Режим чтения
Скачать книгу

Книжная лавка читать онлайн - Синтия Суонсон

Книжная лавка

Синтия Суонсон

Свет в океане

Знаем ли мы, чего хотим на самом деле? Кого любим, кого ненавидим, о чем мечтаем? Как часто наши представления о счастье обманчивы?

В крупном американском городе начала 60-х молодая женщина живет таинственной двойной жизнью – в реальности и во сне. В реальности она – Китти Миллер, незамужняя владелица небольшого книжного магазинчика, живущая исключительно для себя, никому не обязанная отдавать отчет в своих действиях.

Во сне – домохозяйка Кэтрин Андерссон, счастливая жена и мать, обожающая своего мужа и детей.

Но какая из этих жизней реальна? Китти ли грезит несбывшимися мечтами о семейном счастье? Или, напротив, Кэтрин снятся мечты о свободе?

Синтия Суонсон

Книжная лавка

Cynthia Swanson

LIFE AT THIS MOMENT

© Cynthia Swanson, 2015

Школа перевода В. Баканова, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

* * *

Поверь в свое счастье и радуйся каждому мгновению. Что бы ни происходило сейчас, что бы ни случилось в прошлом – это твоя жизнь.

    Из писем Кэтрин Энн Портер

Глава 1

Это не моя спальня.

Где я? Вздрагиваю и натягиваю одеяло до подбородка, пытаясь собраться с мыслями. Но никаких объяснений в голову не приходит.

Последнее, что помню: было воскресенье, и я перекрашивала стены спальни в ярко-желтый цвет. Фрида, предложившая помощь, придирчиво оценивала выбор краски.

– Слишком солнечно для спальни, – безапелляционным тоном заявила она. – А что будешь делать в пасмурную погоду? В такой комнате подольше не поспишь!

Я обмакнула кисть в краску, аккуратно сняла лишнее и взобралась на стремянку.

– Вот и славно.

Наклонившись, я провела кистью вдоль длинной узкой оконной рамы.

Теперь я лежу и тщетно пытаюсь вспомнить, что было дальше. Я не помню, как мы перекрашивали спальню, любовались законченной работой и прибирались. Я не помню, как благодарила Фриду за помощь и прощалась с ней. Я не помню, как ложилась спать в солнечной комнате, резко пахнувшей свежей краской. Но все это наверняка было, иначе как бы я оказалась в кровати? Впрочем, это явно не моя кровать – значит, я еще сплю.

Однако происходящее не очень-то похоже на мои обычные сны. По ночам мне чаще снятся фантастические миры, где не действуют привычные законы времени и пространства. Я, видите ли, слишком много читаю. Слышали о романе «Надвигается беда»? Он только-только появился на полках книжных магазинов, а ему уже прочат судьбу самой продаваемой книги 1962 года. Рэй Брэдбери замечательно пишет, я настоятельно рекомендую купить его книгу каждому покупателю, пришедшему в нашу с Фридой книжную лавку за «чем-нибудь захватывающим».

«Этот роман вам будет сниться», – убеждаю я покупателей. И надо же, позапрошлой ночью он действительно мне приснился. Я бежала следом за Вилли Хеллоуэем и Джимом Найтшедом, двумя юными героями Брэдбери. Они спешили на таинственный карнавал, начавшийся в Гринтауне поздней ночью, а я пыталась их образумить, но любопытные тринадцатилетние мальчишки просто не обращали на меня внимания. Я за ними не поспевала, ноги почему-то не слушались. Уилл и Джим убежали вперед, превратились в темные точки, потом и вовсе растворились в темноте, а я стояла и плакала от бессилия.

Словом, вы поняли: я не из тех женщин, которым может присниться простой и скучный сон о пробуждении в чужом доме.

Эта спальня гораздо просторней моей и куда лучше обставлена. Стены выкрашены в серо-зеленый, а не в насыщенно-желтый цвет, мебель стильная и современная. Покрывало аккуратно свернуто в ногах, мягкие простыни так и льнут к коже. Уютное, до мелочей продуманное гнездышко.

Я забираюсь под одеяло и закрываю глаза. Если зажмурюсь покрепче, то скоро окажусь где-нибудь в Тихом океане и буду хлестать виски с веселой толпой оборванцев на палубе собственного китобойного корабля. Или закружу высоко в небе над Лас-Вегасом, раскинув огромные руки-крылья, и ветер будет трепать мои волосы.

Но ничего подобного не происходит. Я слышу мужской голос:

– Катарина, родная, проснись.

С трудом разлепляю веки – под ними словно песком посыпано – и вижу перед собой невероятно синие глаза.

Опять зажмуриваюсь.

На мое плечо – совсем голое, если не считать тонкой бретельки ночной сорочки, – ложится мужская рука. Давненько ко мне так не прикасались. Но некоторые ощущения ни с чем не перепутаешь, как бы редко ты их ни испытывала.

Наверное, я должна не на шутку перепугаться. Это ведь естественно: прикосновение незнакомца к обнаженному телу должно вызывать страх, даже если все происходит во сне.

А мне, как ни странно, приятно. Воображаемый незнакомец осторожно, но уверенно сжимает мое плечо, поглаживая большим пальцем кожу. Я наслаждаюсь, не открывая глаз.

– Катарина, родная, просыпайся. Я не хотел тебя будить, но у Мисси горячий лобик. Она хочет к тебе. Вставай, пожалуйста.

Я с закрытыми глазами обдумываю его слова. Размышляю о том, кто такая Мисси и с какой стати я должна беспокоиться о ее здоровье.

Во сне мысли путаются, и в голове почему-то всплывает песня, которую часто крутили по радио несколько лет назад. Я помню мелодию, но почти не помню слов – ее пела Розмари Клуни. В общем, что-то про любовь, от которой люди сходят с ума. Мне становится смешно: я-то, похоже, точно сошла с ума.

Открываю глаза и сажусь. Синеглазый незнакомец убирает теплую ладонь с моего плеча. Эх, жалко…

– Кто вы? – спрашиваю его. – И где я?

– Катарина, что с тобой? – озадаченно спрашивает он.

Для справки: меня зовут не Катарина, а Китти.

Ну, хорошо, полное имя – Катарина. Но мне оно никогда не нравилось, слишком официальное. И длинное – «Ка-та-ри-на», «Китти» выговорить куда проще. Не удовлетворившись привычной «Кэтрин», родители наградили меня необычным именем. Как же надоело повторять его всякий раз, когда меня переспрашивают!

– Все в порядке, – говорю я синеглазому. – Но я понятия не имею, кто вы и где я. Извините.

Он улыбается, и глаза озорно поблескивают. Собственно, кроме глаз, в нем нет ничего примечательного. Среднего роста, среднего телосложения, с наметившимся брюшком. Редеющие каштановые волосы с легкой проседью. На вид ему около сорока, всего на пару лет больше, чем мне. От него пахнет мылом и древесной смолой, будто он только что побрился и принял душ. Запах кружит голову, сердце на секунду замирает. Господи, ну что за нелепый сон?

– Ты, наверное, еще не проснулась. Ты прекрасно знаешь, кто я. Твой муж. Ты дома, в нашей спальне.

Он обводит рукой комнату – словно в доказательство своих слов.

– У нашей дочки, которую зовут Мисси, если ты и это забыла, похоже, поднялась температура. И ей нужна мама.

Он протягивает руку. Я машинально ее беру.

– Брось, а? – уговаривает он меня. – Очнись, Катарина!

Я хмурюсь:

– Простите, так вы?..

Он вздыхает:

– Я твой муж, Катарина. Твой муж Ларс.

Ларс? Какое необычное имя. В жизни не встречала ни одного Ларса. Посмеиваюсь над своим неуемным воображением. Надо же – не Гарри, не Эд и не Билл. Я выдумала себе мужа по имени Ларс!

– Хорошо. Приду через минутку.

Он стискивает мои пальцы, наклоняется и целует меня в щеку:

– Я пока пойду измерю Мисси температуру.

Он выходит из комнаты.

Я снова зажмуриваюсь. Уж теперь-то сон точно должен перемениться.

Открываю глаза. Ну вот, я по-прежнему
Страница 2 из 17

здесь. В зеленой спальне.

Выбора нет, поэтому я встаю и осматриваюсь. Над кроватью – мансардные окна, раздвижные стеклянные двери ведут во внутренний дворик прямо из комнаты. К спальне примыкает большая ванная. Будь оно все настоящим, я бы решила, что это вполне современные апартаменты: куда более современные – и, судя по всему, более просторные, – чем старая двухкомнатная квартирка, которую я снимаю в Платт-парке в Денвере.

Заглядываю в ванную. Там все выдержано в светло-зеленых тонах, поблескивают новые хромированные краны. На длинной тумбе установлены две раковины, столешница белая в золотистую крапинку, а сверху – шкафчики из светлого дерева. На полу нежная мозаика из мятно-зеленых, розовых и белых плиток. Даже если я все еще в Денвере, это точно не старый Платт-парк, где после войны не построили ни одного дома.

Смотрю в зеркало над туалетным столиком, ожидая увидеть там совершенно незнакомое лицо: кто знает, как выглядит эта Катарина? Но я осталась сама собой. Невысокая, пухленькая, с непослушными рыжеватыми волосами: один локон упрямо падает на лоб, а остальные кудряшки торчат в разные стороны, как бы над ними ни трудились парикмахеры. Приглаживаю волосы и замечаю на безымянном пальце золотое кольцо со сверкающим бриллиантом. Ну, разумеется, думаю я. Мой оптимистично настроенный мозг придумал мужа, который может позволить себе такой увесистый камешек.

Покопавшись в шкафу, достаю темно-синий стеганый халат моего размера. Выхожу в коридор в поисках мужа со странным именем Ларс и простуженной дочки Мисси.

Прямо передо мной на стене – большая цветная фотография, кто-то старательно повесил ее так, чтобы было видно из спальни. Это горный пейзаж: солнце опускается за горизонт, вершины подсвечены розовым и желтым. Слева высятся огромные сосны. Я прожила в Колорадо всю жизнь, но пейзаж мне не знаком. Впрочем, снимок мог быть сделан и не в Скалистых горах.

