Режим чтения
Скачать книгу

Авантюристка читать онлайн - Кэрол Дуглас

Авантюристка

Кэрол Нельсон Дуглас

Шерлок Холмс. Свободные продолженияИрен Адлер #2

Ирен Адлер вышла замуж и оставила сцену, но не остепенилась: авантюрный характер вновь толкает ее на поиски приключений.

Кэрол Дуглас

Авантюристка

Carole Nelson Douglas

Adventuress

Издательство выражает благодарность литературному агентству Nova Litera SIA за содействие в приобретении прав

© 2013 by Carole Nelson Douglas

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2015

* * *

Посвящается покойной Бетти Роуни – чудесному писателю и лучшей подруге на свете

Для Шерлока Холмса она всегда оставалась «Этой Женщиной».

    А. Конан Дойл. Скандал в Богемии

Действующие лица

Ирен Адлер Нортон. Примадонна родом из Америки; впервые появляется в рассказе Артура Конан Дойла «Скандал в Богемии». Главное действующее лицо серии книг, начинающейся с романа «Доброй ночи, мистер Холмс!», признанного книгой года по версии «Нью-Йорк таймс». Единственная женщина, которой удалось перехитрить Шерлока Холмса.

Шерлок Холмс. Всемирно известный сыщик-консультант, прославившийся своими способностями в области дедукции.

Пенелопа (Нелл) Хаксли. Осиротевшая дочь английского приходского священника. Ирен встретила ее в Лондоне в 1881 году и спасла от нищеты. В прошлом – гувернантка и машинистка. Делила квартиру с Ирен, работала у Годфри. Сейчас проживает вместе с Годфри и Ирен в Париже.

Джон Уотсон. Доктор медицинских наук; служил военным врачом в Афганистане. Друг и спутник Шерлока Холмса.

Годфри Нортон. Британский адвокат, щеголь. Сразу после женитьбы сбежал с Ирен в Париж, спасаясь от Холмса и короля Богемии.

Вильгельм Готтсрейх Сигизмунд фон Ормштейн. Недавно взошедший на престол король Богемии. Хорош собой. Нанял Шерлока Холмса, желая заполучить компрометирующую фотографию, на которой запечатлен вместе с Ирен Адлер в то время, когда она была его любовницей. Судьба сведет их вновь в романе «Новый скандал в Богемии».

Инспектор Франсуа ле Виллар. Сыщик из Парижа. Поклонник Шерлока Холмса; автор перевода монографий Холмса на французский язык.

Сара Бернар. Всемирно известная французская актриса.

Оскар Уайльд. Друг Ирен Адлер; остряк, денди и знаток Лондона.

Брэм Стокер. Импресарио одного из лучших лондонских актеров Генри Ирвинга; начинающий писатель, получивший в дальнейшем известность как автор «Дракулы».

Прелюдия

Дозой делу не поможешь

Из дневников доктора Уотсона. Осень 1888 года

Шерлок Холмс стоял у окна, не сводя глаз с Бейкер-стрит. Его левая рука вяло свисала из расстегнутого рукава рубашки: знаменитый сыщик снова принимал кокаин. На моих глазах столь сильный и самоотверженный человек, готовый, как я сам мог не раз убедиться, взяться за расследование дела с жадностью гончей, напавшей на след, вонзал в вену тонкую серебряную иглу и добровольно сдавался в плен апатии. Конечно же, я, как врач и его близкий друг, не мог оставить это без внимания.

– Холмс! Вы, кажется, в предвкушении любопытного дела. – Я зашуршал газетой. – Вы вкололи себе семипроцентный раствор кокаина вовсе не от безделья, как это обычно бывает. Похоже, вас преследуют мрачные мысли.

Он медленно развернулся; в полуденной дымке, затуманившей оконное стекло, проступили очертания его высокого, чуть угловатого силуэта.

– Это вывод или вопрос, Уотсон?

– Я бы никогда не осмелился копаться в ваших чувствах, мой друг. Мне ясно одно: дел у вас немало, а вы не расстаетесь с иглой.

– Разве это преступление? – Холмс застегнул манжету и рухнул в обитое бархатом кресло, удостоив меня безмятежной улыбкой.

– Вовсе нет, – ответил я. – Не секрет, что кокаин, морфий, опиум, да и многие другие наркотики взрослый человек найдет в любой аптеке. Мои коллеги – и те не без греха. И все же, я должен вас предостеречь, пока пагубная привычка не переросла в зависимость.

– Да полно вам, Уотсон! – рассердился Холмс. – Вы ведь помните: мой ум нужно постоянно стимулировать, а по-настоящему интересные преступления в наше время большая редкость.

– А как же дело проституток, жестоко убитых в Уайтчепеле?

Холмс сверкнул глазами при упоминании громких преступлений, совсем недавно потрясших Лондон.

– Подобное зверство, Уотсон, – промолвил он, отбрасывая воспоминания о потрошителе из Уайтчепела, – похоже на шедевр преступной мысли не более чем ваши высокопарные описания моих расследований – на античную трагедию.

И тут Холмс устремил взор на книжный шкаф – хранилище памятных вещей, оставшихся от раскрытых им преступлений, – и пристально посмотрел на одну фотографию, поблескивающую в тусклых лучах солнца. У меня сразу возникла очередная догадка.

– Скажите, Холмс, – может, вам претит не отсутствие новых таинственных преступлений, а память об одном старом?

– Говорите проще, Уотсон. Сегодня я принял семипроцентный раствор кокаина – опиумное забытье мне не грозит.

– Ну хорошо. – Я сложил газету. – Тогда объясните мне вот что. Да, однажды вы спасли короля Богемии от авантюристки по имени Ирен Адлер. Но как случилось, что подобный пустяк занимает вас куда больше серийного убийства в Уайтчепеле?

Холмс с улыбкой посмотрел на прелестное изображение дамы, о которой шла речь:

– Специалист в области преступлений не станет тратить время на рассуждения о морали, Уотсон. Порой одно лишь официальное письмо, отправленное по неверному адресу, может погубить целую нацию. А кража редкой драгоценности нет-нет да и сорвется из-за невинных рождественских гусей, волею случая родившихся похожими друг на друга. Однажды, если помните, так и случилось.

Я кивнул; Холмс имел в виду дело о легендарном голубом карбункуле, украденном у графини Мортар. Карбункул нашли в зобе у гуся.

– Гусей вспороли лишь потому, что этого требовало расследование, а чистой воды зверство, каким бы жестоким оно ни было, никогда не привлечет моего внимания, ведь подобное происходит сплошь и рядом.

– Но посудите сами! – взмолился я. – Сколь многое человек, обладающий вашими талантами, мог бы сделать для того, чтобы избавить наше общество от чудовищных преступников! Вы сами знаете, что на полицию надеяться нельзя.

– Куда там. Но поймите, я не преследую цели достичь мира во всем мире. Я человек иного склада: ум мой необходимо постоянно подстегивать. Перед ним должна стоять серьезная проблема, а нередко и сильный соперник.

– Вот его-то вы и упустили, и притом дважды. – Я кивком указал на фотографию, намекая на железнодорожную катастрофу в Альпах, во время которой погибли Ирен Адлер и ее муж Годфри Нортон.

Холмс промолчал, уткнувшись подбородком в грудь. Своим орлиным профилем он напомнил мне Авраама Линкольна, меланхоличного американского президента, занимавшего сей высокий пост во времена кровавой Гражданской войны. Холмс поднял голову, и я с удивлением отметил, что в его взгляде промелькнул озорной огонек.

– Не обращайте внимания на мои придирки к вашим литературным стараниям, Уотсон! Факт очевиден: Ирен Адлер сбежала из Англии, прихватив с собой фотографию, на которой она запечатлена с королем Богемии. А вы
Страница 2 из 23

раздули из этого трагедию. Конечно, ведь ваша романтическая натура искренне верит, что обещание Ирен не предавать огласке весьма некоролевское поведение королевской особы вряд ли утешит разбитое сердце Вилли. А между тем он и не думал вести любовницу под венец, – продекламировал Холмс.

Я покачал головой.

– Что ж, Уотсон, – продолжил мой друг. – Подобная концовка – сладкая, но с ложкой дегтя – пришлась бы по вкусу Роберту Льюису Стивенсону, но вам и этого показалось мало! Вы утверждаете, что единственный в мире сыщик-консультант оказался во власти чар этой леди и он – то есть я – тоскует из-за ее отсутствия и мнимой гибели. Браво, Уотсон! Вам бы пьесы писать. Эту, например, озаглавьте «Элоиза[1 - Элоиза (ок. 1100–1164) – тайная супруга средневекового философа Пьера Абеляра, выдающаяся женщина, известная любовью к литературе и древним языкам. – Здесь и далее примеч. пер.] и Холмс».

– Смейтесь-смейтесь, но вам все-таки досадно, что этой женщине удалось вас перехитрить, – поддел я.

– В одном отношении король Богемии был прав: у нее железный характер. Признаюсь, мне понравилась наша схватка. Позволю, однако, заметить, что она окончилась вничью. Если Ирен и победила, то с весьма небольшим преимуществом. Кроме того, – длинными гибкими пальцами Холмс поднял с приставного столика тяжелую золотую табакерку тончайшей работы, – результаты расследования привели его величество в такой восторг, что он не только отблагодарил вашего покорного слугу золотом, но и прислал этот чудесный подарок. А нежные чувства, на которые вы намекаете, отнюдь не являются причиной моих попыток развеять тоску. Я склонен думать, что это у вас на уме одна лишь романтика. Не вы ли, между прочим, прятались у окна, тайком разглядывая мисс Морстен, после того как та нанесла нам визит?

– Откуда вы знаете, Холмс? Вы же тогда ушли вместе с ней.

– Я заметил вас с улицы, дружище. – Он продолжил, не давая мне возразить: – И, кроме того, дел у меня предостаточно. Посмотрите на мой стол. Сколько на нем писем! Некоторые из них прислал французский сыщик Франсуа ле Виллар. Я помогаю ему разрешить одно каверзное дело, связанное с завещанием[2 - Отсылка к повести А. Конан Дойла «Знак четырех».]. А он, в свою очередь, переводит мои скромные монографии на французский язык.

– О ваших расследованиях пишет кто-то еще? – ревниво поинтересовался я.

– Не переживайте, дружище. Никто, кроме вас. Вы, если можно так выразиться, единственный, чьему перу принадлежат рассказы о моей работе. Однако я и сам кое-что написал. Монографии по интересующим меня вопросам: описание ста сорока видов табачного пепла, методов изучения следов, товарных знаков ведущих шляпных мастеров, кодов тайного международного сообщества самых хитроумных преступников, загадочной истории карманных часов, которые откроют зоркому глазу куда больше, чем простой ход времени… Впрочем, Уотсон, я вас совсем утомил. Несомненно, я несу весь этот вздор лишь потому, – сыщик лукаво прищурился, – что в душе моей произошли необратимые изменения, а любовные страдания превратили меня в чудовищного бездельника, так что понятия не имею, за какое дело мне стоит взяться.

– Довольно, Холмс! – перебил я друга и снова уткнулся в газету, словно она могла уберечь меня от его безжалостных насмешек над моим воображением. Стоило хорошенько подумать, прежде чем заявлять, что знаменитый детектив способен на душевные муки, терзающие порой простых смертных.

Глава первая

Жизнь после смерти и прочие неприятности

Трагическая и преждевременная смерть моей подруги Ирен Адлер оказалась едва ли не самым серьезным препятствием в ее жизни.

Для человека ее склада, тонко чувствующего драму жизни, столь скоропостижная кончина обладала неким нежным, почти романтическим обаянием. Ирен с глубоким интересом изучала сообщения о собственной гибели, заполнившие лондонские, венские и пражские газеты, и не скрывала восторга, когда замечала, с каким почтением отзываются о ней газетчики.

– Послушай, что пишут в «Таймс», – призвала меня примадонна. – «…Вероятно, стала бы величайшим драматическим сопрано девятнадцатого века…», «…бархатистый тембр голоса, сравнимый с нежнейшим швейцарским шоколадом, достиг высшего мастерства в исполнении лирических романсов, основы традиций классического пения. Подобному тому, как божественный голос Сары Бернар оживляет произнесенное ее устами слово, глубокое сопрано почившей Ирен Адлер одухотворяло пропетый ею слог». Отчего же они так не писали, когда я была «жива»? – возмущалась Ирен. – «Вероятно»! Придумали тоже!

Поначалу мы, конечно, обрадовались – казалось, известие о гибели Ирен Адлер и ее жениха Годфри Нортона во время железнодорожной катастрофы в Альпах спасет нас от неловкого положения, хотя слухи эти были столь же сильно преувеличены, сколь и сообщение о смерти мистера Твена десять лет спустя[3 - Имеется в виду ошибочное сообщение о смерти американского писателя Марка Твена, опубликованное в «Нью-Йорк джорнал», в ответ на которое он произнес свою знаменитую фразу: «Слухи о моей смерти несколько преувеличены».]. Однако теперь, во второй половине 1888 года, они стали доставлять нам определенные неудобства.

Сразу же после всех наших приключений мы с Ирен и Годфри, чрезвычайно довольные собой, поселились на вилле в Нёйи-сюр-Сен, уютной деревушке близ Парижа. Счастливые молодожены пили шампанское – без меня, разумеется, ведь я не слишком одобряю спиртное (должна признать, что во Франции не очень-то принято хоть что-нибудь не одобрять – вот почему эта страна заслужила столь скверную репутацию).

Мы праздновали их союз, удавшийся побег из Лондона и, конечно же, победу Ирен – вопреки всем препонам, моей спасительнице удалось-таки сохранить фотографию, запечатлевшую ее с королем Богемии. Так что даже я порой баловала себя бокалом шампанского – в тишине, воцарявшейся всякий раз, когда кто-то упоминал имя нашего почтенного соперника, сыщика-консультанта, что проживал по адресу 221-б, Бейкер-стрит.

Мы праздновали и успех виртуозного расследования, проведенного подругой в поисках знаменитого Бриллиантового пояса Марии-Антуанетты – достающей до пола цепи из отборных бриллиантов, переданной на хранение в ювелирную мастерскую мистера Тиффани. Время от времени бриллианты один за другим всплывали в брошах и подвесках, украшающих самых состоятельных леди нашего времени, и даже в собачьих ошейниках – да-да, именно так: у богатых, как известно, свои причуды.

Ирен тоже оставила себе кое-что на память об утерянной королевским двором безделушке – бриллиант старинной французской огранки весом в двадцать пять карат, красовавшийся у нее на шее во время парадных выходов в свет.

Но в этом-то и заключалась трудность, как сказал однажды бард с берегов Эйвона – правда, при несколько иных обстоятельствах[4 - Отсылка к строчке из «Гамлета» У. Шекспира.]. Бриллиант обжигал шею Ирен, словно огненный символ не только триумфа, но и отчаяния: ведь весь мир уже похоронил ее, поверив газетным слухам, хотя в действительности Нортоны опоздали на роковой поезд. Злополучный некролог нанес
Страница 3 из 23

певческой карьере Ирен куда более серьезный удар, чем король Богемии, вынудивший ее покинуть Пражскую национальную оперу два года тому назад. Увы, мнимая смерть лишила примадонну и удовольствия с гордостью носить на сцене великолепный камень – камень, который она заслужила благодаря своему проницательному уму, а не получила в подарок от какого-нибудь знатного господина, в то время как прочие актрисы частенько добывают подобные трофеи в будуарах богачей и без зазрения совести щеголяют ими перед широкой публикой.

Запоздалые панегирики исполнительскому искусству Ирен, заполнившие мировую прессу, уже ничего для нее не значили. Даже набеги на модные салоны Ворта и других кутюрье не могли утешить несчастную, ведь она потеряла не просто призвание и славу – она потеряла саму себя. Поначалу моя подруга бросилась скупать платья, туфли и шляпы с тем неистовством, что сопровождает чувство долгожданной свободы и богатства, о котором можно было только мечтать в то время, когда я, Пенелопа, осиротевшая дочь приходского священника, жила вместе с ней в скромной лондонской квартире в районе Сефрен-Хилл.

Однако чудесным платьям – увы! – не суждено было увидеть огней рампы. Во французском обществе к моей подруге обращались «мадам Нортон». Никто не знал, что под образом никому не известной жены английского юриста, переведенного в Париж по долгу службы, скрывается Ирен Адлер, примадонна родом из Америки, чей прекрасный голос и удивительная красота принесли ей всемирную славу и вызывали всеобщий восторг. А если бы кто-то и узнал в ней знаменитую певицу, моя подруга, несомненно, убедительно доказала бы, что это ошибка, тем самым навсегда расставшись со своим великим прошлым.

Что же касается ее хваленого дара к раскрытию загадочных преступлений, его Ирен тоже оставила далеко позади вместе с Сефрен-Хилл и Бейкер-стрит.

Ирен Адлер – моя подруга и прежняя соседка по комнате, некогда оперная примадонна и актриса, успевшая побывать и сыщиком-любителем, – имела все, к чему стремится тридцатилетняя женщина: красивого и верного мужа; деньги, которых хватало на безбедную жизнь; неувядающую красоту и наряды, призванные эту красоту подчеркнуть… Короче говоря, у бедняжки оставалась целая куча времени, чтобы занять чем-то полезным свои прекрасные руки, столь искусно играющие на рояле, – и ровным счетом ни одного ст?оящего дела.

Порой даже мнимая смерть причиняет острую боль.

Глава вторая

Притворщицы

– Ирен, ты спятила?

Подруга доставала из гардероба шали, туфли, брюки и разбрасывала их по всей спальне.

– Спятила? – Раскрасневшаяся Ирен оторвалась от своих трудов. – И не говори! Как мне вообще взбрело в голову накупить столько одежды? Никак не могу отыскать одной вещицы.

Она вновь зарылась в груду тесемок и корсетных лент, напомнив мне нашего черного кота Люцифера – тот столь же усердно атакует ковер, обустраивая себе уютное спальное местечко. Не успела я подумать о нашем питомце, а он уже тут как тут – ловит когтями разлетающуюся в разные стороны тесьму.

– Ирен, умоляю! Calmez-vous, s’il-vous-plait[5 - Успокойся, пожалуйста (фр.).].

Она тотчас обратила на меня внимание, что случалось всякий раз, стоило мне только заговорить по-французски, – должно быть, из-за моего ужасного акцента.

– А вот и не успокоюсь! И твой французский мне в этом уж точно не поможет, Пенелопа. Он, знаешь ли, еще больше выводит меня из себя! Да где же они, черт их дери? Когда они мне так нужны!

Я решила помочь подруге и принялась чистить отвергнутые ею вещи. Несчастный кот устроился на обюссонском ковре, где, словно по чистой водной глади, плясали блики полуденного солнца.

– Немедленно перестань! Ты же не горничная! – запротестовала Ирен с несвойственным ей снобизмом.

– Все лучше, чем сидеть сложа руки, – тихо промолвила я.

– Прости. – Подруга на мгновение закрыла лицо руками, словно раскаиваясь, затем украдкой взглянула на меня сквозь пальцы. Ее грустные янтарно-карие глаза молили о прощении. – Сегодня я обедала с Сарой Бернар и…

– С Сарой Бернар!

– Ты говоришь так, словно речь о маркизе де Саде, – улыбнулась Ирен. – Она ведь всего лишь актриса.

– Но она позорит свою благородную профессию! И как ты только общаешься с подобной особой? Знаешь, ведь у нее были десятки любовников, причем кое-кто – всего на одну ночь! Она тебя недостойна!

Глаза Ирен сверкнули – да так ослепительно, что даже софиты обратились бы в пепел, будь она в эту минуту на сцене.

– Сара – блестящая актриса. У нас много общего. За обедом мы беседовали, так сказать, на профессиональные темы – обсуждали вокальное мастерство. Ведь она произносит слова столь же чисто, сколь я беру фа-диез. Она просто чудо, само совершенство!

– Как же ты познакомилась с этой куртизанкой?

– Я ей представилась… – раздраженно покрутила головой Ирен. – И мы сразу нашли общий язык.

– Как же, представилась! Ты ведь не можешь открыть свое настоящее имя.

– Я назвалась мадам Нортон, американской певицей, и призналась, что являюсь страстной поклонницей мадемуазель Бернар. Ну не дуйся, Нелл! Все это чистая правда.

– Надеюсь, кроме того, что ты ее поклонница. Уму непостижимо! Сперва ты благоразумно сочла, что певческий дар еще не повод становиться легкой добычей для мужчин, а теперь вот удостаиваешь вниманием сию ужасную женщину!

– Прежде всего, Сара – артистка, а значит, она вправе поступать с мужчинами так, как ей заблагорассудится. Лишь ей одной из актрис «Комеди франсэз» удалось создать собственную труппу и объездить весь мир. В ней кроется великая сила. Быть может, она полагает, что тесная связь с одним мужчиной погубит ее карьеру. Отдаваясь многим, она не посвящает себя ни одному. А коль скоро мы об этом заговорили, мужчины порой сами во всем виноваты.

– Ирен!.. – Я почти лишилась дара речи, так что едва вымолвила ее имя.

Тем временем Люцифер нежился на солнце, наблюдая за нами спокойным, оценивающим взглядом распутника – роль, которую он, несомненно, с блеском исполнял во время своих ночных похождений. Я поежилась при мысли об участи благовоспитанных кошечек Нёйи-сюр-Сен.

