я пособирал, но остальное выглядело, прямо скажем, отвратительно. Отколупать это от пола не получится, разве что перфоратором. И что меня подбросило их трогать?!!

Так, что теперь? Мужики выпьют – точно на балкон пойдут, это как пить дать.

Соседи сверху претензий иметь не должны, потому что их собака на балконе все время писает – и вся эта гадость ко мне летит. Правда, только по вечерам, когда соседа нет, а он иногда работает в ночную, и соседка боится выходить – так они своего пса на балкон гулять отправляют. Какашки тоже там лежат, но это меня не касается, это уж дело тех, кто живет над ними. С точки зрения мочи лучше жить наверху, а вот с точки зрения дерьма – лучше внизу, потому что летом вонь кверху поднимается.

А ниже живет Серая Кошмарина, которая раньше, пока не убедилась собственными глазами в обратном, считала, что это от меня капает к ней собачья моча, и она ненавидит этого соседа сверху еще сильнее, чем меня.

Это очень радует.

А если попробовать молотком – может, отойдет?

Я взял зубило, взял молоток – саданул так, что оторвал огромную ледяную глыбину вместе с куском черного мешка, в который вмерзло что-то, что опознать было невозможно. И вся эта хрень полетела вниз. Вот черт! Я выглянул осторожно – но, к счастью, под балконом никого не было. И за балкон Кошмарины оно тоже не зацепилось.

Все-таки я неудачник – иначе разве занимался бы я сейчас этим мусором? И ведь все из-за того, что у нас климат такой.

Я засунул остатки этой дряни в обычный черный мешок. Замерз я как цуцик, дома было градусов, наверно, десять, не больше, ну, зато проветрилось как следует – потому что наведение порядка на балконе заняло у меня довольно прилично времени.

Я включил духовку, чтобы стало теплее. И тут раздался звонок в дверь.

За дверью стоял Збышек, сосед справа.

Стоит он, значит, и подает мне кусок льда с вмерзшим в него неопознанным мусором.

– Я увидел, что оно упало, курил на балконе – ну и принес вот, – говорит он и с интересом разглядывает свою находку.

– Спасибо, – говорю, потому что не знаю, что сказать.

– А что это? – спрашивает Збышек.

А вот этого я ему сказать не могу – потому что и сам не знаю толком. Я тоже с любопытством разглядываю это нечто: похоже на остатки яичницы подгоревшей, которые примерзли к вареникам, что мать сделала, а я про них забыл совсем. Они покрылись в холодильнике желтой клейкой пленкой сверху, и я их выкинул несколько недель назад.

– Да так, знаешь, кое-что…

– Так ты видишь, какое счастье, что я заметил, как оно падает, а то ты бы и не знал. А я вот себе подумал: а может быть, это что-то важное? – говорит он. – Вот и принес тебе. А чего у тебя холод-то такой собачий? – он всовывает голову в квартиру и вертит ею в разные стороны. – Не топят, что ли? Ремонт делаешь?

– Спасибо, – говорю я, как будто он мне дрель
Страница 9 из 30

принес, а не кусок гадости. – Нет, никакого ремонта, я прибираюсь. Батареи горячие, я просто проветривал.

– Ну, просто запашок стоит такой, что…

Тут я уже не выдержал.

Запашок ему, видите ли, не нравится. Мне вот тоже не нравится, как он дымит на балконе, потому что дым-то повсюду летит и ко мне в квартиру тоже, а я этого терпеть не могу. А еще мне окна приходится закрывать, потому что они с женой на балконе любят отношения выяснять.

– Лучше бы ты эту гадость бросил! – говорит его жена, которую я не вижу, потому что она у себя в квартире, но я ее знаю, встречались уже. Она довольно симпатичная блондинка, наверно медсестра. Мы пытались подружиться, но я не очень-то расположен к новым знакомствам. А потом – я тогда еще много работал и подрабатывал на рекламах.

– А если тебе мешает – так ты и выходи! – говорит он, стоя на своем балконе с сигаретой.

– Так оно летит!

– Не летит, я вон туда выдыхаю!

– А я тебе говорю, что чувствуется!

– Нет, не чувствуется!

– Ты сам вот пойди проверь!

– Так я тут стою, как я проверю?

– Ну так вот уж поверь, что очень чувствуется, а ты куришь и куришь и из дома все время уходишь!

– Так я ухожу, чтобы тебе не мешать. Чтобы ты меня не видела!

– А я и не вижу, потому что ты вон целыми днями на балконе торчишь!

– Ты телевизор не заслоняй мне.

– Я не заслоняю!

– Заслоняешь!

– Хватит курить уже!

– А тебе-то что, я же на балконе курю!

– Потому что чувствуется!

– Не чувствуется!

– Ну так иди и проверь!

Я этот их диалог знаю наизусть, они все лето так беседуют у меня над ухом, а дым летит ко мне в квартиру. Я на это не обращал внимания, потому что сам еще недавно курил, а теперь не хочу быть похожим на этакого ворчливого неофита-фанатика. Но вот он-то с какой стати сейчас будет мне говорить, что у меня пахнет как-то не так?

– Так что, сосед, ты на будущее-то имей в виду. А то кто-нибудь непорядочный найдет – да и унесет. Это повезло тебе, что я как раз мимо шел. Я на газон забежал, схватил, думаю – а вдруг что нужное! И принес тебе.

– Спасибо, я и правда очень благодарен.

– Но что-то у тебя в доме воняет, – упрямо говорит он. Еще немножко – и я ему врежу, но я только вежливо улыбаюсь и закрываю дверь.

Воняет! Да еще как воняет!

Я иду на кухню.

Вонь стоит неописуемая.

А ведь не воняло, пока я не взялся за уборку.

Искать долго мне не пришлось – горела тефлоновая сковородка с черной ручкой, пластиковой или какой-то там, черт ее разберет, вместе с прихваткой для горячего, которую Марта купила, – она пылала радостным, веселым ярким пламенем.

Марта положила ее в духовку и мне даже об этом не сказала!

Пойти и застрелиться.

Потому что невозможно угадать, что сделает женщина с твоим собственным домом. А сделает она именно то, чего ты меньше всего ожидаешь. Чтобы положить в огонь горючие вещи? Просто в голове не укладывается.

Я выбросил очередную сковородку, погасил рукавицу и бросил в мешок, открыл окно в кухне, чтобы еще раз проветрить, и пошел за покупками, а заодно вынести мусор.

Семь этажей вниз, с тремя мешками. Банкомат – только на Горчевской, холод собачий, снял три сотни, долг мой вырос, но хоть на правое дело деньги пошли. Я набрал пива, жена Бартека, Аська, пьет белое вино – я купил белого вина, водки какой-то и взял пять порций свинины в кисло-сладком соусе по-китайски или по-вьетнамски, хватит, если рис еще приготовлю. Еще какие-то напитки взял, орешки какие-то – у меня чуть руки не отвалились, пока я в очередной раз поднимался по лестнице на свой седьмой этаж, проклиная этот сломанный лифт.

Шестой этаж я проходил на цыпочках.

В этот раз удача мне улыбнулась.

Вот почему всем наплевать и никто не добьется, чтобы этот сломанный лифт наконец починили? Ведь это же невыносимо, в конце концов!

Я положил сумки с покупками на коврик у двери и начал искать ключи от дома. В дверях соседней квартиры появилась жена Збышека. Я улыбнулся ей вежливо и поздоровался.

– За покупками ходил? – спросила она, улыбаясь, но как-то по-другому, иначе, чем всегда. Я только кивнул в ответ, потому что в зубах у меня был портфель, а ключи, черт их возьми, куда-то запропастились.

А она подошла к лифту, я покачал головой, мол, нет, не работает… но двери открылись и она себе спокойненько вошла в лифт – в этот уродский работающий лифт! Который поехал вниз!

Женщины как никто могут вывести человека из себя.

Я отнес покупки на кухню и занялся разбором сумок. Алкоголь – в холодильник, китайщину – в кастрюлю. Поставил воду для риса: я понятия не имел, сколько придет народу, но если мясо смешать с рисом – то хватит на всех, сколько бы их ни пришло, на десять, на двадцать человек… Открыл орешки – вполне можно оставить их в пачке, зачем пачкать посуду.

Я был готов к празднику.

Градусы в морозилке набирали нужную силу, я включил музыку, и только когда улегся на диване – мое любимое кресло Марта выбросила, а я согласился на это во имя компромисса, – только тогда я почувствовал, как жутко устал.

Отношения надо запретить совсем

Прочь компромиссы и прочь отношения.

Отношения вообще надо запретить. Совсем. Каждое четвертое супружество заканчивается расставанием, а все продолжают твердить, что семья – это самое главное.

Супружество надо запретить под угрозой административного штрафа.

Какое счастье, что я не женился, хотя такие глупые мысли, конечно, приходили и мне в голову. Женщина способна превратить твой мозг в кашу, и не успеешь оглянуться, как даже забудешь, что у тебя когда-то был мозг. Но все это в прошлом – безвозвратно. Я уже никогда не дам себя поймать в эту ловушку.

Жизнь одинокого мужчины может быть просто прекрасной.

* * *

Я взглянул на будильник – он тикал очень громко, и у него между звонками все еще торчала тряпка. Я вынул тряпку – и он начал снова трезвонить, но на этот раз я обнаружил с правой стороны кнопочку. Утром ее не было – я был абсолютно уверен. Я нажал ее – и звон прекратился, нажал еще раз – и он начал стрекотать, нажал третий раз – замолк.

Есть!

Браво!

Швабра внизу уже ожила!

Будильник работал и там.

Я побрел в ванную, чтобы принять душ, – после этого трудного дня, который для меня начался ночью, я был совершенно без сил.

Вода текла и текла, я стоял под душем и мечтал, чтобы этот день наконец-то закончился. А когда я вылез из душа – оказалось, что в ванной нет ни одного полотенца, и в шкафу тоже не было ни одного полотенца, и мне пришлось голышом разгребать белье, которое собрал в стирку, чтобы найти хоть какое-нибудь.

Я пошел на кухню и поставил вариться килограмм рису.

Когда зазвонил телефон, я прибавил громкости музыке. Карлос Сантана давал жару в самбе, старой, но горячей, пускай все, кто обо мне в этот день наконец вспомнили, знают, что я не сижу тут один как перст, тоскуя и оплакивая свою никчемную жизнь.

Это была моя матушка.

– Иеремушка? – услышал я вслед за своим «алло!».

Она до сих пор не узнает меня или что?

– Привет, мам.

– Милый, что это там у тебя так шумно? Сделай потише, я ничего не слышу!

А я ничего не говорил – что она должна была услышать?

Но я послушно убавил
Страница 10 из 30

звук.

– Это не Samba pa ti? Если она – сделай погромче, это же моя молодость! – обрадовалась матушка.

Ну вот, даже мою любимую музыку матушка испоганила…

И снизу уже стучали.

Матери моей самба нравится, значит, и Кошмарина тоже должна ее любить!

– Милый, всего тебе наи, наи, наи! Чтобы у тебя с Мартой все хорошо сладилось, хотя не знаю, возможно ли это, чтобы ты всегда делал то, что хочешь, что доставляет тебе удовольствие, но только не мимолетное удовольствие, которое потешит твое эго, а пусть это будет что-то значительное, что-то настоящее, чтобы ты был счастливый, а не вечно кислый, чтобы понимал, что в жизни важно…

Я слышал, что она говорит, но старался не слушать. Не перебивал ее, все-таки это же был мой день рождения и это она меня родила, а значит – она имела право сегодня ездить мне по ушам.

Матушка говорила и говорила, а я разглядывал книжки на полке.

Марта расставила их по цветам, от белых обложек до черных, сейчас они, конечно, уже немножко перемешались, все-таки шесть недель свободы говорят сами за себя. Я не понимаю, как женщине вообще могла прийти в голову такая глупая идея. Книжки надо расставлять тематически: альбомы к альбомам, словари со словарями, а у меня тут на полках, мать ее, радуга-дуга.

Белые – это «Путеводитель по Чикаго», а рядом – «ГУЛАГ» Энн Эпплбаум (интересно, что Америка впервые оказалась так близко к ГУЛАГу) плюс Словарь польского языка, который мне когда-то вручила мать, как какую-то великую ценность, и поэтому я не могу его выкинуть, хотя все уже давно можно найти в интернете, потом идут поэт Бачиньский и «Радость секса» и сразу вслед за ними – «Цифровая крепость» Дэна Брауна.

Голубые: де Мелло «Молитва лягушки» и «Три повести» Анджеевского, «Словарь мифов и традиций» Копалиньского и дурацкие «Пятеро детей и чудище» Несбит («ведь ты так ее любил, когда был маленький!»), потом пособие «Учимся ходить под парусом», которое досталось мне от Джери, – я и по сей день не понимаю, как можно научиться ходить под парусом по книге?

С этой книжкой, кстати, у Марты были проблемы, я помню, потому что желтые буковки на корешке нарушали весь ее порядок.

– Или ее нужно в желтые, как ты думаешь?

Я никак не считал.

Просто тихо офигевал.

Я считал, что этот ее так называемый порядок – полный идиотизм и что теперь никто никогда не сориентируется, где какая книга. Кроме нее, конечно, но женщины – это особая статья. Тут и говорить не о чем.

В оранжевых стояли Орфографический словарь и один том Кофты, потому что второй том торчал в зеленых, – у него были зеленые буковки на корешке. Смотри, человек, и ориентируйся.

А книга «Основания этики» Иоанна Павла II стояла рядом с «Воспоминаниями о монастыре» Жозе Сарамаго – потому что черные обе. Интересно, это соседство радовало авторов?

– …Как думаешь?

А никак.

– Прости, мам, я задумался и не слышал твою последнюю фразу, – соврал я гладко – точнее, сказал часть правды, это отличный способ общения с женщинами.

– Я спрашивала, ты действительно не хочешь, чтобы я пришла?

Если она придет – я убегу из дома.

– Нет, мам, понимаешь, это такая мужская вечеринка, будут только ребята…

– А Марта? – подозрительно спросила матушка.

– Марта… она уехала… – устало ответил я.

– В твой день рождения?!! – в голосе матери послышалось такое безграничное возмущение, смешанное с презрением и отвращением к женщине, которая посмела оставить ее сына в столь знаменательный день, что мне даже сделалось приятно.

Я не сказал матушке о Марте до сих пор, как-то случая не было, а потом – не мог же я рассказать ей, почему выгнал Марту из своего дома.

Так что для матери версия, что Марта меня бросила, будет в самый раз. И было бы правильно немедленно ей об этом рассказать – хватит с меня уже вопросов о Марте и глупого вранья, но я пытался избегать этих разговоров, как мог, – потому что все равно в результате абсолютно любого разговора и попыток объяснить матери что-нибудь все заканчивалось тем, что я оказывался виноватым. А в этом случае все было совершенно, целиком и полностью наоборот.

– Она вынуждена была. По работе.

– И ты не перенесешь празднование на другой день?

– Мама, это никакое не празднование, просто придет пара моих друзей – и все.

– Не хочу тебе мешать, милый, – ответствовала моя матушка.

– Мама, ты никогда мне не мешаешь, – снова гладко соврал я, – но сегодня действительно будут только Джери и Толстый, в твоем присутствии они чувствовали бы себя скованно, понимаешь?

– Наверно. Тогда я в воскресенье приготовлю какой-нибудь праздничный обедик, ты тогда завтра не приходи, милый, а приходи в воскресенье.

Перспектива стирки отдалилась, а ведь мне уже реально нечего было надеть. Не буду же я вручную стирать полотенца, постель и свитера с рубашками – а они уже настоятельно требуют стирки, а в стирке моя мать не знает себе равных. Да и к тому же она наверняка не станет стирать в воскресенье – она же традиционалистка.

Хотя так ей и правда удастся сделать приятно.

И так удобнее.

В том числе – и мне.

– Хорошо, увидимся, – сказал я. – До встречи.

– Целую тебя, милый, и Геракл тебя тоже целует, – сообщила матушка и повесила трубку.

Геракл.

Геракл меня целует в мой день рождения.

На каком свете я живу?

Я посмотрел на телефон. Ничего удивительного, что никто мне не звонил, – мобильник был разряжен. Мертвее мертвого, как мой аккумулятор в декабре, как политик после неудачных выборов. Я поставил его заряжаться и прилег на диван.

* * *

Четыре года назад мать была на моем дне рождения. Вместе с дядюшкой, своим братом, мои крестным отцом. И со своим любимым сыночком Гераклом.

Мамуся и собачка Гераклик.

Гераклику тогда, как сейчас помню, было три месяца от роду, он умещался на ладони и был вредный, как будто ему было по меньшей мере пятьдесят лет. Песик любимый, мамочкина прелесть, – он сидел в сумке, которую моя экономная мать приобрела специально для него, розовой, с блестками и окошком! Я неудачник. Люди в жизни такого не видели. С окошечком, чтобы собачка могла смотреть на мир.

Как видно из хранящихся в мамочкином альбоме фотографий, у той коляски, в которой меня возили, никакого окошечка не было, меня возили, укутанного в одеяло так, что только нос торчал. А у этого пса есть окошечко, чтобы ему не было скучно. Вот не знаю – все люди на старости лет глупеют или только моя матушка?

Которую я все равно люблю.

Ну вот, Геракл тогда приехал на мой день рождения со своей, то есть моей, матушкой, и матушка заявила:

– Мой Гераклюня должен видеть мир вокруг, чтобы у него не было стресса!

А я вот, мать его, до сих пор в стрессе, когда смотрю на мир!

Ненавижу этого сукина сына. Все бабы, включая Баську, с которой я тогда был, вокруг него раскудахтались.

Мамуля, помимо этой псины в сумочке, привезла мне еще в подарок альбом, который делала специально для меня в большом секрете: маленький Иеремушка на пляже, Иеремушка на папе, Иеремушка в пеленках, какой красивый, посмотрите, Иеремушка в садике, Иеремушка на коленях у Санта-Клауса, взгляд как у перепуганного кролика, Иеремушка на первом причастии,
Страница 11 из 30

во втором классе, с третьей любовью, с четвертым зубиком, пятым колесом, шестым чуством, седьмым чудом света… и так далее…

И все, разумеется, этот альбом разглядывали и эти идиотские подписи читали.

– Вот Букашке вырвали зубки, посмотрите, ну и выражение лица!

– А тут Букашка боится, что потерялся, ой, ты, кажется, потом даже расплакался.

– А тут была такая жарища, а шапочку с собой не взяли, пришлось тебе трусики на головку надеть, чтобы солнечного удара не случилось у ребенка.

– А это Букашечка испугался верблюда в зоопарке!

– А это Букашка думает.

И я на горшке.

И я заплаканный.

И я яйцами кверху.

Смеху было в тот раз немерено, матушка была на седьмом небе, все друг у друга альбом из рук вырывали, а я мечтал провалиться сквозь землю.

И когда увидел свой снимок в коляске, в которой никакого окошка в помине не было, – я подумал про себя, что этот пес живет лучше, чем я когда-либо.

После забавных воспоминаний о том, чего я не делал, что делал, когда делал, а когда перестал это делать, мы перешли на вопросы мартирологии: а это твой отец, который тебя так любил, тут вы с отцом возитесь, это в зоопарке с папой, тут на авиасалоне, а это папочкины похороны.

Очень по-родственному было. И весело.

Дядюшка ужрался на балконе вместе с Джери, который вообще-то редко напивается, но пожилому человеку, вероятно, не мог отказать, и матушка начала уже переживать по этому поводу, потому что на том же самом вышеупомянутом балконе, куда все выходили покурить, дядюшка начал обхаживать Баську.

Баська была отличная девушка, но у нее был один недостаток – она очень хотела меня захомутать, а я хомут на шею вешать никак не хотел, и в связи с этим возникали у нас всякого рода сложности и недоразумения.

Быть вместе – да, почему бы и нет, но зачем обязательно все усложнять? Декларировать? Я что – Соединенные Штаты? Да и Соединенные Штаты создали Декларацию независимости, а Баська совершенно отчетливо имела в виду как раз таки зависимость.