Пока я размышляю над этой загадкой, кто-то с разбегу влетает в меня справа. Едва не упав, я оборачиваюсь к виновнику и строго его отчитываю:

– Никогда так больше не делай. Выпрямись и стой нормально. Ты уже слишком большой! А если бы я не удержалась и упала?!

Ого! Разве я так разговариваю? Да никогда в жизни, у меня даже думать такими словами не получается.

Снизу вверх на меня смотрит маленький мальчик. У него пронзительно-синие глаза Ларса; волосы коротко острижены, но прямо надо лбом лежит непокорный золотисто-рыжий чуб. Щеки тщательно отмыты и сияют нежным румянцем. Он весь – будто из рекламы молока или мороженого, невозможно милый. При виде этой ангельской мордашки у меня теплеет в груди.

Ребенок отпускает меня и извиняется:

– Мамочка, я соскучился. Я тебя со вчера не видел!

На секунду теряю дар речи, но потом напоминаю себе, что это сон, и улыбаюсь мальчику. Наклоняюсь и глажу его по плечу. Что ж, почему бы и не пойти на поводу у своего воображения? Пока что здесь очень славно.

– Отведи-ка меня к папе и Мисси, – говорю я и беру ребенка за пухленькую ладошку.

Мы проходим через коридор и поднимаемся по лестнице. Там наверху – детская с ярко-розовыми стенами, маленькой деревянной кроваткой, выкрашенной в белый цвет, и небольшим шкафчиком, на полках которого теснятся книжки с картинками и плюшевые игрушки. На кровати сидит ангелоподобная девочка, как две капли воды похожая на брата. У нее несчастный вид, щеки лихорадочно алеют. Они с братом примерно одного роста. Я не умею определять на глаз, сколько ребенку лет, но, кажется, им примерно по пять или шесть. Двойняшки?

– Мама пришла! – сообщает маленький ангел, забираясь в кровать к сестре. – Мисси, мама пришла, все хорошо.

Мисси хнычет. Я сажусь рядом и трогаю ее лоб: он в самом деле горячий.

– Что у тебя болит? – ласково спрашиваю я.

Она тянется ко мне:

– Все болит, мамочка. Особенно голова.

– Папа уже измерил тебе температуру?

Поверить не могу! Как легко эти слова срываются с языка… Да и вообще – веду себя как мама со стажем.

– Да, папа моет тер-мо-нетр.

– Термометр, – поправляет брат-ангелочек. – Градусник называется тер-мо-МЕТР, а не тер-мо-НЕТР.

– Без сопливых солнце светит! – Мисси закатывает глазки.

На пороге появляется Ларс и докладывает:

– Тридцать семь и семь.

Я не совсем понимаю, что это значит. Ну, то есть ясно, что у девочки температура тридцать семь и семь. А какие лекарства ей нужно давать? Оставить ее на целый день в постели или все равно вести на занятия? Понятия не имею.

Потому что у меня нет детей. Я не мать.

Не то чтобы я никогда не хотела детей. Нет, тут все как раз наоборот. В детстве я любила нянчиться с игрушечными пупсами, кормила их из бутылочки, катала в маленькой коляске и меняла им пеленки. Я была единственным ребенком в семье и постоянно упрашивала родителей завести для меня братика или сестричку. Мне не хотелось быть старшей сестрой, мне хотелось быть маленькой мамой.

Долгое время я пребывала в полной уверенности, что выйду замуж за Кевина, с которым встречалась в колледже. Вместе с другими парнями он в 1943 году ушел на тихоокеанский фронт. Я его ждала – в те годы девушки, знаете ли, ждали своих парней и хранили им верность. Мы постоянно переписывались, я отправляла посылки с печеньем, носками, мылом для бритья. Вместе с другими студентками мы булавками отмечали перемещения наших солдат на карте Тихого океана. Утирали слезы платочками, когда приходили вести о тех, кто уже не вернется. И молча благодарили небо за то, что наши ребята остались целы.

К моему огромному облегчению, Кевин вернулся с войны невредимым. Казалось, что все будет по-прежнему: он мечтал стать врачом, снова пошел в медицинский. Мы продолжали встречаться, но предложения он не делал. Нас приглашали на чужие свадьбы, и все спрашивали, когда же мы позовем гостей на свой праздник. «Когда-нибудь обязательно позовем», – отвечала я преувеличенно бодро и беззаботно. Кевин просто менял тему разговора.

Проходил год за годом, Кевин окончил университет и приступил к интернатуре, а я работала учителем пятых классов. Никаких перемен в наших отношениях не происходило. В конце концов мне пришлось поставить ультиматум. Я сказала Кевину, что если он не хочет прожить со мной всю оставшуюся жизнь, то нам лучше расстаться.

Он тяжело вздохнул:

– Наверное, так будет лучше.

Кевин коротко и равнодушно поцеловал меня на прощание. Не прошло и года, как он женился на медсестре, которая работала в той же больнице.

Судя по всему, в мире моих снов ничего такого не было. Потерянные годы, черствость Кевина – все это осталось в другой жизни. А в этой я вытянула счастливый билет. Так и слышу радостные крики своих студенческих подруг: «Молодчина, Китти, молодчина!»

Последняя мысль кажется до того абсурдной, что у меня вырывается смешок. Я тут же в ужасе прикрываю рот ладонью. Это, конечно, сон, но у ребенка температура. Я должна вести себя соответственно, должна беспокоиться, как настоящая мать.

Переглядываюсь с Ларсом. Он смотрит на меня с нежностью и… желанием? Ничего себе. Разве женатые люди так друг на друга смотрят? Даже когда у них болеет ребенок?

– Что будем делать? – спрашивает Ларс. – Ты всегда знаешь, как поступать в таких случаях, Катарина.

Всегда знаю? Какой интересный сон. Смотрю в окно на
Страница 3 из 17

зимнее утро. Стекло затянуто инеем, падает снег.

Тут до меня доходит, что я действительно все знаю, хотя сама не могу этого объяснить. Я встаю и иду через коридор в ванную. Точно помню, на какой полке стоит маленькая пластиковая бутылочка с детским аспирином. Вытаскиваю из упаковки одноразовый стакан и наливаю немного теплой воды. Нахожу в бельевом шкафчике маленькое полотенце, смачиваю его холодной водой и отжимаю.

Прихватив полотенце, бутылочку с лекарством и стакан, решительно направляюсь в комнату Мисси. Бережно накладываю ей на лоб холодное полотенце и даю две таблетки аспирина. Она послушно глотает, запивая водой. Потом улыбается мне и ложится на подушку.

– Теперь тебе надо отдохнуть.

Я укрываю Мисси одеялом и приношу ей несколько книжек с картинками – из тех, что стоят на полке. Она принимается за книгу «Мадлен и собака». Это замечательная история из детской серии Людвига Бемельманса про Мадлен, ученицу парижской частной школы для девочек, и ее одиннадцать одноклассниц.

Мисси водит пальцем по строчкам и шепотом читает.

Ларс берет меня за руку. Мы улыбаемся дочке и тихонько выходим из комнаты вместе с нашим чудесным сыном.

И тут сон заканчивается.

На прикроватной тумбочке оглушительно трезвонит будильник. Я машинально нащупываю кнопку и только потом открываю глаза – стены в комнате желтые. Я дома.

Глава 2

– Господи, и приснится же такое! – говорю я сама себе, с трудом отрываясь от подушки. Аслан, полосатый рыжий кот, жмурится и тихонько мурлычет, свернувшись клубком у меня под боком. Я назвала его в честь льва из книжки Клайва Льюиса «Лев, колдунья и платяной шкаф» – потрясающая история, особенно для любителей детского фэнтези. Я с нетерпением ждала выхода каждого нового романа из цикла «Хроники Нарнии», а потом несколько раз перечитывала всю серию целиком.

Я осматриваю спальню. На окнах нет ни занавесок, ни жалюзи, а вдоль деревянных рам все еще наклеена малярная лента. На прежнем месте остались только кровать и тумбочка: вчера, прежде чем перекрашивать стены, мы с Фридой перетащили бюро и сундук в гостиную, чтобы не забрызгать мебель и освободить место. В комнате пахнет краской, но стены получились радостными и яркими, по-настоящему солнечными. Ровно то, чего мне хотелось. С довольной улыбкой я встаю и, осторожно ступая по газетам на полу, набрасываю домашний халат.

По дороге на кухню я останавливаюсь, чтобы включить радиоприемник, который ютится среди кипы книг и журналов на одной из обшарпанных полок, доставшихся мне на гаражной распродаже. Я прибавляю громкость и настраиваю приемник на нужную волну. Там как раз звучит песня «Sherry» группы «The Four Seasons» – в последние дни я постоянно слышу ее по радио и готова поспорить, что на этой неделе она займет первое место в хит-параде.

Подставив кофеварку под кран, набираю воды, потом вытаскиваю из кухонного шкафчика жестяную банку с молотым кофе и отмеряю его ложкой.

– А теперь послушаем старую добрую классику, – говорит ведущий. – Кто-нибудь еще помнит эту песню?

Звучит новая композиция, и я застываю на месте, не донеся ложку до кофеварки. Мою крошечную квартиру оглашает голос Розмари Клуни.

– Ну и совпадение, – говорю я Аслану, который зашел на кухню проверить, не налила ли я ему утреннюю порцию молока. Высыпаю в кофеварку остатки кофе и включаю ее.

Песня – я наконец вспомнила название, «Hey There», – появилась в эфире семь или восемь лет назад. Не помню, в каком году она была популярна, но я тогда часто ее напевала, а потом забыла. И вспомнила только прошлой ночью.

Ах, эти дивные глаза незнакомца из сна, пронзительные и синие, как море на открытке из какой-нибудь экзотической страны. Я должна была испугаться, но страха не было.

Я ничего не могла с собой поделать. Он так заглядывал в мои глаза, так смотрел на меня, будто я для него – самый важный на свете человек. Будто я для него – целый мир.

Я не привыкла к подобным взглядам. Никто и никогда так на меня не смотрел, даже Кевин.

А как Ларс со мной говорил! «Катарина, родная, вставай. Ты, наверно, еще не проснулась. Ты всегда знаешь, что нужно делать в таких случаях, Катарина».