Ирен погладила меня по руке:

– Успокойся, дорогая. Годфри не о чем волноваться. Даже заурядный брак превратится в сказку, когда рядом такой необыкновенный мужчина. Но я сужу Сару Бернар исключительно по ее собственным критериям. Помнишь, что король Богемии сказал обо мне Шерлоку Холмсу? Что у меня «железный характер». У Сары он тоже из железа, да к тому же закаленного! Потому-то я и ищу сейчас старые сапоги. Сегодня вечером у нас с Бернар тайное свидание на бульварах.

Наконец Ирен с облегчением вздохнула, вызволив злополучные сапоги и несколько саржевых мужских костюмов из дремучих дебрей гардероба.

– Мрачновато для развеселого Парижа, – посетовала подруга. – Наверное, чтобы сойти за денди, стоило бы поискать театральный костюм, но только не слишком женственный – иначе из нашей славной затеи ничего не выйдет.

Ирен прижала потрепанные вещицы к груди и блаженно улыбнулась, лишь только бархат и саржа коснулись ее кожи.

– Так что же, вы с этой особой сегодня
Страница 4 из 23

вечером переоденетесь в мужчин? – удивилась я.

– Безусловно!

Ирен схватила щетку и принялась чистить сюртук. Пыль попала в глаза Люциферу; мой любимец тотчас заморгал и поспешил удалиться. Я чихнула.

– Ох, Нелл! Ты даже чихаешь неодобрительно. Ну что нам мешает немного расслабиться? Сара пока еще не привыкла появляться на публике в образе мужчины. А ей это совершенно необходимо, ведь она актриса. Кроме того, приличных женщин не слишком-то жалуют в модных парижских кафе, а мне не терпится пообщаться с местными острословами.

Что мне оставалось? Ирен была себе на уме – и это еще мягко сказано. В четыре часа, перевоплотившись в английского джентльмена, она вышла из дому, оставив Годфри записку, что вернется к девяти.

Уже выйдя за двери, примадонна вдруг принялась паясничать: она залихватски поправляла блестящий цилиндр и размахивала тростью, а в глазах ее плясал озорной огонек. Тем временем к парадному подъезду подъехал кучер и осведомился, куда отвезти «месье».

– Прямиком к черту, – чуть слышно проговорила я, провожая взглядом Ирен, которая уселась в открытое ландо, как любой другой молодой джентльмен.

Годфри вернулся в шесть часов. Я отметила, что выглядит он не менее изящно, чем переодетая Ирен; внешность его светилась истинно мужским благородством, которому сегодня подражала моя подруга.

Довольно высокого роста, с черными как смоль волосами, Годфри Нортон мог похвастаться образцовыми манерами и ясным умом. Из-за правильных черт лица и безукоризненной опрятности его часто считали щеголем; мое же сердце он покорил мудростью и добротой, что сквозила в его серых глазах. Потеряв отца, я осталась одна-одинешенька, и если я и мечтала о старшем брате, лучшей кандидатуры, чем Годфри, было не найти.

Он оставил шляпу и трость в прихожей и заглянул в музыкальную комнату, где стоял раскрытый рояль. Иногда Ирен часами напролет терзала потертые клавиши из слоновой кости, исполняя печальные сонаты Грига.

– Как прошел день? – спросила я у Годфри с сестринским почтением.

– Мне посчастливилось завести несколько новых знакомств во Французской академии. Похоже, Парижу требуется юрист, осведомленный в области британского права. Особенно в той его отрасли, что связана со сценическим искусством.

– Лучше тебя с этой работой никто не справится, ведь ты замечательно владеешь французским языком.

– Ах, если б я столь же замечательно владел французским правом! – засмеялся Годфри и картинно закатил глаза, как это принято у французов. – Не зря же Мольер сатирически отзывался о нашем поприще, назвав его хитросплетением древних обычаев и поправок, которые то вносятся, то отменяются в зависимости от революционных настроений… и непосредственных интересов властей.

Он осмотрелся и остановил взгляд на гадком попугае по кличке Казанова, щелкавшем семечки в клетке, что стояла у окна; затем на Люцифере – тот прятался за жилищем попугая, лелея весьма определенные надежды; на Софи, нашей дюжей служанке, несшей поднос с чаем. Наконец Годфри снова повернулся ко мне с безмолвным вопросом.

– Она ушла. – Я протянула ему записку Ирен.

– Вот как? Ну не к портнихе же, в столь поздний час!

– И уж точно не к парикмахеру. Боюсь, на сей раз путь ее лежит… к костюмеру.

– Ирен хочет вернуться на сцену? – удивился Годфри. – Впрочем, почему бы и нет? Скажем, под псевдонимом. Благодаря интенсивным занятиям она прекрасно говорит по-французски.

Казалось, он был несказанно рад – в голосе его звучало такое облегчение, что мне очень не хотелось лишать его наивных иллюзий. И все же пришлось.

– С ней Сара Бернар! – выпалила я.

Годфри и глазом не моргнул:

– Что ж, достойная подруга для начинающей актрисы иностранного происхождения.

– Они гуляют по бульварам. В мужских костюмах. Вместе!

– Понятно. Пишет, что вернется к девяти. – Годфри сложил записку и взял предложенную мной чашку чая, хотя я так разволновалась, что забыла добавить сахар.

– Что же, тебя это совсем не удивляет? – возмутилась я.

– С чего бы? Во время нашей второй встречи на ней был именно такой наряд! Я до сих пор с упоением вспоминаю, как она сняла хомбург[6 - Фетровая мужская шляпа с высоко загнутыми полями.] и на плечи хлынул водопад чудесных каштановых волос.

– А я – с ужасом! – призналась я. – Я-то в то время уже работала у тебя машинисткой, а с Ирен ты знаком практически не был. Если не считать той ссоры, что произошла между вами, когда ты увидел ее в первый раз. Откуда тебе было знать, что она способна изменить внешность и одежду столь радикально! Помню, я и представить боялась, чт?о ты скажешь о ее смелом перевоплощении, хотя, конечно, оно было ей необходимо, чтобы спастись от короля Богемии и его агентов.

Годфри улыбнулся с таким видом, будто и впрямь был моим старшим братом. Признаться, порой это меня раздражало и в то же время успокаивало.

– Дорогая моя Нелл, прости, что не признался тебе, какое впечатление произвела на меня Ирен, показав свое истинное лицо. Должны же и мы с ней иметь кое-какие секреты.

– Я… Конечно! – смутилась я. – Разумеется, я не должна вмешиваться в вашу личную жизнь, то есть в дела семейные… э-э-э… в ваши интимные… – Что бы я ни говорила, звучало ужасно бестактно.

Годфри засмеялся и отхлебнул несладкого чая:

– Ну не может Ирен жить без приключений! Ни брак, ни смена обстановки не исправят ее натуры. Но я рад, что она наконец выходит в парижский свет. Мне-то ничего не стоит начать новую жизнь в другой стране, ведь я и на родине человек непубличный. Я могу работать в Париже и даже ездить в Англию, не раскрывая своего имени. Ирен же… – нахмурившись, Годфри помешал серебряной ложечкой отсутствующий сахар, – ради нашего брака пожертвовала многим: уехала из Лондона, потеряла карьеру и даже свое призвание.

– И сделала бы это еще тысячу раз! – вскричала я, стараясь убедить Годфри, что нынешние проделки моей подруги не связаны с их отношениями. – Вот если бы…

– Продолжай, Нелл. Не бойся. Ты ведь знаешь, я рассчитываю на твою искренность.

Я залилась краской:

– Честно говоря, я не уверена, стоит ли Ирен возвращаться на сцену. В парижском театре царят зависть и разврат – да похуже, чем в Лондоне. Приличной замужней женщине…

– По-моему, Ирен уже предупредила нас, что этот титул ей не светит.

– Она и тебе это заявила?

– Именно так, и я совсем не возражаю. Под маской приличия нередко скрывается уродство лицемерия, Нелл. Пусть Ирен остается такой, какая она есть, – это ничуть не помешает ей заслужить уважение тех, к чьему мнению действительно стоит прислушаться.

– Тогда, возможно, тебя заинтересует моя идея.

– Какая же?

– Поспрашивай новых знакомых, нет ли для Ирен какой-нибудь работы… вроде той, которой она занималась в Лондоне.

– Ты хочешь, чтобы Ирен вернулась к расследованиям? Что ж, мысль неплохая. Однако ей предстоит столкнуться с французскими законами, да к тому же с языковым барьером. Поверь, и то и другое – сомнительное удовольствие. Взять, к примеру, французское право. Наследства, финансы, титулы, завещания… Боюсь, Ирен вряд ли светит что-либо поинтереснее
Страница 5 из 23

поисков какого-нибудь пропавшего наследника. Возиться с подобной чепухой – и это после того, как она отыскала Бриллиантовый пояс казненной королевы и сбежала от жаждущего возмездия монарха!

– И все же! – настаивала я. – Полезное занятие ей не повредит.

– Нелл, ты меня удивляешь. – Годфри наконец допил чай, оставив без внимания мою забывчивость относительно сахара. – Я-то думал, ты не слишком одобряешь страсть Ирен к раскрытию преступлений.

– Я много чего не одобряю, но кто же станет меня слушать? – резонно возразила я. – А больше всего на свете меня раздражает безделье – вечно от него одни неприятности.

– Может, Сара Бернар втянет ее в какую-нибудь авантюру, – замечтался Годфри. – Ведь моя дорогая супруга любопытна как кошка. Ей ни за что не устоять перед запертой дверью или, скажем, зарытым в землю мертвецом.

При упоминании кошек я, конечно, сразу взглянула на Люцифера – точнее, на его торчащие из-за чайного столика усы в мелких капельках сливок.

Вечером вернулась Ирен, стуча каблуками по шиферной плитке пола. Щеки моей подруги горели от вечернего ветра, а в бледных губах была зажата черная сигарета. Ирен рухнула в кресло и протянула ноги к растопленному Софи камину.

– Как весело! – Примадонна принялась в мельчайших подробностях рассказывать о своих похождениях с Сарой Бернар. Спустя несколько минут она вскочила и начала изображать худую как спичка Сару, грациозно расхаживающую среди парижских денди. Ирен тоже не осталась без мужского внимания: после того как ей особенно удалась очередная острота, один из местных модников вызвал ее на дуэль, оскорбленный тем, что кто-то посмел соперничать с его колким языком.

– Дуэль! Ну это уж слишком, – простонала я.

Ирен взмахнула тростью, словно шпагой:

– Напротив, чудесный актерский опыт! Нам, женщинам, никогда не достаются роли храбрецов, – Ирен сделала резкий выпад «клинком» в сторону каминной кочерги, – даже когда мы играем мужчин. Может, Сара будет моим секундантом? Не волнуйся ты так, Нелл! Знаешь, все без исключения бульварные остряки – жалкие трусы! Нельзя же днями и ночами хлестать абсент, рассыпая направо и налево шуточки, словно зерно голубям, и при этом хладнокровно сражаться на дуэли!

Я поморщилась, а подруга вновь опустилась в кресло:

– Нет, дуэли мне не по душе. Боюсь, бульварные остряки – тоже. Пустые, надменные, глупые модники! Накупили моноклей и рассматривают в них самое себя, не замечая, что происходит вокруг! – Она закинула ногу на ногу, отчего из-под брюк показались короткие гетры. – А ты чем сегодня занимался? – обратилась она к Годфри.

– Скучал по тебе, – ласково промолвил он.

Ирен засмеялась и запустила пальцы в распущенные пряди. И тут супруги посмотрели друг на друга с такой нежностью, что я извинилась и поспешно удалилась в музыкальную комнату.

Полтора часа спустя мы сели ужинать; наша дива сияла в одном из парижских платьев с открытыми плечами. От возбуждения она даже разрумянилась – впрочем, причиной тому был один лишь час, проведенный наедине с Годфри Нортоном, а вовсе не целый день на публике в обществе Сары Бернар. И слава богу!

Глава третья

Страшный улов

Пока наш экзотичный цветок по имени Ирен Адлер, ныне мадам Нортон, сокрушался из-за смены теплицы, я, робкая фиалка, увядала день за днем.

Признаться, я не чувствовала себя всеми забытой и никому не нужной с того самого дня, как меня без всякого на то основания уволили с работы в 1881 году. Ирен подобрала меня, в ту пору еще совсем юную, терзаемую голодом и тревогой, на улице, рядом с кондитерской «Уилсонз», и взяла под свое янтарно-коричневое шелковое крыло. Вскоре из тогдашней маленькой глупышки выросла взрослая самостоятельная женщина, работавшая до поры до времени машинисткой в адвокатской ассоциации Иннер-Темпл.

Ирен, конечно, настаивала на том, что деньги, вырученные от продажи Бриллиантового пояса Марии-Антуанетты ювелиру Чарльзу Льюису Тиффани, следует разделить на троих. Но мы с Годфри были убеждены: богатство по праву принадлежит лишь ей одной. Годфри, по крайней мере, мог претендовать на драгоценности, оставшиеся после смерти его неоплаканного отца (Джон Нортон по прозвищу Блэкджек был таким отъявленным негодяем, что обобрал даже жену с сыновьями).

У меня же не было ничего, кроме щедрости подруги. Я не привыкла полагаться на чужую доброту, и оттого мне все больше претило собственное безделье.

Увы, требовалось время, чтобы хоть как-то поправить сие незавидное положение. Я, конечно, умела писать и читать по-французски, но произношение мое оставляло желать лучшего: я завидовала даже визгливому Казанове, то и дело цитировавшему непристойные строки Бодлера с чистым парижским выговором.

Кому нужна машинистка, которой требуется переводчик?

В Иль-де-Франс[7 - Парижский регион; историческая область Франции, включающая Париж и его ближайшие пригороды.] мне было ничуть не лучше, чем на переполненных улицах Лондона. Меня отпугивали незнакомые места, чужой язык, и я с тревогой думала о том, что вновь осталась одна.

Когда-то между мной и Ирен установилась прочная душевная связь, и я осталась жить с подругой, чувствуя, что нужна ей. Теперь же у меня появилась соперница – рыжая пародия на актрису, которая душила почитателей в своих объятиях, будто одна из тех гигантских змей, что жили в ее роскошных апартаментах на бульваре Перейр.

Я, конечно, не спешила делиться своими страхами с четой Нортонов. Быть может, такова участь старых дев: они привыкают к тому, что никому не нужны, и молча переживают свои страдания.

И все же я лелеяла надежду, что скоро наша примадонна остынет к Саре Бернар. Они слишком отличались друг от друга, и эксцентричность мадам Сары не могла соперничать с природным обаянием Ирен.

– В последнее время ты только и делаешь, что сидишь взаперти, прямо как Казанова! – отметила подруга за завтраком.

Годфри ушел на весь день, оставив нас одних.

– В Нёйи смотреть не на что, – отрезала я.

– Так поехали в Париж! – Взмахом руки Ирен чуть было не опрокинула чашку с омерзительным черным кофе, который так любят американцы. После того как примадонна разбогатела, выяснилось, что пристрастие к табаку не единственный ее порок.

– В Париж надо ехать на целый день, – резонно возразила я. – Да и что толку рисковать собой в этом безумном городе – и это с моим-то французским!

– Значит, Казанова будет твоим переводчиком. – Ирен поднялась, чтобы скормить прожорливой птице последний круассан.

– О боже! Ни за что! Боюсь себе представить, что будет, если француженка услышит его гнусные вирши…

– Поверь, она тотчас повторит их вслед за ним. В отличие от Лондона, Париж – город свежий, изобретательный, изысканный…

– И распущенный, – закончила я.

– Дерзкий, – парировала Ирен. В глазах ее горел вызов. – Что ты хотела бы посмотреть в Париже? Скажи, и сразу поедем.

– Точно не Монмартр.

– Ну конечно. Слишком уж он… богемный.

– Разумеется. И не бульвары, даже при свете дня!

– Естественно. Ведь они чересчур… бодлеровские.

– Нотр-Дам я и так видела.

– Ну его! Чрезмерно…
Страница 6 из 23

романский.

– Знаешь, где я действительно хочу побывать?

– А разве что-то осталось? – проворковала Ирен гадкому попугаю, чмокнув его в гигантский желтый клюв.

– Птичка-птичка-птичка! – проскрипел Казанова.

– Bel oiseau, bel oiseau[8 - Важная птица (фр.).], – пропела Ирен.

Казанова задрал клюв и с возмутительным успехом повторил фразу.

– Я бы хотела прогуляться по левому берегу Сены, – призналась я.

– Неужели! Но, Нелл, он еще более богемен, чем Монмартр и бульвары, вместе взятые!

– Говорят, неподалеку от Нотр-Дама книготорговцы раскинули палатки. Я не прочь приобрести пару антикварных изданий.

– Разумеется, Библии, – подмигнула Ирен.

– Мне хорошо известно, что по-французски Библия созвучна с библиотекой. Очень уж хочется прочесть эту «библиотеку» от корки до корки!

– А «безделушка» по-французски «bibelot». Может, после похода за книгами прогуляемся по рю де-ля-Пэ[9 - На рю де-ля-Пэ (улице Мира) располагались самые модные магазины и ателье.]?

– Договорились! – согласилась я.

Что ж, придется пройтись с Ирен по модным магазинам, иначе она в жизни не станет копаться со мной в пыльных фолиантах, – благоразумно решила я, и мы отправились в путь.

В тот августовский день осень еще не спешила вступать в свои права. Над безмятежным Парижем раскинулось чистое бирюзово-голубое небо, многие парижане отдыхали за городом, а башни собора Парижской Богоматери отражались в Сене причудливыми изгибами, как если бы их вздумалось нарисовать кому-то из этих безумных импрессионистов.

Мы неспешно прогуливались вдоль левого берега Сены, попутно заглядывая к антикварам, торговавшим предметами книжной старины. Казалось, все без исключения покупатели носили длинные плащи, уродливые шляпы и чересчур короткие панталоны. Несмотря на сию малоприятную компанию, я вся погрузилась в книги. Мои жадные пальцы (которые, между прочим, были куда чище, чем у остальных библиофилов) вскоре покрылись позолотой, сыпавшейся со страниц роскошных фолиантов. Я будто снова превратилась в девчонку, что изучает в подвале сокровища, хранящиеся в сундуках шропширского приходского священника. Ирен следовала за мной по пятам, словно няня, во всем потакающая своему чаду. Порой и она останавливалась у палатки, заприметив мемуары какой-нибудь знаменитой актрисы.

Я, конечно, понимала, что Ирен затеяла эту прогулку лишь затем, чтобы меня подбодрить. Оторвавшись наконец от пристального изучения Библии Дуэ-Реймс[10 - Один из переводов Библии на английский язык, датируется 1609–1610 годами.] – несомненно, чересчур романской: строка из Евангелия от Матфея «блаженны кроткие» была переведена как «блаженны учтивые», – я оглянулась, чтобы отпустить Ирен на презренную «ярмарку тщеславия», и с удивлением обнаружила, что подруга исчезла.

Я тотчас вновь повернулась к книгам, чувствуя, что меня вот-вот охватит паника. Как же я узнаю у доисторических книготорговцев – да к тому же беззубых и наверняка шепелявых, – куда подевалась моя спутница?

– Господи! – простонала я, пытаясь успокоить себя английской речью, пусть даже из собственных уст.

Я беспомощно озиралась по сторонам. По дорожке, примыкающей к реке, шел какой-то странный тип, но нигде не было видно красной фетровой шляпы с малиновым страусовым пером.

Ох, как же мне описать наряд примадонны на ломаном французском? Я совсем растерялась. В голову приходило лишь «la plume de ma tante»[11 - Перо моей тетушки (фр.).], но чего добьешься столь невразумительным описанием?

Я заранее сняла лайковые перчатки, чтобы не испачкать их пыльными книгами, и теперь, обхватив лицо ладонями, почувствовала, как мои ледяные пальцы коснулись горячих щек. Развернувшись, я собралась было прокричать имя подруги, как вдруг – о чудо! – у реки замаячила до боли знакомая шляпка. Я тотчас кинулась искать спуск к воде.

Примадонна стояла на выложенной камнем набережной у раскатистых волн Сены.

– Ирен! – позвала я.

Она бросила на меня оживленный взгляд. В последнее время мне не часто доводилось видеть ее столь возбужденной – за исключением, пожалуй, тех минут, что она проводила с Годфри.

– Скорее спускайся, Нелл! – бодро скомандовала подруга. – Осторожнее, не споткнись! Рыбаки что-то нашли в реке.

Мой пыл поугас.

– Наверное, дохлую рыбу?

Ирен вытянула шею, словно зевака из Ист-Энда:

– Что ты! Похоже, дело куда серьезнее, чем тебе кажется. Скорей же, Нелл, а не то все пропустим! Полагаю, это труп.

– Ирен, поднимайся ко мне! – взмолилась я. – Постой… Не смей ходить к этим грубиянам без меня!

Добежав до лестницы, я стремглав бросилась вниз, поскальзываясь на неровных ступенях, в направлении мужчин, столпившихся на длинной набережной.

Ближе к воде в нос мне ударил смрад, источаемый живописной Сеной. Я глубоко вдохнула и зажала нос пальцами.

– Ирен-н-н! Ирен-н-н! – гнусавила я на бегу, будто простуженный ребенок. – Я иду, иду! Подожди мен-н-ня!