Как бы то ни было, дядюшка начал там с ней любезничать, велел ей называть его «дядя» – а Баська и рада, ведь он ей сказал, что он ей типа уже почти родня. Меня вызвали на балкон, и дядюшка очень строго вопросил, когда я собираюсь жениться. Баська на седьмом небе от счастья, я – в третьем кругу ада. И ответил честно, что никогда.

Баська расплакалась, дядюшка тут же пообещал, что сам на ней женится, немедленно, мать оттаскивала его от Баськи и требовала объяснить ей, что происходит, потому что за Баськой, которая убежала в ночь, бросился вдогонку почему-то Юрек, а не я, и я даже не мог матушке ничего толком объяснить, а Юрек так замечательно Баську утешил, что она перестала отвечать на мои звонки, а через четыре месяца вышла за него замуж. Правда, через два года она с ним развелась.

Такие уж женщины – предпочитают быть разведенками, но не незамужними.

С Баськой я виделся перед Рождеством, она меня даже на кофе приглашала, но я договорился с Мартой идти за подарками, поэтому вежливо отказался, к сожалению. Она дала мне свой телефон, но я не взял, потому что на кой черт мне нужен был тогда ее телефон?

А теперь вот я бы мог.

Потому что не сидеть же мне и не плакать по Марте!

Не по ком плакать. Тоже мне, важная персона – Марта.

Человеку нужно прозреть, чтобы увидеть, что вокруг него происходит. А я был слеп, как крот.

* * *

Я взял телефон.

Семь сообщений, шесть смсок, от Марты – ни одного. Даже формальных поздравлений не прислала, вот ведь стерва.

– Иеремиаш, мы сегодня не можем быть у тебя, – слышу я радостный голос Бартека, голос у него прямо звенит. – Потому что Ася беременна! Беременна! Мы сегодня узнали! Ты понимаешь?! Мы сейчас едем к ее родителям! Старик! Нужно это обмыть!

Вот такие поздравления я получил от друзей.

На день рождения.

Который у меня бывает раз в четыре года.

– Сто лет, сто лет, сто баб, сто баб, желаю тебе длинную жизнь и длинный конец.

Очередное чудесное поздравление, от Маврикия.

– Милый, это я, твоя мама. Почему ты трубку не берешь? Я хотела тебя поздравить.

– Иеремиаш, мы постараемся к тебе успеть после родителей Аськи, но если вдруг у нас не получится – то, разумеется, тебе желаем всего самого наилучшего, старик, от меня, от Аси и от малыша, который тоже поздравляет своего любимого дядюшку! – это снова Бартек.

Вспомнил, что у меня день рождения.

Подождите, подождите… Какого дядюшку?!! Какой малыш?!! Мне какая-то зигота чего-то там желает?!! Такого еще не было.

– Иеремиаш, всего тебе самого лучшего, всего, о чем ты мечтаешь, – голос Алины такой милый. И она понимает меня с полуслова, как мужчина. – Пусть у тебя все складывается так, как для тебя лучше всего. Может, выпьем вместе, если ты хочешь и можешь? Целую.

Алина и правда мне друг.

Когда-то что-то такое между нами было, не вышло, но я знаю, что могу на нее всегда положиться, а она на меня. Я ее считаю настоящим хорошим другом и не раз имел возможность убедиться, что она не такая, как все остальные девушки. Она просто точно знает, чего хочет, не воображает, я всегда могу обратиться к ней за помощью – и она никогда не откажет.

Я ее знаю уже добрых пару лет, даже был как-то у нее в деревне под Жешувом, она попросила, чтобы я с ней съездил, еще училась когда.

Она и правда многого достигла. А ведь ей было нелегко, я это понял только после этого визита в ее родной дом. Отец резкий и властный, мать у плиты, забитая, аж пищит – и оба гордятся дочерью.

Я с ней познакомился на съемках фильма, она подрабатывала гримером, и мы с ней оказались в одной постели на «экваторе».

Когда половина фильма снята и половина съемочных дней уже позади – порядочный продюсер устраивает прием. Фильм не претендовал на высокое звание произведения искусства, хотя его неплохо смотрели, я на нем особо не напрягался, но продюсер был щедрый, мы снимали около Щитно, лето было в тот год отличное, продюсер арендовал кафе прямо у озера, все прекрасно развлекались на лоне природы, ну и как-то оно с Алиной само вышло.

К сожалению, совершенно неожиданно для меня она оказалась девственницей, что, надо сказать, для меня стало серьезным потрясением, потому что, во-первых, я с этим раньше не сталкивался и даже не подозревал об этом, а во-вторых – ведь всем было понятно, что речь идет только о сексе. Так бывает. И что мы не думаем ни о каких других отношениях.

Я даже потом с ней об этом разговаривал, потому что как-то неловко было, но Алина – она супер на самом деле, сказала, что ничего страшного, что для нее это тоже был случайный эпизод и хорошо, что мы можем дружить.

Потом Алина очень быстро и легко установила контакт с Баськой, и это тоже было странно и непривычно, потому что обычно бабы не слишком охотно делятся мужчинами. Но Алина – она как мужик, ни капли зависти или ревности, она друг, товарищ и брат.

И кроме того, надо быть честным – Алина мне говорила, что Баська мечтает о свадьбе и ей намекала, что я типа близок к тому, чтобы сделать предложение, и это мне был знак, что надо быть очень осторожным.

Насчет осторожности – точно так считает и мой лучший друг Джери, который весьма скептически относится
Страница 12 из 30

к мужско-женской дружбе и вообще очень подозрителен во всем, что касается женщин.

– Они всегда чего-то хотят от человека, – говорит он, – ты не дай себя обвести вокруг пальца.

Но чего от меня можно хотеть?

Разве что моих долгов.

Алина от меня ничего не хочет, она просто есть. И мне стало как-то неловко, что я ее не пригласил, хотя она прекрасно знает, что у меня сегодня день рождения.

Алина никогда в жизни не придет без приглашения. Она есть – и в то же время ее как будто нет. Она никогда не навязывается, никогда не лезет, никогда ничего не хочет.

И это здорово.

– Почему у тебя выключен телефон? – это снова моя матушка, в шестом прослушиваемом мною сообщении.

– Старик, я буду у тебя после девяти, потому что знаю, у тебя сегодня съемки, – это Джери. – Если до девяти не закончишь – дай знать.

Алине я звонить не буду, нехорошо получится. Так что пусть хотя бы Джери придет.

Я перешел к смскам.

Три были от полиции.

Следующая информировала меня, что у меня какие-то двести пунктов и я выиграл неизвестно что.

Удалить.

Еще одна – что я могу пополнить счет телефона, зайдя на страничку www…

Удалить.

Последняя была от моего однокашника Войтека – что двадцать пятого встреча выпускников и чтобы я дал знать, если пойду.

Я об этом ничего не знал, Толстый и Джери тоже не знали. Так что я не знал, пойдем ли мы.

Вот так вот выглядит моя общественная жизнь.

Да, я сам сознательно не приглашал много народу в этом году, потому что подумал, что хочу провести этот день с теми, для кого я действительно важен. И только напомнил им, что 29?го буду ждать, что ничего особенного устраивать не собираюсь, но было бы мило, если бы они пришли. А потом я сообщил им, что у меня съемки!

Теперь Алине звонить неудобно, и вообще – после того, что произошло с Мартой, я не горю желанием встречаться с женщинами.

Даже с Алиной.

* * *

Ну наконец-то!

Домофон гудит даже приятно.

Я срываюсь с места, чуть не падаю, спотыкаюсь о пылесос, делаю погромче музыку – пускай не думают, что я тут скучаю и тоскую, бегу в коридор, по дороге забегаю в кухню и на ходу открываю бутылку пива, кричу, перекрикивая музыку:

– Кто там?

Интересно, может быть, все-таки Толстый догадался, что надо было напомнить мне о камере? Мы дружим с первого класса, это один глупый случай – и то, говоря откровенно, доля его вины здесь есть, и большая. Один дурацкий инцидент не перевесит много лет дружбы! Для беременной Аськи рано еще – они же поехали к родителям, для Джери тоже рановато…

– Толстый? – спрашиваю я, потому что ничего не слышу в этом домофоне.

– Это я…

– Толстый? – радуюсь я.

– Это я, Аня, из семьдесят восьмой квартиры, откройте, пожалуйста, потому что родители что-то не открывают… – тонкий голосок дочери Збышека резко возвращает меня обратно в реальность.

Я нажимаю кнопку домофона. К черту такой день рождения! Надо было уехать. Пиво открыто, но мне совсем не хочется пить второй день подряд, тем более что вчера-то хоть был повод для радости – я же начинал новую жизнь.

Впрочем, сегодня тоже есть повод – потому что эта новая жизнь закончилась, не успев начаться.

Я ложусь на диван.

С удовольствием отправился бы спать, потому что совершенно без сил. Но надо ждать этих уродских гостей, которые вообще даже и не приходят.

И – стук, стук, стук.

Швабра в потолок.

Глухая Кошмарина услышала Эминема. Хорошо еще, что она не понимает, о чем он поет. Я беру в руки трубу от пылесоса и стучу в ответ. Пусть знает, что она не одна на свете и что кто-то и о ней помнит и думает.

Поперестукивались мы с ней немножко – и я успокоился.

Вернулся на диван.

Даже в самых смелых своих фантазиях я и представить себе не мог, что буду сидеть один как перст в день своего тридцатидвухлетия…

Чудесный кадр

С Мартой я познакомился больше трех лет назад, где-то после своего дня рождения, у Толстого. Она сидела такая у окна, ничего не говорила, только смотрела на все вокруг своими огромными глазами. А солнце садилось и очень старательно освещало ей волосы.

Гениальный образ! Что за кадр! Ничего лишнего вокруг. Голое окно, поднятая голова и плечи, пустой подоконник, в окнах напротив отражаются лучи заходящего солнца…

Роскошь!

Толстый на эту вечеринку пригласил чуть не сорок человек – я и сам бы так сделал, если бы у меня была такая квартира, какую он получил от родителей. В собственность. На тридцатилетие. Центр Варшавы, больше восьмидесяти метров. Я даже не хочу думать, сколько времени мне пришлось бы выплачивать кредит за нее, – я вынужден был бы жить долго, как попугай.

Марта сидела у окна, освещенная сзади, и присматривалась ко всем нам внимательно и подозрительно. Ну, это я тогда так думал, потому что потом выяснилось, что она главным образом следила за парнем, с которым пришла и который как бы немножко о ней забыл.

Но обо всем этом я узнал, понятное дело, потом.

Я сразу обратил на нее внимание. Не то чтобы она прямо-таки бросалась в глаза, нет – просто она как-то отличалась от остальной толпы. Она вызывала у меня ассоциации с… горлицей.

Я когда-то снял четырехминутную короткометражку о горлицах.

Засел в саду у Яцека, пялился вокруг, был май, на газоне лежал здоровый боксер. И вдруг на этот газон прилетела горлица. Пес поднял голову и… ничего, и горлица тоже ничего. Посмотрела на пса и начала что-то склевывать с земли. Два шага сделала, остановилась, снова посмотрела на собаку. Через минуту на расстоянии буквально двух метров села другая горлица – в отличном свете, сзади освещаемая лучами солнца, эти кусты зеленые сзади – бомба! И притворилась, что пса не существует, – а ведь всем известно, какое острое у птиц зрение. Обе стали пастись на травке, как овцы. Время от времени они останавливались и взглядывали на пса, без какого-либо напряжения, просто поднимали головы – и смотрели, потом снова что-то склевывали, разглядывали травку, кивали друг другу головками, снова клевали и снова поднимали головы, подходили ближе к лежащей собаке, потом снова отходили в сторону… Как будто мир принадлежал им и только им.

Горлицы – это не наши птицы, они к нам прилетают из Турции, на вид они довольно невзрачные, но я их люблю. Цвета молочного шоколада, только колоратка черная… и в них есть какая-то особая деликатность. Нежность. Что-то такое… целомудренное. Тонкий клювик, мускулистое стройное тело. Когда я наложил на эти кадры Пятую симфонию Бетховена, то даже матушка признала, что, цитирую: «Эти голуби даже ничего получились…»

Голуби!

Во взгляде Марты не было страха, в ее теле не было напряжения.

Она была такая… горлица.

Иолка тогда танцевала на столе в кухне с Толстым – хорошо танцевала, потому что она же уже довольно давно училась сальсе, все им аплодировали, смеху было немерено, а вот Марта одна не смеялась, только смотрела. И глаза у нее были как блюдца. Как у Джуди Гарленд в ее первых фильмах. И не только в первых.

Большие, темно-голубые глаза, да еще плюс черные ресницы и черные брови. И чуть более светлые по сравнению с бровями волосы, постриженные под пажа, блестящие, живые – без всякого там свинства намазанного. Когда
Страница 13 из 30

она поворачивала голову – волосы ее слегка волновались, как будто были сделаны из тончайшего китайского шелка, и солнце на них бликовало. И на фоне этого окна она выглядела так, будто это место только ее и ждало многие годы. Красивый профиль, выразительный. Она опускала и поднимала голову свободно, так, словно вокруг никого и не было, кроме нее.

Другие женщины на вечеринке были как всегда: декольте до колен, каблуки до неба, сиськи в кучку, волосы все время руками трогают, как будто нужно без перерыва поправлять прическу, голову закидывают назад, словно у них к волосам камень сзади привязан, бедра вперед, ноги выставляют друг за дружкой, хотя на таких каблуках не так это и легко…

А она – она показалась мне какой-то… несовременной. Ничего из себя не изображала, а просто сидела и смотрела.

Была.

Я подумал, что она пришла одна, что чувствует себя неловко, может, и почти никого не знает, – и я подошел к ней и заговорил.

Хвастаться не буду, но женщины от меня не шарахаются. Даже наоборот – я бы сказал, что на недостаток женского внимания мне жаловаться грех. Да мне с девушками и разговаривать-то особо не приходится, потому что они сами падают мне в руки, как слива в компот.

А она спокойно отвечала, что, конечно, она знакома с Толстым, но не слишком близко, что, конечно, она не скучает. И, конечно, спасибо, но пить она не будет, потому что за рулем. И, конечно, не в ее привычках оставлять машину. И к тому же, конечно, она пришла не одна, а со своим молодым человеком.

Меня это немного напрягло – я стал оглядываться по сторонам в поисках ее сопровождающего и никак не мог вычислить, кто же это.

Ни один из присутствующих мужчин не выглядел заинтересованным ею. Все не сводили глаз с Иолки, потому что она продолжала свое выступление на столе, и ни для кого не было секретом, что она весьма вольно относится к контактам между мужчинами и женщинами.

А мужчина, разумеется, не обязан сидеть около своей девушки, как приклеенный.

Когда Толстому приспичило и он пошел за пивом, я его догнал в кладовке и спросил, что это за девушка у окна.

– Высший класс, – ответил Толстый. – Не твой уровень. И потом – она с Иржи.

Сегодня она с Иржи – а завтра нет, меня научила этому жизнь, так что я не сильно расстроился, но краем глаза все посматривал в ее сторону. Иржи оказался страшненьким сморчком, он подошел к ней и взъерошил ей волосы. Я знаю этот жест – сам его иногда использую, это такой собственнический жест, ты как бы метишь территорию, как бы посылаешь окружающим сигнал – «не трогать, мое!», а ей – сигнал «будь довольна, потому что обратил на тебя внимание».

Она довольной не выглядела, дернула головой и сказала что-то, что я, разумеется, расслышать не мог.

Я притворялся, что мне очень весело.

Сидел в кухне с Толстым и Баськой, потом приглядел себе пару, чтобы Марта видела, что я не слишком в ней заинтересован, – женщины всегда больше тянутся к тебе, если ты не обращаешь на них внимания. Но на этот раз это правило не сработало.

А еще попозже моя пара заперлась в ванной с Гражиной.

Которая, ко всему прочему, была еще в то время девушкой Толстого.

И когда я посмотрел на окно – Марты не было.

Она исчезла.

Растаяла.

Испарилась.

Гости, гости дорогие

Ну, наконец-то кто-то соизволил прийти.

Звонок застал меня врасплох – видимо, домофон отключился. Я хватаюсь за пиво, делаю музыку погромче и открываю дверь, принимая непринужденную позу.

В дверях стоит жена Збышека, соседка.

Вот уж не ожидал, честно говоря, что именно она вспомнит о моем дне рождения. Я уже собираюсь радостно улыбнуться ей, хотя мне и не так легко это сделать, ведь мы не сказать чтобы очень дружили с ними, но тут замечаю, что у нее в руках нет ни цветов, ни чего бы то ни было, что могло бы сойти за подарок.

– Можно на минуточку? – выражение лица у нее как у моей матери во время допроса.

– Прошу, – говорю я вслух, а про себя издаю стон.

– Ты один?

– Да-а-а-а… – подтверждаю я, – но я кое-кого жду.

– Можешь сделать музыку потише?

Я неудачник. Дежавю.

– Конечно. Проходи.

– Нет, я на секунду, – и стоит в коридоре.

Я не могу решить, что делать с этим дурацким пивом, иду, делаю тише, возвращаюсь.

Кристина стоит, опершись на косяк.

– Не хочется с тобой ссориться, но я должна тебе кое-что сказать.

И замолкает.

Как обычно. Как все женщины.

Каждая хочет тебе что-то сказать – и замолкает. Как будто, черт возьми, эта фраза требует большой паузы, отделения от всех остальных фраз, требует особых приготовлений, наибольшего напряжения, ожидания, саспенса!

Я терпеливо жду.

Ничего.

– Да? – спрашиваю я все-таки через силу.

– Знаешь, я не знаю, с чего начать…

– Лучше всего с начала, – я пытаюсь шутить, но понимаю, что выбрал неправильный тон.

– Я от тебя этого не ожидала, – говорит она вдруг.

И смотрит на меня, как моя мать смотрит всегда, как Марта смотрела и как смотрели вообще все женщины в моем прошлом.

– Чего? – спрашиваю я, но чувствую, что скоро взорвусь.

Она в претензии, что я их не пригласил? Но ведь я же имею право не приглашать соседей на свой день рождения! А если они уж так хотели – могли бы и сами прийти.

Я не сделал ничего плохого. Ровным счетом ничего. Я чист, как слеза младенца! За исключением разве что слишком громкой музыки, но до двадцати двух часов еще есть время.

Ничего.

– Аня вернулась домой и сразу пошла к себе в комнату… – она понижает голос, а я чувствую себя полным идиотом.

Она пришла ко мне сообщить, что ее дочка делает, когда возвращается домой?!!

Да мне это снится!

– Я пошла к ней и спросила, что случилось. А она в таком состоянии, ты себе не представляешь!

Да, разумеется, я не представляю, откуда я могу представлять состояние одиннадцатилетней девочки!

А еще добавлю – я и не хочу представлять!

– Но прошу прощения, я-то тут при чем? Я открыл ей дверь внизу, потому что…

– У нас домофон не работает, но это же не повод для такого поведения, – говорит Кристина, и у меня глаза вылезают из орбит.

– Да, я открыл ей дверь, но я же не знал, что это преступление!

– Не делай вид, что не знаешь, о чем идет речь.

О нет!

В такие игры чужая жена со мной играть не будет. Для этого у нее есть собственный муж.

– Слушай, Крыся, говори, в чем дело, потому что у меня терпение не безгранично!

– Ребенок теперь совершенно разбит. Ты что, не понимаешь, что девочка в подростковом возрасте от такого эпитета может получить психологическую травму?

Я точно не ругался в домофон, прекрасно помню. Ругался разве что в душе, но уж точно не говорил ничего несовершеннолетним девочкам! На это уж у меня ума хватает.

– Слушай, не знаю, что там Аня тебе наговорила, но я тут совершенно ни при чем.

– Ты отпираешься? То есть ты хочешь сказать, что моя дочка врет?!! – мелкая Крыся вдруг стала намного больше и взмахнула руками. Знаю это явление – у птиц тоже так: самочка увеличивается в размерах, когда защищает гнездо. И крылья расправляет, накрывая птенцов.