В реальном мире со мной никто так не разговаривает. И никто не называет меня Катариной.

Пару лет назад я решила поэкспериментировать и воспользоваться своим полным именем. Это было как раз тогда, когда мы с Фридой открыли книжную лавку. Новая работа, новая жизненная веха (за несколько месяцев до этого мне исполнилось тридцать) – я чувствовала, что пришла пора больших перемен. Да, мне никогда не нравилось длинное и громоздкое «Катарина», но я не придумала другого способа показать всем, как сильно я изменилась. Ко всему можно привыкнуть, рассудила я и рьяно взялась за дело.

На всех моих конвертах и на бумаге для писем было отпечатано имя «Катарина Миллер». Я попросила Фриду и остальных друзей звать меня Катариной. Я представлялась так покупателям и владельцам других магазинов на Перл-стрит, с которыми мы еще только начинали знакомиться. Я даже родителей попросила называть меня полным именем, и они выполнили эту просьбу – правда, без особого энтузиазма. Что тут скажешь, они всегда потакали моим прихотям.

Фриду убедить оказалось труднее.

– Тебе так идет имя Китти! Зачем его менять?

Я пожала плечами и заявила, что пора взрослеть.

Катариной я представлялась даже потенциальным кавалерам. Мне хотелось начать все заново и стать кем-то другим. Кем-то более утонченным, более опытным.

Ни с одним из тех кавалеров у меня не сложилось. Новое имя не сделало меня другим человеком, как бы я этого ни хотела.

Несколько месяцев спустя я выкинула конверты с надписью «Катарина Миллер» и снова стала Китти. Никто ничего не сказал.

Отношу чашку кофе к письменному столу, стоящему у окна в гостиной. Раздвигаю занавески. С этого места отлично видна Вашингтон-стрит. Начинается солнечный теплый сентябрьский день. По улице идет почтальон, и я машу ему, пока он кладет письма в мой ящик и ящик семьи Хансен. Хансены – хозяева этого дома и живут во второй его половине. Проводив глазами почтальона, я выхожу и забираю свои письма и утреннюю газету.

Ларс, Ларс… Это имя по-прежнему не выходит у меня из головы. Кто он такой?

И где я слышала это имя?

Возвращаюсь в дом, на ходу просматривая газетные заголовки. Вчера президент Кеннеди произнес речь в университете Райса и пообещал, что в конце этого десятилетия на Луну ступит первый человек. Ну уж нет, поверю, когда увижу своими глазами. Я бросаю газету на обеденный стол: почитаю за завтраком.

Писем у меня немного. Пара счетов, рекламная листовка с купоном на бесплатную мойку автомобиля – точно не пригодится, у меня даже машины нет – и открытка от мамы.

Доброе утро, солнышко!

Надеюсь, погода у вас хорошая. Здесь 30 градусов и влажно, но совершенно чудесно. На всей земле не найдется места лучше, поверь мне!

На всякий случай напомню, когда мы возвращаемся. Вылетаем ночью 31 октября, пересаживаемся в Лос-Анджелесе и будем в Денвере в четверг 1 ноября.

Нам тут очень хорошо, но мы уже соскучились по дому и по разноцветным осенним листьям. И по тебе, конечно.

Люблю,

    мама.

P.S. А еще я мечтаю вернуться в больницу; ужасно скучаю по малышам. Интересно, сколько их родилось после
Страница 4 из 17

нашего отъезда???

Я невольно расплываюсь в улыбке. Последние три недели мои родители провели в Гонолулу и останутся там еще недель на пять. Серьезное путешествие, до этого они никогда не уезжали так далеко от Денвера. В июне была сороковая годовщина их свадьбы, и они решили отметить круглую дату этой поездкой. Мой дядя Стэнли служит на военно-морской базе в Перл-Харборе, и родители сейчас живут вместе с ним и тетей Мэй в Гонолулу.

Для них это настоящее приключение, которое запомнится на всю жизнь, но я понимаю, почему они, особенно мама, не хотят отлучаться из дома дольше чем на два месяца. Мама работает в центральной больнице Денвера в отделении для новорожденных. Сколько себя помню, она всегда была там волонтером («Самая старая волонтерка на планете», – шутливо говорит она о себе). Отец долгие годы собирал электросчетчики в компании «Колорадо паблик сервис». А в прошлом году, когда ему исполнилось шестьдесят, он чуть раньше срока ушел на пенсию. Теперь папа целыми днями слоняется по дому, читает книги и два раза в неделю играет в гольф с друзьями, даже зимой, пока не выпадет снег.

Опять возвращаюсь к ночным грезам: когда я была в спальне девочки, за окном тоже шел снег. Как ее звали? Мисси? Да, за окном в спальне Мисси шел снег. Поразительно, какие мелочи я замечаю во сне: мое воображение рисует целые снежные пейзажи.

Вспоминая о семейной идиллии, царившей в том доме, я улыбаюсь. Двое славных ребятишек и синеглазый муж.

Допиваю кофе, складываю мамино послание в папку с другими ее открытками (она шлет их по три-четыре штуки в неделю). Эта папка лежит на моем письменном столе рядом с фотографией родителей.

Потом встаю и иду набирать ванну. Сон был хорошим, но пора заняться настоящими делами.

До нашего книжного на Перл-стрит я хожу пешком, это всего в паре кварталов от дома. Фрида тоже ходит пешком, и иногда мы встречаемся на полпути. Но сегодня я сворачиваю на Перл-стрит в одиночестве – и замираю, глядя на тихую безлюдную улицу. Вокруг ни души, на дороге нет ни одной машины. Аптека открыта, я вижу подсвеченную вывеску в левом окне. Бистро тоже открыто. Утром туда заглянет пара-тройка прохожих, чтобы захватить с собой кофе и ржаной сэндвич с салями. Но только пара-тройка, не больше.

Так было не всегда.

Мы с Фридой открыли книжную лавку «У сестер» осенью 1954 года, и тогда мы считали, что это отличное место для магазина. В то время на нашу улицу сворачивала Бродвейская трамвайная линия. До кинотеатра «Вог» было рукой подать, и мы работали каждый день до позднего вечера, когда там шли фильмы. Зрители, коротавшие время перед сеансом или возвращавшиеся домой, часто к нам заходили. По вечерам у нас бывало много посетителей: они бродили по книжной лавке, надеясь среди стеллажей с книгами встретить таинственную красавицу или обворожительного незнакомца.

Теперь все изменилось. Бродвейскую линию закрыли – все трамвайные линии отменили, на смену им пришли автобусы. Новые автобусные маршруты огибают Перл-стрит, и на улице стало тихо. В «Вог» по-прежнему показывают фильмы, но они не привлекают такого количества зрителей, как несколько лет назад. Маленькие торговые кварталы вроде нашего теперь почти опустели, все изменилось. Сейчас горожане на собственных машинах ездят в новые торговые центры, построенные на окраине города.

Мы с Фридой часто это обсуждаем. Что нам делать? Закрыть лавку и окончательно уйти из книготорговли? А может, открыть магазин в одном из торговых центров, как предлагала Фрида несколько лет назад? Я тогда отказалась от этой идеи. Или нужно просто переждать трудные времена – рано или поздно все наладится? Ни я, ни Фрида не знаем ответа. Но мы говорим об этом каждый день.

За прошедшие годы мы обе усвоили одно: ничто не постоянно.

До того как мы открыли нашу лавку, я работала учителем пятых классов и уверяла себя, что не мыслю жизни без этого дела. «Обожаю свою работу, обожаю свою работу, обожаю свою работу», – твердила я про себя, крутя педали. Тогда я еще жила с родителями и ездила в школу на велосипеде.

И как ее можно не любить? В конце концов, я люблю детей, люблю книги и люблю узнавать новое. Разве мне не полагается быть без ума от преподавания?

Однако же, стоя у доски перед толпой десятилетних школьников, я чувствовала себя неумехой-музыкантом, который перехитрил всех и пробился на выступление в переполненном концертном зале. Усевшись за огромный рояль на освещенной софитами сцене, несчастный жулик понимает, что его обман раскроется сразу, как только он ударит по клавишам. Но уже слишком поздно.

Вот как я чувствовала себя в классе. Ладони становились липкими, и я начинала быстро-быстро тараторить. Ученики часто просили меня повторить объяснения. «Мисс Миллер, я не расслышал», – говорил кто-нибудь из них, а остальные подхватывали: «И я ничего не понял. И мне не слышно. Что вы сказали, мисс Миллер?»

Я понимала, что они надо мной смеются. Не по-доброму, а с издевкой.

Конечно, мне попадались и одаренные ребята – слава богу, бывают на свете исключения! – дети, которые могли учиться в любых условиях, умные, шустрые и сообразительные, схватывавшие все на лету. Но их было мало, и встречались они редко.

А еще были родители. Ох уж эти родители!

Помню один отвратительный разговор, случившийся под конец моей преподавательской карьеры. Шейла, дочка миссис Винсент, получила двойку по истории за четверть, и на следующее утро ее мама влетела в мой класс, гневно размахивая табелем и волоча за собой Шейлу.

– Это что же такое? Что это за оценка, мисс Миллер? Шейла говорит, они у вас вообще историю не проходят!

– Конечно, проходят, – ответила я как можно спокойнее и сердито прикусила губу. Ну, с кем я спорю – и зачем? – Мы всю четверть проходили Гражданскую войну.

– Гражданскую войну? Гражданскую? Какой прок маленькой девочке от Гражданской войны – это же было тысячу лет назад!

Вопрос был настолько нелеп, что я не нашлась с ответом. Шейла стояла рядом с матерью и самодовольно смотрела мне в глаза. У меня прямо руки зачесались дать ей затрещину. Конечно, я никогда бы себе такого не позволила, но желание было сильным, почти непреодолимым.

– Эта тема входит в школьную программу, – сказала я. – Мы должны ее проходить, мэм.

Прозвенел звонок, и я пошла к двери встречать остальных учеников.

– Я обязана придерживаться школьной программы!

– Да уж, творческий у вас подход, – усмехнулась она и, не дожидаясь моего ответа, вышла из класса.