Она не стала меня дожидаться, но, к счастью, вовремя остановилась – еще чуть-чуть, и ее кожаные сапоги коснулись бы лижущих камни волн.

Рыбаки склонились над неким предметом, напоминавшим спутанную рыболовную сеть. Дышалось мне уже легче, но ноздрей я не разжимала. Что же они там нашли? Наверное, какое-нибудь бревно, выброшенное волнами на берег. И вдруг рыбаки расступились, и моему взору предстало мертвенно-бледное тело, скрючившееся на мокрой мостовой.

Я выросла в доме священника, а потому в детстве не раз видела, как умерших готовят к погребению. Похороны случались не реже крестин – удивительно, сколь тесно в нашем маленьком приходе переплетались жизнь и смерть. Но смерть в воде парадоксальным образом напоминала обряд крещения: в последних мучительных минутах жизни утопленника, словно в кривом зеркале, отражались ласковые объятия волн, которые Церковь раскрывает каждой новой душе, готовящейся войти в мир. Подобное финальное смертоносное «крещение» всегда казалось мне невероятным кощунством.

Рыбаки что-то гундосили на своем гортанном французском – вот вам и «язык любви». Мужчина, одетый в темно-синюю куртку и рыбацкий свитер, поднялся, закончив осматривать труп, и смерил нас подозрительным взглядом. Жестом столь же резким, сколь его говор, он велел нам уйти. Я покорно развернулась, обрадовавшись возможности поскорее сбежать, но не тут-то было: Ирен подбоченилась, ее аристократическое обаяние вмиг улетучилось, а в голосе зазвучали горловые французские нотки. На моих глазах примадонна превратилась в дерзкую субретку, заговорив с несвойственной ей фамильярностью, всегда поражавшей меня в парижанах.

– Ах, месье! – защебетала она по-французски. Последовала тирада, полная увещеваний, угроз и даже заигрываний. Сам римский рыбак[12 - Имеется в виду папа римский; одна из его регалий – кольцо рыбака – символизирует его священную связь с апостолом Петром, который был рыбаком.] едва ли отказал бы очаровательной шалунье, представшей передо мной во всей красе. Свою речь Ирен сопровождала столь же энергичными жестами: указывала на покойника и противоположный берег, возводила руки к муаровым небесам и даже захлопала в ладоши, когда один из ответов особенно
Страница 7 из 23

пришелся ей по душе.

Рыбаки могли с тем же успехом попытаться отмолчаться в День Страшного суда: Ирен беспощадно выпытала у них все интересующие ее подробности. Под конец двое мужчин даже вызвались составить нам компанию и, придерживая нас под локоток грубыми руками, от которых несло рыбой, проводили до дороги в город.

– М-м-мерси, м-м-месье, – прогнусавила я, когда наши компаньоны откланялись.

Ирен радостно вдохнула свежий воздух и потерла костяшки пальцев, словно готовилась сесть за рояль. Жаль, что столь приятное и безобидное занятие не входило в ее планы.

– Я должна поехать в парижский морг, – заявила подруга.

– В морг! Тебе что, одного покойника мало?

– Знаешь, Нелл, с зажатым носом ты говоришь по-французски гораздо лучше. Я это заметила, когда ты благодарила рыбаков. Попрактикуйся – подобные упражнения делают певцы. И все-таки, как же нам попасть в морг? Парижские власти едва ли позволят английским леди разглядывать чьи-то останки.

– Ты – американ-н-нка, – рассердилась я, забыв разжать нос. – А я – англичанка, и ни за что туда не пойду.

– Но ты просто обязана! Кто же еще поможет мне в опознании? Хотя, боюсь, ты стояла слишком далеко от места преступления: вряд ли кто-то поверит твоим показаниям.

– Какое опознание, какие показания? Я все видела. На набережной лежало тело фран-н-нцузского рыбака.

– Нет-нет. Тело-то было, но точно не француза. И вряд ли рыбака, хотя одет он был прескверно.

– Ирен-н-н, я лишь хотела прогуляться за кн-н-нигами. И вовсе не собиралась глядеть на покойника, а потом тащиться за ним в морг.

– Но ты его не видела! Иначе не стала бы спорить с тем, что мы должны провести более детальный осмотр. Однажды мы уже сталкивались с похожим мертвецом.

– Мы? Сталкивались? Когда? Ирен-н-н, когда это мы раньше видели мертвеца?

Она пристально посмотрела на каштаны, затенявшие нам дорогу. На набережной рыбаки возились с телом; позади, в книжных палатках, слышался шелест старых страниц.

– В Лондоне, в Челси. По-моему, было это в сентябре тысяча восемьсот восемьдесят второго года, хотя я предпочла бы обратиться к твоим дневникам за более точной датой. Несчастный утонул в Темзе, поэтому с него все еще стекала речная вода, когда он мирно покоился на обеденном столе Брэма Стокера.

Глава четвертая

Из дневников дочери приходского священника

Флоренс Стокер считалась дивной красавицей, но по сравнению с моей подругой Ирен Адлер она была не более чем симпатичной.

И та, и другая блистали уверенностью в себе, которой красота наделяет своих обладательниц, однако во взгляде Флоренс Стокер читалась скорее самоуглубленность, чем проницательный ум. Ее тонкие брови, воспетые живописцем Эдуардом Бёрн-Джонсом и поэтом Оскаром Уайльдом, было не под силу поколебать любому напору жизненных страстей – и даже громкому реву сынишки Стокеров, который в данный момент как раз цеплялся за ее юбку, пока слуга силой не оттащил его от матери и не отвел наверх.

В тускло освещенной гостиной Стокеров в доме 27 по Чейни-Уок тяжелый запах моря и сточных вод мешался с ароматом воска. Я испытывала острое желание схватиться за чью-нибудь юбку, как это только что делал маленький Ноэль, и сожалела, что в силу возраста не могу поддаться ребяческому импульсу. Вместо этого я наблюдала за двумя очаровательными женщинами, которые на опасно близком расстоянии разглядывали мертвое тело, лежащее на обеденном столе. Ирен склонилась над ним в восхищении, одной рукой прижимая к груди алые ленточки своей шляпы, чтобы те не коснулись трупа, – ленточки, которые в свете газовой лампы напоминали ручейки крови.

Но лишь вода стекала на вощеный стол, оставляя на узорчатом ковре темные пятна.

– Как интересно! – восклицала Ирен с неуместным напором. – Видимо, этот человек был решительно настроен покончить с собой, раз оказал вам столь ожесточенное сопротивление. Но он стар и немощен… А вы, дорогой мой Брэм…

К счастью, заслышав ее слова, я смогла наконец оторваться от созерцания покойника и взглянула на Авраама Стокера. Он виделся мне будто сквозь пелену той же странной отрешенности, с какой я наблюдала жуткую сцену, напоминавшую страшные фотографии, что появляются порой в газетах.

Брэм Стокер был в самом расцвете сил: настоящий гигант, ростом почти шесть с половиной футов[13 - Около 198 см.], да к тому же мощный, как медведь. Но сейчас вид у него был такой промокший и несчастный, что каждая капля воды, стекавшая с него прямо на любимый ковер его супруги, казалась слезой, выплаканной им из чувства глубокого сострадания к жизни, которую ему не удалось спасти. От воды кожа Брэма сделалась бесцветной, а рыжие волосы и борода заметно потемнели. С его – равно как и лежащего на столе трупа – бледностью не могло соперничать даже усердно напудренное лицо Флоренс.

– Утопающие часто впадают в панику. – Брэм покачал мокрой головой. – Бедняга решил, что его преследует сам дьявол. Он сражался со столь феноменальной силой, будто видел в смерти спасение.

– Расскажите, пожалуйста, с самого начала. – Ирен еще ниже наклонилась к мертвецу, пристально рассматривая его левую руку.

И Брэм Стокер, импресарио Генри Ирвинга, величайшего актера девятнадцатого века, поведал нам свою удивительную историю:

– В тот вечер я плыл на пароходе в лекторий. Было это в начале седьмого – в тот скоротечный час, когда сумерки окрашивают облака в нежные пастельные тона, а от деревьев и крыш остаются едва различимые силуэты. Я стоял у поручня, наслаждаясь вечерним полумраком, как вдруг заметил, что какой-то человек перепрыгнул через ограждение и свалился прямо в воду. Я сбросил пиджак и устремился за беднягой.

Я видел, как его седая голова ударилась о волны, гребни которых мерцали огнями святого Эльма[14 - Атмосферное явление в виде пучков лучей, возникающее чаще всего перед грозой; по старинному поверью, сулит морякам надежду на спасение.]. Была в этом зрелище своя прелесть, которую не могли затмить ни ледяная вода, ни сильнейшее течение. Я быстро настиг тонущего, но он и не пытался спастись, хотя я всеми силами старался вытянуть его из воды. В каком-то странном остервенении он захлебывался собственной смертью…

На протяжении рассказа Стокера мы не сводили глаз с безмолвной фигуры, лежащей на столе, и не могли взять в толк, как столь слабый старик мог сопротивляться исполинскому Брэму, отчаянно пытавшемуся его спасти.

– Говорят, – продолжил мистер Стокер, – что прошло пять минут, прежде чем столпившийся на палубе народ вытащил нас из воды обратно на борт «Сумеречного».

– Ах, – вырвалось у Ирен, которая сразу почувствовала горькую иронию, заключавшуюся в названии корабля.

– Именно. – Стокер не уступал ей в актерском чутье. – Пострадавшего осмотрел французский врач, находившийся неподалеку, и заявил, что бедняга скончался. Мне же казалось, что он лишь потерял сознание, поэтому я доставил его сюда и послал за врачом – моим братом, в надежде, что…

– О, Брэм! – вскричала его жена. – Любой здравомыслящий человек сразу понял бы, что несчастного уже не спасти! Почему ты вечно идешь наперекор судьбе?

Между
Страница 8 из 23

супругами повисла тишина, по глубине своей не уступающая смерти. Сохраняя спокойствие, кончиком указательного пальца Ирен приподняла левую руку покойника:

– Странно. У него не хватает среднего пальца.

– Судя по бушлату, который мы с него сняли, он моряк, то есть был им, – объяснил Стокер. – Многие матросы лишаются пальцев, да и целых конечностей, ведь морская жизнь полна опасностей.

– Но средний… не кажется ли вам это любопытным?

– Помилуйте, мисс Адлер. – Голос Флоренс Стокер пронизывал насквозь, словно ледяная вода. – Как и мой муж, вы, похоже, чересчур интересуетесь всем, что связано со смертью. Видимо, потому-то он и настаивал, чтобы вы пришли посмотреть на мертвое тело.

Ирен опустила руку покойника на красный стол, гладкая поверхность которого так блестела, что мне показалось, будто жуткое отражение потянулось навстречу безжизненной ладони.

– Должно быть, нас обоих притягивает все мистическое, – промолвила Ирен. – Мистика часто граничит со смертью, и в ней всегда есть нечто театральное. Доктор Стокер, – обратилась она к брату Брэма, тихому великану, стоявшему у буфета, – скажите, он скончался до того, как его принесли в дом?

Врач шагнул вперед тяжелой солдатской поступью:

– Я надеялся, что он еще жив, и приложил все усилия, чтобы привести его в чувство. С утопленниками всегда непросто, мисс Адлер. Смерть приходит за ними неспешно, подобно тому как на войне она опустошает поле боя. Я сделал все, что мог, но потерпел неудачу.

– Бедняга! – не сдержалась я, хотя должна признаться, что больше сочувствовала отважным братьям, боровшимся за спасение жизни несчастного моряка, нежели жертве, столь кощунственно пожелавшей себя уничтожить.

– Да. – Ирен бросила на меня проницательный взгляд. – Он был беден, но лелеял большие надежды.

– Правда? – Врач подался вперед, удивившись тому, как моя подруга отозвалась о покойнике.

– Цепочка выполнена гораздо более искусно, чем сами часы, – отметила она. – Либо он заложил дорогой хронометр в ломбард, либо мечтал приобрести в будущем.

– А может, он просто украл цепочку?

– Возможно, но почему без часов? Если уж ему так приглянулась эта цепочка, он бы оставил себе и часы к ней. Не хочу показаться бестактной, доктор, но вижу, что вы расстегнули его рубашку и задрали майку.

– Без этого было не обойтись. Прошу прощения, что вам приходится на это смотреть.

– Не извиняйтесь! Будьте любезны, поднимите ее чуть выше.

– Ирен! – возмутилась я.

Прикрыв рот ладонью, миссис Стокер с негодованием покинула комнату.

Ирен продолжала:

– У него под майкой просвечивает странный отпечаток на груди. Какая-то черная клякса.

– Может, это пиявка, – предположил Брэм.

Я чуть не ахнула от ужаса, но не тронулась с места. Не могла же я оставить подругу наедине с тремя мужчинами, хоть один из них и был мертвецом.

– Доктор? – обратилась Ирен к брату Брэма.

Услышав ее повелительный тон, врач вздернул свои кустистые рыжие брови, но все-таки наклонился к покойнику и поднял его мокрую майку до самого подбородка. И тотчас отпрянул, словно испугавшись увиденного:

– Ну и ну! Да ведь это…

Я вся съежилась, ожидая, что он сейчас снимет с бледной груди мертвеца большую склизкую пиявку.

– …татуировка!

– Именно так, – согласился Брэм Стокер.

Ирен поднялась и посмотрела на меня:

– Нелл, ты, кажется, всегда носишь с собой записную книжку и карандаш. Одолжи их мне, будь любезна.

– А… зачем?

– Надо зарисовать сию странную метку. Это не займет много времени. Мистер Стокер, боюсь, вода стекает с вас прямо на предмет моего рисунка. Отойдите, пожалуйста. Вот увидите, полиция даже в дверь постучать не успеет, а я уже закончу.

– Это и есть тот самый рисунок? – осведомился Годфри, сидя в нашей солнечной гостиной на вилле в Нёйи-сюр-Сен.

Он взял лист пожелтевшей бумаги, вложенный в мой дневник, который только что столь выразительно читала Ирен, и внимательно посмотрел на изображение.

– Вы оба, похоже, такие же странные, как и братья Стокеры, – отметила я.

– Конечно, дорогая моя! – ухмыльнулся Годфри с видом старшего брата, выкопавшего на огороде какую-нибудь гадость. – Пропавшие пальцы, загадочные татуировки и два самоубийства, одно из которых произошло шесть лет назад, за семьсот миль отсюда, – от подобного даже архангел поморщится!

– Пальца у сегодняшнего мертвеца точно не было, – подтвердила Ирен. – Насчет татуировки сказать ничего не могу. Звучит заманчиво, но пока это лишь предположение. Мы, однако же, в силах его проверить, если ты, Годфри, поможешь нам пробраться в парижский морг для более детального осмотра.

– Нам? – вяло запротестовала я.

– Да брось, Нелл. Если и есть сходство между двумя покойниками, кроме постигшей их одинаковой участи, оно уж точно не ускользнет от твоего зоркого глаза.

– Какое это имеет значение? – не уступала я. – Брэм Стокер получил медаль за попытку спасти человека, а вот Ирен Адлер осталась без награды, хотя и присутствовала при той ужасной сцене на Чейни-Уок. С тех пор миссис Стокер возненавидела свой дом, и я ее понимаю.

Ирен улыбнулась:

– Моя награда в том, что нам удалось пощекотать нервы этой чересчур невозмутимой особы. А теперь, Нелл, судьба возложила к моим ногам еще один кусочек головоломки.

– Буква «О», – произнес Годфри, разглядывая набросок. – Да к тому же слишком витиеватая. Надо же додуматься наколоть себе такую дрянь! Ума не приложу, как она связана с жизнью моряка.

– Более того, – заговорщицки улыбнулась Ирен, – как она связана со смертью двух человек?

Глава пятая

Сгинувшие в Сене

– Можно подумать, ты собралась не в морг, а на театральное представление, – отметила я на следующее утро.

Ирен довольно улыбнулась, натягивая лайковые перчатки цвета шампанского, и упорхнула в прихожую, взмахнув кружевными оборками платья. Сегодня наряд моей подруги представлял собой лилово-кремовую симфонию, начинавшуюся светлыми лайковыми сапожками и завершавшуюся кружевным зонтиком от солнца, который покоился на плече.

– Куда важнее сохранять хорошее настроение в мрачном месте, нежели на цыганском карнавале, – заявила примадонна.

– А открывать зонт в помещении – плохая примета, – поддела я.

– Да разве же это зонт? Это зонтик! Зонты всегда большие и черные, как жуки; ничего общего с изящным и безобидным зонтиком. К тому же от него все равно никакого толку.

И все же она послушно закрыла зонтик и оперлась, как на трость, на его ручку из слоновой кости. Казанова одобрительно присвистнул из гостиной.

– Самый лакомый кусочек под парижскими небесами, клянусь, – восхитился Годфри, галопом преодолев узкую лестницу.

Он наклонился к жене, соперничая за право прикоснуться к ее щеке с примулами, красовавшимися на шляпе:

– Ну что, в морг?

Я постаралась сохранить нейтральное выражение лица. Годфри кивнул, надел блестящую касторовую шляпу и вышел вслед за нами на улицу, озаренную солнечными лучами уходящего лета.

По извилистой дорожке мы добрались до кареты, ждавшей нас во главе с кучером по имени Андре. Слышались пронзительные трели птиц и шелест листвы тополей,
Страница 9 из 23

раскачиваемых ветром из стороны в сторону. По сравнению с лондонской обстановкой, все в этом славном краю казалось уж слишком, чересчур пасторальным – от соломенной крыши коттеджа за нашей спиной (я мельком взглянула на окно Казановы: старый попрошайка прижался к прутьям своей клетки, спасаясь от Люцифера, чей хвост отбрасывал на подоконник пушистую тень) до чудесного вида на поля и солнечный горизонт.

– Вот скажите, – промолвила я, – стоит ли покидать столь живописный край ради какого-то бесполезного расследования гибели никому не известного моряка? Вы хоть представляете, сколько утопленников каждый год находят в Сене?

– Нет, дорогая, – признала Ирен. – А ты?

– Куда мне. Быть может, не один десяток.

– Я бы сказал, не одну сотню, – поправил Годфри, усаживая нас в карету.

– И все они наверняка покоятся в морге, ожидая, что их тела востребуют родственники, – добавила я.

– Нам-то требуется разве что истина, – утешила меня Ирен, когда наша карета загрохотала по изрытой деревенской дороге. – Мы принимаем искреннее участие в судьбе одной из несчастных жертв – что же здесь необычного? Кстати, ты точно не хочешь представиться его родственницей? Подумай, ведь это прекрасный шанс проявить свой актерский талант: убитая горем сестра или кузина изо всех сил сдерживает подступающие к горлу слезы!

– Ирен, прекрати! – взмолилась я. – Боюсь, мне придется сдерживать иную столь же неподобающую реакцию.

Тем временем Годфри выглянул в окно и громко присвистнул.

Даже мне пришлось признать, что Париж удивительно красив под покровом голубого неба, подернутого легкими облачками. Светлый фасад храма Сакре-Кёр высился над окрестностями Монмартра, а чуть дальше полуденную дымку горизонта прорез?али исполинские башни Нотр-Дама.

Под мерное цоканье копыт лошади, что несла нас по выложенной булыжником дороге, мы подъехали к великолепному собору – серой каменной горе под малахитовым куполом, возвышавшейся там, где начинался остров Сите, по форме напоминавший лодку. Кусочек суши, на котором когда-то возник Старый Париж, украшали арки старинных и новых мостов, соединявших берега извилистой Сены.

Свернув на левый берег, лошадь покорно протрусила мимо книжных палаток и вывезла нас на западную оконечность острова, где обнажал свои древние кровавые бастионы Дворец правосудия. Тонкий шпиль часовни Сент-Шапель, вздымавшийся над ним, походил на белое перо, воткнутое в засаленную шляпу. Чуть дальше виднелись верхушки дымоходов Отель-Дьё де Пари, напоминавшие ржавые копья, купающиеся в лучах ласкового утреннего солнца.

Несмотря на греческого вида портик с фронтоном и колоннами, морг представлял собой грубую каменную постройку неизвестного архитектора, примостившуюся на берегу Сены, словно старый голодный пес. Река здесь пахла столь же дурно, сколь и на другом конце острова, где недавно рыбаки вытащили утопленника.

В эту мрачную минуту мы все придвинулись к окнам кареты, чтобы лучше рассмотреть омерзительную постройку.

– Разумеется, морг не всегда находился здесь, – сказал Годфри и одарил меня утешительной улыбкой. – И уж точно тут не лежали жертвы эпохи террора[15 - Имеется в виду Великая французская революция XVIII века.] – их размещали в тюрьме Большой Шатле, которую снесли в начале века. Позже функции покойницкой выполняло здание на правом берегу, поближе к Лувру, а затем, что вполне логично, морг перевели в бывшую мясницкую лавку, что на левом берегу. Нынешнее здание, если верить истории Парижа, является уже третьим адресом парижского морга.

– Понятно, что по доброй воле здесь никто не поселится. – Я смерила мрачный фасад неодобрительным взглядом.

– Живые – вряд ли. – Ирен жадно уставилась на унылое почерневшее здание, будто скупец на золотые луидоры. – Ну что, присоединимся к здешним обитателям?