– Я ничего такого не говорил. Я вообще не понимаю, о чем речь идет!

– Ты заявил ей, что она толстая! Ты вообще понимаешь,
Страница 14 из 30

что творишь?!! О-о-о-о-о-о-о.

Такие слова могут легко вызвать у женщины мысли о самоубийстве, это я понимаю. Но я этой малявке никогда не говорил, что она толстая! Я вообще никогда никому такого не говорил – зачем мне это? Толстого зову Толстым – так его все так зовут. Зачем мне обижать какую-то девочку? Тем более что я ее едва знаю.

– А-а-а-а! – внезапно меня осенило. – Я же это не ей сказал – я это домофону сказал! Я думал, что это мой друг Толстый пришел.

– Ну так я хочу, чтобы ты ей это объяснил, – решительно заявила Крыся и распахнула дверь. – Я не хочу, чтобы у моей дочери из-за тебя случилась анорексия!

Вот ведь бога душу мать!

То есть я должен объясняться с каким-то недоразумением женского пола из-за того, что она приняла на свой счет то, что я сказал своему другу, потому что думал, что это он, а это оказался не он, но я этого знать не мог по определению? Это же паранойя какая-то! Бред!

– Прошу тебя, – мягко сказала Крыська, и я тут же уступил, в душе ее проклиная.

Я пошел за ней.

Она постучала в дверь и впустила меня в логово льва.

А сама не пошла.

Маленькая блондиночка сидела на постели и смотрела на меня как взрослая женщина, которая хочет меня убить.

– Слушай, это я не тебе сказал, это я другу своему сказал. – Она смотрела на меня как на какого-то извращенца-мерзавца. – Ну, когда ты звонила ко мне, чтобы я тебе дверь открыл.

Ненавижу детей.

А одна из них как раз сидит сейчас передо мной, а глаза ее смотрят на меня в упор, словно два дула пистолетных.

– Ну и давай забудем об этом недоразумении, – я повернулся и пошел к двери с чувством исполненного долга.

– Значит, у меня такой же грубый голос, как у папы? – услышал я плачущий голос за спиной.

Хрень, хрень, хрень!

Все равно – одиннадцать лет женщине или пятьдесят. Обязательно найдут, к чему прицепиться. Все, что ты говоришь, может быть использовано против тебя. Эта безошибочная формула давно уже не является прерогативой только полиции – с нее каждая женщина должна начинать любой разговор с мужчиной, потому что мы идиоты и забываем об этом из-за своего слишком доброго нрава.

– Нет, – поспешно сказал я, – я просто ждал кое-кого. Своего друга. У него прозвище Толстый, потому что он худой как палка.

– Тогда почему вы называете его Толстым? – заинтересовалась девочка.

– Ну так поэтому.

– Не понимаю, – раздраженно сказала она.

– Ну как бы из противоречия. Наоборот. Для контраста. Если бы он на самом деле был толстым – никто его так не называл бы!

– А я думала, ты мне сказал, – вздохнула она с облегчением, но одновременно с грустью.

– Ну что ты! – искренне произнес я и хотел уже уходить.

– А почему ты считаешь, что у меня грубый голос? – губки изогнулись в виде подковки, и глаза наполнились слезами.

Мне стало плохо.

Я сел и огляделся по сторонам.

Теннисная ракетка на стене над кроватью, лампа в виде оранжевой кошки, куклы стоят в рядок на полке, комната маленькая, но уютная. И она под этой ракеткой, худенькая как олененок, только ноги длинные и руки, такая еще неоперившаяся женщинка, но точно в будущем симпатичная.

Отличный кадр.

– Знаешь что, малышка? – я решил быть искренним. Понятия не имею, как там надо разговаривать с детьми, мне это совсем ни к чему. Но я хотел поскорее вернуться домой, допить пиво и завалиться спать, раз уж все обо мне забыли. – Я тебе вот что скажу. Я не очень хорошо разобрал, кто звонил. Я встал сегодня в пять утра, а вчера загулял. Телефон оставил в машине, а машину – в Средместье. И с самого утра меня преследуют неудачи, – я вспомнил, что мне пришлось сегодня пережить, и аж вздрогнул. – Меня поймали полицейские, потому что я пользовался телефоном, я ехал на очень важную встречу и, твою ж любовь, не взял с собой камеру.

– Твою любовь?

– Ну, одним словом, я хотел сказать, что я сегодня очень устал, – (опять я облажался…). – Я упустил свой шанс вернуться в профессию, понимаешь? А потом я вернулся домой, а у меня сегодня день рождения, и никто ко мне не пришел, кроме твоей мамы, которая на меня накинулась за то, что я тебя там как-то обидел. А я еле живой и сыт всем этим по горло.

Я только в этот момент вдруг сообразил, что разговариваю с ребенком, и у меня от стыда кровь в жилах застыла.

А девочка смотрела на меня с пониманием.

– Мне тоже один раз не подарили ничего на день рождения, так что я тебя понимаю. Хочешь слоника?

И прежде чем я успел отказаться от слоника и любых других милых пустяков, которыми так любят одаривать тебя женщины, как будто ты только и мечтал об очередном мишке, пингвинчике или плюшевом кролике, она открыла ящик стола и вытащила оттуда пластиковую гадость, перевязанную красной ленточкой.

– Вот, на счастье.

Я не знал, куда деваться. Взял эту мерзость в руку и постарался выглядеть осчастливленным.

– Спасибо, я поставлю его около своей кровати, он очень красивый, – выдавил я из себя и добавил: – Ты совсем не толстая, и голос у тебя совсем не грубый. Ты очень красивая. А мне можно верить – я в этом разбираюсь, я ведь кинооператор.

– И ты думаешь, мне не надо худеть? А ты меня снимешь? – задала Аня вопрос, который задает любая женщина независимо от возраста, услышав предыдущий текст.

– Конечно, – сказал я с готовностью, – при условии, что ты не будешь худеть. И если мама разрешит. О’кей? Как-нибудь потом, ладно?

– Ты прикольный, – заявил этот ребенок и первый раз за все время улыбнулся. – На меня мама тоже иногда накидывается.

– Не говори так, это нехорошо.

– Это ты так сказал. Что мама на тебя накинулась.

Да, у меня могут быть проблемы. Над быть внимательнее к словам.

– Я так сказал, потому что считаю тебя взрослым человеком, который понимает, что так нельзя говорить о маме. О’кей? Это будет наш секрет, – я защищался как мог. – И ты не будешь ведь так говорить, да? О’кей?

– О’кей, черепашка, – кивнула она и протянула руку, как будто хотела дать мне пять. Я дал ей пять в ответ, и мы стукнули ладошками как равные. Я был мокрый, как мышь под метлой.

Маленькая женщина соблаговолила закончить беседу.

– Можешь идти.

Я поднялся.

– Твой слоник! – она догнала меня в дверях. – Мама, я дала Иеремиашу слоника на счастье! И я не толстая!

– Вот и хорошо, милая, – ответила Кристина и наградила меня значительным взглядом. Аня прижалась к ней, и только тогда взгляд Крыси смягчился и в нем появилось что-то похожее на «спасибо».

Я вернулся к себе и без сил прислонился спиной к двери. И вспомнил про рис.

Влетел в кухню и… оказалось, что как раз вовремя. В жизни он так не получался! Рассыпчатый, мягкий, пышный… я вывалил в него свининку по-китайски – и у меня получилось блюдо на любое количество персон.

И тогда зазвонил домофон.

Ко мне пришел первый гость.

* * *

На самом деле этот день рождения удался на славу. Если не считать поздравлений от зиготы, подарков от полицейских и слоника от юной подружки.

Первым гостем оказался Толстый.

– День рождения – это день рождения, а работа – это работа. – Он вошел и, к моему изумлению, вручил мне самый замечательный подарок, о котором только можно мечтать: экспонометр самой лучшей
Страница 15 из 30

фирмы.

Повеселились мы с Толстым великолепно.

За китайской свинятиной он, правда, вспомнил, что у него есть дружок-полицейский, который ему рассказывал, что единственные народы, которые в Польше не умирают, – это китайцы и вьетнамцы. Что, дескать, если какого-нибудь англичанина может инфаркт хватить, какой-нибудь американец в отеле может захлебнуться в ванне собственной, какой-нибудь француз погибнет в аварии и даже какой-нибудь русский, не к ночи будь помянут, может душу Богу отдать по непонятной причине – то эти как будто бессмертные. Никогда ни одного сообщения о смерти. Ни в одной картотеке – ни одного зафиксированного случая.

Я не знал, в чем тут дело, потому что еда у них, по моему мнению, очень даже вкусная.

Он посмотрел на меня как на идиота:

– Ну как в чем тут дело?!! Они же все между собой похожи, правда?

Ну, правда. Нам они действительно кажутся все на одно лицо – так же, как и мы им.

– Ну думай, человече, думай же! Нет, не сечешь? Они умирают так же, как и все остальные, только об этом никто не знает. А по паспорту умершего тут же приезжает другой – теперь догоняешь? А что они со своими мертвыми делают – это только им одним известно…

У меня чуть кусок поперек горла не встал, к счастью, было чем запить, хотя и не самый подходящий напиток. Мы уже к тому времени выкушали пол-литра и догнались белым вином, которое я так предусмотрительно закупил для Аськи, – она приехала вместе с Бартеком около десяти часов, но не пила, а я же вино, как идиот, уже открыл.

Не могло же оно пропасть.

Бартек вручил мне диски, специально заказанные в Англии, – полное издание «Битлз», великолепно оформленное! Джери пришел с двенадцатилетним виски, которое, разумеется, необходимо было тут же попробовать, а я старался его сохранить, и это мне, насколько я помню, удалось, потому что после одиннадцати пришел Маврикий, который специально позвонил мне с поздравлениями, чтобы я подумал, что он не придет, а он пришел и принес бутылку коньяка.

* * *

Маврикий, Толстый, Джери, я и еще трое наших однокашников во время учебы организовали элитарное «Хреновое братство». Чтобы вступить в это братство, нужно было заручиться симпатией 1) моей и Джери, 2)

Джери и Толстого, 3) моей, Джери, Толстого и Маврикия. А еще надо было снять фильм, который требовал бы от каждого из нас чего-то большего, чем просто наблюдения за окружающим миром.

Толстый, например, буквально рискуя жизнью, снял еще в студенчестве фильм о проститутках с Катовицкой, который у него довольно решительно изъяли хозяева этих проституток прямо из монтажной на Хельмской, а жаль, потому что это был самый лучший документальный фильм на эту тему, который мы когда-либо видели, а материалы мы отсмотрели еще до монтажа!

Тогда пришел мужик с шеей минимум полтора метра в обхвате, а вернее – пришла шея, к которой был прилеплен мужик, и сказал мрачно:

– Хрена ли, братцы.

Потом взял, что хотел, и удалился.

Мы тогда и решили, что это отличное название для нашей компании. «Хреновое братство».

Джери завербовался на два месяца служить в полицию только для того, чтобы снять двадцатиминутный фильм, который, ясное дело, показывать было нигде нельзя, но мы оценили его весьма высоко.

Маврикий устроился в дом престарелых и снял совершенно гениальный фильм о старости, гениальнее я не видел, хотя, к сожалению, фильм обрывался на половине, потому что он перегонял его на шестнадцатимиллиметровку и случайно опрокинул на пленку сок.

Потом я сделал свою знаменитую «Липу».

Мы держались вместе, потом к нам присоединились ненадолго Тадек, Михал и Збыня, но потом Тадек уехал в Штаты и там нанялся в модельное агентство, а Михал допился почти до смерти, до нас дошли слухи, что нужно сорок тысяч, чтобы выкупить его из Главного Списка Обреченных, мы даже ездили к нему, пытались его спасать, но контакта с ним уже не было, только вода, вода и так называемое контролируемое пьянство. У него была женщина, но невооруженным глазом было видно, что он больше интересуется ее дочерью, причем не как отчим, я даже что-то пытался сказать об этом его женщине, но она не хотела ничего слышать и знать. Мы исключили его из «Братства».

А Збыня продолжает работать по профессии, но не хочет нас знать. Он пристроился к телесериалам, пять лет делает неплохие деньги, и друзья ему не нужны. Он построил себе дом в Константине и ударился в меценатство – основал музей современного искусства, говорят – лучший в мире.

* * *

Мы сидели до двух часов, хотя, когда пришли Бартек и Аська, я уж думал, что больше не выдержу.

Они вытащили какое-то фото и подсунули мне.

На переднем плане какие-то пятна, на втором плане – какие-то пятна, на третьем – пятнышки.

– Она чудесная, да? – Аська глаз не сводила с этого непонятно чего.

Кто она? Где она? Пятна как пятна. Обычные пятна. Не знаю, может, и чудесные. Пятнистые такие.

– Это Зося!

А-а-а-а-а, значит, это ребенок. Зигота, которая мне звонила. Видимо, уже такая традиция возникла, что на мой день рождения кто-то должен притащить какие-нибудь фотографии. Хотя бы ультразвуковые.

– Вот это? – я постучал по фото, пытаясь быть вежливым.

– Ну ты что! Вот! – Бартек тыкнул пальцем куда-то вбок, в размытое пятно рядом с моим. – Чудо! Вот, вот эта фасолька! У нас пять недель, представляешь?!!

– Шесть, – поправила Аська и сложила руки на животе так, будто была на девятом месяце беременности.

– Но врач сказала, что… – попытался возразить Бартек.

– Врач может ошибиться, а мать никогда, – заявила Аська, и Бартек пристыженно смолк.

Неужели это начинается так рано? На пятой неделе?

* * *

Мир интересно устроен.

Люди добрые, спасите-помогите.

По сравнению с этими размазанными пятнами альбомчик моей матери казался мне теперь забавным недоразумением. Хотя… когда я вспоминал «а вот мой Букашка с трусиками на голове!» – мне самому хотелось стать зиготой, особенно на людях. А тут пятна, пятнышки и фасольки, фасолька с отростками, пятно с ножками, что-то вроде кляксы. Темные, кстати.

А может быть, на самом деле отец ребенка – Джордж, с которым Аська дружит, когда-то негр, а теперь афро-американец? Классный парень, профессор из Миннесоты – они там профессорами становятся уже в тридцать лет, это у нас тебе сначала должно исполниться шестьдесят, чтобы тебе позволили на это звание претендовать. Потому что это гарантия, что мужик уже никуда не денется.

А там нет, там знаний хватает. Такая уж страна.

* * *

– Такая сладкая, правда?

– Сладкая?!!

– Я чувствую, что это девочка, – сказала совершенно серьезно Аська и погладила себя по абсолютно плоскому животу. – Мать всегда чувствует.

Бартек начал вспоминать, что они уже три года мечтали о ребенке, и так радовался, рассказывал, что это для них такой счастливый день, – у меня даже сложилось впечатление, что именно беременность они решили преподнести мне в качестве подарка на день рождения.

А потом они ушли, и мы остались вчетвером.

И это было самое классное.

Человек не должен изображать из себя то, чем он на самом деле не является, не должен притворяться кем-то. Иногда трудно потом вернуться к самому
Страница 16 из 30

себе.

Это был точно самый лучший мой день рождения.

Я не очень помню, что было дальше…

Ретроспектива

Я проснулся, страдая дичайшим похмельем, совершенно одетый, укрытый одеялом. Толстый спал на диване в большой комнате, развалившись, голый, чуть прикрытый пледом, который мы долго искали под утро и который в конце концов, после того как перевернули дом вверх ногами, нашли на моей постели.

Я тихонько проскользнул на кухню, чтобы найти чего-нибудь холодненького попить, а потом, с литровой бутылкой минералки в руках, залез в ванну.

Горячая ванна вернула меня к жизни.

Толстого я согнал с дивана около часа дня, он вызвал такси и уехал домой, а я решил не делать ничего.

Совсем ничего.

Отдыхать.

Как человек, который только что начал тридцать третий год своей жизни, – ведь это время для рефлексии. Я включил себе «Евроспорт», бегают ребята по травке, но мне даже следить за ними глазами не хочется.

Марта не позвонила.

Я бы и не стал брать трубку – но все-таки она могла бы вспомнить. Я всегда помнил о ее дне рождения.

При условии, что она мне напоминала.

Мужчины не придают значения таким мелочам.

* * *

Когда она незаметно исчезла с вечеринки Толстого, я еще не думал, что мы будем вместе.

Через две недели я пришел на показ фильмов Манкевича, вбежал в зал буквально в последнюю минуту, сеанс уже начался, одно свободное место на весь зал… я без конца извинялся, пришлось поднять целый ряд, чтобы я мог пробраться к своему месту. Сам ненавижу, когда кто-нибудь приходит в кино в последнюю минуту, но честное слово – в тот раз я был не виноват, одна клиентка мне задала жару, я рассыпался в извинениях на бесконечные шиканья «сядьте, пожалуйста!», добрался наконец до своего места – а она сидит рядом.

Она меня не узнала, а вот меня словно обухом по голове огрели.

Я в себя прийти не мог.

От нее шел легкий аромат вешней воды – на улице декабрь, а рядом со мной – весна.

Я просидел полтора часа, вдыхая ее аромат. Никак не мог понять, одна она или с кем-то. Женщины не любят ходить в кино в одиночку. А когда зажегся свет и толпа ринулась к выходу – терпеть не могу, когда люди вскакивают с последним кадром, – фильм кончился, пошли титры, а на местах остались только я, она и какая-то очень пожилая пани, я сделал удивленное лицо:

– Ах, это ты! Вот так встреча!

Но она, похоже, недоумевала, кто я такой.

На помощь мне пришла пожилая пани, которая оказалась ее бабушкой.

– Представь меня своему другу, Мартуся, – сказала она, а я включил обаяние, начал эту милую старушку расспрашивать о фильме, и оказалось, что я имею честь общаться с истинной любительницей кино. А поскольку я себя тоже не на помойке нашел в этом смысле и кино – это мой конек, то нам было о чем поговорить.

Бабуля в меня влюбилась между шестнадцатым рядом и парковкой, на которой Марта оставила машину. Марта влюбленной не выглядела, но я договорился со старушкой, что достану билеты на просмотр короткометражек, заверил ее, что для меня это будет великая честь, а если Марта не сможет пойти, то я с удовольствием составлю бабуле компанию, ибо и так и так все равно собираюсь пойти.

Старушенция взяла мой телефон, дала мне свой, а Марта не проявила ровно никакой заинтересованности.

Но она была у меня на крючке, это точно. Через бабулю я спокойно доберусь до внучки, были у меня в жизни случаи и посложнее.

И так я подружился со старушкой, любительницей польского кино. Она столько знала о нем – даже больше, чем я. Ее первой любовью был Ежи Душиньский, она восхищалась Данутой Шафлярской, которая, как бабуля любила подчеркнуть, была старше ее, и это обстоятельство, я подозреваю, только увеличивало ее симпатию к этой актрисе. Я не слишком люблю польское кино, мой конек – раннее американское кино, но таких историй, которые рассказывала мне бабушка Марты, я не услышал бы больше ни от кого.

– Больше всего мне жаль Бодо. Это был актер! А погиб при не выясненных до сих пор обстоятельствах в советском лагере. А ты знаешь, Иеремиаш, что я помню первый выпуск «Фильма»? С Шафлярской на обложке, с Ритой Хейворт, Грир Гарсон, Адэль Йоргенс? Теперь таких журналов уже нет… Но тогда и фильмы были потрясающие… Любовь тогда была настоящей любовью, жизнь была совсем другая на вкус, у людей бывали настоящие проблемы… Человек выходил из кинозала с ощущением, что мир стал немного лучше. А сейчас… да что говорить. И уже никто никогда не сможет в полной мере оценить феномен «Запрещенных песенок».

Нетрудно объяснить, на чем основывается этот феномен.

Все эти «Приключения на Мариенштадте», «Клад» и другие фильмы – это просто была ее молодость, поэтому эти фильмы и казались ей такими исключительными.