Я ужасно расстроилась и не могла успокоиться несколько недель. Со временем я начала винить себя. Да, я просто делала свою работу. Но если мои ученики не могли или не хотели учиться – значит, я делала ее плохо. Мне-то самой учеба всегда давалась легко, поэтому я думала, что и учитель из меня выйдет хороший. А когда мои ожидания не оправдались, я оказалась в тупике.

Тем временем Фрида, с которой я подружилась в старших классах, работала в рекламном агентстве. Работа была трудной, но престижной, и Фрида сумела добиться успеха. Ее фирма сотрудничала с местными клиентами, среди которых были довольно крупные компании: корпорация «Гейтс», кондитерская фабрика «Рассел Стоувер кэндис», универмаг «Джослин». Фриду часто приглашали на разные вечеринки и торжественные мероприятия.
Страница 5 из 17

Перед выходом в свет она демонстрировала мне свои шикарные вечерние платья, спрашивая совета. Я всегда отвечала, что они великолепны.

Со стороны могло показаться, что у Фриды все прекрасно. Но на выходных, когда мы сидели дома в свитерах, комбинезонах и без каблуков, она часто жаловалась, что ей надоело это притворство. «Как будто разыгрываешь представление, – рассказывала она. – Иногда бывает приятно выйти на сцену, но когда торчишь там изо дня в день, начинаешь порядком уставать».

Мы часто говорили о своих неурядицах. Она жаловалась на то, что ее работа – это сплошное притворство. А я боялась, что учитель из меня выходит никудышный.

– Что, если бы наша жизнь сложилась по-другому? – спросила меня Фрида одним воскресным днем в конце марта 1954 года, пока мы гуляли вокруг моего нового дома. За месяц до этого я переехала сюда от родителей. Мне вот-вот должно было исполниться тридцать; я решила, что пора жить отдельно, и сняла квартиру в Платт-парке. И до школы недалеко, и до Фриды идти всего десять минут: два года назад она купила маленький домик неподалеку. Стояла типичная для Денвера весна: в марте выпало куда больше снега, чем за зимние месяцы. Но вот на смену метелям пришли теплые солнечные деньки, свежий снег таял, сквозь грязь и слякоть пробивалась молодая трава. Накануне как раз случился сильный снегопад, но в воскресенье, когда мы с Фридой вышли на прогулку, светило яркое солнце и температура поднялась до десяти градусов.

Фрида смотрела, как капли талой воды срываются с карнизов. Она повернулась ко мне и спросила:

– Что, если бы работа приносила радость?

– Что, если бы я не плакала в подушку каждый вечер? – тут же подхватила я, дав волю мечтам.

Фрида медленно кивнула:

– Вот-вот, сестренка. Вот-вот.

В конце концов мы решили: хватит мечтать, надо что-то делать. Мы собрали все свои сбережения, заняли денег у родителей и получили кредит на открытие бизнеса. Поскольку мы обе были незамужними женщинами, банку понадобился поручитель. К счастью, отец Фриды согласился нам помочь. Так появилась на свет книжная лавка «У сестер».

Я помню, как мы ликовали, когда открылся наш магазин. Наконец-то мы занимались любимым и интересным делом. Нас ждали процветание и успех, мы сами определяли свою судьбу. Теперь никто – ни наши родители, ни начальство, ни орда десятилетних оболтусов и их мамаш – не мог помешать мне и Фриде добиться желаемого. Все решения принимали только мы сами.

Все наши одноклассницы и однокурсницы к тридцати годам обзавелись семьей и детьми, однако мы с Фридой не тяготились своим одиночеством. Раньше я хотела выйти замуж за Кевина, но теперь это казалось сущим пустяком. Мечтой молодой женщины, совсем еще девочки. Девочки, которой я уже не была.

С течением времени я начала понимать, что статус незамужней придает мне – и Фриде – какую-то изюминку, добавляет чуточку непредсказуемости, которой не хватает другим женщинам нашего возраста. Как в ювелирном магазине: необычное дизайнерское колье своими яркими камнями и неожиданными сочетаниями привлекает больше внимания, чем заурядная и скучная нитка жемчуга.

«Зачем нам мужчины? – спрашиваем мы с Фридой друг друга. – Зачем нам дети?» Мы усмехаемся, глядя на тех, кто бежит в семейной упряжке, и радуемся, что сами не попали в западню.

Мы мечтаем о совсем другой жизни.

День у нас с Фридой выдался нелегкий. Утром зашли всего два посетителя, каждый из которых купил по экземпляру нового романа Брэдбери, восходящей звезды наших книжных полок. Днем заглянули еще несколько человек – просто посмотреть. Пару раз нас спрашивали, не появилась ли книга Рэйчел Карсон «Безмолвная весна». Статьи Карсон об опасности использования пестицидов публиковались в «Нью-Йоркере», а в конце этого месяца выходит антология. Местные любители литературы с нетерпением ее ждут, но в магазине она появится не раньше последней недели сентября.

Весь день Фрида вела себя резко. Я заразилась ее настроением и заметила, что у меня дрожат руки, хотя сегодня я выпила всего две чашки кофе. Возможно, виной тому странный сон, мысли о котором не выходили у меня из головы с самого утра.

– Не могу больше здесь торчать, – заявляет Фрида где-то в половине пятого. – Хватит с меня на сегодня. Закроешь магазин?

Я киваю и провожаю ее взглядом. Выйдя на улицу, она со злостью прикуривает и сердито уходит.

– Прости, сестренка, – шепчу я ей вслед, – мне очень жаль, что все так неудачно складывается.

Я закрываю жалюзи на окнах, вытаскиваю из кассы скудную выручку, чтобы сложить ее в сейф, и вдруг вспоминаю.

Вспоминаю, где раньше слышала это имя. Ларс.

Примерно восемь лет назад. Незадолго до того, как мы с Фридой открыли магазин и я как раз начала называть себя Катариной. Тогда я с огромным интересом читала раздел личных объявлений в «Денвер пост». И в итоге решила отправить туда свое собственное – еще один смелый поступок наравне с новой работой, новым именем и желанием измениться.

Ларс был одним из мужчин, откликнувшихся на мое объявление. На самом деле – теперь-то я вспомнила! – Ларс был самым подходящим из них.

Отозвалось тогда человек двадцать, восемь или десять прошли предварительный отбор, и я дала им свой телефонный номер. С двумя-тремя потом сходила на свидания (всего по одному разу, но меня это не сильно огорчило). Так вот, из всех этих мужчин он был единственным, с которым у нас могли бы сложиться отношения.

Как и все остальные, Ларс написал письмо, чтобы немного рассказать о себе. Но в отличие от других записок, небрежно нацарапанных на клочке бумаги и без особых раздумий засунутых в конверт, его письмо содержало больше двух строчек. Сразу было понятно, что он уделил ему много сил и времени.

Я ничего не выкидываю. Дома у меня есть целая картотека, в которой хранится каждый памятный клочок бумаги. Письма, рецепты, планы поездок, журнальные статьи – все это есть в моей картотеке.

И поэтому я совсем не удивилась, когда, придя с работы, обнаружила в своем архиве папку с короткой пометкой «Ответившие на объявление». В эту папку сложены письма и клочки бумаги с именами и телефонными номерами. Там лежит и пожелтевшая от времени газетная вырезка с моим объявлением:

Одинокая женщина 30 лет, из Денвера. Оптимистка, верящая в себя, семью, друзей и собственные силы. Честная, прямолинейная, верная. Хочет познакомиться с веселым, неглупым джентльменом, имеющим широкие интересы (прогулки, музыка, книги). Он должен стремиться создать семью и надежный дом, но при этом любить приключения, путешествия и развлечения. Если это про вас, пишите.

Читая объявление, я невольно поражаюсь тому, что рассказала о себе миру. Надо же, как сильно я изменилась за прошедшие годы! Тогда я еще не выкинула из головы мысли о замужестве. С Кевином мы расстались несколько лет назад, но в 1954-м мне по-прежнему хотелось найти свою половинку, человека, с которым можно создать семью.

Сейчас у меня собственная книжная лавка, я наслаждаюсь независимой жизнью одинокой деловой женщины – но… Я с радостью начала совместное дело с Фридой. После полного провала на преподавательском поприще мне хотелось с головой уйти в книги и делать только то, что кажется важным мне самой.

Но я не ожидала, что все сложится именно
Страница 6 из 17

так.

Перебрав остальные бумаги в папке, нахожу письмо Ларса.

Дорогая мисс!

Вы меня, конечно, не знаете. Многие наверняка скажут, что знакомства по объявлению – глупая затея и что проку от них не бывает. Я и сам склонен считать так же, потому что не знаю никого, кому бы повезло в этом деле. Но, прочитав ваше объявление (раз десять уже точно), я подумал, что мы во многом похожи, если судить по вашим словам.

Вы писали, что ищете веселого и неглупого человека. Расскажу о своих занятиях и интересах. Я люблю навещать племянника и племянницу и играть с ними на улице в футбол. Не волнуйтесь, мы играем мягким мячом и еще не разбили ни одного автомобильного стекла, а ребятам уже двенадцать и восемь лет, и они знают, как не попасть под машину. Еще я люблю мастерить разные штуки своими руками и дарить их кому-нибудь. Когда мои племянники были маленькими, я соорудил качели на заднем дворе дома сестры. Потом построил конуру для собаки моего друга, чтобы она не мерзла по ночам. Может, это не слишком веселые занятия, но так я могу порадовать других – и, глядя на них, радуюсь сам.

Вы упоминали путешествия. Я бы очень хотел повидать мир, но пока это только мечты. Еще подростком я переехал в США из Швеции вместе со своей семьей. Мне пришлось хорошо потрудиться, чтобы выбиться в люди в новой стране. Теперь жизнь стала немного проще, и я надеюсь, что в будущем смогу попутешествовать и по нашей стране, и за границей. Вы когда-нибудь были в Европе? Я ни разу не возвращался туда после переезда, но очень хотел бы съездить в компании человека, который сможет оценить всю красоту и богатство истории Старого Света.

Еще я люблю – об этом вы не писали в своем объявлении – американские виды спорта, особенно бейсбол. Может, вам он не очень нравится. Я надеюсь, что, когда мы познакомимся и узнаем друг друга получше, вы простите мне эту маленькую слабость. Говорят, бейсбол – это любимый досуг у американцев. Теперь я и сам американец и должен с этим согласиться.