Мы все время оставались в тени, отбрасываемой пологими крышами семиэтажных домов, которыми парижане застроили остров, но Ирен по-прежнему не расставалась с зонтиком. Слева от нас по Сене проплывали баржи и взмывали ввысь гидропланы – излюбленные развлечения туристов. Набережная представляла собой широкую дорогу, выложенную камнем и упиравшуюся в лестницу, что вела на засаженные деревьями бульвары. Вдоль реки царило оживление: тут и там гуляли прохожие, дремали бродяги, а бедные женщины стирали белье, развешивая его прямо на лестничных перилах.

Однако в том месте, где стоял морг, праздничная атмосфера рассеивалась как дым – лишь мертвая тишина и густые тени витали над темной водой. С узкого коротенького моста, ведшего к воротам, было видно, как рабочие тянут на буксире широкую баржу и, пришвартовав ее возле здания морга, на носилках тащат покойников внутрь.

– Сомневаюсь, что это и есть райские врата, – пошутила Ирен. – Пойдемте скорее. Век бы не видела это жуткое место.

Годфри, который всю дорогу сдержанно молчал – следует отдать должное его безупречному воспитанию, – в морге оказал нам неоценимую поддержку. Он легко затмевал тамошних служителей по части красноречия и национальной любви французов к жарким спорам и бюрократической волоките. Достав кипу документов, перевязанных тесьмой и скрепленных восковой печатью с невнятной символикой, он помахал бумагами перед смотрителями морга, что встретили нас на входе. У всех троих к форме было приколото несколько разных значков; смотрители презрительно улыбались. Вскоре между ними и Годфри вспыхнул бесконечный поединок жестов.

Наконец нас пропустили, и, миновав ворота, мы прошли через множество мрачных помещений, каждое из которых напоминало склеп. Годфри повернулся ко мне, вспомнив, что, в то время как Ирен успешно преодолевала языковой барьер, я о него лишь спотыкалась.

– Я объяснил им, что мы действуем в рамках французского права. Теперь они должны просмотреть журнал и выяснить, где находится интересующий нас труп.

– Какая прелесть.

– Только за последние два дня из мокрых объятий Сены вызволили двенадцать мертвецов. Мы ведь не хотим осматривать лишних.

– Разумеется. – Я бросила взгляд на Ирен, которая все это время демонстрировала несвойственную ей кротость.

Подруга словно прочла мои мысли:

– Образ торговки с пристани может запугать французского рыбака, но не чиновника. Подумай о судьбе великих французских красавиц времен Революции. Порой даме следует помолчать.

Я пожала плечами, не выдавая своего испуга. Жуткие каменные стены представлялись мне столь же холодными, сколь их обитатели. Я в ужасе оглядывала комнату с высоким потолком, где хранились данные об усопших. Наш проводник листал массивный том, словно святой Петр в День Страшного суда. Стараясь не смотреть на длинные списки людей, столетиями умиравших в Париже от чумы, на гильотине и даже, осмелюсь предположить, из-за преклонного возраста, я принялась изучать обстановку.

Спустя некоторое время мой взгляд упал на одинокий ангельский лик – гипсовый слепок лица маленькой девочки. Ее образ светился таким блаженством, что казалось, будто сквозь закрытые глаза взор ее устремлен прямо на небеса.

Ирен тоже ее заметила. Не разделяя моего восхищения,
Страница 10 из 23

подруга разглядывала маленького ангела с толикой недоверия, словно пред ней была леденящая душу Медуза горгона. Ирен шепнула что-то на ухо Годфри; он тоже взглянул на девочку и похолодел, зачарованный удивительной силой, что исходила от ее образа. Годфри обратился к нашему проводнику за разъяснениями.

Проводник ответил скучающим взглядом, по-галльски пожал плечами и принялся что-то лопотать на резком французском выговоре.

Годфри вновь бросил взгляд на лицо девочки. Казалось, ему передалось волнение супруги.

– Что-то не так? – спросила я.

– Это одна из знаменитых «inconnues de la Seine». В переводе с французского – «сгинувшие в Сене», то есть утопленники, которых так и не удалось опознать.

– Она утонула и ее так и не опознали? Так как же она может быть знаменитой? – удивилась я.

– Никто не знает ее имени, но всем известна ее печальная судьба, – ответил он. – Ее нашли много лет назад. Выражение ее лица было таким… возвышенным, что парижане сняли с него гипсовый слепок. Узнав об этом, многие сделали себе копии, украшая ими свои коттеджи и гостиные. В ее честь женщины какое-то время пользовались более светлой пудрой. Как это обычно бывает, вскоре сия мода канула в Лету, но морг по-прежнему чтит память бедняжки, храня в своих стенах посмертную маску.

– Лицо ее, конечно, чрезвычайно выразительно, – признала я. – И все же! Французы поражают своей кровожадностью. Я слышала, что посмертные маски Людовика XVI и Марии-Антуанетты сделали сразу же после казни несчастных.

– Это еще что, – сказала Ирен. – Маски делала та самая женщина, что создала скульптуру королевской семьи Бурбонов в дореволюционные времена. Она привезла свои работы в Лондон и открыла выставку на Бейкер-стрит – музей мадам Тюссо. Когда вернемся, обязательно его посетим, если он, конечно, никуда не переехал.

– Вот это да! Неужели ты заинтересовалась еще одним домом на этой улице? Ведь двести двадцать первый бэ по-прежнему не дает тебе покоя. Но история несчастной малышки просто ужасна. Впрочем, как бы ни была жестока настигшая ее смерть, девочка, должно быть, совсем не боялась загробного мира.

– Неужели тебя это утешает? – возмутилась Ирен. – Очевидно, земная жизнь была ей просто невыносима, раз она рассталась с ней со столь нескрываемой радостью! Этот блаженный лик – памятник бесчеловечности, а не раю. Она лишилась всех надежд. Вот к чему приводит то, что называют праведной жизнью, и именно поэтому я считаю подобную добродетель грехом.

Я вновь пристально посмотрела на слепок. Нет, то был не слепок, а настоящее лицо, столь странным образом хранившееся в морге все эти годы. Эти пустые глаза… Грустный, чуть приоткрытый рот… Быть может, она была серафимом, что готовился спеть… или юной торговкой, смотревшей смерти в глаза. Одно я знаю точно: когда-то она была жива, жива и одинока – никто не пришел за ее телом, на нее лишь глазели, как на какую-нибудь безделицу.

И вдруг у меня промелькнула страшная мысль: старый морг навеки окутан мрачной тенью смерти, ведь ни камень, ни гипсовый слепок, ни бесконечный шум реки не смогут утешить даже того, кого уже нет в живых.

Смотритель провел пальцем по очередному списку и воскликнул:

– Ага!

Его палец остановился на безымянном номере. Смотритель отстегнул от пояса тяжелую связку ключей, и мы последовали за ним в глубь здания.

Внизу стоял жуткий холод. Узкие ступени вели нас все ниже и ниже, в самое чрево морга, освещенное канделябрами, испускавшими густые клубы дыма. Усопшие покоились в многочисленных подвальных помещениях с низкими потолками. В одном из них мы и нашли утопленника: он лежал на похоронных дрогах, куда более грязных, чем обеденный стол Брэма Стокера.

– Хорошо, что они еще не сняли с него одежду, – сказала Ирен, и я ответила ей молчаливым согласием. – Годфри, напомни, пожалуйста, кем нам приходился умерший.

– До службы на флоте он был слугой в нашем доме.

– Ах да.

Ирен кивком указала на левую руку, покоившуюся на грубых деревянных досках. Кожа была так бледна, что взгляд невольно примечал черные волоски на наружной стороне кисти, почерневшие ногти и – страшнее всего – отсутствие среднего пальца.

– Старая рана, – изрек Годфри. – Можно было бы подумать, что он таким родился, если бы не шрам.

– И какой аккуратный! – добавила Ирен. – Будто резали тесаком или лезвием гильотины. Все остальные пальцы целы. Кажется, кто-то намеренно лишил его среднего пальца, как и того покойника из Челси. Не так ли, Нелл?

– Что касается аккуратности, соглашусь. Судя по нетронутому суставу, разрез выполнен с хирургической точностью. Может, рану обработал врач?

– Даже хирург не залечит рваную рану. Думаю, этот человек сознательно пожертвовал пальцем. Равно как и утопленник из Челси.

– То есть они отдали пальцы… добровольно? – недоверчиво спросил Годфри.

Мне эта мысль тоже показалась сомнительной.

– Но, Ирен, с момента первой смерти прошло уже несколько лет. Как они могут быть связаны?

– Вероятно, с пальцем – хоть и не с жизнью – оба расстались в одно и то же время.

Ирен одарила ангельской улыбкой нашего проводника – низенького мрачного человека, чьи кончики усов свисали до самой груди.

– Менсьё, – начала она, намеренно коверкая произношение. – Можем ли мы… – Изящной ладонью, затянутой в лайковую перчатку, она указала на мертвеца и повернулась к Годфри.

Как и подобает мужчине, супруг примадонны поспешил прийти на помощь, бойко заговорив по-французски.

Словно зачарованная, я наблюдала за жарким спором, разгоревшимся между Годфри и служителем морга. Достаточно было одного лишь взгляда на землистое лицо смотрителя, чтобы понять, какие эмоции бушевали в его душе: сперва возникло вежливое недоумение, затем сомнение, изумление, отчаянное сопротивление, неуверенность, нежелание, отвращение…

Годфри изъяснялся с ним свободно и плавно, словно мирная Сена, беспрерывно несущая свои волны.

В конце концов смотритель сдался: взглянув на нас с Ирен в последний раз, он подошел к мертвецу и начал расстегивать его рубашку.

– Anglais[16 - Англичане (фр.).], – презрительно процедил он.

Я, конечно же, опечалилась, что любопытство подруги, свойственное американкам, вызвало столь негативную оценку моих соотечественников, но, увы, была не в силах возразить.

Лишь только открылись голые плечи покойника, меня тоже охватило волнение: а что если и у него на груди сияет татуировка? Значит ли это, что оба утопленника были моряками? Или между их смертями – а может, и жизнями, – существует иная, куда более зловещая связь?

Ирен разочарованно вздохнула. Не удержавшись, я тоже взглянула на несчастного. На его волосатой груди была начертана темная, извилистая буква «S», не менее трех дюймов[17 - Примерно 7,5 см.] в длину.

И снова вздох примадонны.

– Ты что же, не рада сей отвратительной находке? – удивилась я.

Я достала блокнот, чтобы подруга перерисовала зловещую метку. Мне не терпелось поскорее записать в дневник все, что с нами происходило, до мельчайших, даже самых неприятных деталей, ведь мои воспоминания не раз сослужили нам добрую службу.

– Мало того, что у него тоже
Страница 11 из 23

татуировка, – пояснила я. – Ведь это опять буква, и в том же вычурном стиле. Вот оно – доказательство того, что этот бедняга тесно связан с человеком, покоившимся на обеденном столе Брэма Стокера много лет назад. Хотя смысл этой связи мне неподвластен… Ирен?

По просьбе подруги я сама выполнила эскиз, и мы с Годфри тотчас сравнили его с оригиналом. К моему удивлению, получилось очень похоже.

Ирен уже не смотрела на татуировку – и это после всего, через что нам с Годфри пришлось пройти, чтобы она смогла ее увидеть! Нет, на сей раз взор ее был устремлен на лицо покойника – невзрачное, широкое, цвета застиранной скатерти.

– Что там, дорогая? – Годфри подался вперед.

Смотритель закатил глаза и вновь процедил:

– Anglais.

– То, что я вижу, превзошло все мои ожидания, – вымолвила наконец Ирен, отстраняясь от трупа и протягивая мне блокнот. – Черты лица у него не французские, а кельтские, – я так и думала. Но я и не предполагала, что на шее у него синяки. И почему мы не осмотрели покойника из Челси более основательно? Сначала его задушили, а уж затем бросили в реку. Вероятно, самоубийцу из Челси тоже пытались задушить.

– Может, рыбаки слишком сильно сдавили ему шею, – предположил Годфри. – Это, конечно же, более логичное объяснение.

– Да так, что остались синяки? – В голосе подруги звучало сомнение.

Тут она вдруг вспомнила о смотрителе и, покачав головой, промокнула глаза кружевным платком.

– Нет, быть того не может! – запричитала она. – Он совсем не похож на нашего бедного Антуана. – Ее внезапно, как по команде, покрасневшие глаза повернулись ко мне. – Правда ведь, Филиппа? Совсем не похож. Благодарю, месье.

Годфри принялся переводить сию притворную тираду смотрителю, но актерское мастерство Ирен подействовало на того куда сильнее. Он уже готов был вывести нас из склепа.

Мне удалось чуть-чуть задержаться – вечно они про меня забывают; должно быть, всему виной кротость, свойственная выходцам из Шропшира, – и наскоро записать в дневник свежие впечатления. Увидев, что троица приближается к арке, я поспешила за ними.

В полном составе, как и пришли, мы ретировались, оставив покойников в мрачных раздумьях. Прежде чем покинуть морг, я не удержалась и устремила прощальный взгляд на лицо несчастной малышки, пришпиленное, словно бабочка-альбинос, к влажной каменной стене.

Глава шестая

Загадочное письмо мистера Нортона

– Носовой платок, вымоченный в аммиаке! – объявила Ирен. – Старый актерский трюк.

– Теперь понятно, как ты в нужный момент вызываешь слезы. Может, и прячешь их так же? – предположила я. – Итак, что все-таки значат извилистые буквицы?

После ужина мы собрались в гостиной, чтобы взглянуть на эскизы татуировок при свете лампы. Даже взъерошенный Казанова прижался к прутьям клетки, вытянув тощую шею.

– Буквы выведены столь искусно, что могли бы украсить средневековую рукопись, – мило нахмурился Годфри.

– Как жаль, что нельзя было их сфотографировать! – посетовала Ирен. – Нелл могла упустить ту или иную значимую деталь, когда перерисовывала татуировки в блокнот. Может, кто-то намеренно придал им схожесть с буквами, дабы ввести нас в заблуждение.

– Ты хочешь сказать, что суть кроется не в контурах, а в узорах? – Мысль супруги воодушевила Годфри. – Это было бы чертовски умно!

– Может, зеркало? – предложила я.

– Зеркало? – переспросили Нортоны в унисон.

– Возможно, что-то прояснится, если мы посмотрим на них задом наперед.

Схватив эскизы, Ирен и Годфри бросились в вестибюль. Увы, отражения нам тоже ни о чем не говорили.

– С чего вы решили, что в этих символах кроется некий тайный смысл? – поинтересовалась я. – Может, это всего лишь начальные буквы каких-нибудь имен. Скажем, Оливер и Сидни.

– Или их французских эквивалентов – Оливье и Сен-Дени, – подхватил Годфри. – Вполне возможно, что это и не англичане вовсе.

– Как насчет Офелии и Серафимы? – предположила я.

– Прекрасная мысль, Нелл! – Годфри уставился в потолок, обдумывая мои слова. – Подобным способом мужчины часто выражают свое почтение дамам сердца.

Наши предположения, возникающие одно за другим, рассердили примадонну.

– Давайте уже от чего-то отталкиваться, – недовольно промолвила она, передвигая рисунки по зеркалу, словно кусочки мозаики. – Вполне возможно, что это инициалы. Во всяком случае, сейчас это единственное, за что можно зацепиться. – Последовала долгая пауза. – Как же мне надоела эта Франция!

С этими словами Ирен бросила эскизы и кинулась в музыкальную комнату, оставив меня и Годфри у старого зеркала. Вскоре послышались свирепые удары по клавишам, и зазвучала музыка Вагнера.

Пока я подбирала рисунки, Годфри налил бокал хереса. Мы на цыпочках прокрались в музыкальную комнату, оставив без внимания Казанову, верещавшего «Хор пилигримов».

Люцифер, моргая, топтался на домотканом ковре, покачивая недовольной черной мордой: Ирен потревожила его сон, согнав с обтянутого бархатом рояльного табурета.

Под звуки отбиваемых Ирен аккордов Годфри учтиво поставил бокал хереса на фортепиано, снял с камина канделябр и осветил пюпитр с разложенными нотами мелодичной сюиты Шумана. Впрочем, в тот вечер они были неуместны: руки примадонны двигались в такт ее собственным чувствам и воспоминаниям.

Годфри облокотился на инструмент и окинул супругу восторженным взглядом. Я уселась на диван. Конечно, Годфри еще предстоит познать бурный нрав Ирен, но сможет ли он его укротить? За время нашего общения я не раз становилась свидетелем ее артистической вспыльчивости. Мистер Нортон только-только начинал осознавать, что там, где блистает творческий гений, непременно бушуют нетерпение и расстройство.

Я и не заметила, как Ирен успокоилась; постепенно ее игра стала плавной и нежной. Быть может, на примадонну подействовала невозмутимость супруга. Чуть слышно звучали мелодии ласковой сюиты Шумана. Вскоре стихли и они: сделав паузу, Ирен отхлебнула хереса.

– Правда в том, – нарушил Годфри внезапно воцарившуюся тишину, – что мы – гости в чужом краю, и нас преследуют призраки прошлого. Но у нас есть здоровье, богатство и мудрость. Наше положение небезнадежно! У тебя, дорогая Ирен, остались музыка и нераскрытые тайны, которые ты так любишь. Много ли найдется женщин в Париже, видевших, как из Сены достают мертвеца? Что касается тебя, дорогая Пенелопа…

Я удивилась, услышав свое имя, потому что привыкла наблюдать за Нортонами исключительно со стороны.

– Ты, дорогая Пенелопа, – продолжил он, – фиксируешь в своем блокноте все, что происходит вокруг, и умеешь смотреть на вещи глазами других. И даже я продолжаю заниматься своим делом. Жизнь непредсказуема. В начале недели я перенаправил в Лондон одно дело, связанное с завещанием. Досадно, но я не смог порекомендовать месье ле Виллару никого, кто превосходил бы Шерлока Холмса с Бейкер-стрит…

Ирен вскочила, ударившись локтем о рояль:

– Годфри, быть того не может! Ты действительно направил кого-то к Шерлоку Холмсу?

– Не кого-то, дорогая моя. Франсуа ле Виллар – выдающийся французский сыщик. Я счел, что ему не помешает
Страница 12 из 23

ознакомиться с методами мистера Холмса. Ты все равно уже не работаешь в Лондоне. Не станешь же ты обижаться, что я лишил тебя потенциального клиента.

– О, Годфри! Как ты мог? Ты неисправим! Почему ты не посоветовался со мной?

Буря стихла, едва начавшись. Подруга засмеялась и вновь опустилась на рояльный табурет, к большому неудовольствию Люцифера: решив, что свято место пусто не бывает, хитрец не преминул воспользоваться временным отсутствием хозяйки и теперь был вынужден спасаться бегством.

– Дело это – сущий пустяк, – продолжил Годфри. – К тому же весьма любопытно, что предпримет Холмс, ведь сам я не вправе надолго отлучаться в Лондон. Видишь, жизнь идет своим чередом, вопреки всем препонам и даже самой судьбе. Готов поставить свою долю от Бриллиантового пояса на то, что ты разгадаешь смысл татуировок и странных смертей их обладателей.

– Но я в двойном затруднении, Годфри! Вы с Нелл только что напомнили мне, что я нахожусь в чужих краях, где даже инициалы говорят на другом языке. Лондон тоже поначалу был мне чужим, но, по крайней мере, там говорили по-английски, хотя некоторые диалекты сбивали с толку. Здесь же мне придется взвалить на себя непосильную ношу.

– Да уж, история пренеприятная, – осмелилась заметить я. – Надеюсь, вскоре нам подвернется другая загадка, и мы будем иметь дело с представителями более высокого общественного класса.

– Мечтаешь о Малом Трианоне вместо морга, Пенелопа? – Ирен одарила меня нежной улыбкой, провела рукой по клавишам и вновь устремила взгляд на мужа: – Ты прав, дорогой. Помнишь, что ты сказал мне, когда я вернулась из Богемии? Я слишком быстро опускаю руки. Можно подумать, речь не обо мне, а о героине оперы. – С этими словами она сыграла громкий аккорд, прогнавший Люцифера из комнаты и завершивший наши вечерние изыскания.

Мое жалкое предположение вскоре оказалось столь пророческим, что на минуту-другую мне даже захотелось купить магический шар, лампу в форме черепа и открыть гадальный салон где-нибудь на рю Тукан.

На следующий день вскоре после обеда пришла записка от Годфри.

– Прежде он никогда не писал мне в столь ранний час, – заметила Ирен с полуулыбкой.

Я отвела взгляд, дабы не смущать подругу: в любовных письмах порой встречаются столь пылкие высказывания, что читатель того и гляди зальется краской.

– Вот как! – Ирен опустила записку на стол. Щеки ее горели отнюдь не стыдливым румянцем – то был огонь ее страсти к расследованиям, который мне уже доводилось видеть прежде. – Послушай-ка, что он пишет! Пожалуй, я не стану зачитывать… м-м-м… приветствие. – В эту минуту она все-таки кротко потупила взор. – Как бы там ни было, Годфри чрезвычайно немногословен. Он требует, чтобы мы срочно приехали…

– Мы?

– …По адресу, о котором я в жизни не слышала!

– Значит, это какое-то неприличное место! – воскликнула я.

– Да. Наверное, ты права, – ухмыльнулась Ирен. – К тому же это объясняет все остальное. По крайней мере, частично.

– Остальное?

– Именно. Мы должны прихватить сменную одежду для Годфри. И для меня.