Но она с удовольствием ходила со мной на все показы, даже на немые фильмы, в Центр культуры – я доставал для нее приглашения у Маврикия, который там как раз работал.

Марта смотрела на все это с подозрением. Один раз она дала себя уговорить пойти на «Кабаре», который я, разумеется, знал наизусть, это один из моих любимых фильмов.

А потом – снова ничего.

Ну, я и попал, как слива в компот, не успел оглянуться, как уже оказался готовенький. А Марта – Марта была очень недоверчивая.

Конечно, мы можем как-нибудь сходить вместе в кино, но ничего больше, потому что она не хотела бы создавать впечатление, что мы можем сблизиться, потому что она давно находится в отношениях, которые переживают кризис, но ей бы не хотелось сжигать за собой мосты, чтобы я там ничего себе такого не воображал!

Но было уже слишком поздно.

Воображение меня уже так захватило, что я потерял над ним всякий контроль.

Марта была очаровательна.

Она была очаровательна, когда молчала, была очаровательна, когда говорила, у нее был неповторимый стиль и шарм, и я лелеял надежду, что в конце концов она прозреет и оценит мои достоинства, а заодно поймет, какое ничтожество и идиот этот ее Иржи.

Я не доставал ее телефонными звонками – первые недели я разговаривал исключительно с ее бабушкой и терпеливо выжидал, пока несомненное ничтожество ее ничтожного ухажера станет очевидным и для самой Марты.

Я приручал ее медленно, без спешки. Такую девушку, я понимал это, надо завоевывать.

Скажу откровенно: мне даже нравилось, что она пробует сопротивляться, – потому что обычно мне приходилось так сопротивляться натиску других женщин.

Но женщины удивительные существа.

Ведь всем известно: слишком много сладкого есть вредно.

Вот сегодня, например, меня тошнит уже от одной мысли об алкоголе.

Чем лучше я узнавал Марту – тем сильнее она мне нравилась. Только представить себе – я выдержал без секса все это время, пока ухаживал за ней, потому что заниматься сексом с кем-то еще мне не хотелось, а ей не хотелось заниматься сексом со мной – хотя об этом даже речь вообще-то не шла.

Иногда она могла взять меня за руку, как бы нехотя, – и все.

Но как-то в марте звоню я ей – а она плачет в трубку. Я спрашиваю – что случилось, а она – все, это конец!

Сердце у меня замерло, и только потом до меня дошло, что конец – это как раз с тем мерзавцем, и тогда я подпрыгнул от радости.

В то время я, как мне
Страница 17 из 30

кажется, единственный раз в жизни проявил просто чудеса мудрости. Я не бросился к ее ногам или на нее, я просто был рядом, слушал ее, позволил ей выплакаться и молчал как могила, хотя с языка у меня готовы были сорваться весьма нелестные эпитеты в адрес этого урода.

У меня были смешанные чувства: с одной стороны, я хотел, чтобы она была счастлива, она в то время вообще не улыбалась, – а для этого надо было, чтобы этот гад вернулся, покаялся, изменился, все понял и полюбил ее на всю жизнь, ведь именно этого хотела она сама. А с другой стороны – сам я мечтал, чтобы он как можно быстрее сгинул, исчез из ее, а заодно и из моей жизни насовсем.

Марта встречалась со мной все чаще. Я держал свои чувства при себе, потому что знал, что последнее, что ей сейчас нужно, – это очередной мерзавец, который ею воспользуется. А вокруг расцветала в полную силу весна.

В мае Марта взяла меня за руку и сказала:

– Даже не знаю, что бы я делала без тебя. Ты моя лучшая подружка.

Я понимаю, что для женщины это, возможно, самый лучший комплимент, но почувствовал, что меня, мужчину, практически кастрировали.

Я вернулся домой, позвонил Алине и признался ей в любви к Марте.

– Ты понимаешь? Она сказала, что я ее подружка. Все равно как я – твой друг! И теперь понятно, что между нами никогда не будет ничего, кроме дружбы, правда?

– Никогда и ничего не бывает до конца понятно, – заявила Алина, и тут меня осенило.

Алина все-таки самый лучший советчик в таких делах! Это именно она дала мне понять, что Баська совсем неподходящая для меня девушка, а сейчас вот объяснила, что все еще вполне может получиться!

Но мне нужно было выяснить все немедленно.

Я не буду никакой, даже лучшей подружкой Марты.

Я буду ее молодым человеком!

Я позвонил ей сразу после разговора с Алиной.

Мой звонок ее обеспокоил.

– Мне нужно с тобой увидеться.

– Но мы же виделись вот только что!

– Да, но с тех пор кое-что произошло, – произнес я отважно.

Сейчас или никогда!

– О боже, – еще больше встревожилась она. – Ладно, но у меня до девяти испанский.

– А потом я могу к тебе приехать?

– Конечно, – сказала она уверенно, а я получил в свое распоряжение четыре часа, чтобы подготовиться к разговору.

Только не будь дураком!

Что я должен ей сказать?

Она нравилась мне, как ни одна девушка до сих пор не нравилась. Первый раз в жизни я боялся все испортить, как обычно. Говорить откровенно или что-нибудь придумать? Если я начну говорить откровенно и облажаюсь – будут проблемы. Если буду врать – что обычно у меня получалось прекрасно и всегда удачно, потому что женщины любят, когда им на уши лапшу вешают, – она это обязательно почувствует, хотя я даже приблизительно не знал, что такое надо придумать, чтобы она захотела быть со мной.

Да и нечего мне было ей предложить, кроме себя самого.

– Иеремиаш, говори же, что случилось, что-то с мамой?!! – она встретила меня на пороге, прекрасная, как видение.

– Нет, не с мамой. С тобой, – сказал я и только потом понял, что говорю.

– Со мной? Я что-то сделала не так? Прости тогда, я не хотела тебя обидеть…

Меня это совершенно выбило из колеи. Весь мой тщательно заготовленный план разговора рухнул.

И я начал говорить ей, что чувствовал. Что она мне нравится. Что я ее хочу. Что в задницу дружбу. Что пойму, если она меня отвергнет, но чтобы она подумала. Что в целом я неплохой парень и влюбился в нее еще там, на вечеринке у Толстого. И что не хочу больше это скрывать и притворяться. Что понимаю: ей может потребоваться время, – но только чтобы она подумала. Только подумала. Хотя бы чуть-чуть. Что я подожду. Что я не спал ни с одной женщиной с той минуты, когда с ней познакомился. Что я не могу перестать думать о ней и знаю, что скорее всего из всего этого ничего не выйдет. И что я прошу прощения.

Сказал все это – и сбежал по лестнице вниз с ее второго этажа, не желая дожидаться смертного приговора.

* * *

В жизни я так не лажал! И прекрасно это понимал.

Ничего хуже со мной случиться не могло. Даже импотенция была бы для меня меньшим наказанием. Упустить такую девушку!

Я вернулся домой, выключил телефон и включил «Голубое небо».

Если бы мне что-нибудь в этом роде рассказал Джери или Толстый, то я бы, наверно, со смеху чуть не умер. Но сейчас мне было совсем не до смеху. Я был круглым идиотом. Как мог я рассчитывать на что-то с такой девушкой?!!

Надо же было с ней сначала хотя бы подружиться – тогда, возможно, что-нибудь и могло бы получиться, но нет, я же послушал Алину, сорвался с места, как подорванный, и поскакал, как Чапаев на коне…

Да что со мной случилось? Как я мог?!!

Я слушал свой любимый диск – и тут вдруг раздался стук в дверь.

Я открыл дверь – на пороге стояла Марта.

Не в силах выговорить ни слова, я только стоял и смотрел на нее.

– У тебя телефон выключен, – сказала она.

Я утвердительно кивнул.

– Можно войти? – спросила она.

И вошла.

И осталась почти на четыре года.

И все эти четыре года притворялась не такой, какой была на самом деле.

А на это способна только женщина.

Что слышно?

Из блаженной дремы меня вырвал телефонный звонок.

– У меня телевизор не работает. Вы можете сейчас приехать? Я знаю, что суббота, но я очень прошу, а то муж вернется и…

– Какой телевизор? – спрашиваю я спокойно.

– Тридцать один дюйм, – слышу в ответ.

И сразу понимаю, что ждет меня дальше, – звонит женщина, это они всегда про размер говорят первым делом.

– Да я не об этом…

– Пожалуйста! Сколько это будет стоить? – перебивает она меня.

– Какой телевизор? Марка? Год выпуска? Вы можете прочитать, что написано у него сбоку?

Я слышу в трубку, как она мечется по дому. В конце концов она диктует мне данные.

– Прошу вас, пани, по телефону мне трудно оценить, я должен посмотреть, что случилось…

– Да я знаю, что случилось! – кричит она в трубку, и я слышу, что она вот-вот расплачется.

Вот больше всего люблю женщин, которые лучше всех знают, что случилось. Они поучают сантехника, как лучше ставить сифон, они ходят за электриком – и учат, как ему розетку чинить, они вызывают специалиста, хотя муж у них под боком, и контролируют каждое его движение. Когда я подсоединяю оборудование, они стоят надо мной и радостно спрашивают:

– А откуда вы знаете, что этот красный проводок сюда надо? Мне казалось, что не сюда, а вон туда, вон, где дырочка.

Они знают, где какой кабель. Тогда зачем они вызывают специалиста? Это тайна, покрытая мраком.

Но спокойно – такого рода разговоры включены в мои должностные обязанности.

– Так что же случилось? – спрашиваю я.

– Он у меня только что упал, но он на гарантии! А муж вот-вот вернется…

Человеческая глупость не знает границ.

Как можно уронить со стены плоский экран, тридцать один дюйм, LG – для меня это навсегда останется загадкой. И только потому, что он на гарантии.

– Вы знаете, пани, гарантия не распространяется на повреждения, которые возникли в результате ненадлежащего обращения с оборудованием…

– Умоляю, пожалуйста, приезжайте – может быть, с ним ничего страшного не случилось?!!

Я записываю адрес и еду.

* * *

Лучше уж
Страница 18 из 30

я займусь делом, чтобы освежиться. И чтобы квартира тоже освежилась.

Я подключаю антенны, настраиваю телевизоры и Wi-Fi, провожу интернет. Я неплохо со всем этим справляюсь, и у меня ненормированный рабочий день. Я еду на работу, когда хочу. Это значит – всегда, когда кто-то звонит. Финансово это оправданно, потому что клиенты знают, что могут звонить мне в любое время дня и ночи.

* * *

Я собираю сумку, спускаюсь на лифте вниз. Такова моя жизнь – всегда меня женщины к чему-то принуждают.

У меня нет своей – так на ее место сразу запрыгивают чужие.

А я ненавижу, когда меня к чему-нибудь принуждают.

Когда ты с женщиной – не успеваешь и глазом моргнуть, как уже ходишь в узде, делаешь то, чего никогда бы не стал делать, если бы был свободным, самостоятельным мужчиной, говоришь то, чего никогда бы не сказал раньше, решаешься на то, на что бы никогда не решился сам, да не то что не решился бы – тебе бы даже в голову это не пришло!

Встать ни свет ни заря – потому что она встала.

Съесть завтрак – потому что она приготовила.

Позвонить матери и поблагодарить ее за вчерашний вечер – потому что она говорит, что так надо сделать.

Съесть обед в обеденное время – потому что он готов.

Похвалить суп из каких-то сорняков, который стоит костью в горле, хотя никакими костями в нем, к сожалению, и не пахнет.

Или вот ехать немедленно к какой-нибудь бабе, которая кидается безнаказанно новенькими телевизорами.

Я вбиваю адрес в GPS и еду. День сегодня морозный, красивый. На улицах пусто, в такую субботу все по домам сидят. Или, по польскому обычаю, торчат в торговых центрах, к которым я чувствую глубокую неприязнь.

Звонит Алина, наверно, узнала от Бартека, что я вчера все-таки принимал гостей.

– Что слышно?

– Подожди минутку.

Я съезжаю на обочину и останавливаюсь. Я законопослушный гражданин – вчерашняя наука не прошла для меня даром.

* * *

На свете столько вопросов – несчетное число вопросов, например: кто выиграл во втором туре, сколько человек в волейбольной команде, какие новые цифровые тюнеры марки «Фергюсон» выпустила фирма «Телстар» и какая колонка, левая или правая, лучше звучит, а еще – что лучше: AF?6080US или AF?7018UCI. И какая команда выйдет в финал Лиги чемпионов, если «Барселона» выиграла последний матч.

Но нет.

Никогда речь не заходит о вопросах принципиальных, важных – всегда задают самые глупые вопросы на свете. А наиглупейший вопрос, который только можно задать, – это: «Что слышно?»

Я даже не знаю, как на него отвечать.

Ничего. Ничего не слышно.

Вот трамвай простучал. Вот самолет пролетел. «Скорая помощь» проехала. По радио, которое я слушал минуту назад, начался рекламный ролик о неограниченной цветовой гамме лаков для ногтей и студии маникюра на улице Беднаркевича, 118, все время прерываемый номером телефона, который все равно никто не запомнит.

Вот что слышно.

* * *

Но ничего этого я Алине не скажу. Она мой друг. У нее мозги устроены как у мужчины – хотя, конечно, не тогда, когда она спрашивает, что слышно. Я ведь должен был вчера ее пригласить. Я мужская шовинистическая свинья.

Я решил быть откровенным.

– Знаешь, старушка, ничего не слышно. Если хочешь поболтать – так скажи нормально, а не выпытывай, потому что человек может случайно что-нибудь сболтнуть, а потом спохватиться, что наговорил лишнего.

– Я и не выпытываю ничего. Ты мне оставил сообщение на автоответчике – вот я и перезваниваю.

Я? Я оставил сообщение?!!

– Я? – удивился я.

– Черт возьми, ты мне ночью заявил, что должен сказать мне что-то важное. Такой у тебя странный голос был.

Я звонил ночью Алине?!! Но с какой стати?

– Ну да, милый, ты звонил, ты. Ты, наверно, был слегка выпимши, потому что говорил очень уж вольно и выразительно.

– А, это мы с Толстым напились.

– А что случилось?

Неужели обязательно должно что-то случиться, чтобы человек выпил?

Женщины все-таки очень странные существа.

Я заливал горе с прекрасным именем Марта.

– Я не помню… – признался я, подумав.

– Ну ничего. Не стесняйся, можешь звонить всегда, когда захочешь. Целую.

Марта не выносила, когда я напивался, хотя это случалось не так часто.

* * *

Не успеваю я отключиться, как около меня нарисовывается постовой и показывает мне на небо.

Небо хмурое. И я не имею ни малейшего понятия, чего этот постовой вообще хочет, зачем ему, чтобы я посмотрел на небо, но я послушно задираю голову. Хорошо еще, что я не разговаривал во время движения по телефону, а то меня точно за задницу бы взяли. А тут небо как небо. Я улыбаюсь не слишком широко, слегка неуверенно, не очень-то понимая, что происходит, я просто симпатичный парень, который ни у кого не вызывает никаких подозрений. Но этот постовой упрямый – он снова тычет в небо. Я высовываюсь вперед так, что руль упирается мне в желудок, и тогда вижу.

Знак, запрещающий остановку.

Черт, теперь я получу штраф не за разговоры по телефону, а за остановку в неположенном месте, и все потому, что какая-то идиотка на Праге кидается телевизорами!

Однако постовой просто показывает мне, чтобы я уезжал, потому что нарушаю.

Я приезжаю к клиентке совершенно замученный, телевизор упал, но довольно удачно для бабки – на собачий коврик, ослабли шурупы на держателях, я позволяю себя упросить повесить его на место, но мне приходится ехать в магазин и покупать подходящие шурупы, потом я вешаю телик как положено, бабка на седьмом небе, а я зарабатываю сотню.

На обратном пути заезжаю в клуб – мне не хочется оставаться одному, но в клубе толпа, понятное дело – суббота, все пьют, а я нет, я хожу туда-сюда, болтаю с одним-другим-третьим, девушки у барной стойки строят мне глазки, но как-то меня не цепляет все это. Перед клубом – место для курения, и там я вижу Ксавьера, продюсера, с которым когда-то работал на какой-то рекламе, он улыбается при виде меня, хватает меня за куртку.

На нем висят две девицы, с каждой стороны – по девице, как будто приклеенные клеем «Момент».

– Старик! Сколько лет, сколько зим! Уже уходишь?

– Да я на минутку заглянул.

– У тебя работа есть? Иола, знакомься, это мой лучший оператор, Иеремия, а это Иола.

Иола протягивает руку и чуток отклеивается от Ксавьера.

– А это… как там тебя зовут?

– Михалина, – говорит вторая и кивает головой.

Ее так просто не отклеишь.

– Михалина, ха-ха-ха! – смеется Ксавьер и обращается ко мне: – Присоединишься к нам? Вечер только начался, девочки красивые…

– С удовольствием, но я уже договорился, – отвечаю я и сам себе удивляюсь.

– Ну… – Ксавьер разводит руками, но девушки по-прежнему приклеены к нему намертво. – Надо так надо.

Обе девицы тоже смеются.

Я стою, взгляд их на секунду задерживается на мне, но меня на это уже не возьмешь.

– Что снимаешь?

– У меня временно пауза в работе, – говорю и с трудом сдерживаюсь от того, чтобы не вцепиться в него и не попросить о работе – какой угодно работе!

– Дай мне свой номер, я тебе позвоню, когда у меня что-нибудь будет, – Ксавьер вытаскивает из кармана визитку и вручает ее мне, не дожидаясь, пока я дам ему свой телефон.

Я вижу его насквозь, мне все с ним понятно: он все это
Страница 19 из 30

говорит и делает только для того, чтобы пустить пыль в глаза этим девицам, продемонстрировать им, насколько он крут. Он как будто говорит: «А, такой-то режиссер? Да нет, я с ним не работаю, жидковат он для меня… Такой-то оператор? У меня есть лучше. Такой-то композитор? Я позвоню Морриконе, когда он вернется из Франции, может, уже и вернулся, просто в это время в Штатах полночь…»

– Спасибо, старик, – говорю я тем не менее, потому что нельзя навлекать на себя недовольство продюсеров, тем более что я и так уже достаточно опальный.

– Ну, да-а-авай, – произносит Ксавьер. – Созвонимся.

Я знаю, что это значит.

Это значит: я тебе не позвоню и тебе тоже звонить незачем.

Фраза «будем на связи» означает «не морочь мне голову, я занят».

Я не женщина, чтобы на этом строить что-либо и лелеять какие-то надежды.

Я поворачиваюсь и иду по Новому Свету до площади Пальмы, там я оставил машину. Вечер сегодня и правда чудесный. В этом районе Варшавы кипит жизнь, кафешки все битком, на улицах толпы людей, кто-то гуляет с собакой, другие стоят перед кофейнями группками и болтают, пар и дым сигарет создают им иллюзию близости и избранности, как будто «вот мы все вместе, а другие сзади нас, мы элита»…

Только холодно.

Последнее танго в Париже

В феврале прошлого года мы с Мартой были в Париже. Она убежденная франкофилка, обожает Париж и считает его самым прекрасным городом в Европе. Меня самого больше тянет в Штаты, Лондон, но эти три дня в Париже я получил от нее в качестве подарка на день рождения.

Мы жили в маленьком отельчике недалеко от станции метро «Эколь» или как ее там, на последнем этаже. Марта заказала номер еще в октябре с большой скидкой, потому что в Париже в это время низкий сезон.

Все было потрясающе.

На той же улице, где стоял наш малюсенький, вросший в другие дома отельчик, был такой же маленький рыночек с такими необыкновенными сырами, что у меня до сих пор слюнки текут от одного воспоминания о них. Билеты в Лувр она тоже заказала заранее по интернету, поэтому мы не томились, как другие, несколько часов в очереди. Марта вообще имела на эти три дня четкий план действий, который мы успешно выполняли, несмотря на то что французы принципиально не говорят ни на каком языке, кроме французского, но Марта очень хорошо владеет французским, и мне не приходилось напрягаться. Нас принимали везде приветливо, и я делал вид, что меня нисколько не смущает тот факт, что я ничего не понимаю.