Мне понравилось, что вы искренне написали о своем желании создать семью. Многие дамы боятся говорить об этом, чтобы не отпугнуть потенциальных кавалеров. Наверное, у них есть свои причины, потому что очень многие мужчины (особенно после определенного возраста) совсем не думают о детях или резко возражают против этой затеи. Я не такой. Я всегда хотел семью и надеюсь, что еще не слишком поздно! (Мне всего 34, так что время пока есть.)

Теперь вы понимаете, почему я заинтересовался вашим объявлением. Надеюсь получить от вас ответ. Было бы здорово познакомиться.

Искренне ваш,

    Ларс.

Перечитываю письмо еще раз и долго смотрю на номер телефона, указанный в постскриптуме. Затем перечитываю снова. И снова. Да уж, не Шекспир. Но я понимаю, почему мне захотелось ему ответить. У нас с Ларсом явно было что-то общее, даже судя по этим нескольким строчкам.

Позже, нарезая овощи к ужину, я позвонила Фриде. Она, наверное, все еще была не в духе, но мне не терпелось с ней поговорить. «Может, она немного проветрилась во время прогулки», – думаю я, набирая номер.

Фрида отвечает после третьего гудка, ее голос звучит дружелюбно:

– Уже соскучилась? Мы не виделись целых два часа!

Я смеюсь:

– Конечно, соскучилась! Но звоню не поэтому. – Я без лишних церемоний задаю волнующий меня вопрос: – Помнишь парня по имени Ларс? Из личных объявлений?

Она молчит, и я переспрашиваю.

– Погоди, думаю. Твой или мой? – уточняет Фрида.

Опубликовав в газете объявление и получив несколько ответов, я поняла, что далеко не всех откликнувшихся можно рассматривать в качестве кавалеров. «Я просто душка. Пазвани мне», – гласило одно весьма красноречивое письмо. К сожалению, такие письма были не редкость.

Некоторые из претендентов умели связно выражаться, но не вызывали особого интереса. По разным причинам: слишком высокий, слишком болтливый, слишком самоуверенный.

Однажды вечером Фрида заглянула ко мне в гости, и мы вместе перебрали все письма. Мы разделили их на три стопки: «Китти», «Фрида» и «На выброс». В стопку «Китти» пошли заинтриговавшие меня письма. «В конце концов, это мое объявление, так что первой выбираю я», – заявила я Фриде. В стопке Фриды оказались те письма, которые показались мне скучными. Из них Фрида выбрала несколько кандидатов для встречи.

– Почему бы и нет? Иначе они все отправятся вон туда. – Она махнула рукой в сторону стопки «На выброс».

Как ни забавно, с этими письмами Фриде повезло куда больше, чем мне. Она не раз ходила на свидания и даже несколько месяцев подряд встречалась с мужчиной, откликнувшимся на мое объявление. Я думала, что у них все получится, но судьба решила иначе. Сообщая мне о расставании, Фрида легкомысленно пожала плечами:

– Я слишком хороша для него. Он меня не ценил. Зато ты ценишь, Китти.

Наверное, можно подумать, что женщина с таким именем – Фрида – будет рыжей, кудрявой и самовлюбленной, как Фрида из комиксов «Мелочь пузатая». У Фриды, конечно, бывают минутки самолюбования, как и у всех нас, но она совершенно не похожа на героиню детских историй. Она почти полная моя противоположность: высокая брюнетка с длинными прямыми волосами, сильная и ловкая. В старших классах она играла в софтбол и занималась плаванием, да и сейчас Фрида несколько раз в неделю ходит в бассейн Денверского университета. Она легко заводит разговор с кем угодно, начиная с молоденьких кассирш в кинотеатре «Вог» и заканчивая прохожими, которые случайно забредают в нашу лавку, чтобы спросить дорогу в противоположный конец города. Владельцы окрестных магазинов называют Фриду «обаяшкой», а меня – «книжным червем».

– Ларса выбрала я. Знаю, моих ты не очень хорошо помнишь.

Она смеется:

– Да я с трудом помню, что случилось на прошлой неделе. А ты хочешь, чтобы я вспомнила парня, с которым ты ходила на свидание восемь лет назад?

Я вытаскиваю из холодильника морковку и принимаюсь ее чистить:

– Ну, я просто подумала…

– С чего это вдруг? Ты где-то на него наткнулась?

– Вроде того. – Но я ничего не рассказываю, слишком нелепо звучит эта история.

– Снова подала объявление в газету?

– Да нет, что ты! – Нарезаю морковку мелкими кружочками. – Слушай, мне ужин надо готовить. Давай, пока, до завтра!

Я кладу трубку и опять перечитываю письмо Ларса и свое объявление. Снова и снова, по кругу.

А потом вспоминаю еще кое-что. Мы с ним разговаривали. Мы говорили по телефону.

Всего один раз. Я позвонила ему, потому что это был разумный шаг в такой ситуации, – во всяком случае, по словам Фриды.

– Хлопот меньше будет. Если попадется какой-нибудь псих, он не узнает твой номер и не сможет перезвонить, – рассуждала Фрида.

В тот же вечер, перечитав письмо Ларса несколько раз, я взяла трубку, поглубже вдохнула и набрала указанный в письме номер. Ларс ответил сразу.

– Это… Катарина, – представилась я, примеряя новое имя, свежее и звонкое, как мятный леденец. – Вы ответили на мое объявление в газете.

– Катарина. – В его устах имя прозвучало как волшебная диковинка. – Я сразу понял, что это вы.

Такое заявление меня слегка насторожило. Я переспросила:

– Как вы догадались?

– Просто почувствовал. – Он рассмеялся. У него был приятный смех.

Я убавила радио, чтобы лучше его слышать. Теперь я вспомнила: как
Страница 7 из 17

раз тогда песня Розмари Клуни занимала первые места в хит-парадах.

Она играла по радио в тот вечер. Когда мы разговаривали.

Вот уж точно, «сама не своя от любви».

Ларс спросил, как прошел мой день и чем я занималась на работе.

– У меня сейчас переходный период. – Я рассказала ему о нашей книжной лавке, которая должна была открыться через пару недель.

– Это же просто замечательно, Катарина! Внушает уважение.

«Внушает уважение». За всю мою жизнь никто мне такого не говорил. Умная – да. Милая, приветливая – да. Но чтобы я внушала кому-то уважение? Нет, это не про меня, я на такое даже не претендую.

– Я тоже хочу открыть свое дело, – сказал Ларс. – Но оно не такое интересное, как у вас. Просто архитектурное бюро.

Я рассмеялась:

– Очень даже интересное. А почему вы решили этим заняться?

– Я много лет увлекаюсь архитектурой. Всегда любил строить и мастерить. Когда мы жили в Швеции, отец работал плотником, и я ему часто помогал. В маленьком городке ты все делаешь от начала и до конца – сам себе и строитель, и архитектор. Здесь, после смерти родителей, я перебивался разными подработками. Накопил денег, поступил в Денверский университет. Я уже тогда знал, что хочу стать архитектором. Закончил учебу поздно – в сорок четвертом. Мне было двадцать четыре, почти старик. Получил должность в маленьком городском бюро, а дальше все сложилось само по себе.

– В сорок четвертом. – Я задумалась на мгновенье. – Вы не воевали?

Все, кого я знала – и Кевин, и мои однокурсники, и одноклассники, и соседи, – в сорок четвертом году все они были на фронте.

Он ничего не ответил. Я осторожно спросила:

– Ларс? Вы еще тут?

– Меня не взяли в армию. Сказали, что не годен.

– Почему?

Он глубоко вздохнул и медленно выдохнул.

– У меня больное сердце, аритмия, – сказал Ларс и тут же торопливо добавил: – Ничего серьезного, просто… просто сердце бьется неровно. – Слабое сердце, вот и все.

Я не отвечала. Думала об отце – самом яром патриоте из всех, кого я знала. Во время войны, когда рабочие с завода устроили забастовку, он не согласился стоять в пикете и вернулся в цех вместе со штрейкбрехерами. На заводе тогда прекратили выпускать бытовые счетчики и собирали военные электроприборы. Отец говорил, что помогать нашим солдатам – куда важнее, чем получить пару лишних центов. Что он подумает, если я начну встречаться с человеком, который всю войну просидел в тылу? Даже представить страшно.

– Катарина?

– Да?

– Вас смутило, что я не воевал?

Я немного помолчала, потом ответила:

– Ну, вряд ли вы могли с этим что-то поделать. – Я рассмеялась. – Лучше расскажите о своей работе.

– Я беру коммерческие заказы. Офисные здания и тому подобное. Не так престижно, как строительство частных домов, зато большой спрос. Сейчас многие дома строят по одной и той же схеме, будто под копирку. Я хочу когда-нибудь спроектировать свой дом, единственный и неповторимый. – Он мечтательно вздохнул, а потом начал рассказывать о планах на собственное архитектурное бюро: – Я знаю не меньше, чем мои начальники. Единственная разница между нами – табличка с должностью на двери кабинета и жалованье.

– Удачи вам, – искренне сказала я. Меня восхищало такое стремление открыть свое дело. Мы с Фридой успели на собственном опыте понять, как это нелегко – отправиться в одиночное плавание.

Мы проговорили больше часа. В конце концов я сказала, что уже поздно.

– Приятно было пообщаться, – сказал Ларс. – Надеюсь, мы еще с вами поговорим, Катарина.

Поколебавшись мгновение, я предложила:

– А может, просто встретимся? Зачем напрасно болтать по телефону? Лучше увидеться и проверить, что из этого выйдет.

– Думаете? – удивился он моему предложению.

– Конечно.

– Тогда давайте назначим свидание!

Мы договорились встретиться за чашкой кофе пару дней спустя.

– Хорошо, – сказал Ларс, когда мы выбрали время и место, – наверное, пора прощаться.

– Наверное.

– Катарина…

Я ответила не сразу:

– Да?

– Ничего… Я просто… Я просто очень хочу с вами встретиться.

– Я тоже.

Он помолчал. Я слышала его дыхание – прерывистое, слегка учащенное.

– Вы хотели что-то спросить?