– Вы что, куда-то собрались? Ирен, ты хочешь сказать…

– И мой маленький револьвер. – Подруга вся светилась от радости. – Помнится, я тоже ничего не объясняла, когда велела тебе приехать в Богемию несколько месяцев назад. Годфри отплатил мне той же монетой. Вот только зачем?

– Он передал записку через кучера. Почему же сам не приехал?

– Возможно, ему нравится сбивать нас с толку. Или что-то держит его в Париже. Конечно же, мы поедем. Прямо сейчас. Как ты думаешь, что следует надеть джентльмену и леди, готовящимся… сменить страну и устроиться на работу?

– Главное, чтобы одежда была опрятной и не слишком броской, Ирен. Тогда она подойдет к любому случаю.

– Какая жалость! В моем гардеробе нет ничего, что соответствовало бы подобному описанию. Значит, придется заглянуть в твой.

Выбор пал на серую клетчатую юбку и желтую блузку, которые вместе с вещами для Годфри и еще кое-какой одеждой были уложены в мой старый потрепанный саквояж.

Андре – наш стоический кучер – закатил глаза, когда Ирен попросила отвезти нас к Годфри, но ничего не сказал.

Вечерело. Стайка чечеток вспорхнула в закатное небо, и нежное дыхание дня облачилось в сумеречный покров.

– Нам в жизни не добраться до Парижа до захода солнца, – сказала я.

– Да, – согласилась Ирен.

Почти всю дорогу она провела в глубоких раздумьях и даже не заметила, когда наша лошадь зацокала копытами о булыжник, оставив позади проселочную дорогу.

– Полагаю, тебя не обрадует, если кто-то увидит, как ты заходишь в этот дом, – с улыбкой промолвила моя подруга.

– Не ты ли сказала, что адрес тебе незнаком?

– Так и есть. И поэтому я, как и ты, лишь предполагаю, что мы едем не в самое приличное место. А это, – она приподняла лежавший в сумочке револьвер, – только подливает масла в огонь. Годфри не стал бы просить меня взять с собой оружие, коль скоро в нем не было бы нужды. И уж точно не стал бы этого делать, будь он уверен, что нам не предстоит им воспользоваться.

– Странно, что ты не надела свой «наряд для прогулок», – заметила я.

– Может, и надела бы. Но Годфри хотел, чтобы я выглядела скромно, а в моем гардеробе не так много мужской одежды. Впрочем, пальто и котелок я все-таки прихватила с собой.

Карета зацепилась колесом за расшатанный булыжник и угрожающе накренилась. Раздвинув занавески, Ирен выглянула на темные улицы:

– Кажется, скоро приедем.

Я вспомнила нашу первую совместную поездку в кэбе, за поводьями которого сидел убийца – покойный Джефферсон Хоуп. Сегодня мы вновь оказались на мрачных, неприветливых улицах большого города.

– Откровенно говоря, – начала я, – я очень боялась, что больше тебе не нужна, и не могла найти оправдания своему безделью.

Карету тряхнуло, и я сбилась с мысли.

– То есть наши развлечения – слабая отговорка? – спросила Ирен, когда дорога стала чуть ровнее.

– Конечно же нет! Но теперь-то я вижу, что могу тебе пригодиться. Похоже, Годфри тоже обожает ввязываться в передряги. В этом вы очень схожи. Ну, хоть прослежу, чтобы вы не… – тут карета резко повернула за угол, отчего мы обе заскользили по кожаной обивке сиденья, – не взвалили на нас… то есть на себя слишком тяжелый груз.

– Верный друг лучше сотен слуг, – изрекла Ирен, поправляя шляпку.

– Почему Андре так гонит лошадей? – возмутилась я.

Ирен снова отодвинула занавеску:

– Полагаю, он не в восторге от обстановки.

– Там что, трущобы?

– Хуже. Мы в районе, что примыкает к Монмартру, – он кишмя кишит любителями развлечений. Похоже, Андре поворачивает к реке.

– С чего ты… О-о! – Я тоже почувствовала мерзкий запах, исходивший от холодной темной воды.

Последний толчок – и карета остановилась. Андре открыл боковую дверь, приглашая нас спуститься.

– Мадам желает, чтобы я подождал? – прохрипел он по-французски.

Ирен кивнула и оперлась на его грубую руку. Я спустилась следом.

Мы очутились на узенькой улочке. Кругом было темно; свет горел лишь в окнах закусочных на углу. Они источали запах лукового супа; было слышно, как захмелевшие посетители
Страница 13 из 23

распевают лихие матросские песни.

Андре расправил воротник пальто и кивком указал на лестничный пролет:

– Ici, Madame[18 - Сюда, мадам (фр.).].

– Et… Monsieur?[19 - А… месье? (фр.)] – спросила Ирен. Одна лишь я видела, что ее сумочка приоткрыта на тот случай, если срочно понадобится выхватить револьвер.

– Ici, Madame, – повторил Андре, кивая в сторону жутковатого здания, к которому привез нас экипаж.

Даже Ирен не спешила заходить в сие странное место. Проходящая мимо компания мужчин окатила нас тошнотворным запахом уксуса и чеснока, приглашая «мадемуазелей» познакомиться поближе. Ирен сжала мое предплечье и повела по темным ступеням. Миновав обветшалую дверь, мы шагали все дальше и дальше, к тесному мрачному залу.

Пахло здесь чем-то необычным, но еще хуже, чем снаружи. У входа нас встретила консьержка, лицом напоминавшая больного бульдога.

– Oui?[20 - Здесь: «Вам кого?» (фр.).] – гаркнула женщина.

– Мы ищем месье Нортона, – ответила Ирен.

Консьержка вскинула брови – точнее, пару тонких линий, что от них остались. Окинув нас пристальным взглядом, она что-то проворчала – опять! – о столь несправедливо оклеветанных англичанках и протянула потрескавшуюся ладонь за оплатой. Ирен дала ей несколько су.

Консьержка недовольно пожала плечами и кивком указала на ступени – куда более крутые и сырые, чем те, что привели нас в это мрачное место.

– Наверх, – произнесла она по-французски, но так медленно, что даже я поняла. – Третья дверь справа.

Консьержка протянула нам медный подсвечник с засохшими грязными потеками воска. Снова появилась назойливая ладонь. Стоило положить в нее су, и над порогом зажегся свет. Еще один су – и вот уже она протягивает спичку. Подруга чиркнула ею о край деревяшки, отчего консьержка вновь вскинула остатки бровей. Ирен зажгла свечу, выудила из сумочки сигарету и закурила.

Сварливая консьержка была потрясена до глубины души. Ирен бросила погасшую спичку в завядший букет, стоявший на подоконнике. Откровенно говоря, запах серы и табака был куда приятнее жуткого зловония, пронизывавшего узкий коридор.

Мы начали подниматься наверх. Ирен шла первой; за ее шляпой, будто вуаль, тянулось густое облако сигаретного дыма. Я несла свечу, чтобы одной рукой подруга могла держать сигарету, а другой, в случае чего, без промедления выхватить револьвер.

На первом этаже было множество дверей, из которых в коридор проникал тусклый желтый свет. Мы преодолели еще один лестничный пролет – каждая ступень скрипела так, что в жилах стыла кровь. Я резко остановилась – позади меня кто-то вдруг застонал.

– Одно из двух: или на кого-то напали, или кто-то сейчас нападет на нас!

– Вряд ли. Идем дальше.

– Но я…

Послышался сдавленный женский крик.

– Ирен, надо ей помочь!

Я развернулась, но руку сдавила железная хватка подруги.

– Некому здесь помогать, Нелл.

– Но наш долг…

– Да все здесь в порядке, – рассердилась Ирен. – Это дом тайных свиданий.

– Дом тайных свиданий? Ради всего святого, что это значит? Ох, ты хочешь сказать…

– Именно. Так его окрестили французы.

– Стало быть, пренеприятная особа приняла нас за…

– Разумеется.

– Но здесь же Годфри!

– Само собой.

– Но почему? Как же так? Что нам делать?

– Подняться на следующий этаж, заглянуть в третью справа комнату и все выяснить.

– Как унизительно! Та женщина полагает, что…

– Кому какое дело?

– Никому! Но ведь она… глумилась над нами!

Ирен засмеялась:

– Думаю, она над всеми глумится, ведь ей больше нечем заняться. А вот нам с тобой – наоборот. Вперед, только вперед! Дорогу осилит идущий.

Глава седьмая

Страдания юной леди

К тому, что мы увидели в этой страшной комнате, Ирен отнеслась с поразительным хладнокровием.

Дверь открылась; на пороге стоял дрожащий Годфри. В тусклом мерцании свечи мы разглядели старые обвисшие обои, парафиновую лампу, испускавшую слабый свет, и кровать, на которой громоздилось выцветшее пуховое одеяло, словно гигантская туча, упавшая с парижских небес.

В мрачной берлоге даже не горел огонь. Годфри на манер индуса завернулся в сомнительной чистоты покрывало – одному Богу известно, где оно валялось. Его мокрые волосы растрепались, а лицо исполосовали глубокие ровные царапины, словно на него напала бешеная кошка. В комнате была еще одна дверь; Годфри закрыл ее и подпер стулом. Дверная ручка тряслась, будто ее колотила дрожь; слышались яростные крики – голос молодой и явно женский.

– Одно из двух: или тебя преследует злобный призрак, или ты кого-то там запер, – констатировала Ирен, сняв перчатки и положив револьвер на стол. – Так или иначе, если мы не согреем эту комнату, ты совсем окоченеешь, даже не успев рассказать нам, что произошло.

Ирен подошла к старенькому умывальнику, сняла раковину и выплеснула воду на пол. Поставив раковину на стол, примадонна подняла основание умывальника и с силой ударила об угол камина. Ветхое дерево покорно разбилось в щепки. Подруга взяла связку газет, сваленных в кучу у окна, поднесла к сигарете, подождала, пока бумага не загорится, и осторожно положила в раковину на остатки умывальника. В ту же секунду в самодельной печи запылали языки пламени.

– До чего же находчивы эти американцы, – пробормотал Годфри, пододвигая трехногий табурет к огню.

Я оцепенела. Ирен докурила сигарету и бросила ее в потрескивающий огонь.

– Там еще одна комната? – Подруга кивком указала на дверь, продолжавшую ходить ходуном.

– Кладовая. Лучшего места я не нашел, – сокрушенно проговорил Годфри.

Ирен бросила взгляд на стоявшую в углу ширму:

– Вот как. Переоденься, когда обсохнешь. Полагаю, она тоже промокла до нитки?

– Да.

– И должно быть, ужасно строптива?

– Так и есть. – Он печально вздохнул.

– Господи помилуй, Годфри! Ну почему ты не догадался развести огонь? Ты себя точно в гроб загонишь! И ее заодно.

– По крайней мере, она успокоится, – проворчал Годфри. – Я думал лишь о том, где ее спрятать. Тут уж не до удобств, знаешь ли.

Ирен тоже вздохнула, и я придвинулась ближе к огню. Даже в летнюю ночь порой зябко без растопленного камина. Если Ирен была права и в этом доме действительно проходят тайные свидания, как же греховодникам удается предаваться запретным утехам в столь жуткий холод?

– Нелл беспокоится, – шепнул Годфри супруге.

Она развернулась, словно только что обо мне вспомнила, и с улыбкой сказала:

– Ах да. Смотри не урони свечу, ночь предстоит длинная. Если ты до сих пор не поняла, Годфри искупался в Сене.

– Так вот что это за… чем от тебя… – Я оборвала себя на полуслове.

– Да, это и правда l’essence de Seine[21 - Аромат Сены (фр.).], – засмеялся Годфри, вытирая рукой волосы. – Я повторил знаменитый подвиг Брэма Стокера: попытался спасти чрезвычайно строптивого утопленника.

Дверь сотрясалась от свирепых ударов разъяренной француженки.

– Я слушаю эти звуки вот уже три часа, – пожаловался Годфри, – и все же не решаюсь выпустить девчонку, ведь она непременно бросится в реку. Сильна как сумасшедшая. С ней бесполезно спорить.

– Это она его исцарапала, – пояснила Ирен. – Бедный Годфри! Как только вернемся домой, полечим тебе
Страница 14 из 23

лицо.

Он вздрогнул, когда пальцы супруги коснулись его подбородка.

– Выгляжу я, должно быть, прескверно. Мне пришлось щедро заплатить мадам Дефарж, чтобы она меня впустила, – не мог же я бросить бедняжку на улице.

– Вполне естественно, что консьержка взимает с мужчин дополнительную плату, если их спутницы оказывают сопротивление, – промолвила примадонна. – По-моему, тебе уже пора переодеться.

Годфри неохотно поднялся, взял саквояж и скрылся за ширмой. Я бы, наверное, очень смутилась, если бы услышала, как он расстегивает брюки, но яростные тирады, доносившиеся из кладовой, заглушили все прочие звуки.

Заметив, что пламя догорает, Ирен поднялась и изящным ударом отправила в огонь обломки табурета. Я вопросительно на нее посмотрела. Подруга пожала плечами:

– Годфри он уже не понадобится. Мы скоро уйдем, хотя нам еще предстоит повозиться с девочкой.

С этими словами Ирен сняла юбку, облачилась в мужское пальто, кашне, натянула котелок и сложила свои вещи в пустой саквояж.

– Между нами говоря, мы с Годфри столько заплатили консьержке, что имеем полное право сжечь хоть весь дом, – заметила она.

– Но послушай, Ирен, какова бы ни была причина, держать здесь эту девушку против ее воли равносильно похищению!

– Вот почему Годфри за нами послал. Быть может, нам удастся образумить глупышку.

– Нам?

– После того как Годфри переоденется, мы с тобой должны будем о ней позаботиться. Она ведь тоже очень замерзла.

Я повернулась к кладовой – дверь продолжала сотрясаться от тяжелых ударов разгневанной француженки, посылавшей нам проклятия. Мне вспомнилось, как давным-давно, в бытностью мою гувернанткой, один из моих подопечных, десятилетний мальчик, обиделся на родителей и задержал дыхание. Когда лицо хитреца побагровело настолько, что напоминало Красное море, родители согласились исполнить любую его прихоть.

Краем глаза Ирен взглянула на ветхий деревянный стул, которым Годфри подпер дверную ручку:

– К тому же скоро придется бросить стул в камин.

Годфри вышел из-за ширмы, восстановив свой привычный облик, не считая царапин на лице. Ирен сунула револьвер в карман пальто и кивком указала на кладовую. Годфри отодвинул стул, дверь распахнулась, и в комнату ворвалось мокрое взъерошенное создание. Резко остановившись, оно оглядело всех присутствующих.

Спутанные волосы, безумный взгляд, бесконтрольная ярость – все это мне уже доводилось видеть прежде. Подобные вспышки гнева бывают очень опасны.

Я не раздумывая подошла к девочке-подростку, дрожащей от переизбытка чувств. Несмотря на скверное произношение, каждый сказанный мною слог был окрылен духом языка, которым я владела куда лучше французского, – языка дисциплины. Я слышала собственный голос и не допускающий возражений тон, чеканивший приказы подобно тому, как хлыст циркача усмиряет непокорную лошадь. В ту минуту я будто вновь стала гувернанткой.

– Возьмите себя в руки. Вам следует привести в порядок платье, а уж потом приведем в порядок ваши мысли. Хватит кричать и размахивать кулаками. Вы уже не ребенок и должны вести себя как взрослая. Идите скорее к огню, иначе простудитесь. Меня зовут мисс Хаксли. Мы с миссис Нортон о вас позаботимся. Мы не причиним вам никакого вреда, в отличие от вас самой. Как зовут вас, дитя мое? Говорите громче, только что мы прекрасно вас слышали.

– Луиза, – прошептала малютка.

– Ах, Луиза! Чудесное имя. Пойдемте, нельзя терять ни минуты. Должно быть, вы очень устали.

Ирен набросила оставленное Годфри покрывало на плечи Луизы, дрожавшие от холода и обуревавших ее чувств. Вместо того чтобы кинуться на нас с кулаками, девушка громко разрыдалась, и мы с Ирен взглянули друг на друга с облегчением.

Моя подруга заговорила; речь ее лилась столь же плавно, сколь течет Сена, а в ее певучем голосе, в противовес моей чопорной иронии, звучали искренняя нежность, забота и сочувствие.

Годфри окинул нас изумленным взглядом и отвел меня в сторону:

– Мне никак не удавалось с ней совладать. Когда я приказал ей успокоиться, она окрестила меня зверем. Когда сам попытался ее утихомирить, она обвинила меня в домогательстве. А стоило вмешаться вам с Ирен, как она тотчас присмирела.

– Важно проявить решимость, и выбрать для этого подходящий момент, – самодовольно сказала я, пока Ирен утешала Луизу ласковыми речами.

Удостоверившись, что Годфри достаточно обсох, Ирен велела ему ждать нас в карете.

Мы тщетно уговаривали Луизу переодеться. Подруга настойчиво выспрашивала ее фамилию.

– Non, non![22 - Нет, нет! (фр.)] – мотала головой девушка, задевая нас кончиками мокрых волос.

Даже когда мы завели ее за ширму, Луиза ни за что не соглашалась снять с себя промокшую одежду.

– Ruine! – стенала Луиза. – Je suis ruine!

«Я погибла». Даже я, мирная старая дева, понимала смысл сказанных ею слов. Очевидно, эта благовоспитанная девушка впала в глубокое отчаяние. Конечно же, некий безнравственный мужчина заманил ее в свои сети, а потом принялся шантажировать! Мне вдруг вспомнилось ангельское лицо, что мы видели в морге. Жизнь той несчастной малышки была окутана мраком смерти. Неудивительно, что Луиза столь отчаянно пыталась помешать Годфри спасти ее жизнь.

Ирен расстегнула камею, приколотую к мокрому воротничку несчастной, и протянула ее мне, сопроводив многозначительным взглядом. Хоть я и ничего не смыслила в украшениях, но сразу узнала изысканную отделку восемнадцатого века.

Потребовалось немало усилий, чтобы снять великолепный золотой браслет, украшавший правое запястье Луизы, – так сильно она сопротивлялась. Я заметила, что костяшки пальцев ее левой руки прорезала глубокая царапина вроде тех, что покрывали лицо Годфри.

Стоило нам начать расстегивать ее одежду, как Луиза вновь принялась от нас отбиваться. Напрасно Ирен пыталась уговорить ее надеть чистую юбку и блузку. Темно-серые глаза несчастной еще больше потемнели, она трясла головой и, защищаясь, крепко обхватила себя руками.

– Не можешь же ты выйти на улицу в мокрой одежде, дитя мое, – рассудила Ирен.

Постепенно наше противостояние увенчалось успехом: вопреки возражениям Луизы, мы завладели ее мокрой одеждой и насилу переодели в то, что принесли. Когда же дело дошло до блузки, девушка вновь оказала нам отчаянное сопротивление, извиваясь и уворачиваясь с такой силой, что Ирен не выдержала и закричала: «Basta!» – в пылу разгоревшейся схватки она подменила слово «хватит» на его итальянский эквивалент, широко употребляемый на сцене.

Когда-то голос Ирен очаровал публику и растопил лед в сердце короля, и теперь лишь он один мог успокоить юную особу.

– Сними ты ее, в конце-то концов! Она же мокрая! – настаивала Ирен, дергая блузку за свисающий рукав.

– Я не могу! – рыдала Луиза, не расцепляя рук. – Я погибла! О, какой позор! И я совсем не виновата…

– Кто бы сомневался, – буркнула Ирен по-английски и вновь перешла на родной Луизе язык: – Бедняжка, поверь, мы тебя не обидим. Я – актриса, и за свою жизнь наслушалась людских пересудов, как на сцене, так и вне ее. В этом мире нет ничего позорнее общества – людей, сделавших позор своим оружием. Прошу тебя! Мы хотим
Страница 15 из 23

тебе помочь. Не волнуйся, нас ничем не удивишь. Мы знаем, как устроена жизнь.

Здесь мне пришлось прикусить язык.

Из-под длинных ресниц по бледным щекам Луизы вновь полились горькие слезы. Она взглянула на Ирен с глубоким почтением:

– Актриса? Правда, мадам? Как божественная Сара Бернар?

Ирен снисходительно улыбнулась:

– Была когда-то. А сейчас я уважаемая замужняя женщина. Да-да! Видишь, всегда можно расстаться с прошлым.

Девушка кивнула и на сей раз не стала нам противиться. Мы принялись расстегивать бесчисленные застежки корсажа.

– Но мне никогда не смыть позора! – Голос нашей пленницы задрожал. – Никогда!

– Все проходит со временем, – успокоила ее Ирен.

– Но не это! – Луиза вдруг вспыхнула от гнева, словно огонь, в который подлили масла. Она рывком стянула корсаж; послышался треск застежек.

Луиза больше не скрывала свой секрет. Мы с Ирен в оцепенении смотрели на татуировку, горевшую у нее на груди, – яркую вычурную букву «Е».

Глава восьмая

Тайна татуировок

– Неслыханное варварство! – возмущался Годфри, расхаживая взад-вперед по нашей гостиной. – И что же, она по-прежнему отказывается возвращаться домой?

– И даже не признается, где живет. – Ирен передвинула третий рисунок по гладкой поверхности стола.

– Вар-р-рварство! – подхватил мерзкий попугай, заслышав новое словечко.