Но я все-таки чувствовал себя не в своей тарелке – первый раз в моей жизни женщина принимала за меня все решения и вдобавок понимала, о чем все говорят, – а я нет.

Но поездка была необыкновенная!

Из музея Орсе я не хотел уходить. Я даже не ожидал, что мне так понравится. Импрессионисты – это самые гениальные операторы, они так передают свет и эмоцию, что я стоял как вкопанный, не в силах оторваться. Это нужно видеть собственными глазами, лицом к лицу, никакая репродукция не передает того, что происходит между тобой и картиной. Море на этих картинах – мокрое, вода бежит по-настоящему… эти проблески в тумане, цвета, насыщенные солнцем… ты как будто чувствуешь запах травы знойным днем и влажные морские брызги… кувшинки – понятия не имею, как они пахнут и пахнут ли вообще, но дотронься до их изображения на этих картинах – почувствуешь нежность настоящего цветка.

Каждая картина – законченный гениальный кадр из фильма.

Как я мог прожить тридцать лет без этого? С того момента я люблю импрессионистов самой искренней и преданной любовью.

В Париже было семь градусов, перед каждым кафе были открыты зонтики, под зонтиками стояли грибы газового отопления. Мы садились лицом к улице, заказывали местный коньяк с легким апельсиновым вкусом, Марта говорила, а я слушал.

Она была моим чичероне.

Но все же справедливости ради сразу скажу – рассказывала она, как женщина.

Роден, конечно, был гениальным скульптором, но в том, что касается любви, он был сущим кошмаром. Ни один мужчина не в состоянии вынести превосходства женщины. А Клодель была как минимум так же гениальна, как он.

– Но я, разумеется, из них двоих выбираю Клодель, – говорила Марта. – Ты сам увидишь, она была просто гениальным скульптором, а Роден был к ней несправедлив. Он не любил ее так, как она любила его, роман, пожалуйста, учителя и ученицы, пожалуйста, но на равных? Нет! Он был шовинистом! Она из-за него покончила с собой! Он велел ее запереть в сумасшедшем доме! И что с того, что он гений, если одновременно с этим он негодяй и мерзавец?!! До сих пор их скульптуры стоят плечом к плечу в музее Родена и малюсеньком парке, который его окружает, и я очень надеюсь, что он у себя в гробу переворачивается!

Я не думал, что Роден где бы то ни было переворачивается, но смотрел на Марту с восхищением. Столько в ней было увлеченности и страсти!

Хотя по существу я был с ней совершенно не согласен.

Женщины имеют удивительную способность выискивать во всем трагедию и превращать любую историю в историю любви. Клодель была просто психически весьма неуравновешенной особой, и с собой она покончила вовсе не из-за Родена, потому что ни один человек в здравом уме и рассудке никогда на самоубийство не пойдет. И вообще – какое значение все это имеет для искусства?

Но для Марты это имело принципиальное значение. Роден – бэ-э-э, Клодель – молодец и красавица.

Скульптуры изумительные, на «Поцелуй» Родена я мог бы смотреть вечно – но мне не хотелось, чтобы меня заподозрили в сентиментальности.

* * *

Почувствовать в камне эту необыкновенную нежность, деликатность и силу одновременно, отсечь все лишнее, обнажив самую суть, – какое мастерство, какая фактура в этих произведениях, какие светотени и моделировка, я неудачник!

Париж великолепный.

Ночью мы поехали на метро на Монмартр – бродили по пустынным улицам, дошли до площади Пигаль. И тут у меня случилось первое разочарование.

Пара пожилых дам в сетчатых чулках, толстые задницы, измученные лица, приставали скорее машинально, не веря в возможность заработать. Удручающее зрелище.

Мы оказались у музея порнографии, который разместился между магазином эротических журналов и стриптиз-клубом. На витрине одежда из латекса и плетки, а из клуба доносилась какая-то, прости господи, музыка, от которой становилось дурно.

Я бы с удовольствием посмотрел парижский танец на шесте, но Марта не дала мне заказать. И мы отправились в этот музей. Четыре этажа, начиналось все невинно, с искусственных пенисов, выточенных три тысячи лет тому назад, фигурок толстых женщин, богинь плодородия, потом – китайские гравюры, смешные, похожие на комикс с восточным привкусом, потом – современные рисунки, игрушки и игры для взрослых детей и так далее.

А вот на четвертом этаже стало по-настоящему весело.

На экранах телевизоров, годов пятидесятых или стилизованных под то время, демонстрировалось порно времен зарождения кинематографа. Марта была смущена, как гимназистка, но фильм был смешной, женщины с тяжелыми фигурами, распущенными волосами до пояса и пышной растительностью на лобке, снятые как попало, – оператора
Страница 20 из 30

там, похоже, совсем не было, камера на штативе, и актеры с грязными ногами, смотрящими прямо в камеру. Кроме того, несмотря на то что фильм был неплохо смонтирован, я мог бы посчитать, из скольких частей его смонтировали, потому что ноги актеров становились то грязнее, то снова почище, а потом – еще грязнее, чем в начале фильма.

Я был доволен донельзя. Роскошно!

Рядом с нами стояла пара из Японии, они так же веселились, как и я, а вот Марте почему-то не было так весело. Мы с ними поболтали – вернее, я поболтал, а потом пошли вместе ужинать. Чудесные японцы, необыкновенно открытые, приветливые, они без конца все вокруг фотографировали, приглашали нас к себе, в Японию, мы даже обменялись имейлами. Но когда через пару дней после возвращения я обнаружил в ящике от них письмо с фотографиями, я написал, что благодарю их, – и этого было достаточно.

После последних событий – с землетрясениями и взрывами атомных станций – Марта просила меня с ними связаться и спросить, как у них дела, но они мне не ответили.

* * *

Весь следующий день мы бродили по центру, сидели в маленьких кафешках, пили, болтали, а я курил. И вдруг оказалось, что в этом Париже курят только русские, черные и я.

А я не хотел быть похожим на русского.

И не хотел быть похожим на черного.

Поэтому я бросил к чертям эти сигареты прямо там, на второй день пребывания.

Должен с благодарностью признать, что Марта никогда не настаивала на том, чтобы я бросил курить. Никаких этих, знаете: брось курить, иначе мы не будем вместе, брось – или не буду с тобой спать, брось – это вредно или брось – от тебя воняет. Один раз только она обмолвилась, что боится, потому что не хочет остаться одна, без меня, а курение – это смерть. И что если бы я бросил курить – у меня бы улучшилось обоняние.

И она оказалась права.

Она говорила, что я заново обрету обоняние, – и, к сожалению, я его действительно заново обрел. А ведь мир смердит. Смердят туалеты в кафе, смердят люди в автобусах, смердят псы и коты, смердят газоны на Горчевской, смердят выхлопные газы, смердят яйца и сыры, смердят продуктовые магазины, смердит мясо, и смердят духи, смердит дурацкий Геракл.

Мир – это вообще одно огромное облако смрада. Конечно, иногда, очень редко, запахнет чем-то приятным – какая-нибудь береза весной или земля после дождя, но в целом мусор мне теперь приходится выносить в два раза чаще, чем раньше.

Окупилось ли это?

Через три месяца никотиновой абстиненции я получил от Марты в подарок «Самые опасные банды мира». За то, что не курю. Когда Толстый увидел этот подарок, то у него глаза вылезли из орбит и он аж замер на месте.

– Ста-а-ари-и-ик… – только и смог протянуть он. – Ста-а-а-ари-и-и-ик…

А Толстого надо знать – не так-то легко лишить его дара речи.

* * *

Новый Свет не похож на Париж.

Не знаю, почему я вдруг вспомнил эту поездку, может, из-за сигаретного дыма? Ведь я тоже сейчас мог бы выглядеть как дебил с сигаретой в зубах…

Париж. Тоже мне.

Было и прошло. Нужно идти вперед.

Я добрался домой уже к одиннадцати. И, даже не включая телефон, сразу упал в постель. Спать.

Мать страдает, я страдаю

В воскресенье в полдень я сложил грязное белье в мешок и спустился к машине. Да, разумеется, я взрослый самостоятельный мужчина, но мне так удобнее – и пусть так уж и будет.

Зато матушка обрадуется.

Она не любила Марту. Как, впрочем, и всех остальных моих женщин, с которыми ей доводилось познакомиться. Всегда следовал тот или иной текст:

– Ты знаешь, я никогда не вмешиваюсь и понимаю, что это вообще-то не мое дело, но как она может так одеваться?!!

– Ты знаешь, я ничего не имею против женщин, но неужели она действительно думает то, что говорит?!!

– Ты знаешь, я не люблю злословить, но – она вообще умеет думать?!!

– Ты знаешь, я никогда никого не осуждаю, но чего она хочет – нравиться тебе или всем мужчинам подряд?

– Ты знаешь, я хорошо отношусь к скромности, но тебе не кажется, что она уж слишком какая-то невыразительная?

– Ты знаешь, я никогда не спрашиваю людей об их намерениях, но – какие у нее намерения? Тебя так легко окрутить, милый!

– Ты знаешь, мне бы такое даже в голову никогда не пришло, но не хочет ли она тебя поймать в сети?

– Ты знаешь, я никогда не вмешиваюсь в твои дела, но, по-моему, у тебя еще достаточно времени для создания семьи.

И так далее.

Как будто у меня земля под ногами горела.

Я приехал к матери в час, прямо с грязными полотенцами и постельным бельем, которое последний раз менял еще при Марте.

– Ах, ну что это за женщина, которая не может позаботиться о мужчине! – заохала матушка, глядя, как я засовываю белье в стиральную машину. Как обычно.

Она всегда так делает.

Встанет у меня за спиной и контролирует, не смешаю ли я случайно цветное с белым, или вдруг выставлю не ту температуру, или вместо пятидесяти оборотов включу восемьдесят… как будто я ребенок неразумный.

Геракл высунул морду в коридор, я старался не дать ему вывести меня из равновесия, спокойно сортировал белье под бдительным оком матушки, потом насыпал порошок, мамуля, как обычно, меня отогнала в сторону и насыпала больше, потом, как обычно, налила ополаскивателя в машинку, чего я терпеть не могу, а потом, как обычно, взяла Геракла на ручки.

– Что, маленький, ты Иеремушку не узнал? Это же наш с тобой сынок любимый…

Еще не хватало мне быть сыном такого ублюдка!

Геракл, плюя на приличия, вырывался из рук маменьки и пытался вцепиться мне в нос – потому что мамуля же этого мерзкого пса совала прямо в нос, чтобы «песик меня узнал».

Вот как, как объяснить ей, что он себя ведет так именно потому, что меня узнает?!!

– Ну, иди, иди, – мамуля опустила пса на пол, к сожалению, нежно и деликатно. Геракл на своих кривых ножках пробежал по кухне, встал над своей пустой миской и начал на меня рычать.

– Ты, наверно, голодный, я приготовила твою любимую рыбку пангу, – сообщила матушка и пошла вслед за своим любимцем на кухню.

Я послушно двинулся за ней.

Независимо от того, голоден я или сыт до рвоты, независимо от времени суток – матушка меня всегда кормит.

В семь часов утра и в двенадцать ночи.

До завтрака, после завтрака, до обеда, после обеда, после банкета – да просто всегда.

В болезни и в здравии.

Она считает, что еда помогает от всего, поэтому я всегда получаю слойки на вынос.

Конечно, иногда они спасают меня от голодной смерти.

– Она ведь тебе небось и не готовит, – говорит матушка и ставит передо мной томатный суп.

С тех пор как я перестал сопротивляться и стал приходить к ней голодным – отношения между нами стали лучше, чем когда-либо.

– Я расстался с Мартой, – говорю я, чтобы улучшить ей настроение, чего уже ждать – пора и сообщить ей эту новость.

– Боже милостивый! – матушка тяжело оседает на стул, и я вижу, что она реально в шоке.

– Только без сцен, – предупреждаю я и добавляю, чтобы вывести ее из этого ступора: – Отличный суп. Ты же ее все равно не любила.

Я хотел ей улучшить настроение, но у нее на глазах слезы.

– Как ты можешь так говорить!

Матушка встает, слезы уже высохли, и она уже начинает злиться.

В любом
Страница 21 из 30

случае – это лучше, чем слезы. Потому что я вообще не знаю, что делать в таком случае.

– Как ты можешь! Ты же знаешь, я никогда слова плохого о Марте не сказала! И даже наоборот – я мечтала, надеялась, что ты наконец-то угомонишься, что я дождусь того момента, когда по этому дому будут бегать маленькие ножки моих внучат!

Я чуть соком не подавился.

Ножки внучат?!! Ножки – а где же все остальное?!! Я вообще не собираюсь пока становиться отцом, а уж отцом ножек – тем более! У меня даже нет кандидатуры на роль жены. Да какое там жены – у меня сейчас нет кандидатуры даже на роль героини маленького романа! А матушка, случайно, не спятила с этими ножками внучат?

Я решил не сдаваться.

– Ты говорила, она не умеет одеваться.

– Вовсе даже наоборот, я всегда считала, что она элегантно и со вкусом одета и все у нее в порядке. Вот только…

Ну разумеется.

– Ей бы чуть-чуть вкуса добавить в том, что касается цветов… но она все равно одевается вполне красиво! Да, это не та элегантность, к которой я привыкла, но ты не можешь меня обвинить в том, что я когда-нибудь хоть словом об этом обмолвилась! Ты не должен вот так легкомысленно относиться к связи, которая могла бы перерасти в нечто большее!

У меня на языке вертится добрая сотня язвительных реплик. Например:

– а ты говорила, что она плохая хозяйка;

– а ты говорила, что она отвратительно готовит;

– а ты говорила, что она обо мне не заботится;

– а ты говорила, что подружки для нее важнее, чем я;

– а ты говорила, чтобы я успокоился, потому что это неподходящая для меня девушка…

Но я молчу.

Зачем мне споры с матушкой? Тем более что она все равно права.

Так, стоп, стоп… что там такое важное она сказала?

«Ты не должен так легкомысленно относиться к связи, которая могла бы перерасти в нечто большее!»

Неужели моей матери даже не приходит в голову, что это меня могли бросить?!!

– Прыгаешь с цветка на цветок, как мотылек, так и будешь до конца жизни прыгать!

На минуточку: вобще-то мотыльки не прыгают. А если бы даже мотылек умел прыгать – то прыгая вот так, как я, с цветка на цветок раз в четыре года, он давно бы вымер как вид и даже его названия никто бы не знал! Да что я говорю – мотылек! Птица – и та бы с голоду померла, кроме разве что стрижа, потому что он-то может три года где-то там наверху, в небе, летать себе, петь, смотреть по сторонам и на землю даже не садиться… да даже аллигатор бы не выдержал четыре года, хотя они могут не есть месяцами! Может, только клоп бы выжил, потому что они вроде как могут без пищи семь лет обходиться.

Но мотылек?!!

Я решаю, однако, доставить матери максимальное удовольствие, сообщив, что на этот раз бросили меня. Потому что рассказать ей правду – что у меня выросли ветвистые рога… да не только ей – я этого никому никогда не расскажу. Я просто скажу ей, что Марта меня бросила, неожиданно и ни за что. Без повода и объяснений. Просто так.

– Марта меня бросила, – цежу я сквозь зубы и краснею, как помидор: маменька с упорством маньяка пичкает меня томатным супом, хотя я его не слишком люблю. Как будто она заранее знала, что красное на красном не будет так заметно.

Матушка близка к инфаркту.

Она бледнеет, хватается за грудь, но голос ее тем не менее звучит как иерихонская труба:

– Ты знаешь, я всегда стараюсь держать сторону женщин, но я с самого начала знала, что эта девушка не для тебя! Что ничего хорошего из этого не выйдет. Как только ты ее сюда привел. Я сразу увидела, что она какая-то такая… я не хотела тебе мешать, поэтому открыла ей свое сердце и приняла ее с распростертыми объятиями – и вот как оно все вышло. Материнское чутье, материнский инстинкт – его не обманешь. Я с самого начала знала!

Матушка энергично сорвалась с места, переложила Геракла на стул, я даже понадеялся, что пес с этого стула сейчас ляпнется, кто-то когда-то рассказывал мне о каком-то собачьем недоделке, который упал со стула и прямо на месте отбросил ласты, но, к сожалению, Геракл только открыл один глаз и падать вообще не собирался.

Матушка положила мне на тарелку целую гору картошки, три куска панированной рыбы панги, на глаз – примерно около килограмма, и салатик из морковки с яблоком. Потом она взяла снова на колени Геракла и прижалась лицом к его вредной морде.

– Ну что, надеюсь, ты вздохнешь с облегчением, потому что я-то точно рада. Да. Именно.

Я молчал и ел.

Женщинам совсем не нужно отвечать. Они прекрасно могут разговаривать сами с собой – я это хорошо знаю.

– Ты знаешь, я никогда ничего от тебя не скрываю, но на этот раз это чистая правда. Это не была твоя женщина, – повторяет матушка.

Топот детских ножек быстренько исчез где-то в туманной дали, я закончил с томатным супом и только кивал, соглашаясь. Придвинул тарелку поближе к себе и начал есть. Но ни за что в жизни мне не съесть столько.

– Но позволь тебе сказать, – матушка не могла быстро оставить эту тему и перейти к более обыденным разговорам, – твоя жизнь должна претерпеть радикальную перемену. Если бы был жив отец, он бы мог тебя направить…

Из ванной доносился умиротворяющий звук стиральной машинки. Программа обычная – сорок минут. Уже совсем скоро я мог встать, упаковать свое белье и быстренько смыться. К сожалению, с неглажеными рубашками.

Я с великим трудом съел половину того, что она мне положила, больше ни куска в меня бы не влезло – при всем моем желании.

– Мам, а можешь мне это с собой домой дать? – нашел я выход из положения.

– Господи Боже! – матушка призывает Господа при всяком удобном случае. – Бедняжка, конечно, тут аппетит пропадет у любого. Ты не принимай это так близко к сердцу! Это тебе не на пользу все было и не на радость! Подожди, мы найдем тебе женщину, с которой ты будешь счастлив! Конечно, милый, я сейчас тебе упакую! Что она с тобой сделала! Ты же погибнешь так! Такие уж нынче времена, что талантливые люди сами должны о себе заботиться, а они же неприспособленные, не могут для себя ничего, такие уж времена…

Эти причитания матушки имеют и положительную сторону – она перестает иметь ко мне претензии и начинает иметь претензии к миру или кто ей там под руку попадется – к тому, кто создает ее сыночку трудности.

Создает трудности в мелочах и в целом.

Создает трудности в поисках хорошей работы, создает трудности в демонстрации таланта и т. д. и т. п.

И меня это более чем устраивает.

Лучше, чтобы весь мир был виноват передо мной, чем чтобы я был виноват перед всем миром.

Аминь.

* * *

Я разглядываю кухню матушки.

Я вообще в доме больше всего люблю кухню – не только в доме у матери, а в любом. Люди когда-то буквально жили на кухнях, все вместе, кучей, на кухне было тепло, пахло едой, все равно какой, и готовили всегда с огромным запасом, и все было под рукой.

Моя мать многие годы ничего не меняла на кухне, за исключением шкафчиков.

Я помню отца, который садился всегда спиной к окну, как будто должен был следить за всеми и за всем, что происходит в квартире, за суетящейся матушкой и за дверью в коридор, через которую была видна входная дверь и кусочек комнаты родителей.

У меня была своя комната –
Страница 22 из 30

на юго-западе, чудесная, отделенная ванной от остальной квартиры. И мне была слышна музыка по ночам, которую не слышали родители, – квартира ведь была на Жолибоже, в типовом каменном четырехэтажном доме.

Квартиры старой постройки хороши тем, что, как бы ты ни шумел, – никакая Кошмарина снизу тебе не страшна. Так уж заведено, что эти кошмарины проживают, как и я сейчас, в современных блочных многоэтажках.