– Нет… Нет, ничего, – медленно ответил он. – Доброй ночи.

– Доброй ночи.

Мы повесили трубки.

Я держу в руках письма, бумаги и папку. Сижу у стола и смотрю на улицу, поджав губы. В груди у меня все закипает.

Потому что на этом все закончилось.

Он так и не пришел на свидание.

Глава 3

Разумеется, все это глупости, такое случается постоянно. Знакомство по объявлению в газете – не самый надежный способ найти свою половину. Вокруг полным-полно мужчин со странностями, я узнала это на собственном опыте: прочитаешь письмо, поговоришь по телефону – и вроде бы все в порядке. А как только окажешься с ним в одной комнате, сразу понимаешь: что-то не так. Может, во всем виновато дурное воспитание. Или у него уже кто-то есть. Или он не хочет отношений, а просто доказывает своей маме, сестре и всему свету, что стремится создать семью. На самом деле в глубине души этот мужчина мечтает, чтобы его оставили в покое, а о постоянной спутнице – или, упаси боже, жене – ему и подумать страшно.

Поэтому я расстроилась, но совсем не удивилась, когда восемь лет назад Ларс так и не появился на пороге кафе. Я сидела в гордом одиночестве, пила кофе и ждала. Пятнадцать минут, двадцать минут, тридцать пять. Наблюдала за прохожими сквозь витрину. Мимо прогуливались влюбленные парочки, пожилые старушки с маленькими собачками на украшенных стразами поводках, мамаши, катившие коляски с пухлыми младенцами. Я стала придумывать разные объяснения. Может, Ларс сидел в машине на другой стороне улицы и, притаившись, наблюдал за мной. Наверное, он судил исключительно по внешности – но тут все не так уж и плохо, с досадой думала я (перед нашей встречей я побывала у парикмахера и дольше обычного крутилась у зеркала с помадой). Мог бы потратить на меня хоть часок!

Наконец, выпив еще две чашки, я решительно встала из-за стола. Взяла плащ и вышла на улицу с гордо поднятой головой, широко улыбаясь всем встречным. Если бы Ларс на самом деле наблюдал за мной в ту минуту, он бы сразу понял, что его поступок нисколько меня не задел.

После ужина я провожу целый час в спальне, отдирая малярную ленту с оконных рам и плинтусов. Собираю с пола газеты, вешаю занавески и жалюзи, раздумываю, не перетащить ли самой всю мебель, но в итоге решаю, что не стоит. Вместо этого я забираюсь в кровать и мгновенно проваливаюсь в крепкий и поначалу ничем не примечательный сон.

И вдруг я снова оказываюсь там. В спальне с зелеными обоями. Из-за штор пробивается серый утренний свет, сквозь стеклянные двери видно, как в воздухе кружатся снежинки. Интересно, здесь всегда идет снег?

Ларс лежит совсем рядом. Его рука уверенно покоится у меня на талии, теплое дыхание касается моей шеи.

Осторожно поворачиваюсь, чтобы заглянуть ему в лицо. «Кто ты? – спрашиваю его мысленно, боясь разбудить. – Что я здесь делаю?»

Будто услышав мой вопрос, Ларс открывает удивительные синие глаза.

– Доброе утро, милая!

Он разворачивает меня к себе и целует. Я мгновенно узнаю это теплое прикосновение, будто каждое утро начинается с поцелуя уже много лет
Страница 8 из 17

подряд.

– Доброе утро, – бормочу в ответ. Мне хорошо, и я не хочу, чтобы сон заканчивался.

Прижимаюсь к нему и чувствую, как в бедро упирается твердая выпуклость. Я замираю, но тут же напоминаю себе: это сон, а во сне можно говорить и делать что угодно.

– Который час? У нас есть время… мы успеем?.. – Я заикаюсь и путаюсь в словах даже здесь, в вымышленном мире.

– Успеем, но только быстро. – Он улыбается. – Люблю субботы.

Мы начинаем страстно и торопливо заниматься любовью, стараясь не шуметь, – как все супружеские пары, которым удается выкроить несколько свободных минут ранним утром. Приходится спешить, пока не проснулись дети.

Он бережно прикасается ко мне умелыми, чуткими руками. Расстегивает две верхние пуговицы ночной сорочки, прижимается губами к соскам. Я выгибаюсь ему навстречу, тихонько постанывая. Оказывается, я успела забыть, каким ярким бывает удовольствие.

Он полностью входит в меня, и я начинаю двигать бедрами, сначала медленно, а потом все быстрее, постепенно привыкая к ощущению внутри. Оргазм наступает резко и накрывает с головой – самый сильный из всех, что я испытывала за всю жизнь. Он оглушает меня, прокатываясь волной по всему телу. Я вскрикиваю и тут же прикусываю губу, испугавшись, что крик прозвучал слишком громко.

Ларс продолжает двигаться, дыхание ускоряется, и лихорадочный стук его сердца эхом отдается в моей груди. А потом он резко сбавляет темп и почти совсем останавливается.

– Что случилось? – встревоженно спрашиваю я. – Все хорошо?

Он слегка ускоряется, но даже теперь толчки не такие быстрые, как в самом начале.

– Все нормально, – отвечает он, – мне просто нужно было… успокоиться…

Я молчу и двигаюсь вместе с ним, пытаясь поймать новый ритм.

Кончив, он отодвигается, натягивает пижамные штаны и ложится рядом. Я спускаю подол сорочки на бедра и сворачиваюсь под боком у Ларса, положив руку ему на грудь.

Его сердце судорожно бьется у меня под ладонью.

– Ты как? – снова спрашиваю я.

– Нормально. – Он улыбается и смотрит мне в лицо. – Ты же знаешь, мне иногда нужно немного успокоиться… так легче…

– Легче? В каком смысле?

Ларс похлопывает себя по груди, задевая теплыми пальцами мою руку.

– Сердцу легче.

Притягивает меня поближе и шепчет:

– Ты же знаешь, родная.

Несколько мгновений мы оба молчим. Я внимательно наблюдаю за Ларсом, пока его дыхание успокаивается.

– Мне было хорошо, – говорю я, – так… приятно.

Тут же морщусь от своих слов. Ларс, наверное, подумает, что я не в своем уме.

– Ты так бурно отвечала, будто мы сто лет этим не занимались. Хотя прошло всего несколько дней…

Он задумчиво смотрит на меня. «Ох, если бы ты знал», – думаю я. А сама говорю:

– Ну, иногда мне очень не хватает близости.

Кто-то неуверенно стучит в приоткрытую дверь. Раздается тихий голосок:

– Я постучал. Как вы говорили. Я вспомнил и постучал.

Ларс улыбается:

– Заходи, приятель.

Дверь открывается полностью, и в комнату проскальзывает взъерошенный Митч, подходит к кровати и останавливается рядом со мной.

– Уже семь утра, – сообщает он.

– Ну да.

Ларс бросает взгляд на будильник, стоящий на тумбочке.

– Я подождал, как вы меня просили.

– Молодец, – говорю я.

Не знаю, можно ли – я здесь чужая и не знаю правил, принятых в этом доме, – но мне нестерпимо хочется прижать малыша к себе. Отбрасываю одеяло и похлопываю рукой по кровати. Митч радостно забирается к нам, закутывает ноги покрывалом и обвивает руками мою шею.

– Ты уже сходил на горшок? – спрашиваю и сама себе поражаюсь: как такой вопрос вообще мог прийти мне в голову?

Митч кивает.

– Ты один проснулся? – уточняет Ларс, и Митч кивает снова. Ларс поднимается с постели. – Принеси книжку, малыш, мама тебе почитает. Да?

– Конечно, почитаю.

Я приподнимаюсь и поправляю подушки. Ларс целует меня:

– Тогда я приготовлю завтрак.

За окнами уютной спальни медленно падает снег, а я сижу на кровати с самым очаровательным малышом на всем белом свете и читаю ему книжку про разные виды транспорта.

Кажется, Митч просто без ума от машин. Любых. Самолеты, поезда, антикварные автомобили, океанские лайнеры.

– Когда я вырасту, я стану капитаном большого корабля, – гордо заявляет он. – Я буду плавать по всему миру, а вы будете путешествовать вместе со мной. В каютах первого класса.

Я улыбаюсь и обнимаю его еще крепче.

Мы изучаем историю железнодорожного транспорта. Вы знали, что первый паровой двигатель был построен в 1804 году англичанином Ричардом Тревитиком? Я вот не знала. Потом нас прерывают: дверь открывается снова, и в комнату входит Мисси.

– Папочка сказал, что завтрак почти готов, – сообщает она. Мисси кружится на месте, демонстрируя нам нарядную ночную сорочку. На груди у нее красуется аппликация – принцесса в желтом платье.

Девочка тянется ко мне за поцелуем. Послушно чмокаю подставленную щеку и спрашиваю:

– Как тебе спалось в новой сорочке?

Господи, откуда я это знаю?!

Мисси широко улыбается:

– Сладко-сладко! Она такая уютная! Я проснулась ночью, а принцесса была со мной, прямо на животике, и я тут же опять заснула. – Мисси порывисто обнимает меня: – Спасибо, мамочка. Ты самая лучшая швейка на свете!

– Швея, – поправляю я.

Вот только швея из меня никудышная. Последний раз я шила в школе на уроках труда, а это было больше двадцати лет назад. С тех пор мне приходилось иметь дело только с оторванными пуговицами. Но в этой жизни я, кажется, сама сшила детскую ночную сорочку (или по крайней мере закрепила на ней аппликацию). Интересно, где я этому научилась?

– Давайте-ка, бегите к папе, – говорю я детям. – Скажите, я скоро приду.

Прежде чем выйти из спальни, я внимательно осматриваюсь.

Мне в глаза сразу бросается большой свадебный портрет, висящий на стене. За окном снегопад, в комнате темно, и фотографию видно плохо. Снимок черно-белый: не раскрашенный вручную, как некоторые старые фотографии, и не снятый на цветную пленку, которая так популярна в наши дни, а простой черно-белый кадр с нечетким фокусом, будто фотограф хотел смягчить все очертания. Мне на этой фотографии лет тридцать, Ларс выглядит моложе, чем сейчас, – чуть гуще волосы на макушке, чуть меньше заметен живот. На мне простое приталенное платье с короткими кружевными рукавами и юбкой средней длины. Ларс стоит немного позади и бережно обнимает меня за талию. В руках я держу букет из светлых роз – наверное, желтых или розовых – и мелких цветов гипсофилы. Невозможно понять, где мы находимся. Скорее всего, мы позировали на каком-то безликом фоне, который позволяет сделать акцент на фигурах жениха и невесты, но ничего не говорит о месте съемки.