Ирен пристально уставилась в немигающий глаз Казановы, сидевшего к нам боком. Проскрипев излюбленное «Хватит болтать!», попугай уцепился за деревянный насест и перевернулся вниз головой.

– Полагаю, сейчас она уже достаточно успокоилась, чтобы рассказать тебе о том, что с ней произошло, – сказала Ирен супругу.

Годфри замер.

– И слышать ничего не хочу! – Он вскинул руки, словно защищаясь от горькой правды. – При мысли об этом у меня кровь кипит от возмущения! Судя по всему, юная леди происходит из хорошей семьи. Будь она моей сестрой!..

Ирен была непоколебима:

– Придется тебе умерить братское возмущение и выслушать бедняжку. Луиза просто обязана рассказать своему спасителю, отчего она ему столь отчаянно сопротивлялась. Не говоря уже о том, что юной особе не помешало бы извиниться, раз уж тебе по ее милости придется недели две ходить с изуродованным лицом. И кстати сказать, ее история может помочь нам найти ключ к разгадке тайны татуировок.

Годфри недовольно поморщился. Переодевшись, он заметно посвежел, и даже раны его выглядели уже не столь удручающе. Как и мою подругу, меня весьма волновало, что его лицо, не лишенное привлекательности, носило теперь отпечаток благородного, отважного поступка, который он совершил.

– Не уверен, что благополучие этой девушки заботит меня так же, как прежде. – Годфри осторожно потер щеку.

– А как же мое благополучие? – мягко спросила Ирен и, заметив вопросительный взгляд мужа, продолжила: – Откровенно говоря, жестокость, которой подверглась юная леди, пробудила во мне еще больший интерес к расследованию смертей татуированных моряков. Я знаю, что с ней случилось, но мне нужны подробности, а ты по долгу службы хорошо владеешь техникой допроса и, поговорив с ней, выяснишь немало полезных деталей. К тому же мадемуазель Луиза должна понять, что не все мужчины будут дурно с ней обращаться. И ты, как никто другой, способен помочь ей усвоить сей важный урок.

– Спасибо, Ирен. – Стиснув зубы, Годфри повернулся ко мне: – Но я ничего не добьюсь, если только мне не поможет мой преданный секретарь. Нелл, будь так добра, стенографируй нашу беседу. Можно считать ее официальным допросом, ведь если семья Луизы действительно занимает высокое положение в обществе, скоро в дело вмешается полиция.

– Боюсь, расследованием дело не ограничится, – мрачно промолвила Ирен. – За разрозненными кусочками этой головоломки скрывается сложная и коварная интрига, омрачившая многие жизни и грозящая навлечь немало бед, если мы ее не сорвем. – С этими словами она отправилась наверх за Луизой.

– Не кажется ли тебе, Годфри, – спросила я в ее отсутствие, – что Ирен придает этому делу слишком большое значение? То, что история девочки, попавшей в беду, как-то связана с татуированными моряками, утонувшими в разное время…

– …отнюдь не простое совпадение, Нелл. – Годфри улыбнулся и тут же вздрогнул: растянувшиеся от улыбки царапины причинили ему боль. – Утром я гулял вдоль реки, размышляя о татуировках, и добрел до того места, где рыбаки вытащили на берег утопленника. Там-то Луиза и бросилась в Сену.

– Но разве может столь низкий человек, как тот покойник, иметь нечто общее с этим благородным созданием?

Годфри пожал плечами:

– Ирен права: расследуя цепь событий, нельзя полагаться на отдельные ее звенья. Ключи к разгадке тайны служат в этой цепи связующей нитью, указывая нам на то, как звенья взаимодействуют друг с другом, – и не более того.

В комнату вошла Луиза в сопровождении заботливой примадонны. Лишь только наша новая знакомая переступила порог, мы с Годфри изумленно на нее уставились. Умытая, причесанная и утешенная умелыми руками актрисы, она предстала в нашей уютной, нарядной гостиной, где царил английский ситец штор на окнах и обивки плетеных стульев, в совсем ином свете, нежели в том позорном доме. Луиза была чуть полнее, чем нам показалось; неудивительно, что Годфри приложил немало усилий, чтобы вытащить ее из воды. Свет ламп подчеркивал ее большие выразительные темные глаза, блестящие каштановые волосы, пикантный и несколько своенравный профиль и изящные руки, глядя на которые, мы бы ни за что на свете не догадались, что это они исполосовали лицо Годфри.

Потупив взор, Луиза опустилась на стул и скрестила ноги. Ирен с присущей ей щедростью одолжила нашей гостье мои любимые домашние туфли из черной лайки, и я лишь понадеялась, что ногам Луизы хватит такта их не растянуть.

Мы с Годфри, разумеется, догадались, что Ирен уже задала Луизе несколько наводящих вопросов; теперь дело было за нами.

– Вам уже лучше? – любезно осведомился Годфри.

– В вашем доме сухо и тепло, месье. Но, увы, оттого мне совсем не лучше. – Белоснежными зубами Луиза прикусила бледную нижнюю губу. – Мадам Нортон рассказала вам о… нападении?

– Не корите себя. Это произошло не по вашей вине. Будьте так добры, поведайте нам, что же с вами случилось.

Луиза молчала.

– Я юрист, и могу помочь вам найти и наказать виновных, – подбодрил ее Годфри.

– Да некого тут искать! – внезапно вскричала девушка. – Эти люди – сущие безумцы!

От возбуждения Луиза подалась вперед, вцепившись в ручки стула. И тотчас откинулась назад – утомленная, охваченная беспокойством, она выглядела вдвое старше своего предполагаемого возраста.

– Месье Нортон, ваша жена убедила меня, что вы мудрый и отзывчивый человек, и что ваша сестра подверглась столь же загадочному нападению…

Тут мы с Годфри посмотрели на Ирен; та пожала плечами, будто хотела сказать: «Ну что ж, ты сам подал мне эту идею, дорогой…»

– Я понимаю вашу заинтересованность, – продолжала Луиза, – и приношу свои глубочайшие извинения за то, что сопротивлялась вашей благородной попытке меня спасти. Я сама тогда была немного
Страница 16 из 23

не в себе, проснувшись в каком-то странном месте и еще более странном состоянии. Я ничего не помнила, но, увидев, что блузка в беспорядке, поняла, что произошло нечто ужасное. Тогда я, мучаясь от ноющей боли, взглянула на грудь и обнаружила эту уродливую метку. Мало того, что негодяи меня похитили, – они еще и навечно заклеймили меня своей жестокостью и моим позором!

– Варвары, – проговорил Годфри низким, сердитым голосом, и звучал он столь искренне, что Луиза впервые обратила на него свой взор.

По моим предположениям, ей едва исполнилось двадцать, и, конечно, тот факт, что Годфри хорош собой и опрятен, не ускользнул от ее внимания.

– Дорогая юная леди, – начал он, почувствовав свое преимущество, – вы должны поведать мне о случившемся в мельчайших подробностях, если хотите, чтобы я вам помог. Кто были эти негодяи? Когда и где они вас похитили?

Луиза положила на колени застывшие, будто гипсовые, руки.

– Для начала, месье, я бы хотела рассказать о себе. Родом я из хорошей семьи, – при этих словах мы самодовольно переглянулись, радуясь, что наша догадка подтвердилась, – но жизнь обошлась с нами очень сурово. Моя мать умерла при родах. Отец, не выдержав столь сильного удара, начал влачить беспечное, распутное существование, и оттого скоропостижно скончался. Обо мне стала заботиться тетя Онория. Мы не кровные родственники, но она любила меня как родную и относилась ко мне с большой теплотой. Муж ее стал моим опекуном. Дяде Эдуарду, старшему брату моего отца, досталось все, чем владела наша семья. Я немного подросла и узнала о слабостях отца, особенно к азартным играм. Дядя пообещал обеспечить мне небольшое приданое, если я буду хорошо себя вести и не повторю ошибок его брата.

У меня было замечательное детство, хотя должна признать, что дядя Эдуард был со мной довольно строг, словно боялся, что я пойду по стопам отца. Единственным моим спасением была тетя Онория – особенно после того, как отец столь ужасно скончался.

Луиза прервала свой рассказ. Мы тоже молчали, боясь задеть ее чувства. Из соседней комнаты послышался голос Казановы.

– Как? Как? – хрипел он.

– Вы спрашиваете, как именно он умер? – Бедняжка Луиза была так потеряна, что даже не заметила, сколь бестактно и неестественно прозвучал этот вопрос. – В петле. Нет, его не приговорили к казни на виселице, он ушел из жизни по доброй воле. Это случилось в Монте-Карло, после того как отец проиграл в казино почти все, что имел. В то время мне было пять лет. С тех пор дядя Эдуард стал следить за мной, словно я, как и отец, в любую минуту могла сбиться с пути: чересчур увлечься азартной игрой или ввязаться в скандал.

Со смерти отца, которая, конечно, получила широкую огласку, прошло немало времени, когда дяде вдруг стали приходить письма из Центральной Америки, Лондона, с юга Франции, даже из Африки. Это началось три года назад. Всякий раз, когда приходило подобное письмо, дядя очень расстраивался. Однажды он даже посмотрел на меня с такой злобой, словно перед ним была преступница. Все члены нашей семьи замирали от страха при виде зловещих конвертов, оставленных для дяди на серебряном подносе в прихожей. Все – от хозяйки до служанки – ждали, затаив дыхание, пока дядя не придет домой и не прочтет послание. Письма были запечатаны крапчатым черно-красным сургучом с причудливым оттиском. От сургуча пахло сандалом.

– Следовательно, он был иностранным? – осведомился Годфри.

– Так показалось мне.

– Но письма приходили из разных стран, – сказала Ирен.

– И от разных отправителей, – добавил Годфри.

– Или одного заядлого путешественника, – поправила Ирен.

– Когда скончался ваш отец? – спросил Годфри Луизу.

– Пятнадцать лет назад. Смерть его стала жутким скандалом. Вот почему я должна во что бы то ни стало стереть с себя позорное клеймо. Я не вынесу разочарования и гнева дяди. Когда я подросла, за мной повсюду начал ходить его слуга, потому что дядя все время подозревал меня в дурных поступках. А теперь, когда на мне стоит эта гадкая метка, он решит, что я не достойна приданого. На мне никто не женится. Я погибла, как если бы пошла по распутным следам отца! – Луиза тихо заплакала.

– Глупости, дорогая. – Я удивилась собственной смелости. – Не отчаивайтесь. Я сама осталась сиротой, когда мне не было и двадцати. И у моего отца, праведного приходского священника, не нашлось никого, кому он мог бы меня доверить. К тому же он был очень беден и распоряжался лишь теми средствами, что собирал для нуждающихся. Постарайтесь убедить дядю с тетей в вашей невиновности. А если они не поверят и отвергнут вас, вы всегда сможете найти работу. Самостоятельность чудесно преображает женщину.

– Работу? – ужаснулась Луиза.

Я собралась поведать ей обо всех прелестях женской независимости, как вдруг вмешалась Ирен:

– Разумеется, мисс Хаксли права. Ты должна убедить опекунов, что это произошло не по твоей вине.

– Но как? – причитала глупышка.

Годфри предпочел вновь вернуться к расспросам о том, что с ней приключилось:

– Продолжайте, пожалуйста. Кто вас похитил? Сколько их было? Где это произошло? Как им удалось увильнуть от слуги вашего дяди?

– Вы о Пьере? Он даже не вступился за меня. – Нахмурившись, Луиза потерла виски: – Как же болит голова! Я помню, как гуляла в Булонском лесу, а потом вдруг очутилась в той ужасной комнате, обнаружила татуировку у себя на груди и выбежала на улицу. И тут я увидела реку – в лучах полуденного солнца она блестела, словно золотая тесьма. Мне больше не хотелось жить, и я прыгнула в воду. От холода я вся оцепенела – так порой случается, когда ложишься в ледяную постель. Я проваливалась в забытье, как вдруг появился месье Нортон и потащил меня обратно к берегу, к позору, все дальше и дальше от тихой, спокойной реки!

Моя подруга поднялась и присела на подлокотник, приобняв Луизу за дрожащие плечи:

– Тише, дорогая моя. – Ирен обернулась к нам и вполголоса сообщила: – Мы немного побеседовали, пока я помогала ей с туалетом. Я убеждена, что татуировка – это часть чьего-то коварного плана. Заговорщики усыпили девочку хлороформом и увезли в карете.

– А что же случилось с Пьером? – поинтересовался Годфри.

– Его обвели вокруг пальца. Или…

– Он сам пособничал преступникам! – вырвалось у меня.

– Уже поздно, дитя мое, – шепнула Ирен Луизе. – Соберись с силами и отправляйся домой.

– Домой? Никогда!

– Сегодня же, – настаивала Ирен. – В противном случае твои оправдания будут звучать неправдоподобно. Мы скажем, что на прогулке тебе вдруг сделалось дурно. Мы с супругом нашли тебя и отвезли в нашу резиденцию в Нёйи – по сути, так все и было, разве нет? Здесь ты постепенно пришла в себя, а горничная высушила и почистила твою одежду. Так что ты можешь спокойно вернуться и сделать вид, словно ничего не произошло.

– Но ведь… – Как и многие, кому довелось иметь дело с Ирен, Луиза почти потеряла дар речи перед ее непоколебимой волей. – Но ведь я уже не та, что прежде, мадам! – вырвалось у нее.

– Тише! Не делай поспешных выводов. – Ирен отвела прядь волос со щеки своей подопечной. – Я дам тебе
Страница 17 из 23

чудесный крем, который скроет твое… необычное украшение. И потом, разве ты не знала, что некоторые особы – и довольно знаменитые – сами не прочь лечь под иглу?

– Вы говорите о себе, мадам?

– Нет – во всяком случае, пока.

– Ирен! – вырвалось у меня.

– Но я слышала… – С этими словами Ирен нагнулась к Луизе и что-то зашептала ей на ухо.

– Вы уверены, мадам? У нее есть татуировка?

– Разумеется. Может, ты еще будешь гордиться сувениром, оставшимся на память от этого приключения. Однако сейчас тебе ничего не стоит спрятать его даже от служанки, если ты, конечно, позаботишься об этом.

– Зачем же разыгрывать спектакль, если в один прекрасный день дядя получит письмо и обо всем узнает?

– Потому что мы обязательно докопаемся до сути сего загадочного дела. Прости, так говорят англичане. Я хотела сказать, что мы…

– Найдем мерзавцев, – отрезал Годфри, словно восходящий на эшафот Сидни Картон[23 - Персонаж романа Чарльза Диккенса «Повесть о двух городах».].

Слог его оказался на удивление заразительным.

– Найдем мерзавцев и… – начала Ирен.

– Расшифруем тайный смысл татуировок, – подытожила я.

– Конечно, мисс Хаксли права. Мы обязательно выясним, почему негодяи схватили столь благовоспитанную юную француженку в Булонском лесу и самовольно нанесли ей татуировку. А затем мы… – Ирен вдруг замолчала, не в силах продолжать от переизбытка чувств.

– Хватит болтать! – проскрипел Казанова из гостиной.

Ирен поняла намек:

– Довольно разговоров. Пора действовать. О тебе позаботится Софи. – Она кивнула в сторону служанки, ожидавшей в коридоре.

Наша заблудшая овечка послушно проследовала к двери, словно лунатик, околдованный чарами Морфея, – голос моей подруги обладал удивительной силой, когда на то была ее воля.

– И еще кое-что, – обратилась Ирен к Луизе. – Ты должна сообщить нам фамилию дяди, иначе мы не сможем отвезти тебя домой.

Луиза остановилась; взор ее омрачился.

– Монпансье, мадам.

Софи сделала почтительный реверанс и повела Луизу наверх.

Годфри размял ноги, словно только что вернулся из утомительного путешествия.

– Завтра же отвезем ее домой. Монпансье… С ума сойти! Монпансье был одним из маршалов Франции при Наполеоне. Должно быть, это его правнук.

– Чудесно. – Ирен рухнула в освободившееся кресло, усталая, но несказанно довольная. – Одно из первых семейств Франции. С каждым днем эта тайна становится все загадочнее и загадочнее.

Глава девятая

Французский связной

Казанова, которому позволили немного полетать, усердно клевал виноградину, зажатую в чешуйчатой ноге. (Я, конечно, уже давно перестала настаивать, что ножки рояля следует скрывать от посторонних глаз.[24 - В Викторианскую эпоху ножки фортепиано было принято драпировать для придания им более целомудренного вида.] Но я по-прежнему глубоко убеждена, что попугаям не помешали бы гетры – не хорошего тона ради, а исключительно из эстетических соображений.)

Словно ворон из поэмы мистера По, гигантский попугай уселся на бюст мадам де Ментенон, стоявший на этажерке. Когда-то эта особа воспитывала детей Людовика XIV, стала его фавориткой, а следом и королевой – первое и последнее, несомненно, заслуживает похвалы.

Пока Казанова разглядывал пышную гипсовую грудь, Ирен «склонялась над старинными томами»[25 - Строчка из поэмы Э. А. По «Ворон» (пер. К. Бальмонта).], б?ольшую часть которых мы приобрели в книжных палатках на левом берегу Сены.

Вернув Луизу в семью, мы принялись изучать самые необычные книги из нашей библиотеки, надеясь извлечь из них хоть что-нибудь, что помогло бы нам расшифровать смысл загадочных татуировок. Оперное прошлое пробудило в Ирен любовь ко всяким диковинкам и причудливым историям. Изо дня в день мы штудировали ее коллекцию фолиантов, посвященных древним письменам, искусству тайнописи, загадкам масонов и розенкрейцеров, сборники древних карт и легенд о потерянных сокровищах, восточных традициях татуировки, о флоте и море и – да-да, и о них тоже – о королях и капусте.

Ирен чихнула, и Казанова сию же минуту ее передразнил. В воздух поднялось облако пыли, скопившейся на старых пергаментных страницах.

– Боже! – воскликнула моя подруга. – Я и не подозревала, что паучьи лапки так часто добавляют в любовное зелье. Теперь понятно, почему эти эликсиры срабатывают только в сюжетах опер!

Я оторвалась от чтения перевода Библии восемнадцатого века. На выбор книги меня подвигла мысль, что странные буквы могли быть заимствованы из религиозной рукописи. Тогда, найдя буквы, мы отыскали бы и нужный отрывок – даже если он и не приблизит нас к разгадке тайны, то уж точно духовно обогатит.

– Что ты там изучаешь? – спросила я примадонну.

– Колдовской гримуар. Ну и словечко – «гримуар-р-р»! Придумали тоже! Ты только представь, что за жуткие заклинания там описаны.

– В буквальном переводе «гримуар» значит «тарабарщина», – скептически промолвила я, произнеся слово «гримуар» на английский манер, хотя очень старалась добиться французского прононса. – Напрасно ты надеешься, что в книге про волшебство обнаружатся эскизы татуировок.

– Ты в Священном Писании тоже ничего не отыщешь. – В комнату вошел Годфри, держа в руках фолиант, по толщине не уступавший моему. – Я по-прежнему убежден, что буквы заимствованы из некоего геральдического девиза.

– О, S, Е… – размышляла Ирен. – Думаешь, с каждой из этих букв начинается какая-то фраза на латыни? Omni Summa[26 - Общая сумма (лат.).]. Да что угодно! Но ведь это невозможно! – Она захлопнула книгу и задумалась над предположением супруга: – Геральдика процветает в каждой стране.

Годфри показал нам заголовок своей книги: «Европейские гербы, их происхождение, развитие и значение. С иллюстрациями знаменитых фамильных гербов».

– О-о-о… – простонала Ирен, закрыв лицо руками.

В эту минуту вошла Софи, сделала реверанс и доложила о прибытии гостя.

– В такой час? – удивился Годфри. Часы показывали восемь вечера.

Заранее подготовившись к подобному возражению, Софи протянула ему визитную карточку, при виде которой молодой адвокат изумленно вскинул брови и тотчас велел служанке впустить незваного гостя.

– Ну что ж. – Годфри водрузил книгу на огромную стопку фолиантов, грозившую вот-вот обрушиться. – Судя по всему, нас ждет нечто любопытное. Дорогой мой ле Виллар! – Он двинулся навстречу элегантно одетому смуглому мужчине.

Месье ле Виллар пригладил напомаженные волосы – они блестели, будто лакированная кожа, – и по очереди поклонился мне и Ирен.

– Вы застали нас за вечерними изысканиями, месье, – кротко молвила примадонна. – Пройдемте в гостиную. Я велю служанке принести прохладительные напитки.

– Нет-нет! – Мужчина принялся ходить взад-вперед, как вдруг вспомнил, что он в гостях, и остановился. Тут он заметил ссадины на лице Годфри: – Дружище, да вы ранены!

– Поцарапался о розовый куст, пока искал… кота, – смущенно рассмеялся Годфри.

В ту же секунду с верхней книжной полки метнулась черная тень: неуловимый Люцифер отправился на поиски уютного спального местечка. Мы дружно подскочили, словно при появлении чертика
Страница 18 из 23

из табакерки, и засмеялись над неловкостью ситуации.

– Понятно, – изрек француз. – Кошки гуляют сами по себе, но чаще предпочитают мучить хозяина. С вашего позволения я бы посоветовал завести птицу. Прекрасные питомцы!