В этом доме я всех знаю. Кто-то из обитателей дома, правда, уже умер, как мой отец, к примеру, но жизнь продолжается: соседи знают все обо всех, а если кто-то новенький покупает квартиру в этом доме – он автоматически становится членом этого элитарного сообщества.

Здесь всегда говорят друг другу «добрый день», здесь человек человеку всегда придержит дверь, здесь принято предупреждать, что в воскресенье будут крестины, так что будет немного шумно, а в субботу будут именины; мать делает покупки для пани Ядзи с пятого этажа – они знакомы сто лет, но, разумеется, никогда не переходят на «ты», потому что «это же только соседка – как ты себе это представляешь?!». А при этом пани Ядзя одной ногой стоит в могиле – и сколько я себя помню, она стоит именно в такой позе.

Еще отец это говорил. Пани Ядзе сто двадцать лет, она выглядит как уставший и измученный вопросительный знак, как персонаж из «Двойной жизни Вероники», – там в кадре шла такая женщина с бутылками, которую победила сила земного притяжения.

Кесьлёвского я люблю.

* * *

– Конечно, ты ожидал другого подарка, но… – Матушка неожиданно встает, вытаскивает что-то из ящика, вроде бы ножницы и скотч, что ли, я их вижу, хотя она пытается спрятать от меня эти вообще-то вполне приличные предметы, и двигается в сторону двери, а собака, разумеется, за ней.

– Подожди, милый, минутку здесь. Подожди!

Это точно адресовано мне, а не псу, но он явно не разделяет моего мнения – и мы послушно ждем оба.

* * *

Отца я помню всегда с газетой, которую он клал рядом с тарелкой и которую матушка всегда совала на подоконник, а отец незаметно снова ее клал на стол, чтобы одним глазом коситься в нее, одновременно разговаривая с нами, что мать страшно раздражало. Или с книгой, которую он тоже откладывал в открытом виде, обложкой кверху, а мать всегда совала в нее закладку, говорила, что так книга расклеится и плевать, что ему так удобно.

Мой отец был намного старше матери – лет на пятнадцать или семнадцать. Это все равно как если бы Марте было пятнадцать лет и она училась бы сейчас в школе. Вот я маньяк! Правда, когда они познакомились – матери было уже двадцать восемь, то есть она была уже старая дева, а он вообще был старым пнем под пятьдесят.

Ну, я не придавал этому особого значения.

До определенного момента – точно не придавал.

* * *

– Ну что, не будешь смотреть?

Я очнулся от своих воспоминаний.

Матушка стояла передо мной с маленькой коробкой в руке. Ну конечно, разве могу я получить от матери что-нибудь не упакованное в дурацкую цветную бумажку с идиотской ленточкой, которую неизвестно как развязать, но рвать ее нельзя, потому что маменьке эта бумажка еще может пригодиться, а ленточку можно накрутить на катушку от ниток и использовать еще раз. Но она стоит передо мной довольная и не догадывается, как далеко я сейчас был от нее и отсюда – в другом времени.

– Ну, распакуй же! Хотя подожди.

Она нерешительно садится напротив меня, кладет коробочку на стол, Геракл начинает пищать, но матушка в этот раз не собирается брать его на ручки.

Он пищит все отчаяннее.

– Сейчас, сейчас, мальчик, – говорит мать, придвигая коробочку поближе к себе. – Я хочу тебе кое-что дать… то есть на самом-то деле не особо я хочу тебе это давать, но подумала, что пора. Со мной что угодно может случиться, – она обращается ко мне, а Геракл пытается запрыгнуть к ней на колени, скручивается в колесико, снова пытается. Меня это раздражает невыразимо. Но еще больше я страдаю от того, что мне приходится слушать, – эту речь со смертного одра, монолог смертельно больного человека, хотя на самом деле никто за этим столом в этот чудесный день не болен. – И вот я подумала – теперь это тебе больше нужно. Вообще-то ты должен был получить это только после моей смерти, но… Это самая важная и ценная вещь, которая у меня есть. Я прошу тебя ее беречь. Я знаю, что вы, молодые, теперь придерживаетесь во всем других взглядов, но для меня… – голос у матери дрожит и прерывается, глаза полны слез, о я несчастный! – для меня это великая ценность. Самая большая в моей жизни.

Она обманывает – ведь Геракла на свой день рождения я точно не получу в подарок.

Она подталкивает в мою сторону коробочку, как будто нехотя, как будто ей трудно с ней расставаться.

Я всматриваюсь в коробочку повнимательнее.

Еще одного будильника я просто не вынесу.

А если это отцовские запонки – клянусь всеми святыми, клянусь Иисусом – я их уничтожу тупым деревянным ножом прямо перед зданием городской администрации!

– Ну, открывай, – слышу я взволнованный голос матери.

Надо же аккуратнее с ленточкой, она золотистая. Так, развязываю. Кладу в сторону. Коробочка обернута в цветную бумагу, ту же самую, в которую были завернуты подарки на Рождество, вот и следы от скотча. Ни в коем случае нельзя повредить бумагу, ибо она еще послужит многим поколениям во славу Бога, Чести и Отчизны.

Я разворачиваю бумагу.

В середине красная бархатная коробочка.

Был бы я женщиной – я бы подумал, что там украшение. И был бы на седьмом небе от счастья. Но я не женщина. И я боюсь открывать эту коробочку, но стараюсь с честью выдержать обращенный на меня взгляд матери и не ударить в грязь лицом в столь ответственный момент.

Боже, пожалуйста, умоляю тебя, пусть это не будет будильник моего отца. И не запонки, и не булавка, и не его нож для разрезания бумаги.

Открываю коробочку.

Внутри лежит кусочек металла в виде щита, о Господи всемогущий! С Божьей Матерью! И цепочка прицеплена.

Ринграф[1 - Металлическая пластинка с изображением святого или гербом, которую рыцари носили на груди. (Прим. перев.)].

Я даже не знаю, как реагировать.

– Ринграф, – только и говорю я.

– Он в нашей семье с 1841 года, – матушка мокрыми от слез глазами смотрит на медальон, как на восьмое чудо света. – Он нас хранит, он и твоего прапрапрадеда сберег, видишь? – она перегибается через стол и показывает пальцем на небольшую вмятину с правой стороны. – Жизнь ему спас. Воины когда-то носили такие на шее. А это след от пули…

Бла-бла-бла, конечно-конечно. Пуля бы разнесла эту штучку на мелкие осколки. Со мной эти номера не прокатят. Но вера творит чудеса, и я не собираюсь с ней спорить. Я научился уже не спорить с женщинами. Какой смысл?

– Твой прапрапрадедушка во время войны носил его при себе всегда. Все время. И поэтому выжил.

Надо было его сбросить во время Варшавского восстания на парашюте – мы бы победили. Хотя некоторые и так считают, что мы победили.

– Дедушка передал его мне, Матерь Божья хранила меня все эти годы и поддерживала после смерти твоего отца, но сейчас… теперь пришло твое время. Тебе он сейчас очень нужен.

Мне нужно много
Страница 23 из 30

чего.

Не знать, какая Марта.

Попасть в кино.

Быть оператором, а не устанавливать антенны.

Мне нужны средства для выплаты кредита, мне нужна новая машина и даже новый компьютер получше, потому что мой зависает при первой оказии.

Мне нужна женщина, хотя бы на какое-то время.

Мне нужно много чего. Очень много.

Но вот что мне точно не нужно – так это ринграф.

– Мама, спасибо. Правда – спасибо огромное, – выдавил я из себя после паузы и замолчал.

Я рассматривал этот кусочек металла, потому что был растроган. Божья Матерь с повернутой налево головой, на ее лево, на мое право, украшенная крестиками, два на шее, один в руках, под ногами у нее был украденный у турок полумесяц, положенный горизонтально, из-под месяца виднеются чьи-то когти, от лица ее исходит сияние, лучи, за лучами – перья веером. Над головой – птица с туловищем орла, с высунутым языком и выглядящая как лев в шутовском колпаке.

Это наш орел в короне.

Две короны, одна птица, одна женщина с когтями, три креста.

Это было посильнее, чем запонки.

Надеюсь, она не скажет мне это носить.

– Я тоже взволнована, сынок, может быть, теперь ты будешь вести себя правильнее…

Я закрыл коробочку.

Сейчас мне надлежало подойти к матери и поцеловать ее. Что я и сделал.

Я не особенно люблю это делать, потому что чувствительным меня не назовешь. И вообще – целоваться с собственной матерью – это как-то… неправильно. А она еще вдобавок меня обычно обнимает и прижимает к себе, как будто мне семь лет. А я ведь взрослый мужчина. Но сейчас она сидела так, что опасность погибнуть в ее объятиях мне не угрожала, я обнял ее сбоку и поцеловал в щеку.

Она плакала по-настоящему!

– Если бы не этот ринграф, на свете не было бы ни меня, ни тем более тебя… – матушка вытерла глаза. – Он из чистого серебра.

Я вернулся на свое место за столом. Теперь уже нельзя было торопиться.

– Этот ринграф три раза спасал жизнь. Первый раз – вот тогда, – матушка постучала пальцем в Божью Матерь. – Это вмятина от пули, которая не убила твоего прапрапрадеда. Во второй раз – когда еще мои дедушка и бабушка, а твои прадедушка и прабабушка прятались под Тарновом, куда их война загнала… Был как раз конец войны, голод страшный, – матушка нырнула куда-то уж в совсем далекое прошлое, но по случаю моего дня рождения я решил проявить терпение и дослушать до конца. – В деревне тогда прожить было легче, твой прадедушка чудом вернулся домой, и все благодаря этому, – она снова ткнула пальцем в сторону коробочки, – смог уцелеть и при советской армии. Еще во время войны моя мама заболела. Дедушка с угрозой для жизни пробрался в Краков, там жил знакомый врач, это был единственный шанс спасти мою маму, нужен был пенициллин, нужно было ехать два дня… и уже у самого Кракова их остановили патрули. И когда немец заорал, потребовал пропуск и схватил дедушку, а тот полез в карман – оттуда выпала Матерь Божья. Дедушка уж думал – все. Ведь орел-то польский. А немец его отпустил, поднял медальон, подал твоему прадедушке и сказал:

– Meine Heilige Maria. Fahr, wo du fahren willst.

Моя матушка в отличие от меня знала немецкий. А я лично предпочел бы, чтобы немцы говорили по-английски.

– Или?

– Или «Моя святая Мария. Езжай, куда тебе надо ехать». Видимо, немец тоже верующий был.

Это уже в мой огород камешек – следующий подарок на день рождения.

– И только один-единственный раз твой прадедушка вынужден был оставить этот ринграф вместе с фотографиями, потому что они в спешке бежали из Варшавы. Геракл, лежать! – скомандовала матушка, пес перестал пищать, а я понял, что дело-то действительно важное. Сколько живу на свете – ни разу не видел, чтобы моя матушка так надолго выходила из образа – ни одной фразы, начинающейся с «ты знаешь, я никогда…». – И тогда пропал брат моей мамы… Что им пришлось пережить… И вот среди поломанной кафельной плитки, которую дедушка хотел выбросить – вот тут стояла печь, там, где моя тахта теперь стоит, – Матерь Божья… Завернутая в тряпочку. Все разворовали – а это уцелело. И представь себе – через два дня после этого нашелся их сынок! О нем заботилась какая-то женщина, которая собственных детей потеряла, а малыш знал только свое имя и название улицы, и она ходила от дома к дому и спрашивала… Это ринграф помог… Твой прадед в это верил. И я верю.

Насколько я помню, когда отец получил инфаркт – так ничего не помогло, а ведь из только что прослушанной мною истории следует, что медальон с когтями в доме был. Терпеть не могу таких историй. Это просто подгонка нужной идеологии под случайности и совпадения. Ребенок должен был найтись – и он нашелся. И все.

Но жещинам нужно так.

Марта тоже во все это верила.

К сожалению.

А я теперь убедился, что Матерь Божья будет заботиться обо мне до конца моих дней.

– Теперь Она будет о тебе заботиться, – сообщила мне матушка.

Девушки на выданье

Когда я возвращался от матушки, меня поймал Маврикий.

Пригласил в клуб потусить и познакомиться с какими-нибудь девчонками, поскольку я жаловался, что чувствую себя очень одиноко, и он, слушая меня, тоже остро почувствовал свое одиночество. А теперь самое время начать новую жизнь.

Я решил вместо того, чтобы тупо бездельничать, отправиться в город, хотя, честное слово, – я не помнил, чтобы кому-либо жаловался. Надеюсь, что по крайней мере не дошло до рыданий с демонстрацией фотографий – этого я бы не пережил. Нужно заканчивать с нытьем. А то я стал такой… такой…

Как Марта стал.

Не важно.

Я вошел в квартиру, развесил постиранное белье, свитера разложил на чистых полотенцах, чтобы они не теряли форму (так всегда делала Марта), сменил постельное белье, ринграфик положил на холодильник, чтобы мамуля видела, что он на видном месте, – если вдруг случайно придет без предупреждения, что она, к сожалению, иногда делает. Машину я оставил у дома.

Вниз я пошел пешком, потому что это полезно, а еще назло Серой Кошмарине потопал ногами на шестом этаже, у нее же дверь прямо рядом со ступеньками. Через двадцать минут я сидел рядом с Маврикием в клубе «Фиолетовый диссонанс».

Было шумно и весело, но еще довольно пусто. Начало вечера – самая многообещающая пора для таких мужчин, как мы. Можно спокойно оглядеться по сторонам, а самому не оказаться под обстрелом, девушки подтягиваются постепенно, как всегда – группками, ведь ни одна из них ни за что не пойдет в клуб одна, потому что думает, что тогда сразу понятно, зачем она туда пришла. И вот они ходят, как куры, по двое или по трое, сбившись в кучку, и так еще понятнее, зачем.

Делая вид, что ничего такого они не имеют в виду, притворяясь, что интересуются исключительно обществом друг друга, что мужчины не существуют в принципе, они стреляют глазами направо и налево, а мы с Маврикием, что уж скрывать, довольно привлекательны.

Да, сейчас действительно самое лучшее время для того, чтобы наконец покончить с Мартой и со всем тем, что было или могло бы быть. На одного мужчину приходится одна целая три десятых женщины, и меня больше всего интересуют вот эти «три десятых», потому что, может быть, хотя бы они не болтают без умолку.

Болтовней я сыт
Страница 24 из 30

по горло.

* * *

В наше время тебе не нужно цеплять женщин – они сами идут тебе в руки: женщина может просто подсесть к тебе, разумеется с подругой, если мест мало, или заговорить, спросить, не видел ли ты такую черненькую в белой юбке или беленькую в черной юбке, нет? Жаль, а то мы же договорились… и понижает голос… а дальше – все зависит от тебя.

Иногда они бывают более нахальными, сразу переходят к сути дела, но таких я сразу отшиваю – потому что такие девушки, которые ищут приключений на одну ночь, опасны и от них лучше держаться подальше.

Вообще женщины делятся на две категории: те, которых ты выбираешь, и те, которые выбирают тебя. А я не люблю, когда меня выбирают, потому что мне девушка должна быть как минимум чем-то интересна. Это во-вторых. А во-первых – надо признать честно – она должна быть красива. Что-нибудь вроде ног от ушей или сисек, которые лезут на глаза, а еще лучше – к тебе на коленки.

И я не верю тем, кто говорит, что внешность не важна, а главное – душа и характер. Характер и душа очень важны, но потом – если все остальное в порядке.

* * *

Однако пришло время начинать новую жизнь.

Не буду привередничать, речь идет о милом, ни к чему не обязывающем приключении.

Но девушкам нужно облегчить задачу и создать условия, поэтому мы осматриваем зал: свободны двухместные столики и один шестиместный, а в углу – диванчик трехместный. Диванчик может пригодиться, но мы с Маврикием занимаем шестиместный столик, как будто еще кого-то ждем. Когда мы снимем кого-нибудь – будет где посидеть.

Я заказал томатный сок, чтобы было похоже, будто я пью «Кровавую Мэри», а Маврикий глотнул пива и заговорил о… Марте.

– Не хочу о ней говорить, – пожал я плечами.

– Старик, ты в три часа ночи к ней рвался, и если бы Толстый тебя не уговорил выпить на посошок, после которого ты отключился, то ты бы, старик, попал!

Я рвался к Марте?!!

Люди добрые, да ни в жизнь!

Вот ведь – действительно, алкоголь превращает человека в неразумное животное.

– Ин вино веритас, – кивнул Маврикий и чокнулся своим бокалом с моим томатным соком.

– Марта в прошлом, – я сделал глоток.

– Она за твой счет хотела устроиться, – заявил Маврикий к моему бесконечному изумлению, желая меня утешить.

Устроиться?!! Это интересно.

– Старик, она в тебя вцепилась, думала, что за твой счет устроится, проблемы решит, – повторил Маврикий.

Я смотрел на него с неослабевающим любопытством. Во-первых, я не нуждался в утешениях. А во-вторых – очень интересно, какие такие проблемы я мог ей решить.

* * *

Я особо не зарабатывал, потому что мне было некогда.

Я был так озабочен поисками работы, что ничего другого делать не мог в это время. Не мог себя заставить. Я, правда, знаю, что у меня есть все необходимое, и без ложной скромности могу утверждать, что я довольно привлекательный. И неглупый.

Но устроиться?!! Вот как раз Марта за счет меня никаких проблем не решила.

А когда возникла та ситуация с «Липой» – она встала около меня как стена. И ее вообще не смущало, что из хорошего многообещающего кинооператора я превратился в мальчика на побегушках. Она считала, что то, что я делаю, – это замечательно, потому что я пытаюсь удержаться на поверхности, а не сижу на месте, не впадаю в депрессию и не ною, и что мужчина, который работает, а не ждет, когда с неба посыплются звезды, гораздо больше достоин уважения, чем тот, кто боится трудностей и вызовов.

Даже если эти вызовы – как в моем случае – это вызовы к сломанному телевизору, сраной рваной антенне или к дебилу, который не умеет обращаться с суперновым оборудованием, купленным непонятно зачем.

Так что тут Маврикий вообще был не прав.

* * *

– Помнишь такую рыженькую Виолу из рекламного отдела?

Виолу, ни рыжую, ни другого цвета, я не помнил, но покивал головой, потому что какая разница.

– Вот женщины все такие. Они с тобой только до тех пор, пока видят в тебе осла с толстым кошельком и возможностями.

Вообще-то мой опыт говорит о другом.

Я никогда не был ослом, никогда не вез на себе тяжелый воз, кошелька у меня вообще нет, потому что я ненавижу носить что-нибудь толще кредитки и удостоверения личности, а так называемые «возможности» никогда не казались мне таким уж сильным афродизиаком.

Но что уж, у каждого свой опыт.

* * *

Я так и не узнал от Маврикия, что именно эта рыжая Виола из рекламного отдела поимела и с кого, потому что в эту секунду перед нашим столиком появились две богини. Хотя честно говоря – ни одну из них я бы не хотел видеть с утра без боевой раскраски.

– Простите, тут свободно? – спросила одна из них – ходячее воплощение сексуальных фантазий как моих, так и Маврикия: это создание имело длинные светлые волосы, искусно подрисованные глаза, одета она была в короткую зеленую юбку и топик с открытыми плечами, а на плечи был наброшен красный свитерок. И, разумеется, сапоги на высоченном каблуке. Просто кусочек яркого лета посреди осточертевшей, слишком длинной зимы.

А снаружи-то минус восемь!

Ее подружка, тоже ничего так себе, делала вид, что смотрит на вход в кафе, как будто там вот-вот должен появиться кто-то, кого она долго ждет.

– Садимся? – спросила подружка Зеленая подружку Глядящую.

– Ну, можно, – нежно протянула Глядящая и добавила: – Но мы же договорились…

Знаем мы эти номера.

Мы с Маврикием понимающе переглядываемся – это даже не мини-, это скорее милливзгляд.

Девушки явно были на выданье.

– Мы тоже кое-кого ждем, – быстро сказал Маврикий, – но ничего, поместимся.