Рядом со свадебным портретом висит еще одна черно-белая фотография – парижской улицы. Я никогда не была в этом городе – всегда хотела, но ни разу не уезжала так далеко от дома. Если вы не житель какой-нибудь сибирской глуши, вы сразу узнаете Париж по фотографии. Здесь, как и на многих других парижских снимках, на заднем плане видны кафе, станция метро и узкие улочки. К кованой решетке прислонен велосипед, на котором стоит большая плетеная корзина с цветами. По улице прогуливаются нарядно одетые мужчины и женщины, и вид у них такой, будто впереди их ждет что-то удивительное и
Страница 9 из 17

прекрасное.

Интересно, мы провели там медовый месяц?

Я поворачиваюсь к длинному узкому комоду. Украдкой выдвигаю один ящик за другим. Они все забиты одеждой, но это не мои вещи. С возрастом мой вкус становился все более эклектичным и – какое бы слово тут подобрать?.. «Беспорядочным», – радостно подсказывает мне внутренний голос с интонациями Фриды. Я люблю яркие блузы, шарфы и украшения. С удовольствием ношу юбки и брюки, хотя порой покупатели, не говоря уже о родителях, смотрят на меня с неодобрением. «На дворе 1962 год, – заявляю я родне (конечно, я никогда не скажу такого покупателям). – Женщины меняются. Мир меняется».

Но в этом 1962-м (если, конечно, во сне тоже 1962 год) вкусы у меня остались консервативными. В ящиках лежат тонкие кашемировые свитера серого и винного цвета. Я приподнимаю ряды тщательно свернутых чулок, проверяя, что спрятано внизу. Ничего броского и необычного в комоде нет, но, кажется, я трачу на подбор одежды много времени, не говоря уже о деньгах. Все вещи хорошего качества, бережно разложены по местам. Открыв дверцы гардероба, я обнаруживаю там такой же педантичный порядок. Ряды платьев, блузок и юбок, развешанных по цвету и степени официальности.

Я вспоминаю маленький платяной шкаф в моей квартире на Вашингтон-стрит, в котором платья, юбки и брюки распиханы как попало. Каждое утро я провожу раскопки в поисках нужного наряда, отбрасывая в сторону все лишнее и оставляя на кровати разноцветную гору вещей. Вечером, вернувшись домой после работы, я часто нахожу в гнезде из помятой одежды громко мурлычущего Аслана.

Однако во сне мой гардероб выглядит так, будто в нем все всегда висит на своих местах. В этом просторном шкафу с аккуратными рядами одежды можно легко и быстро подобрать удачное сочетание на любой случай.

Я надеваю синий халат – мягкий и уютный (помню его еще по первому сну), хоть и слишком блеклый, на мой вкус. Завязав пояс, осторожно приоткрываю дверь спальни.

Насколько я могу судить, в доме всего два этажа. Здание современное, явно построено после войны или даже в последние десять лет. Наша с Ларсом спальня (как же странно это звучит!) на первом этаже, и в ванную можно попасть только через саму комнату. В современных домах часто встречается такая планировка – хозяйская спальня со смежной ванной. En suite, как говорят французы. Раздвижные стеклянные двери, расположенные за кроватью, ведут на террасу и задний двор. Я выглядываю из комнаты: слева от меня коридор, в конце которого видна приоткрытая дверь; похоже, за ней находится рабочий кабинет. Справа – гостиная и парадный вход. Стены бледно-золотистого цвета, а входная дверь выкрашена в ярко-голубой. Ну, наконец-то хоть что-то яркое! По крайней мере, мой вкус проявился при выборе цветов для интерьера.

Откуда-то – явно из кухни – раздаются голоса Ларса и детей. Я помню, что детские спальни расположены на втором этаже и к ним ведет лестница от входной двери. Еще один лестничный пролет ведет вниз, к прачечной, или игровой комнате, или к обеим сразу.

Вместо того чтобы направиться на кухню, откуда доносятся голоса моих родных, я проскальзываю налево по коридору. На стенах висят фотографии. Почти все – портреты, кроме первого снимка, который виден через дверной проем спальни. Тот горный пейзаж по-прежнему вызывает у меня недоумение. Я останавливаюсь и разглядываю его несколько секунд, но мне так и не удается определить, что это за место.

Тут я понимаю, что расположение фотографий тщательно продумано. На других снимках дети, родня, семейные праздники, а для этого пейзажа место выбрано специально. Его прекрасно видно из спальни; даже не так – не из спальни, а прямо с кровати. Дети, бабушки и дедушки остаются вне поля зрения.

«Отличный ход», – поздравляю я себя. Правда, неизвестно, я ли его придумала.

Рассматриваю портреты. К своему удивлению, не нахожу среди них Митча и Мисси. Там только старые снимки. Наверное, прадеды и прабабки Ларса.

А потом я останавливаюсь и резко втягиваю воздух.

Посреди коридора висит хорошо знакомая мне фотография. Я не помню тот день, когда она была сделана (еще бы, мне на снимке около шести месяцев), хотя нахожусь в самом центре кадра. Светлые волосы обрамляют мое круглое лицо мягкими волнами; мама всегда говорила, что в детстве у меня были совершенно удивительные локоны. Неуправляемыми кудряшками они стали, только когда я пошла в школу.

Я сижу на покрывале для пикника, по обеим сторонам от меня устроились родители. Мама придерживает меня, и на ее лице светится очаровательная улыбка. Отец примостился на покрывале рядом с мамой, вытянув вперед длинные ноги. Эта фотография сделана во время пикника в Вашингтон-парке, недалеко от дома на Йорк-стрит в районе Миртл-Хилл, где прошло мое детство. Сейчас Миртл-Хилл называется Восточный Вашингтон-парк, но в то время у него было свое название.

На фотографии мама беременна; я знаю, потому что она сама сказала мне об этом несколько лет назад. Она ждала малыша – первого из трех детей, которые появились у родителей после меня. Три мальчика, и все трое мертворожденные. «Врачи никак не могли понять, в чем причина. – Когда мама рассказывала эту печальную историю, ее голос звучал очень тихо. – После третьего несчастья нам с папой сказали, что мы должны принять меры… чтобы у нас больше не было детей». Она пожала плечами, опустив глаза, и больше не произнесла ни слова.

Я не помню, как она ждала первых двух малышей, зато хорошо помню последнего. Мне было шесть или семь. Мамин выпирающий живот мешал забираться к ней на колени, чтобы вместе делать уроки по чтению. Я помню, как папа увез маму в больницу, а тетя Мэй – тогда еще юная и незамужняя, не встретившая дядю Стэна, – осталась присматривать за мной. Много часов спустя отец вернулся. Тяжело ступая, вошел в комнату, сел на диван, обнял меня и прижался колючей щекой к моей щеке. Тихо объяснил, что мой братик отправился на небо. «Он не приедет к нам жить? Он ушел насовсем?» – спросила я, прижимаясь к его небритому лицу.

– Да, – хрипло ответил папа, и я почувствовала на своей щеке его теплые слезы. – Насовсем, милая.

Я страшно рассердилась на маминого врача. Он должен был спасти братика. Ведь у врачей такая работа – всех спасать.

Теперь я смотрю на эту фотографию – молодые родители и совсем крошечная я, – и мое сердце сжимается, к горлу подступают слезы. Неожиданно меня накрывает волной печали.

– Мама, папочка, – шепчу я, оглядываясь по сторонам. – Что ваша фотография делает в этом доме? Что здесь делаю я?

Я быстро просматриваю остальные снимки. Да, здесь много чужих людей, старых и молодых, чьих-то детей, чьих-то бабушек и дедушек. Но встречаются и знакомые лица. На некоторых фотографиях – мои родственники. Вот тетя Беатрис обнимает маму, обе еще совсем девочки. Вот мои кузины, Грейс и Кэрол-Луиза, а между ними зажата я: худенькие и долговязые кузины едва не выпадают из купальных костюмов, а на мне купальник сидит плотно и туго натягивается вокруг растущей груди. На всех троих резиновые шапочки, мы щуримся от солнца, а позади искрится озеро и песчаный пляж. Я помню то лето: наши семьи поехали на каникулы в Небраску к озеру Макконахи.

Вот свадебная фотография моих бабушки и дедушки. Оба строгие и серьезные, бабушка
Страница 10 из 17

выглядит совсем взрослой женщиной, хотя тогда ей было всего девятнадцать, – она кажется куда более зрелой, чем нынешние девятнадцатилетние девушки. Эту фотографию я тоже хорошо помню. Мама часто показывала ее мне и рассказывала про чудом состоявшуюся свадьбу: священник ехал из Канзас-Сити, и поезд задержался из-за метели. «Пока они его ждали, твой дедушка передумал жениться – от волнения и от холода, – говорила мама, поглаживая фотографию в кожаной рамке. – Но его брат… ты же помнишь дядю Арти, он умер, когда тебе было десять… Так вот, дядя Арти побеседовал с твоим дедушкой по душам. Сказал ему, что по нынешним временам – был 1899 год – найти хорошую женщину непросто, особенно в сельской глуши Восточного Колорадо. Сказал, что если он не женится на бабушке, то дядя Арти сам на ней женится. – Мама улыбнулась. – Речь получилась убедительная. Дедушка знал, что дядя Арти сдержит слово. Священник приехал, и свадьба состоялась. – Мама с нежностью смотрела на юное бабушкино лицо. – А потом сделали этот снимок».

Я разглядываю фотографии, и на глаза наворачиваются слезы. Со многими из этих людей, например с кузинами, мы почти не видимся. Некоторые – тетя Беатрис и бабушка с дедушкой – навсегда ушли из моей жизни. Неожиданно меня посещают тревожные мысли о старости. Все, кого ты любил, становятся просто фотографиями на стене, персонажами семейных историй, воспоминаниями в сердце.