Мы промолчали. Стоило ли показывать Казанову сыщику, коль скоро тот его не заметил? Наше смущение тоже ускользнуло от его внимания. Грациозно пройдясь по гостиной, гость развернулся к нам и, сжав правую руку в кулак, ударил им по левой ладони. Затем он так проворно заговорил по-французски, что я едва улавливала смысл его слов.

– Я пришел, месье, мадам… – Тут он остановился, вопросительно на меня посмотрев.

– Мадемуазель, – подсказала Ирен.

Месье ле Виллар пригладил длинные, черные как смоль усы, словно кот, наевшийся сметаны. И низко поклонился:

– Мадемуазель.

Сия любезность меня совсем не впечатлила, и сыщик поспешил продолжить.

– Я пришел… – повторил ле Виллар и вскинул изящную руку: – О, как я невежлив! Я ведь не поблагодарил вас, месье Нортон, за то, что вы помогли мне разобраться с делом о завещании.

– Значит, у вас получилось! – обрадовалась Ирен. – Будьте любезны, месье, присядьте за стол.

– Получилось? Пожалуй, что так! – Инспектор сел и по очереди всем улыбнулся. – Английский сыщик-консультант, к которому вы меня направили, – истинный гений! Людей подобного склада мы, парижане, зовем «человек-оркестр». От его зоркого глаза не ускользнет ни одна мелочь, ведь в работе он демонстрирует математическую точность. Я перевожу его монографии по различным вопросам, дабы французские сыщики изучали зарубежный опыт расследования преступлений. Признаться, наша репутация несколько подпортилась с тех пор, как скончался Видок[27 - Видок Эжен Франсуа (1775–1857) – знаменитый французский преступник, ставший впоследствии одним из первых частных детективов.]. За одну только возможность работать с трудами месье Холмса я уже премного благодарен вам, месье Нортон. – Очередной поклон, теперь уже сидя.

От постоянных телодвижений гостя у меня закружилась голова.

– Однако… – Он запнулся и снова пригладил драгоценные усы, длине которых позавидовал бы и китайский мандарин: – Я пришел не только затем, чтобы выразить свою благодарность. Боюсь, история, которую я намерен вам поведать, очень жестока, но, увы, мне придется рассказать обо всем без прикрас. В столь неурочный час меня привела к вам трагедия, случившаяся в доме Монпансье.

При этих словах мы все резко выпрямились, будто вспомнили о правилах хорошего тона. Неужели Луиза осмелилась бросить вызов инстинкту самосохранения и показала родным татуировку?

– Монпансье? – переспросил Годфри.

– Трагедия? – эхом вступила Ирен.

Мы с Казановой усилием воли заставили себя промолчать.

– И притом ужасная, – сказал ле Виллар.

Стоит заметить, что сыщик предпочел ответить Ирен: быть может, он инстинктивно подчинялся женщине, ведь это стало для французов неким национальным обычаем. А может, все дело в том, что вопрос примадонны напрямую относился к проблеме, которую он все это время обдумывал.

– Боюсь, юная леди нас покинула, – сокрушенно вздохнул инспектор.

– Луиза сбежала? – нахмурилась Ирен.

Годфри откинулся на спинку кресла.

– Она умерла? – молвил он таким безучастным тоном, будто новость его совсем не удивила.

Месье ле Виллар угрюмо кивнул.

– Так что же случилось? – не вытерпела я. Должен же хоть кто-то доходчиво все объяснить!

– Мадемуазель?

Я вперила во французского сыщика самый требовательный взор из своего арсенала гувернантки:

– Так юная леди мертва или просто исчезла?

– Боюсь, и то и другое.

– Разве такое возможно?

– Хороший вопрос, мадемуазель?..

– Хаксли, – выпалила я, радуясь, что мне наконец посчастливилось употребить английское слово, не доставлявшее трудностей с произношением – по крайней мере мне, потому что американцы упорно называли меня «Хакслей».

Мой строгий тон заставил месье ле Виллара выпрямиться, отчего он стал казаться чуточку выше.

– Мадемуазель Монпансье пропала и… умерла. Вы сами все поймете из моего рассказа. Простите, что не могу сообщить вам многих подробностей. Просто поразительный случай – такая молодая, красивая девушка!

– Господи, да что случилось? – не вытерпел Годфри.

Ирен дотронулась до его руки, хотя едва ли молодой адвокат это заметил: безусловно, известие об исчезновении юной леди, которую он только что героически спас, поразило его до глубины души. Впрочем, жест Ирен призывал мужа не только к спокойствию, но и к осторожности, и я, в отличие от Годфри, поняла намек.

Мы находились в весьма щекотливом положении, ведь семья Луизы, как и французская полиция, не подозревала о том, что на бедняжку напали, после чего она попыталась покончить с собой. Упоминать об этом сейчас не имело смысла, и к тому же было очень опасно: нашу троицу могли привлечь к ответственности за намеренное сокрытие информации от родственников, и тогда «трагедия» месье ле Виллара обернулась бы кошмаром для нас самих. Я заметила, что Ирен с Годфри сожалеют о нашей опрометчивости, и тоже почувствовала горечь раскаяния.

– Как… она умерла? – осведомился Годфри.

Сыщик покачал головой:

– Образно выражаясь, в воде.

– И поэтому вы не нашли ее тела.

– Именно. – Ле Виллар прикусил губу, отчего его усы всколыхнулись. – Какой позор для столь уважаемой семьи! Мне пришлось допросить тетю…

– Допросить тетю? – Приподнявшись, Ирен наклонилась к сыщику, словно сама подвергала его допросу: – Вы подозреваете Онорию Монпансье? Но в чем?!

– В убийстве, мадам. Я занимаю не последнюю должность в сыскном бюро Парижа. Следовательно, никто не стал бы ко мне обращаться, если бы речь шла о заурядной утопленнице.

– Так это не несчастный случай? – Годфри неожиданно просиял; лицо его светилось таким облегчением, что удивился бы даже тот, кто с завидным оптимизмом переживает любые невзгоды.

– Отнюдь, дорогой мой сэр. Говорю вам, все было столь хитроумно подстроено, что гибель бедняжки можно было бы принять за несчастный случай, если бы не одно обстоятельство: тетя Луизы хранит молчание и не отвечает ни на один вопрос, чем и навлекает на себя подозрения. Между тем бедный дядя совсем обезумел от горя, он едва говорит. Увы! Монпансье обречены!

– Но убийство должно иметь мотив. С какой стати тете убивать родную племянницу? – спросила Ирен.

Ле Виллар пожал плечами – и очень зря, ведь примадонна в равной степени презирала как безразличие, так и глупость, – и заявил:

– Я обязательно выясню мотив. Но смею вас заверить: это будет сущий пустяк, как и всегда в подобных случаях.

– Надеюсь, – сказала Ирен с прохладцей, – вы не возражаете, если мы навестим Монпансье и выразим им свои соболезнования? Мы едва знакомы, однако считаем своим долгом…

– Ну разумеется, – перебил сыщик. – Кстати, вы с мужем встречались с Луизой несколько дней назад, не так ли? Не выражала ли она признаков беспокойства за свою жизнь?

Учитывая обстоятельства, мы долго не решались прервать молчание.

– Нет, – наконец ответила Ирен. – Ни в поступках, ни в словах ее не было ничего
Страница 19 из 23

подозрительного.

– Несомненно, дом Монпансье снедает некий семейный недуг, – констатировал ле Виллар. – Увы, со стороны кажется, что подобные болезни не имеют симптомов. Стало быть, вы не знаете ничего, что могло бы помочь следствию?

– Увы, месье, ничего, что поспособствует раскрытию убийства. – С этими словами Ирен поднялась, словно королева, завершающая аудиенцию.

Французский сыщик был поразительно доверчив. Он тотчас вскочил и поцеловал руку моей подруги, даже не заметив, что ответ Ирен касался лишь его необоснованного предположения об убийстве. Примадонна владела искусством полуправды как никто другой: не лгала, но и всей информации не выкладывала. Подобные ее эскапады нередко влекли за собой стремительные действия, и я с нетерпением ждала, что же будет дальше.

Софи проводила нашего гостя. Ирен тотчас принялась расхаживать взад-вперед:

– Поразительная заносчивость! Решил, что наш разговор – простая формальность. Может, месье ле Виллар и переводит монографии Шерлока Холмса, но он ни капельки не смыслит ни в методе дедукции, ни в человеческой натуре. Мадам Монпансье виновата в смерти Луизы не больше меня!

– Но, Ирен, откуда такая уверенность? Ты видела девушку лишь однажды. – Годфри устало облокотился на стопку книг, словно студент, просидевший за учебой всю ночь.

– Ты сам слышал, как Луиза сказала, что жизнь в доме дяди была бы ей невыносима, если бы не любовь тети. Какую же мы допустили ошибку!

– Стало быть, нам не следовало уговаривать Луизу вернуться домой, словно ничего не случилось? – уточнила я.

– Нам вообще не следовало уговаривать Луизу вернуться домой! Ведь бедный ребенок так боялся гнева родных, что попытался покончить с собой. Даже глупый сыщик вроде ле Виллара мог догадаться, насколько тяжелая обстановка у девочки дома. И я еще пыталась придумать, как скрыть ее проблему, – хотя настоящая проблема заключалась в семейных отношениях! В итоге я послала бедняжку на верную смерть, вооружив лишь флакончиком маскирующего крема. Годфри, мы должны срочно поехать к Монпансье. Я не успокоюсь, пока не выясню, что произошло с Луизой и кто приложил к этому руку.

Глава десятая

Закат дома Монпансье

Особняк Монпансье представлял собой старую угрюмую обитель и напоминал дом Ашеров из мрачного рассказа мистера По. Ветхая крыша древней мансарды, сплошь покрытая пятнами ржавчины, нависала набрякшими в?еками над темными фронтонными окнами.

Приезжие всегда восторгаются при виде угловатых парижских домиков с высокими окнами во французском стиле. На меня же подобные узенькие обветшалые строения производят удручающее впечатление. И хотя парки Парижа, в отличие от улочек Лондона, не так уж часто затянуты дымкой тумана, французская столица, как и британская, задыхается от пыли и сажи – извечной напасти больших городов.

В тот дождливый осенний день дом Монпансье походил на надменную французскую вдову, у которой потекла тушь. Годфри держал над нами с Ирен широкий черный зонт. Мы обе были одеты в черное, как и подобает тем, кто собрался нанести визит в обитель скорби.

Поначалу мне очень хотелось остаться дома, но Ирен отклонила мои возражения:

– Конечно же ты поедешь, Нелл! Ты ведь тоже знакома с Луизой. Кроме того, дело нам предстоит деликатное, и мне, безусловно, понадобится твоя помощь.

– Еще бы не деликатное! – воскликнула я. – Ты ведь не имеешь никакого отношения к этой несчастной семье. И как ты осмелишься явиться к Монпансье в столь неурочный час?

– Это мой долг. Я просто обязана все исправить.

На сей раз в голосе Ирен звучало неподдельное беспокойство, совсем непохожее на ее обычную склонность к актерской игре. Я тоже с тоской подумала о Луизе Монпансье: казалось, еще вчера сие нежное, хрупкое создание гостило у нас в Нёйи.

– Решено! – бодро объявила примадонна в противовес моему скорбному молчанию. Из всех моих знакомых одна лишь Ирен находит повод для оптимизма в моей нерешительности.

Спустя минуту Годфри отвел меня в сторону:

– Дорогая моя Нелл, я понимаю, что порой тебе претит вынужденное участие в расследованиях Ирен.

Я презрительно фыркнула, когда Годфри облагородил столь сомнительное мероприятие подобным словом.

– Но при этом я очень хочу поскорее во всем разобраться, – продолжил он. – Твоя роль в этой истории заметно меньше нашей, а потому ты можешь высказать иную точку зрения, неомраченную…

– Укорами совести? – подсказала я.

Годфри кивнул:

– Ты ведь дочь священника, а потому знаешь лучше других, что подобные чувства могут как отравлять, так и очищать душу.

– Понимаю. Значит, если я стану для вас своего рода духовным наставником…

– Вот именно! Ты так тонко чувствуешь людей. Ты можешь поставить себя на место тети Онории, которую, как считает Ирен, несправедливо обвинили в убийстве. А значит, тебе удастся почувствовать ее…

– Раскаяние, – подытожила я.

– Разумеется. Мы на тебя рассчитываем.

– В таком случае, больше никаких возражений.

– Вот и славно! – Годфри похлопал меня по плечу, словно поздравлял с поступлением на дипломатическую службу.

Я вдруг почувствовала себя раздираемой надвое силами, каждая из которых тянула меня на свою сторону, пусть используя разные доводы и ухищрения, но с одинаковым упорством.

Думаю, стремление заручиться моей поддержкой было для супругов своего рода соревнованием, потребность в котором они чувствовали каждый божий день, подобно тому как спортсмены нуждаются в постоянных тренировках. А мне, откровенно говоря, льстило, что им достался соперник с весьма непростым характером.

Кому-то, быть может, наша жизнь покажется странной. Однако она полностью устраивала каждого из нас, да и другим, прямо скажем, не мешала. Конечно, людям моего склада – то есть старым девам – свойственно притираться к семейным парам по той или иной не особенно важной причине и даже становиться частью чьей-то семьи. Такова и участь гувернантки – разве что с семьей ее не связывает кровное родство, а неизбежное взросление детей вынуждает время от времени переходить на новое место.

Близких родственников у меня не было, поэтому пришлось искать соседку, иначе я обрекла бы себя на одиночество. Так я познакомилась с Ирен. При этом сама мысль об одиночестве мне не претила – порой я в нем даже нуждалась. Но когда в моей жизни появилась любимая подруга, а потом и Годфри, мой работодатель и защитник, все в ней изменилось в лучшую сторону.

Какое-то время я очень боялась по неосторожности вторгнуться в дела, меня не касающиеся, но напрасно: Годфри и Ирен были чрезвычайно закрытыми людьми, несмотря на все свое обаяние и браваду. Лишь иногда мне доводилось прикоснуться к сокровенной стороне их жизни – возможно, несколько чаще, чем кажется, но, видимо, я была слишком неопытна, чтобы это осмыслить.

Так мы и жили под одной крышей, ссорились и мирились, но всегда уважали друг друга и научились преодолевать эгоистичные порывы.

Мои нравственные принципы и консерватизм несколько сдерживали стремление Нортонов к постоянному прогрессу. Думаю, им самим было очень приятно иметь при себе надежного
Страница 20 из 23

человека, на которого приходилось постоянно воздействовать силой личности и даром убеждения. Ведь сейчас я была единственной публикой для выступлений Ирен и судом присяжных для ораторского искусства Годфри. Наши отношения сложились в единую цепь из трех звеньев, порой вступающих в суровое противоборство, но при этом, как ни парадоксально, упрочивая, а не ослабляя силу своей связи.

Вот почему в тот дождливый вечер мы вместе отправились в особняк Монпансье. В отличие от Ирен и Годфри, я была здесь впервые и могла посмотреть на сию скорбную обитель свежим взглядом.

– Какое зловещее место, – поежилась я.

– Должно быть, это из-за дождя. – В голосе Ирен звучала нотка сомнения. – Когда мы с Годфри привезли сюда малышку Луизу, дом показался мне грандиозным.

После известий о кончине Луизы Ирен всякий раз называла ее малышкой – стало быть, во всем происходящем примадонна чувствовала вопиющую несправедливость.

– Как вам понравились супруги Монпансье? – осведомилась я, играя роль беспристрастного наблюдателя.

Ирен и Годфри шепотом посоветовались друг с другом над креповой вуалью моей шляпки. Подумать только – я и не представляла, насколько они выше меня ростом, пока мы не очутились под одним зонтом!

– Неестественные, – промолвила Ирен.

– Подозрительные, – присоединился Годфри.

– А теперь представьте, сколь неестественными и подозрительными они покажутся вам теперь, когда Луиза скончалась. – Я не упустила возможности призвать их к здравому смыслу, чего и требовала подобная ситуация. – Ну, пойдемте?

Дверь нам открыл высокий слуга, в габаритах своих не уступавший боксеру. На левом виске у него виднелось родимое пятно – темно-красная отметина размером с двухпенсовую монету.

– Месье и мадам Нортон, а также мадемуазель Хаксли пришли выразить свои соболезнования месье и мадам Монпансье, – продекламировал Годфри.

– Я доложу о вашем прибытии, – пообещал слуга, любезно приняв нашу верхнюю одежду, и направился к хозяевам, скрипя ботинками.

– Камин не растоплен, – поежившись, прошептала Ирен. – А этот господин уж слишком угрюм для дворецкого.

Меня тоже поразили царившие в доме холод и мертвая тишина. Каменная плитка пола тотчас потемнела от стекавших с нас капель дождя, и мне тут же вспомнился залитый водой с утопленника ковер в доме Брэма Стокера.

Наконец мрачный слуга вернулся и повел нас в гостиную. Там мы и нашли хозяина дома – Луизиного дядю собственной персоной. Он даже не обернулся к нам, не сводя глаз с догоравшего пламени.

Взгляд мой упал на огромные, обитые декоративной тканью кресла с позолоченными ножками и ручками, блестевшими в мерцающем свете огня. Кресла отбрасывали длинные темные тени, при виде которых мне начало казаться, будто нас окружают гигантские гончие в золотых ошейниках. В этой мрачной комнате у меня не на шутку разыгралось воображение, а ее обитатель отнюдь не помог мне его обуздать.

– Месье Монпансье. – Ирен скользнула к камину, зашелестев черным платьем из тафты. – Позвольте выразить глубочайшие соболезнования вашей утрате. Месье ле Виллар сообщил нам о горе, обрушившемся на вашу семью.

Монпансье резко развернулся и смерил мою подругу презрительным взглядом аристократа. Хозяин дома смотрелся бы довольно внушительно, если бы судьба не смягчила его бурный нрав. Обвисшее лицо его напоминало плавленый воск: казалось, сей некогда грозный господин утратил всякую волю к жизни.

– Что именно сказал вам так называемый сыщик? – прорычал он.

Голос его звучал столь свирепо, что Годфри сделал шаг вперед и сказал:

– Он сообщил о смерти вашей племянницы, месье, и прочих неприятностях, произошедших в вашем доме.

– Неприятностях? Ха! – Монпансье бросил взгляд на слугу, переминавшегося с ноги на ногу у двери, словно нерадивый охранник. – Ты только послушай, Пьер! Да девчонка целиком состояла из неприятностей. Последняя из них… всего лишь последняя.

Так вот кем был угрюмый дворецкий! Личным слугой Монпансье, следовавшим за Луизой по пятам в тот роковой вечер. Было в его образе нечто зловещее, не сочетавшееся с положением, которое он занимал в этой богатой семье.

– Как она умерла? Где? Когда? – спросила Ирен с неподдельным участием.

Монпансье отвернулся, погрел руки у огня и указал в сторону задрапированных окон:

– За нашим домом есть старый пруд. В него то и дело падают животные. Луизу часто видели там по ночам – так, по крайней мере, говорят слуги, – он метнул взгляд на Пьера, – еще до того, как ей вдруг сделалось «дурно» на прогулке. Два дня назад, перед тем, как вы ее привезли, мне передали, что Луиза ушла. Слуги сообщили, что видели у пруда двоих людей. Когда подняли тревогу, я бросился туда, но обнаружил лишь мою супругу и шелковый шарф, который Луиза носила холодными вечерами.

– Значит, нет никакой уверенности, что…

Мужчина повернулся к Годфри. Некогда красивое лицо его ныне словно окаменело.

– Уверенность есть, – сказал он удовлетворенно. – Жандармы обыскали всю округу, вдоль и поперек. В пруду нашли браслет, который Луиза носила с детства. Подарок отца.

– Могу я на него взглянуть? – Ирен протянула изящную руку. Большинство мужчин подчинились бы ей без раздумий, ведь то была женщина, принимавшая драгоценности от самого короля Богемии – как, впрочем, и от короля роскоши Чарльза Льюиса Тиффани.

– Взглянуть, мадам? – отозвался Монпансье таким злобным тоном, что мне вдруг показалось, будто он вот-вот плюнет ей в лицо. – Не на что тут смотреть! Дешевая безделушка, подаренная моим никчемным братом жене, а потом и дочери. Теперь они мертвы, все до единого. Конец их слабой породе!

– И все же позвольте взглянуть.

Монпансье отвел взгляд:

– Онория его куда-то спрятала. Из-за этого у нее проблемы с полицией, но она всегда была очень сентиментальной. Браслет, как, впрочем, и мой брат Клод, не представлял для меня никакой ценности. Полиции он понадобится в качестве вещественного доказательства, если будет суд.

Казалось, Монпансье совсем не заботило, что в случае официальной тяжбы на скамье подсудимых окажется его жена.

– Где сейчас ваша супруга?

Резким презрительным жестом мужчина указал на лестницу:

– Ее допрашивали сыщики, но она ничего не сказала. Однако Онории духу не хватило бы решиться на убийство Луизы. Девчонка погибла из-за собственного упрямства, и только. В последнее время я вообще перестал ей доверять: она выглядела рассеянной, вечно таскалась в центр Парижа по каким-нибудь дурацким поводам.

– И поэтому вы приставили к ней надежного Пьера, – улыбнулась Ирен.

– Кто-то же должен был присматривать за девчонкой! Вы же сами видели, сколько бед она причинила себе и другим, улизнув от Пьера и потеряв сознание посреди улицы! Пусть мне и жаль ее, но она сама во всем виновата, как и ее папаша. Такое я не прощаю.