Девушки сели, и я почувствовал прилив адреналина.

– Иеремиаш, – представился я, и Зеленая подала мне руку. Как парень. Ненавижу такое. Но глаза, ноги и волосы у нее были сногсшибательные.

– А-а-а-а, – сказала она.

Отличное имя. Недлинное.

– Маврикий, – Маврикий поднялся. – Выпьете что-нибудь?

Разумеется, сначала надо вложиться.

– А вы что пьете? Я Эвка, а это Иза, – Зеленая слегка улыбнулась.

Маврикий показал на пиво, но меня компрометировать на стал.

– Может быть, какой-нибудь коктейль? – решила отозваться Глядящая, хотя взгляд ее по-прежнему был прикован к входной двери.

Вокруг народу становилось все больше.

– Эти два места свободны? – какой-то симпатичный паренек схватился было за спинку стула.

– Заняты, – ответил я. – Мы кое-кого ждем.

Зеленая наградила меня взглядом, в котором не было восторга. Странно, потому что этот Симпатичный, на мой взгляд, выглядел довольно слабо.

– Джин с тоником, «Кровавая Мэри», водка с колой? – Маврикий наклонился над столиком.

– Ну, может, «Текила санрайз», – вздохнула Зеленая.

– А мне джин, – ответила вторая и вытянула сотню.

– Да ты, верно, шутишь! Мы угощаем, – Маврикий взглянул на нее так, будто ему под нос сунули мертвеца, и отошел, а я понял, что девчонки наши.

Вопрос времени.

Девушки склонились друг к другу и начали о чем-то шептаться, а я делал вид, что меня это не интересует. Через минуту вернулся Маврикий, поставил перед ними коктейли и уселся рядом со мной.

– Иеремиаш, ты мне не сказал, когда у тебя съемки кончаются, – он улыбнулся извиняющейся улыбкой девушкам, как будто нас
Страница 25 из 30

прервали на середине необыкновенно интересного разговора.

Я поморщился.

Представляться оператором, не упоминая о том, что в данный момент я безработный, казалось мне глупым и плоским. Хотя, конечно, это сильно упрощало нам задачу.

– Ты фотограф? – спросила Глядящая равнодушно.

– Мой друг заканчивает фильм, – пустил Маврикий в ход тяжелую артиллерию, а я вспыхнул: я что, не сниму девицу без этого?!! да за кого он меня держит?!

– Ты снимаешь кино? – Зеленая бросила быстрый взгляд на подругу.

– Ну… я немножко кручусь в этом мире.

– Крутится он… Он оператор, – объяснил Маврикий. – Так же, как и я.

– Ага, – прокомментировала Зеленая.

Они старательно делали вид, что это не произвело на них впечатления.

Женщины вообще часто притворяются. Они притворяются, что им понравилось, а потом говорят, что это было безнадежно и ужасно… Они восхищаются чем-то, а потом говорят, что просто не хотели делать тебе больно… или изображают равнодушие, а сами нетерпеливо перебирают ногами.

Это был как раз такой случай. Они не хотели, чтобы мы заметили, что произвели на них впечатление. Какое-либо. Это мы тоже знаем.

Глядящая, однако, была столь убедительна в своем высматривании кого-то, что я начал подозревать в ней актерское образование. Все ее тело было напряжено и выгнуто неестественным образом, так, чтобы видеть, что происходит в дверях. А они не закрывались, все время кто-то входил и выходил, потому что курить в помещении было нельзя, а курящих, как обычно, было полно.

Я уже не хожу в заведения, где курят, потому что тогда мне приходится сидеть в какой-нибудь отделенной малюсенькой комнатушке, где толпа раз в семьдесят больше, чем в зале для нормальных людей. Но Маврикий курит, Толстый курит, так что это мое привычное окружение.

В «Фиолетовом диссонансе» не было зала для курящих.

– А вы чем занимаетесь?

– А мы – не операторы, – ответила Глядящая.

Ага.

Посыл был предельно ясен. Не думайте, что нравитесь нам, мы не такая уж легкая добыча, вам придется постараться получше.

Может быть, и так.

Извините.

Мне не хотелось особо стараться. Я наблюдал, как Маврикий набирает обороты, включает обаяние, сыплет комплиментами: такие чудесные девушки, как вы, наверняка могут, должны, думают, знают, считают…

Зеленая приняла его игру: а откуда ты знаешь, что мы чудесные? А может, совсем наоборот… а может быть, мы вовсе не такие уж чудесные… наверно, ты не знаешь, с кем имеешь дело… вы, наверно, часто так сидите и ждете, а мы вот нет…

Маврикий встал, принес новые коктейли, все начинало двигаться в правильном направлении.

Марта бы никогда в жизни так себя не вела.

Я вовремя остановил себя, напомнив, что вообще-то она поступила значительно хуже.

После третьего коктейля девушки расслабились, Глядящая даже засмеялась искренне, когда Маврикий рассказывал свой коронный и неизменный в течение четырех лет анекдот о летающих рубанках, а Зеленая начала оказывать мне знаки внимания.

Иногда лучшим способом привлечь к себе внимание женщины является безразличие, я довольно часто пользовался этим приемом.

Глядящая теперь только иногда поглядывала на дверь, скорее для вида, как бы выполняя задание – чтобы мы ничего «такого» себе не подумали. Маврикий пригласил Зеленую на «Мамбу намба файв», и она даже весьма неплохо двигалась на этих своих немыслимых каблуках, а когда они вернулись за стол, легонько толкнул меня в плечо:

– А теперь мы вместе с Иеремиашем сходим за выпивкой.

Я встал неохотно – я уже понимал, о чем пойдет речь.

– Старик, девочки уже готовы, я бы с Эвкой замутил, ты же можешь с этой Изой, ну будь человеком, не порти, блин, вечер, отличные девочки, я тебе говорю.

Если бы мне выбирать – я бы выбрал Эвку, но ладно, надо признаться самому себе, что вполне может быть и та, другая, имени которой я не запомнил.

– Легко идет, а может, от этого дети получатся? – Маврикий толкнул меня шутливо в плечо, и мое только было воспрявшее либидо моментально скукожилось. На слово «дети» мои сперматозоиды реагируют всегда одинаково – прячутся.

– Ну, может быть, все-таки нет, – ответил и заказал четыре джина с тоником. Один могу и выпить, мир вокруг станет приятнее.

– Теперь ты платишь, старик, – предупредил решительно Маврикий. – Говорю тебе, одна хорошая ночка – и ты и думать забудешь о Марте. Они же все одинаковые!

Как будто я о ней думаю!

Я про себя поблагодарил друга за то, что он вернул меня к мыслям об уже не существующей женщине и о моей неудавшейся жизни, но решил все же расправить крылья.

Девушки были симпатичные и не выглядели так, будто ищут себе мужа, не говоря уже о детях. Мимолетная связь, приносящая удовольствие обеим сторонам, – в этом нет ничего плохого или грешного, нет причин для рассуждений, а что было бы, если. Я целых четыре года даже не думал о других женщинах. Конечно, на улице я оборачивался вслед симпатичной девушке – это нормально, но ни разу, ни на секунду я не чувствовал потребности переспать с кем-то – а случаев подходящих было хоть отбавляй.

«Ты можешь это сделать, – повторял я про себя, неся напитки к столику. – Ты можешь это сделать».

За нашим столиком сидели наши девушки.

А еще – двое накачанных парней.

– Это Томек, а это Иеремиаш, а это Боджо, а это Маврикий, – защебетала Глядящая, прижимаясь к плечу высокого блондина.

Понятно. Они были уже легкой добычей – и охотники, разумеется, нашлись быстро.

Мне это не понравилось.

– Эти ребята вам не мешают? – Маврикий смотрел сверху на парня, который радостно тискал его девушку.

– Да нет, они просто опоздали, – ответила довольная Зеленая и прижалась к брюнету, который был на целую голову выше Маврикия.

– А Иеремиаш и Маврикий работают в кино, – сообщила она серьезно и рассмеялась переливчато.

Боджо или Томек – я не понял пока, кто из них кто, – посмотрел на нас выразительно и сказал:

– Но моя девочка ведь не купилась на это, правда?

– Ну что ты!

– Господа, сколько я вам должен? – парень залез в карман куртки – красивой, кожаной – и вынул оттуда черный кошелек. Он нас, вероятно, воспринимал как официантов.

А я чувствовал себя как коровья задница.

– За счет заведения, – ответил Маврикий и поставил два коктейля, которые тащил, перед брюнетом с легким поклоном: – Развлекайтесь.

* * *

Мы с Маврикием распрощались довольно быстро.

Вечер был еще ранний, но ни у него, ни у меня уже не было желания продолжать. Выйдя из клуба, мы с ним рассчитались – расходы поделили пополам. Снова сотни как не бывало.

– Глупые бабы, – коротко подвел итог Маврикий. – Еще пожалеют.

Я жалел, что дал Маврикию себя вытащить. И мечтал только об одном – рухнуть спать.

Завтра меня ожидал трудный день, потому что в понедельник всегда бывает много вызовов. Я уже договорился с четырьмя клиентами, и мотаться мне предстояло исключительно много: один вызов на Праге, потом монтаж антенны – на дальнем Урсинове, потом – взбесившийся пульт на Урсусе, а потом подключение оборудования на Мокотове. Специально в таком порядке, чтобы человеку было потруднее. Целый день езды.

Домой я пошел пешком. Мороз стал
Страница 26 из 30

поменьше, во второй половине марта должно быть уже тепло… долгая какая зима в этом году, целыми днями вожу свою задницу в машине, прогулка мне на пользу. Я шел мимо магазинов, глазея на витрины. Зоомагазин на продажу, потом шикарные шмотки, обувь, какие-то телефоны, индийский магазин, я был там с Мартой, а теперь я один и вполне счастлив быть один… ночной круглосуточный магазин, я один на всем белом свете или как? Пусто – всех с улиц будто корова языком слизала. А нет, из кинотеатра «Фемина» высыпалась толпа…

Надо было идти в кино.

Целый вечер псу под хвост.

Я ускорил шаг, пара километров для сохранения хорошей формы – я теперь буду делать это каждый день. Я иногда хожу в тренажерный зал с Толстым, но не могу сказать, что это мое любимое занятие.

Дома я был около одиннадцати, голодный как волк.

Выяснилось, что у меня нет никакой еды, – просто шаром покати.

Я заказал пиццу, включил телевизор. Вот больше всего мне нравится, что я могу теперь заказывать себе пиццу, причем такую, какую люблю я, а не такую, «которую любят оба».

И не слышать при этом:

– Зачем пицца?

– То есть тебе уже не нравится, как я готовлю?

– Ты же не знаешь, что они туда кладут, какая-то ветчина с истекшим сроком годности, мясо неизвестного происхождения…

– Ну ладно, заказывай, но только такую, которую сможем есть оба…

И заканчивалось все, черт возьми, на диване, с отвратительной вегетарианской пиццей, без малейшего намека на мясо, потому как «отношения требуют компромиссов». С моей стороны, разумеется.

Неудачник!

Никаких компромиссов! Никогда больше!

Я заказал большую гавайскую с двойной ветчиной, с добавлением салями и сосисок, грибов и с острым соусом. Наконец-то я могу есть что хочу! С большим содержанием насыщенных и ненасыщенных жиров, с холестеролом и без брезгливых комментариев непорядочной женщины, которая четыре года водила меня за нос.

* * *

Проснулся я в два перед телевизором.

Живот у меня был переполнен, на экране какая-то девица на фоне фотообоев с изображением морского дна уговаривала меня, чтобы я из букв «к, ш, о, к, а» составил слово и позвонил – и тогда выиграю тысячи. Разумеется, если угадаю слово. И конечно, если мне удастся дозвониться. Дозвониться раз, другой – и каждый раз слышать, что, к сожалению, старик, ты неудачник, попробуй еще раз, ведь это стоит всего-то пару злотых, я знаю – мы с Толстым как-то раз пытались. Интересно, неужели в этой стране кто-то до сих пор ведется на это и звонит? Девушка нагибается к камере, смотрит зазывно, поглаживает себя по бедрам, по попке, по груди и искушает: звони, звони, угадай, постарайся, в этот раз у тебя точно получится, это же не трудная загадка.

А мне хочется блевать.

Что ж мне так плохо-то?

Наверно, от того, что я запил пиццу водопроводной водой, а не пивом. Хотя от этого вроде никакого свинства быть не должно.

Я просто устал.

Я валюсь в постель, и какое счастье, что никто мне с укором не скажет:

– Ну ты же ведь не ляжешь спать грязный?

Вообще-то я работаю на кабельном…

Сияние

Прямо рядом с маминым домом, на большом газоне, который отделял наш дом от соседнего (там до войны была вилла, но войны она не пережила), росла липа, прекрасная, толстая, старая, она, наверно, помнила и Первую мировую войну, и войну тысяча девятьсот двадцатого года, а может быть, даже, будучи еще совсем молоденькой липкой, липкой-подростком, застала и Ноябрьское восстание. Она была и правда большая. Сбоку от нее на этой заброшенной маленькой полянке рос еще и довольно крупный жасмин, он был похож на домик, полный птиц, но я больше всего любил смотреть на эту липу. Поскольку окна моей комнаты выходили на юго-запад, солнца в ней было много, даже зимой комната была наполнена солнечным светом, и только летом благодаря липе у меня было свежо и прохладно.

Липа первой выпускала несмелые, робкие листочки, потом густела, в комнате тогда появлялась приятная полутень, а потом она расцветала как сумасшедшая – и что у нее в кроне тогда делалось! Миллионы пчел, осы, шершни, мухи, мушки – все они танцевали вокруг нее днем и ночью. По ночам уличный фонарь освещал с одной стороны нижние ветки, и с заходом солнца вся эта неугомонная братия засыпала, и прилетали ночные бабочки, чтобы наслаждаться в одиночестве.

Сколько я себя помню, к стволу липы был прибит скворечник, покосившийся от старости, в который, несмотря на близость к шумной улице, всегда селились птицы. То синички, то воробьи. А у меня было прекрасное место для наблюдения за ними – мое собственное окно.

Сквозь ветки липы я смотрел на улицу, особенно когда покуривал, а покуривать я начал уже в лицее. Нужно было бдить, чтобы не пропустить мать, идущую с работы, и не дать ей поймать меня за этим нехорошим занятием.

Мир, если смотреть на него сквозь ветки и листья, был какой-то другой, более таинственный, более богатый, более цветной. В листьях отражался свет фонаря, капельки дождя переливались на них всеми цветами радуги.

Помню, однажды зимой я вдруг понял, что живу совсем не так, как надо, прозрел – и тогда наконец забросил старые радиоприемники, которые до двенадцати лет были моей самой большой страстью.

Я проснулся утром – а за окном не было моей липы. В том месте, где она росла, стояло нечто, даже слегка похожее на то, что было там накануне, но в то же время оно было совершенно другим – другим настолько, что невозможно даже описать.

За окном стояло белое дерево.

Белое от корней до верхушки, до каждой самой малюсенькой веточки. Белым был скворечник, кора, белым был даже обрывок веревки, который свисал с одной из толстых веток с давних времен, но виден был только зимой.

Солнце освещало верхнюю часть кроны дерева, и она искрилась и переливалась, серебристо-белая, как будто кто-то собрал тысячи крошечных серебряных шариков и старательно укрыл ими каждый уголок, заполнил каждую трещинку в коре и оклеил каждый, самый маленький выступ каждого сучка.

Я стоял как зачарованный, не в силах оторвать глаз от этой картины. На белую ветку присели две синички, демонстрируя свои желтенькие грудки, и эти два небольших цветных пятнышка были как будто из другого мира.

Белое дерево сияло и искрилось. Даже тень от нашего дома, который постепенно медленно врастал в землю, казалась мне белой, а дерево сверкало в солнечных лучах миллионами бриллиантов чистейшей воды.

И, если не считать птиц, не было больше никаких цветов на свете: ни коричневого, ни черного, ни серого.

Это было торжество белого цвета, торжество абсолюта.

Я стоял и стоял у окна.

Раза четыре входила матушка и интересовалась, все ли со мной в порядке, – но в то утро меня невозможно было от этой картины оторвать.

И в этот день я понял, что стану кинооператором.

Никогда раньше я не видел в жизни такого чуда.

И этот день, это утро определило всю мою будущую жизнь.

На четвертом году учебы, когда было создано наше «Хреновое братство», я решил ее отблагодарить и снять о ней фильм.

Замечательный пожилой оператор, который с нами занимался, рассказывал нам о кино Рыбчиньского, и рассказывал необыкновенно.

Что Збышек Рыбчиньский был гениален. Что он привел
Страница 27 из 30

электронику в кинематограф, придумал High Definition, всю систему. После учебы он работал на Киностудии документальных фильмов в Лодзи и снял по заказу Госкино Польши фильм о Лодзи. Но Збышек Рыбчиньский всегда оставался Збышеком. Он обещал, что сделает, – и сделал.

По-своему.

Он взял тележку, на которой молочники развозили тогда бутылки с молоком, приделал к ней спереди камеру «Синефон», чтобы она снимала покадрово, возил эту тележку везде, где только можно было, и время от времени нажимал пуск. Щелк, щелк, щелк – и заглядывал во всякие закоулочки, калитки, грязные дворики, учреждения, каморки, проехал таким образом всю Лодзь. А закончил фильм наездом камеры на стену. И на этой стене расцветает красное пятно, постепенно заполняя весь экран.

Никто еще ничего подобного не делал.

Он смог показать все: этих мрачных, угнетенных людей, нищету, убогость, безнадежность.

Комитет партии обалдел, фильм вызвал страшный скандал, следующий, разумеется, отправился на полку.

Потом Збышек уехал, а еще потом получил «Оскар».

До сих рассказывают, что получать «Оскар» он явился с сигаретой в зубах и его не хотели пускать на красную дорожку, ведущую в зал. Не знаю, сколько в этом правды, но эта история запала мне в память.

Наверно, я просто хотел быть как Збышек.

* * *

Когда я был на третьем курсе, оказалось, что пустующую полянку между домами кто-то купил. Она относилась к Жолибожу, место козырное, поэтому желающих было пруд пруди, кто-то положил на нее глаз – и город продал этому «кому-то» землю.

Через пару месяцев уже было известно, что здесь будет построен маленький отель, совсем маленький, но шикарный, полянка на Жолибоже стоит миллионы, а отель – еще дороже. Старые жильцы были встревожены, но с другой стороны, такой отель мог еще выше поднять престиж нашей улицы.

А для моего дерева это означало смертный приговор.

Поэтому я решил снимать «Липу».

Я установил камеру на подоконнике, чуть под углом, чтобы в кадре помещалось все дерево вместе с этим кошмарным скворечником и кусочек улицы.

Это было не так легко, потому что окно бликует.

Я включал и выключал камеру по часам. Если коротко – то утром, днем, вечером, ночью, в полдень, в самый полдень. И в 15.10 на всякий случай.

Почти целый год я снимал свою липу и ее жизнь, как всегда буйную и насыщенную. Я поставил себе будильник. Я снимал липу, как никогда и ничего не снимал в своей жизни. Она цвела, как обычно, совершенно не подозревая о той участи, которая ее ожидала.

* * *

Однажды (я был тогда с Баськой в Закопане) позвонила матушка и сказала, что надо что-то делать, потому что приехали рубить дерево.

Я тогда действительно испугался, что умру. Камера не была включена, а смерть дерева мне обязательно нужно было снять – на этом был основан весь мой фильм!

Я спокойно проинструктировал матушку по телефону, что и где надо нажать, чего не трогать ни при каких обстоятельствах – под страхом смертной казни, как все это сделать аккуратно, чтобы не свернуть камеру, а потом вскочил в ночной поезд до Варшавы, оставив в Закопане взбешенную до безумия Баську, которая поняла, что я полный идиот.

Я так нервничал во время этой поездки из Закопане в Варшаву, что не мог сомкнуть глаз даже на минуту. На вокзале я взял такси и всю дорогу подгонял бедного таксиста, так что он в конце концов не выдержал, повернулся ко мне и сказал, что нормальные люди не уезжают, когда у них жена рожает. Хотя в тот раз речь шла скорее о смерти, а не о рождении.

Я успел на два последних дня жизни моей липы.

Ее убивали по частям. Сначала – нижние ветки, потом суки повыше. Подъехал тяжелый грузовик с подъемником, в нем приехали двое мужиков с бензопилами. Липа становилась все худее, все меньше, все лысее, все короче… Ветки сыпались на землю с треском, прекрасное здоровое дерево встречало свою смерть с необыкновенным достоинством.

А камера все это записывала.

Я стоял и смотрел. С самого начала и до конца. Наверно, первый и последний раз в жизни я плакал, как мальчишка, как ребенок. Матушка вошла было в комнату, но я гаркнул на нее – никто не должен был видеть меня в таком состоянии.

Остались две ветки… одна… остался только пень, невысокий, и он все меньше, меньше, меньше…

Пенек.

Солнце садилось.

Потом подъехал экскаватор, высоко поднял ковш, опустил – и вырвал корень.

Осталась только яма.

У меня все болело.

Я подошел к камере и выключил ее. Может быть, я повел себя непрофессионально, может быть, нужно было еще хотя бы пару дней снимать – сделать такой «the day after», но это было бы непорядочно по отношению к дереву.

Липа умерла – и моя «Липа» в этот момент должна была закончиться.

Материалы я смог начать отсматривать только через пару недель. Чего там только не было, люди добрые!

Весна, лето, осень, зима.

Писающий под деревом пес – и писающий под деревом мужик.

Целующаяся пара – я узнал Анетку с первого этажа, и подтягивающая штаны девчонка-подросток, люди, ковыляющие мимо, – соседка матери пани Ядзя с мужем.

Дети, кидающие камни в скворечник, и женщина, которая снимает с ребенка грязный подгузник и, оглядевшись по сторонам, кидает его в кусты.

На улице и «Скорая помощь», и пожарная машина, и катафалк, и красный «Порше».

Люди, старые и молодые, дети спешат в школу, веселые студенты возвращаются с экзаменов.

Переезд соседей с третьего этажа, коробки, мебель, цветы в горшках.

Девушка с парнем и два обнявшихся мужчины, едва понимающие, на каком они свете.

Почтальон, который опирается спиной о ствол дерева, вынимает из сумки бумаги, какие-то читает, какие-то выбрасывает.

Крестный ход, Божья Матерь на чьих-то руках, девочки с цветами.

Моя мать останавливается и перекладывает сумки с продуктами из руки в руку. Какой-то мужчина предлагает ей помощь, и она отдает ему сумки – понятия не имею, кто это.

Какая-то пара бредет не торопясь, она на него бросается, а через минуту они обнимаются и целуются.

Парнишка, который падает с лестницы, смотрит по сторонам, потом поднимается, отряхивает коленки, а плакать начинает только тогда, когда к нему подбегает мать.

Маленький котенок с торчащим кверху хвостиком вцепляется лапами в ствол – и собака, которая упирается передними лапами в дерево.

Я не видел того, что видела липа. И того, что увидела камера.

На первом плане скворечник – сначала воробьи, смешные суетливые птички, носят веточки, какие-то пушинки, собачью шерсть – вьют гнездо, движение как на Маршалковской в час пик, потом суют в отверстие каких-то червяков, улетают, прилетают, улетают, прилетают – миллион раз за день, а потом пять молодых, едва оперившихся воробушков начинают свой первый и последний полет с липы. Покидают гнездо.

Потом через некоторое время синички – любопытствуют, свободно ли. Свободно. Выбрасывают из скворечника то, что так старательно собирали предыдущие жильцы, – веточки, какой-то мусор, все! Летают перья – птицы чистят скворечник.

Вот такие чистюли. Конечно, ничего себе квартирка, жить можно, но от предыдущих жильцов не должно остаться даже следа. И не потому, что они так уж плохо обустроили жилище, нет, птицы не такие дураки.

Каждое
Страница 28 из 30

гнездо – одноразовое.

Скворечник использовать повторно можно, но старое гнездо уже несвежее, в нем могут быть паразиты. Поэтому нужно выкинуть все-все и принести свое, свежее, сухое, здоровое. И тогда уже, будьте любезны, можно и размножаться.

Только воробьи вылетели – заселились синички.

И вся игра с самого начала, только грудки желтенькие. Снова туда-сюда, та же колготня. Спереди нет никакой перекладины, это кто-то умно придумал, потому что если бы она была снаружи, то какие-нибудь другие птицы могли бы прилететь, подождать, пока маленькая головка высунется, – и привет! Сороки и сойки – хуже всех. Это такие две птицы, которые наводят страх на мелких окрестных птах, потому что питаются исключительно их яйцами и птенцами.

Сойка у меня тоже есть – сидит на низкой ветке, а над ней шум, гам, листва шевелится, внутри что-то происходит. Это мелкие птицы, чувствуя угрозу, создают эту суету в надежде, что отвлекут внимание агрессора от гнезда. На этот раз – от другого гнезда, не в скворечнике, оно, наверно, где-то повыше, похоже – гнездо черного дрозда, я вроде слышал его свист. Сойка исчезает в ветвях и – я не верю своим глазам! – через мгновение появляется снова, держа в клюве птенца. Вернее, часть птенца. И с этой частью почти сразу куда-то улетает. У нее тоже есть дети. Она кормит своих детей чужими. Вот это кадры!

Липа мокрая и холодная, сухая, молящая о поливе, липа расцветающая и отцветающая, липа облетающая, липа обнаженная и липа просыпающаяся… О, это, вероятно, самое-самое начало весны, потому что она еще без листьев, и видны два вяхиря. Красивые птицы. Большие, блестящие, с белыми перьями – они самые, пожалуй, красивые среди голубей. Они сидят в кадре все время – вся липа в кадр не входит, но у них точно будет гнездо где-то наверху. Один из них держит в клюве большую ветку – большую для птицы, разумеется. Вяхирям присутствие других птиц не мешает – потому что они строят гнезда на самой верхушке дерева. Я знаю, как это бывает, несмотря на то что камера этого не сняла.

Голубица работает инспектором наблюдения, а он летает вокруг и укладывает веточки, и плетет, и вьет, вьет, как заведенный. А она устроилась себе удобненько, потом встает: вот тут нехорошо, поправь, старик… он снова носится, она снова проверяет: о’кей, теперь можешь меня иметь, вот ты постарался – я, пожалуйста, это ценю. И эти вяхири исчезают из кадра, там, наверху, и это тоже очень символично.

Я всегда знал, что я гений.

Благодаря липе.

И последний день – день смерти.

Я и не заметил, что произошло, а камера более чувствительна – она ухватила момент, в который в комнату вдруг ворвалось солнце.

Солнце впервые в жизни заходило в мою комнату – липы больше не было, и не было больше никаких преград для его лучей. И кадры оказались как будто высвеченные.

Я монтировал «Липу», наверно, год.

У меня получился часовой фильм, от которого дух захватывало и сердце замирало. У меня впереди было блестящее будущее.

За счет липы.

Это не мои слова – это я читал в рецензиях после фестиваля.

Попугаи

Я возвращаюсь по пробкам из Урсуса, от сломанного навигатора, с сотней в кармане.

Но сначала мне пришлось покружить по новому району, никто понятия не имел, где дом номер восемнадцать, а когда я нашел его, оказалось, что негде парковаться, потому что парковочные места только для жителей дома. И я должен был вылезать и с сумкой пиликать еще минимум полкилометра.

Теперь так принято, что люди хотят жить на охраняемых территорях. Цена охраняемого жилища гораздо выше: тем, кто в нем живет, кажется, что так они в большей безопасности.

Я приезжаю на десятый этаж, звоню.

Открывает милая дама.

– Вы должны были приехать раньше.

– Пробки, – говорю я виновато, несмотря на то что я должен был приехать с часу до двух, а сейчас без пятнадцати два. Но горький опыт научил меня тому, что с клиентом лучше не спорить.

Клиент всегда прав.

Всегда.

Дама проводит меня в комнату и показывает на столик. На столике лежит пульт.

– Это пульт. Он сломался, – говорит она.

Сломался. Сам решил сегодня с утра, что сломается, – и сломался. Вот так пульт.

Люди удивительные существа – они думают, что если соврут, то будет легче. Вот пульт, он сам, а я ни при чем.

Я беру его в руки – он липкий.

– Что-то пролилось?

– Да вы что! – дама обижена.

Я открываю панель. Обычный пульт: пластиковый, мягкие прорезиненные кнопочки, диоды, плата – никакой специальной философии.

И все залито каким-то липким свинством. Сладкий чай или, может, какой-нибудь сладкий коктейль.

Вынимаю, показываю.

– Да точно, ну что вы, точно никто ничего не проливал, слово даю!

Нет, конечно. Это пульт сам себе в серединку написал кока-колой. Так, как обычно и делают пульты после работы, тайком, перед телевизором. Чтобы тот не зазнавался.

Вытаскиваю резинки, плату достаточно будет протереть спиртом или бензином, остальное – под кран, мою, сушу, остается только подклеить кнопочки, это занимает несколько минут – и пульт совершенно здоров.

Сама работа не стоит выеденного яйца, но езды-то!

Я бы мог работать таксистом и неплохо зарабатывать – потому что езды обычно бывает больше, чем собственно работы.

– Семьдесят, – говорю я, цена довольно высокая, но ведь я ехал целый час, а возвращаться буду два, значит – почти бесплатно. Правда, новый пульт стоит пятьдесят, но они ведь не продаются в мясных магазинах, а магазинов с пультами рядом с домом обычно не бывает.

Она достает сотню и горячо меня благодарит, спасибо, спасибо, до свидания. Сумка на плечо, снова прогулка до машины, очень полезное занятие.

* * *

Возвращаюсь Иерусалимскими Аллеями, потому что пол-Урсуса раскопали, и попадаю в еще большее дерьмо. Я понятия не имел, что перед Лопушанской строят какой-то мост, он был в планах лет тридцать, и тут вдруг здрасьте-пожалуйста, ни с того ни с сего вздумали его вдруг строить. Причем на всякий случай сразу с двух сторон, как всегда в этой стране. Потрясающе!

Передо мной, куда хватает глаза, тянется длинная череда автомобилей с включенными стоп-сигналами. Аж красное все.

Последний раз я ездил тут с Мартой в Лесную Подкову. И разумеется, как обычно, на обочине валялись какие-то бетонные плиты, какие-то кучи земли высились, за годы своего существования обросшие сорняками и крапивой, но чтобы вот так вдруг взять – и начать работать?!!

У нас что, опять «Евро»?!!

* * *

Мы с Мартой ездили каждую вторую субботу месяца к ее друзьям, такая вот светская традиция, на приватные показы фильмов. У Адама с Сусанной, ее подругой по учебе, был гениальный дом, они его получили от предков – на собственном участке в три тысячи метров. Каждый месяц они приглашали нас, соседей из Подковы и еще одну пару из Миланувка, для того чтобы вместе посмотреть фильм, поделиться мнениями о нем, каждый раз кто-то из нас привозил фильм, который, по его мнению, стоило посмотреть.

И Адам опускал из-за балки белый экран, занимающий всю стену, дети, двое малышей трех и шести лет, отправлялись спать, хотя загнать их в постель с первого раза удавалось не всегда, мы гасили свет – и смотрели кино. Девушки всегда готовили
Страница 29 из 30

что-нибудь пожевать.

Поначалу я злился, потому что во время таких просмотров комментариев было больше, чем диалогов на экране, но потом я понял, что кино было только поводом, чтобы встретиться, – и дальше уже все было понятно.

С мая эти показы переносились на открытый воздух, и тогда мы сразу чувствовали себя словно в отпуске.

У Адама и Сусанны были такие отношения, о которых я всегда мечтал, не считая, разумеется, спиногрызов. У них было три собаки, причем нормальных – не таких, как Геракл, настоящих таких, которые полны чувства собственного достоинства и вообще не обращают на тебя никакого внимания и в присутствии которых не надо постоянно смотреть себе под ноги, чтобы случайно не раздавить недоразвитого ублюдка, такого, как Геракл. А еще у них было четыре кошки и какая-то африканская улитка размером с ладонь, которой женщины вечно восхищались, потому что она выделяла на пузе гиалуроновую кислоту.

И попугай у них был, он жил в огромной клетке на кухне – удивительный!

Этот попугай время от времени начинал болтать и заглушал все, что происходило на экране: он вдруг, ни с того ни с сего, говорил, например, «Добрый день!» – и все автоматически поворачивали головы в сторону двери, или неожиданно начинал гавкать – и тогда все собаки подключались к нему с оглушительным лаем. Он кашлял, как Адам, говорил голосом Марты «большое спасибо», а иногда верещал голосом Сусанны: «Адам, ты что, не видишь, что происходит?!»

Еще он иногда хихикал приглушенно, этот удивительный птах, клянусь, – хихикал и слегка измененным голосом Адама произносил: «Твою мать!» Вот слово даю – это «Твою мать!» в исполнении птицы однозначно содержало в себе приглушенное хихиканье Адама и неудавшуюся попытку изменить голос. Нетрудно было представить себе, как он наклоняется над клеткой и учит птицу ругаться. И каждый раз, когда попугай матерился, – Сусанна бросала на Адама выразительный гневный взгляд, словно пытаясь его испепелить.

У попугаев есть неприятная особенность: их можно научить чему угодно, он сам научится всему, чему захочет, – а вот отучить его уже не получится никогда.

И Сусанна, как настоящая женщина, вместо того чтобы смириться с фактом, которого уже нельзя изменить, до конца жизни будет удивляться и иметь претензии!

Попугаев я люблю, но завести себе не могу, потому что они живут слишком долго. Такие попугаи населяют Индию, Индонезию, юг Китая и Гавайские острова. Еще их можно встретить на Филиппинах. Такой тридцатисемисантиметровый попугай может не только подражать голосам людей и повторять целые фразы, но и имитировать голоса любых животных и пение птиц, и даже изображать свист чайника – причем мастерски.

Они всеядны, поэтому склонны к ожирению. Домашнему попугаю обязательно надо летать хотя бы по дому, и, нам на радость, Адам иногда выпускал его из клетки. А вообще с этими попугаями очень много хлопот, им нужна хорошая, большая клетка и разнообразное питание – как для дроздов: и яичко, и мяско мягенькое, и салатик, и шпинат, и овощи с рисом – не говоря уж о фруктах. А зимой изволь подать им фрукты из компота.

Так что эта игрушка не для нормальных людей.

Но Адам и его жена нормальными не были – со всеми этими своими птицами, собаками и котами, да еще и улиткой в придачу.

А я даже одну птицу завести себе позволить не могу – из-за своей занятости и образа жизни, потому что как представлю, что она, бедная, у меня, как в тюрьме, одна, сидела бы целыми днями, – сразу мысли такие прочь уходят.

Когда я был маленьким, отец как-то показал мне на пустой опушке, прямо у самой земли, в траве гнездо черного дрозда.

Дрозд вьет гнездо из каких-то бумажек, ошкурок, примятой травы и другого мусора, и работа эта просто невероятная. Они вьют гнезда в самых непредсказуемых местах – у них, наверно, нервы железные, ведь пани дроздиха сидит на яйцах до последнего и все это время прикидывается, что ее нет. И только если ситуация становится совсем уж драматичной и у нее не остается другого выбора – тогда она отлетает от гнезда и бросает яйца. Это гнездо в дальнем уголке поляны, где сегодня вырос отель, было хорошо укрыто и спрятано от чужих глаз – но все же недостаточно хорошо для того, чтобы его не обнаружил наглый и сильный мальчишка, для которого это гнездышко – малюсенькое, размером не больше человеческой пятки, – стало развлечением. Он ударил по нему палкой, прямо по середке, на месте убив и маму-дроздиху, и едва вылупившихся их яиц птенцов, – я видел это из окна. А когда он отошел, я побежал на улицу и увидел тот погром, который он учинил. А еще – одного птенца, который выжил.

Я принес его домой.

Отец слегка остудил мой запал стать этому птенцу родной матерью – он объяснил, что такого малыша надо кормить каждые пять минут и что даже при этом нет никакой гарантии, но я уперся и выкормил его все-таки. Мой воспитанник летал по всему дому, садился мне на голову и там же гадил – но я другого от него и не ждал.

А потом я его выпустил.

Он еще некоторое время прилетал ко мне на подоконник, но я его уже не докармливал, хотел, чтобы он стал вольной птицей.

Я оплакал расставание с ним, а на девятый мой день рождения мать подарила мне волнистого попугая, голубого, если я правильно помню. И мне его было так жалко, что когда родителей не было дома – я его выпускал из клетки и разрешал ему летать по дому, где вздумается. Я был, конечно, дурачок, потому что был уверен, что никто об этом не догадывается. Матушка не раз просила меня, чтобы я этого не делал, ей и так хватило хлопот с моим дроздом. Но она, разумеется, понимала, что я нарушаю ее запрет, потому что все шкафчики в кухне были обгажены – попугая ведь нельзя научить ходить в лоток. И книжки тоже были загажены, хотя я об этом понятия не имел, потому что попугаи гадят где хотят.

И однажды я решил выпустить его на волю, как моего дрозда. Было лето, на свет появились радостные маленькие птенчики, и я помню, словно это было вчера, как я попрощался с попугаем и широко открыл окно.

Я думал, что он не погибнет от голода, не замерзнет, сразу подружится с другими птицами, которые живут на липе, одним словом – я хотел дать ему все, что нужно вольной птице.

Но я не понимал, что он будет в этом птичьем мире чужаком, другим, не таким, как все, – а этого ни в каком мире не терпят.

Я все-таки надеюсь, что его приютили воробьи или еще какие-нибудь птички подобрее и что он хоть немножко, хоть иногда был счастлив.

За этого попугая я еще долго расплачивался.

Отец вызвал меня на ковер, то есть на кухню, сел передо мной и прочитал мне длинную лекцию относительно птиц: почему экзотические птицы живут в клетках и почему выпустить их на волю означает подписать им смертный приговор. Он старался объяснить мне, что мой попугай, может быть, вообще не имел понятия о том, что такое воля, потому что скорей всего вылупился из яйца уже в клетке, и что для него воля стала чем-то совсем другим, чем я себе воображал, – но я твердо стоял на своем.

С этого момента я и стал читать о птицах все, что попадалось мне на глаза. И это увлечение сохранилось и по сей день.

Птицы – абсолютно
Страница 30 из 30

свободные и самые необыкновенные создания на земле. И все, что они делают, имеет глубокий смысл. Если нам, людям, кажется, например, жестоким обычай аистов выкидывать из гнезда одного из своих птенцов, то это значит только, что мы ничего не знаем и не понимаем в их жизни. Потому что аисты таким образом не вредят своим детям – они их защищают.

Аист ведь умный, поэтому он иногда избавляется от своих яиц. Еще до того, как вылупятся птенцы, родители уже знают, кто из этих птенцов будет не таким, как надо. Орнитологи проводили исследования, в ходе которых подбирали эти выброшенные яйца и все-таки высиживали их. И из каждого такого яйца – из каждого без исключения! – вылуплялись больные птенцы. То есть аисты уже заранее знали, без всяких лабораторий и исследований, что у птенца будет какой-нибудь дефект, что птенец не выживет или не сможет летать, не выдержит перелета в теплые края, не сможет сам о себе позаботиться в жизни.

Птицы не мыслят нашими категориями, и тот, кто этого не понимает, просто глуп. Прикладывать наши мерки к чему-то, что не имеет к нам никакого отношения, бессмысленно и неправильно, нельзя навязывать нашу, чисто человеческую, мораль другому миру, не попытавшись даже понять его, не говоря уже о том, чтобы принять.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/katazhina-groholya/huston-u-nas-problema-2/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Сноски

1

Металлическая пластинка с изображением святого или гербом, которую рыцари носили на груди. (Прим. перев.)

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.