– Мы можем поговорить с вашей супругой? – попросила Ирен. – Уверена, из-за столь тяжелой утраты и обрушившихся на нее несправедливых обвинений ей не помешают доводы рассудка.

– Доводы! Вот именно! Скажите, ну какие можно привести доводы в пользу того, что моя жена – убийца? Этот вопрос я
Страница 21 из 23

и задал ле Виллару. У моей племянницы не было ни гроша. Умом она тоже не блистала. Ясно, что ее смерть не выгодна никому – во всяком случае, уж точно не нам с Онорией. Вот почему глупые сыщики перестали ее допрашивать. А Онория сама не в своем уме! Хотите с ней поговорить? Да ради бога! Желаю удачи!

Я обрадовалась возможности поскорее закончить столь неприятную беседу. Пьер все еще сторожил дверь; в свете пламени его родимое пятно блестело, словно окровавленная монета. Ирен спешно поблагодарила черствого Монпансье, и мы, шелестя своими черными нарядами, вышли в зловещий коридор.

Освещая путь мерцающим светильником, наша троица поднялась по длинной пыльной лестнице на верхний этаж. Над окнами в коридоре поблескивали позолоченные ламбрекены. Меня не покидало ощущение, что на одном из них, откуда ни возьмись, вот-вот появится Казанова и что-нибудь выкрикнет. Быть может, «никогда», как ворон из стихотворения По?

Пьер постучал в дверь. Я с удивлением отметила, сколь грубо и резко прозвучал отозвавшийся голос.

– Да? – презрительно каркнул кто-то.

– Это Пьер, – отозвался слуга.

– Прочь, мерзавец! – закричала женщина, не подозревая о нашем присутствии.

Со свойственным французам безразличием Пьер пожал плечами и развернулся, намереваясь нас покинуть.

– Постойте. – Ирен осторожно постучала. – Мадам Монпансье, это мы – американка и англичанин, которые привели домой Луизу несколько дней назад. Позвольте нам с вами побеседовать.

– Нет!

– Умоляю! Мы пришли выразить вам свои соболезнования. Нас так поразило известие, что Луиза…

– Уходите! Хватит с меня расспросов!

– Мадам…

Годфри схватил Ирен за руку, прежде чем та успела снова постучать в дверь, и покачал головой. Я повторила его жест. Каждый из них блистал на своем поприще, один – в зале суда, другая – на сцене, но ни Годфри, ни Ирен не знали, как подступиться к измученной женщине, подозреваемой в убийстве родной племянницы. В таких случаях необходимо проявить решимость. Я подошла к двери и обратилась к Онории, прилагая все усилия, чтобы мой французский звучал сносно:

– Мадам. Вполне возможно, вы действительно убили племянницу. Коль так случилось, я понимаю, почему вы не желаете ни с кем разговаривать. Однако не исключено, что смерть Луизы – несчастный случай, и притом ужасный. Будь это так, вам было бы приятно узнать, с какой теплотой она о вас отзывалась каких-то пару дней назад.

Последовала долгая пауза.

Вдруг заскрежетал старый замок, заскрипели петли, и массивная деревянная дверь открылась. За ней обнаружилась крохотная женщина с красновато-рыжими волосами и лицом цвета свежевыпавшего снега. Тусклый свет канделябра отразился в ее выпуклых, как ягоды голубики, глазах, обведенных темными кругами. Подобный типаж я не раз видела на афишах кабаре, развешанных по всему Парижу, хотя бледность мадам Монпансье объяснялась глубоким горем, а вовсе не бурными плотскими утехами.

Ирен осторожно вошла в комнату. Годфри взял меня под локоть, мягко подталкивая к двери. Раскланявшись с Пьером, он вошел следом за нами, нарочито громко хлопнул дверью и запер ее на засов.

Комната была довольно просторной и столь же холодной, как и гостиная; согревал лишь растопленный камин. Я услышала стук коготков по полу: маленький упитанный спаниель вразвалочку подбежал к нам и принялся обнюхивать обувь. Мадам Монпансье взяла собаку на руки:

– Он принадлежит… то есть принадлежал Луизе.

Ни один здравомыслящий человек не усомнился бы в том, насколько тяжело переживала тетя Онория потерю племянницы. Даже на ее лице – несомненно, в молодости очень красивом – оставило отпечаток терзавшее ее горе. Я бросила взгляд на Нортонов. Казалось, вид несчастной женщины поразил их до глубины души.

– Ш-ш-ш! Тише, Шушу! – ласково побранила она скулившего пса. – Он скучает по хозяйке. Но зачем вы пришли? Откуда вы узнали? И что вы узнали? Что я?..

– Прошу вас. – Годфри взял извивающегося пса из рук мадам Монпансье и подвел ее к стоящему перед камином креслу с высокой спинкой. – Присядьте, пожалуйста. Будем очень признательны, если вы расскажете нам об ужасных событиях, произошедших той ночью с Луизой. И с вами, конечно же.

Миссис Монпансье бросила на него внимательный взгляд. Когда Годфри задавал свидетелю наводящие вопросы, устоять перед ним не могла бы даже статуя. Мне доводилось видеть, как он, одетый в судейскую мантию и накрахмаленный парик, выступает в королевских судах на Флит-стрит: лицо его неизменно выражало глубокую заинтересованность и полное понимание происходящего, что производило на подсудимого куда более значительное впечатление, чем самые серьезные обвинения. Перед таким умелым противником даже женщина могла бы забыться и сознаться в убийстве.

Мадам Монпансье выпрямилась во весь рост, словно тоже признавала в нем силу, и с некоторым удивлением повернулась к нам с подругой:

– Очень любезно с вашей стороны интересоваться делами нашей семьи.

– Не стоит благодарности, – тотчас ответила Ирен. – В конце концов, мы чувствуем свою ответственность за то, что невольно привели Луизу туда, где она, по всей видимости, встретила свою смерть. Так что это дело касается и нас тоже. – В глазах подруги промелькнул лукавый огонек. – Кроме того, нам уже не раз довелось иметь дело с преступлениями и прочими загадочными событиями. Мы жаждем справедливости.

Бедная женщина с легким недоумением посмотрела на меня. Ирен поспешно объяснила мое предназначение:

– Мисс, то есть мадемуазель Хаксли, наша лучшая подруга и незаменимый помощник. Мы считаем, что парижская полиция недооценивает серьезность дела, связанного с исчезновением вашей племянницы. Полагаю, вы можете поведать нам некие обстоятельства той ночи, которые доселе никому не доверили.

Женщина опустилась в кресло; мы тотчас окружили ее, с наслаждением повернувшись спинами к теплому камину. Годфри осторожно положил миссис Монпансье на колени маленького спаниеля. На протяжении всего рассказа она рассеянно гладила мохнатые уши питомца.

– Удивительно, как вам удалось столь глубоко вникнуть в ситуацию – ведь вы едва знакомы с нашей семьей, – начала она.

– Очевидно одно, – промолвила Ирен. – За Луизой постоянно присматривал дядя. Едва ли хоть одна парижанка захочет, чтобы столь непривлекательный человек, как Пьер, следовал за ней по пятам. Меня не покидает ощущение, что ваш муж боялся, будто Луизу могут похитить пираты. Конечно же, все это лишь наши предположения. Девочка поведала нам о таинственных письмах, что приходили вашему мужу. И еще кое о чем, но мы пообещали хранить это в секрете…

– Значит, вам все известно? – Мадам Монпансье резко подалась вперед, охваченная ужасом, и тут же в смятении откинулась на спинку кресла. – Вы рассказали об этом моему мужу?

– Нет. Кажется, ему все равно. Кроме того, он сам входит в число подозреваемых. В отличие от парижской полиции, мы не собираемся обвинять в убийстве первого, кто подвернется под руку.

– Но в чем его подозревают? – изумленно спросила я.

Конечно, у примадонны на все был готов ответ.

– В худшем случае –
Страница 22 из 23

во враждебности, в лучшем – в безразличии по отношению к своим родным. Дом этот давно терпит нужду, Монпансье держит всю семью в ежовых рукавицах, а с тех пор, как начали приходить таинственные письма, он сделался еще более раздражительным. Или я ошибаюсь?

– Боюсь, муж мой всегда был довольно вспыльчив, – призналась тетя Онория. – Ничего удивительного, ведь он был старшим сыном в семье, которая распалась у него на глазах. Эдуард с большим неодобрением отнесся к женитьбе брата на модистке, хотя мне Марианна казалась доброй, милой девушкой. Презрение старшего брата вынудило Клода попытать счастья в Монте-Карло. Увы, там его ждал куда более серьезный удар.

– И смерть, – добавила Ирен. – Он ведь покончил жизнь самоубийством.

Мадам Монпансье не стала возражать примадонне и продолжила:

– Марианна умерла при вторых родах. Умер и младенец. Луизе в то время было всего лишь пять лет. Признаться, я удивилась решению Эдуарда удочерить девочку, но, увы, к тому времени стало совершенно очевидно, что я неспособна родить ему ребенка. – Онория опустила подбородок на светлую голову пса, и улыбка озарила ее усталое лицо: – Мне нравилось, что Луиза живет с нами. Она никогда не доставляла хлопот, одну лишь радость. Вот почему я заволновалась, когда Эдуард, едва девочка подросла, стал следить за каждым ее шагом. Нельзя же заставлять молодую девушку сидеть в старом пустом доме дни напролет, и тем более недопустимо посылать грубого слугу шпионить за ней!

– Сколько ей было лет?

– Всего двадцать, когда она… Ей исполнилось двадцать в минувшем апреле.

– Значит, стоило ей повзрослеть, как отношение вашего мужа резко изменилось.

– Раньше он был к ней равнодушен. А потом вдруг сделался злым, подозрительным, все время к ней придирался. Словно отец из какого-нибудь романа, живущий в страхе, что его дочь похитят. Хотя Эдуард всегда считал, что Луиза ему мешает. А меня отвлекает, как и Шушу.

– Вы хотите сказать, что он изменился ровно три года назад, лишь только начал получать письма?

Мадам Монпансье моргнула и задумалась над вопросом:

– Да, примерно тогда.

– Покажите мне одно из этих писем.

Все это время Годфри смотрел на Ирен с неким любопытством и даже восхищением, однако сейчас, услышав ее просьбу, недоуменно вскинул брови. Я же церемониться не стала и возмущенно закатила глаза.

– Но это невозможно, мадам Нортон! – воскликнула Онория, впервые за сегодняшний вечер проявив храбрость, пусть и от испуга. – Злосчастные конверты вызывали у Эдуарда безудержный гнев. Стоило ему прочесть подобное письмо, как оно тотчас исчезало, и никто не решался упомянуть о нем в присутствии моего супруга.

– Но ведь вы ему не чужая. Должны же вы знать, где он их прячет.

– Увы. Письма я видела краем глаза, и только. Они и без того из раза в раз приносят нашей семье одни лишь страдания.

– Прошу вас, постарайтесь припомнить! – Ирен опустилась на колени. Траурная вуаль, кружева которой порхали перед ее лицом, словно увядшие лепестки черной розы, каштановые с рыжинкой волосы и несчастный взгляд придавали ей сходство с Марией Стюарт, павшей ниц пред королевой Елизаветой, моля о пощаде. – Может, он их сжег? Не верю, что во всем доме не нашлось ни одной женщины, будь то супруга или служанка, устоявшей перед соблазном проверить камин, после того как господин Монпансье получил очередное зловещее послание. Это же очевидно.

Мадам Монпансье вновь моргнула, словно очнувшись, выпрямилась и рассеянно протянула мне собаку. Мне ничего не оставалось, кроме как взять на руки вертлявого любимца Луизы, который оказался довольно увесистым. Неуемный пес принялся ловить языком ленточки моей шляпки, мешая мне сосредоточиться на происходящем.

– Нет, – промолвила тетя Луизы. Обеспокоенный взгляд ее красивых темно-голубых глаз озарился пониманием: – Нет! Если бы он их сжег, на каминной решетке осталась бы расплавленная черно-красная печать размером с… отпечаток лапы Шушу. – Она поежилась от нахлынувших воспоминаний. – Печать была похожа на сгусток черной крови. Стоило Эдуарду получить письмо, и дом наш на две недели лишался покоя. И этот тяжелый, странный запах… Нет, Эдуард не сжигал писем. Мы бы заметили.

– Может, он их закопал или бросил в пруд? Люди часто так поступают, заметая следы.

– Ирен! – прошипела я, потрясенная тем, что подруга столь необдуманно упомянула место, послужившее могилой несчастной Луизе.

– Не переживай, Нелл. Вероятность обнаружить Луизу Монпансье в пруду столь же мала, что и повстречать ее на Флит-стрит – хотя нет, там она как раз вполне может оказаться. Потому что она жива.

Мадам Монпансье побледнела:

– Боже, мадам Нортон! Вы…

– Не так уж глупа? Большое спасибо, мадам, – скромно поблагодарила Ирен. – Видите ли, ваш муж был совершенно прав. Смерть Луизы никому не поможет. Кроме нее самой! Вы тоже признали, что жизнь в доме дяди была девочке невыносима. Должно быть, страдания ее еще более усугубились после того, как она сбежала от Пьера, исчезла на несколько часов и вернулась домой в сопровождении двух незнакомых вам людей.

– Но в пруду нашли браслет… – начал было Годфри.

– …который она намеренно туда подбросила, дабы запутать следствие. Вот почему мадам Монпансье держит его у себя. Я сама видела это украшение на запястье Луизы. Будь это обычный браслет – скажем, бусины из коралла или слоновой кости, нанизанные на эластичный шнур, – он еще мог бы зацепиться за ветку затонувшей коряги и соскользнуть с запястья утонувшей. Но этот браслет закрывался на металлический замочек, такой сам не расстегнется. Я ведь не ошибаюсь, мадам?

Женщина молча покачала головой.

– Вам следовало сломать замочек, прежде чем бросать браслет в пруд.

– Он был ей слишком дорог, – прошептала мадам Монпансье.

– Но, – я нагнулась, чтобы поставить песика на пол, – если Луиза жива и ушла по собственной воле, почему вы не сообщите об этом полиции?

– Она защищает ее, не так ли, мадам Монпансье? – произнес Годфри. – И считает, что пусть лучше ее обвинят в убийстве, лишь бы только Луиза поскорее покинула дом дяди.

Столь высокопарное объяснение показалось мне неприемлемым.

– Почему нельзя никому рассказать, что Луиза ушла? Почему кто-то непременно должен пострадать? Дяде безразлично, что станется с его племянницей. Тетя встает на ее защиту и готова от нее отказаться. Не понимаю.

– А дело вот в чем, – начала Ирен. – Да, дядя равнодушен к судьбе Луизы. Но не к письмам, которые, очевидно, с нею связаны. Девушка знает, что на свободе она в большей безопасности, чем рядом с дядей, хоть и не понимает причины. Уж лучше ему считать ее умершей.

Мадам Монпансье вновь заморгала:

– Но, мадам, вы же сказали, что вам все известно. Я подумала…

– Конечно, я знаю о татуировке. Мы все знаем, – мило улыбнулась Ирен.

– Но, мадам, месье, мадемуазель! – вознегодовала измученная женщина. – Не знаю я ни о каких татуировках! А таинственные письма вряд ли как-то связаны с Луизой. Ей пришлось выдумать эту историю ради того, чтобы сбежать с возлюбленным – молодым американским журналистом. Эдуард воспрепятствовал бы их союзу!
Страница 23 из 23

Он хотел выдать ее замуж за какого-нибудь богача и пополнить семейную казну. Он и на мне женился по расчету, хотя мое приданое было не слишком роскошным. Вы же сказали, что знаете!

Ирен отшатнулась, утонув в своем черном наряде, словно траурный корабль под покинутым всеми ветрами парусом:

– Тайное бегство. Что ж, об этом я не подумала. Луиза не обмолвилась о возлюбленном ни словом. Но и я по натуре не романтик.

Годфри стоял у камина и тихо смеялся, прикрывая рот ладонью, дабы не выдать своего веселья. Никогда еще при мне он не вел себя столь невоспитанно. Впрочем, глядя на него, я и сама повеселела:

– Тайное бегство! Какая неожиданность! Думаю, месье Монпансье был бы потрясен, узнай он правду.

– Ни в коем случае! – испуганно вскричала мадам Монпансье. – Прошу, оставьте Луизу в покое. Если Эдуард узнает о том, что она воспротивилась его воле, боюсь, мне будет не под силу ее защитить! Все эти годы распутная жизнь брата приводила моего мужа в бешенство. По-моему, даже о самоубийстве Клода Эдуард сожалел только потому, что это лишило его возможности вымещать на нем свою злобу! Теперь же, когда Луиза…

– Мы никому ничего не скажем. Ни единого слова, – пообещала я. Кто-то же должен был взять на себя эту ответственность. – Приношу свои глубочайшие извинения за то, что вмешательство моих друзей, о котором они, кстати сказать, сожалеют, доставило вам столько хлопот. Доверьтесь Нортонам. Уверяю вас, они позаботятся о том, чтобы сие известие не дошло ни до вашего мужа, ни до месье ле Виллара. – Я повернулась к друзьям: – По правде говоря, из-за вашего любопытства мы перешли границы здравого смысла.

Ирен покусывала губы – то ли от стыда (если, конечно, ей было знакомо подобное чувство), то ли от смеха. Годфри помог супруге подняться с пола. Шушу не преминул воспользоваться небольшой перестановкой и вновь заявил свои права на колени мадам Монпансье.

– Благодарю, Нелл, – подруга окинула меня быстрым взглядом, – за столь трогательное извинение от моего имени. Я, однако же, убеждена, что в нем нет никакой необходимости. Кроме известия о возлюбленном Луизы, ситуация почти не изменилась, и факт остается фактом: месье Монпансье – опасный тип, он тайно следит за Луизой, что отнюдь не приносит ей пользы. Мадам Монпансье – храбрая женщина, защищающая племянницу ценой собственной репутации, но ее молчание может навредить Луизе куда больше, чем слова. Письма имеют некое ключевое значение, равно как и татуировки – и старые, и новые, – независимо от того, сколь зловещим тебе все это может показаться, дорогая моя Нелл.

Я была вынуждена кивнуть.

– Однако соглашусь: мы не должны разглашать обстоятельства этого дела, – продолжила Ирен и обратилась к мадам Монпансье: – Позвольте нам защитить Луизу и разгадать тайну, преследующую вашу семью. В противном случае я умываю руки.

Слушая речь примадонны, мы все устремили на нее восхищенные взгляды. Меня вдруг охватило непреодолимое желание попросить прощения за то, что я столь поспешно извинилась от ее имени. Мадам Монпансье поникла над глупо оскалившимся Шушу, положив руку на сердце, словно тоже чувствовала себя виноватой:

– Я пыталась отговорить Луизу от необдуманных поступков, но не посмела просить ее остаться в доме. После своего возвращения она была просто не в себе.

– Если Луиза не сообщила мне о романе с американцем, – мягко промолвила Ирен, – то вам она ничего не сказала о том, как мы на самом деле познакомились. Годфри спас ей жизнь. Она пыталась утопиться в Сене после того, как кто-то похитил ее в Булонском лесу, оглушил и сделал татуировку на груди.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/kerol-nelson-duglas/avanturistka/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Сноски

1

Элоиза (ок. 1100–1164) – тайная супруга средневекового философа Пьера Абеляра, выдающаяся женщина, известная любовью к литературе и древним языкам. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Отсылка к повести А. Конан Дойла «Знак четырех».

3

Имеется в виду ошибочное сообщение о смерти американского писателя Марка Твена, опубликованное в «Нью-Йорк джорнал», в ответ на которое он произнес свою знаменитую фразу: «Слухи о моей смерти несколько преувеличены».

4

Отсылка к строчке из «Гамлета» У. Шекспира.

5

Успокойся, пожалуйста (фр.).

6

Фетровая мужская шляпа с высоко загнутыми полями.

7

Парижский регион; историческая область Франции, включающая Париж и его ближайшие пригороды.

8

Важная птица (фр.).

9

На рю де-ля-Пэ (улице Мира) располагались самые модные магазины и ателье.

10

Один из переводов Библии на английский язык, датируется 1609–1610 годами.

11

Перо моей тетушки (фр.).

12

Имеется в виду папа римский; одна из его регалий – кольцо рыбака – символизирует его священную связь с апостолом Петром, который был рыбаком.

13

Около 198 см.

14

Атмосферное явление в виде пучков лучей, возникающее чаще всего перед грозой; по старинному поверью, сулит морякам надежду на спасение.

15

Имеется в виду Великая французская революция XVIII века.

16

Англичане (фр.).

17

Примерно 7,5 см.

18

Сюда, мадам (фр.).

19

А… месье? (фр.)

20

Здесь: «Вам кого?» (фр.).

21

Аромат Сены (фр.).

22

Нет, нет! (фр.)

23

Персонаж романа Чарльза Диккенса «Повесть о двух городах».

24

В Викторианскую эпоху ножки фортепиано было принято драпировать для придания им более целомудренного вида.

25

Строчка из поэмы Э. А. По «Ворон» (пер. К. Бальмонта).

26

Общая сумма (лат.).

27

Видок Эжен Франсуа (1775–1857) – знаменитый французский преступник, ставший впоследствии одним из первых частных детективов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.