– Как же я благодарна, что вы у меня есть, – шепчу фотографии родителей. – Что бы я без вас делала?

Заглядываю в комнату в конце коридора. Это действительно кабинет, просторный и светлый, с панорамным окном на восточную сторону. Прямо у окна стоит чертежный стол, справа к нему прикреплен металлический поднос, заваленный карандашами и чертежными инструментами. В углу – маленький барный столик, на котором аккуратными рядами расставлены бокалы, несколько рюмок и разнообразные бутылки из прозрачного и зеленого стекла, почти все уже вскрытые. Бутылки и стеклянная посуда искрятся в лучах солнца, заливающих комнату.

В центре комнаты стоит стол вишневого дерева, в одном углу стола – телефон, в противоположном – две рамки с фотографиями, а посередине – бухгалтерская книга. Рядом с телефоном подставка для визиток. Я беру верхнюю карточку. На ней написано: «Архитектурное и дизайнерское бюро Андерссона. Ларс Андерссон, президент. Промышленные, офисные и жилые здания». Я улыбаюсь, вспомнив, как несколько лет назад Ларс рассказывал мне, что ему хочется заниматься строительством частных домов, а не офисными проектами. Может быть, пометка про жилые здания на визитке – это только попытка выдать желаемое за действительное. На карточке указан адрес бюро и номер телефона. Я запоминаю номер и кладу визитку в карман халата с нелепой надеждой, что мне удастся пронести этот маленький клочок бумаги из сна в реальность и побольше узнать о том, кто такой Ларс.

Склоняюсь над столом, разглядывая фотографии. На первой изображена я. Если бы этот снимок был настоящим, а не просто декорацией из сна, то я бы сказала, что он сделан недавно. Вокруг рта и глаз уже обозначились морщинки, которые я каждое утро вижу в зеркале в реальном мире. Чуть напряженное выражение лица, будто я стараюсь улыбаться дружелюбно, но не слишком широко, иначе морщины будут казаться глубже. Волосы тщательно уложены и чуть подкручены внизу. На мне ярко-синее платье с воротником-лодочкой, жемчужные бусы и шляпа-таблетка в тон – вылитая Джеки Кеннеди. Ну надо же, во сне я стараюсь наряжаться как первая леди; у меня вырывается смешок. Мне очень нравится супружеская чета Кеннеди, я даже голосовала за Джека. Он хороший лидер, хотя в последнее время говорят, что он неправильно ведет себя с коммунистами и из-за его политики мы взлетим на воздух еще до конца года. Но в реальной жизни никто даже не подумает сравнивать меня с Жаклин Бувье Кеннеди независимо от моей симпатии к политическим взглядам ее мужа.

Я беру в руки другую рамку. В ней нет изображений, и это меня озадачивает. Только три пустых отделения. Здесь должны быть фотографии детей… Но почему Ларс их вытащил? И почему три отделения, а не два?

– Мам!

Я слышу, как Митч топает по коридору. Спустя несколько секунд малыш появляется в дверях кабинета.

– Мы уже заждались, – укоризненно говорит он. – Папа велел отнести тебе и не пролить по дороге.

Он протягивает мне кружку кофе – почти черный, как я люблю, всего капелька сливок. Я улыбаюсь и делаю глоток, наслаждаясь сладковатым вкусом. Судя по всему, Ларс знает, что я кладу в кофе всего один кусок сахара.

– Извини, мой хороший. Скажи папе, что я сейчас приду.

– Ладно! – Он выбегает в коридор.

Глава 4

Я снова просыпаюсь в своей желтой спальне. Рядом лежит Аслан. Я дома.

– Отличный сон, – говорю я Аслану. – Но тебя, приятель, там почему-то не было. – Чешу его за ухом и продолжаю рассуждать: – А может, и был. Дом-то большой. Наверняка спрятался где-нибудь в подвале.

Улыбаюсь и встаю с кровати – навстречу новому дню.

Утром в магазине, когда Фрида отлучается в уборную, я пытаюсь позвонить по номеру с визитки Ларса. Набираю его украдкой, чувствуя себя ребенком, который пытается по секрету от мамы стащить из буфета печенье. Что я скажу, если мне кто-нибудь ответит? Понятия не имею. И тут голос оператора сообщает: номер не обслуживается.

Потом я пытаюсь позвонить на домашний телефон Ларса, который он указывал в своем письме восемь лет назад. Конечно, шансы невелики, но попытаться стоит, хотя бы проверю, действует ли номер. Если действует, то вряд ли кто-нибудь возьмет трубку. В будний день Ларс наверняка на работе. Я набираю эти цифры второй раз в жизни, и ладони становятся влажными от волнения. Сразу кладу палец на рычаг, чтобы быстро повесить трубку, но вновь слышу голос оператора: этот номер тоже не обслуживается.

Торопливо вытаскиваю из-под прилавка телефонный справочник и просматриваю раздел с частными компаниями в поисках названия с фамилией Андерссон. Таких фирм нет – даже с более привычной фамилией Андерсен. И уж точно ни одного Андерссона.

Принимаюсь за раздел с домашними телефонами, но не нахожу ни Ларса Андерссона, ни Л. Андерссона. Вообразив себя миссис Андерссон и предположив, что номер зарегистрирован на мое имя, я даже пробую поискать Катарину Андерссон или К. Андерссон. Но мне опять не везет.

Больше в голову ничего не приходит. Пальцы сами тянутся к карману платья, где лежит очередная открытка от мамы. Не знаю почему, но сегодня я решила взять ее с собой на работу, а не убрать в папку, как обычно. Прекрасно помню, что на ней изображено, и смотреть не надо: улыбающаяся гавайская танцовщица, темные волосы перехвачены венком из гардений, травяная юбка прикрывает длинные ноги. Мамины слова на обратной стороне открытки я тоже помню хорошо.

Милая моя Китти!

Весь день думаю о тебе. Надеюсь, у тебя все в порядке. Ты знаешь, тетя Мэй постоянно спрашивает, как ты – счастлива ли, добилась ли в жизни всего, о чем мечтала. Я отвечаю, что ты, конечно, счастлива. Как же иначе. Если моя Китти захочет чего-то такого, чего у нее нет, говорю я, она обязательно это получит. Я в тебя верю, доченька. Ты можешь делать все, что захочешь. Ты можешь быть кем угодно.

Надеюсь, ты меня
Страница 11 из 17

поняла.

С любовью,

    мама.

– Мама, – шепчу я в тишине магазина, – что же ты пытаешься мне сказать?

Где еще нужно искать? Что я упустила из виду?

Я размышляю над своим объявлением, вспоминаю газеты, вышедшие осенью 1954 года. Может быть, удастся обнаружить там какую-нибудь подсказку?

– Мне нужно кое-что выяснить, – говорю я Фриде, когда мы устраиваем утренний перерыв на кофе в десять часов. Это ненастоящий перерыв, мы не закрываем магазин. Если кто-нибудь заглядывает, мы, конечно, подходим к покупателю. Но если посетителей нет, мы с Фридой устраиваемся на скамейке за прилавком, пьем кофе и болтаем. Иногда обсуждаем дела, иногда книги. Иногда лениво сплетничаем о новостях с Перл-стрит: кто и с кем ходил в кинотеатр «Вог» накануне вечером, что делают другие владельцы магазинов, чтобы привлечь клиентов на нашу маленькую улочку, и как несправедливо поступили городские власти, убрав трамвайные линии.

Фрида дует на свой кофе и уточняет:

– Что именно ты собралась выяснять?

Мои щеки мгновенно краснеют.

– Да так, про одного мужчину. – Звучит глупее некуда.

Глаза у Фриды вспыхивают.

– Ты мне ничего не рассказываешь! С кем-то познакомилась? Где? Когда?

Я мотаю головой:

– Нет, ни с кем я не знакомилась.

Мне очень хочется с ней поделиться. Мы дружим уже больше двадцати лет, и между нами почти никогда не бывало секретов. Но эта глупая история… она слишком личная. И никого больше не касается. Только меня.

– Просто узнала про одного человека, – торопливо вру я. – Автор. Пишет исторические книжки.

Я знаю, что после этого она сразу потеряет интерес. Фрида терпеть не может историю. В одиннадцатом классе она чуть не провалила курс «Америка: от Колумба до Первой мировой войны», несмотря на все мои попытки ее подтянуть. Фрида живет сегодняшним днем, прошлое ей неинтересно.

– В общем, я хотела уйти на обед пораньше и заглянуть в городскую библиотеку, если ты не возражаешь.

Допиваю кофе и встаю со скамьи. Она отмахивается:

– Конечно, иди. У меня нет планов.

Я иду на Бродвейскую улицу и сажусь в автобус до Центральной библиотеки, которая открылась несколько лет назад. В читальном зале я прошу микрофильмы с газетой «Денвер пост» от октября 1954 года. Библиотекарь долго ищет нужную коробку и настраивает аппарат для просмотра. Я жду, разглядывая стеллажи: библиотека – это враг книжного магазина и одновременно наш союзник. Зачем людям покупать книги, если здесь есть все, что пожелаешь? С другой стороны, именно библиотеки вдохновляют читателей на поиски литературных сокровищ.

В конце концов я получаю нужный микрофильм и начинаю медленно проворачивать ручку, пока не нахожу раздел частных объявлений в конце дневного выпуска.

Да, мое объявление на месте. Его публиковали в течение недели с воскресенья, десятого октября, до следующей субботы.

Я печально улыбаюсь, читая то, что написала несколько лет назад. Тогда я еще надеялась на какие-то перемены в личной жизни.

Интересно, что бы подумала та, молодая я о своей нынешней жизни? Удивилась бы, что спустя восемь лет все осталось по-прежнему? Что по утрам я так и хожу по дому, пританцовывая под веселую музыку? Что я копаюсь в шкафу, выбирая одежду, и оставляю в спальне бардак, как подросток? Стала бы тридцатилетняя я укоризненно цокать языком, узнав об этом? Удивилась бы, что объявление не помогло?

Не знаю. Но объявление не поможет узнать, что случилось с Ларсом Андерссоном.

Медленно просматриваю страницы. Поначалу меня разочаровывает отсутствие каких-либо зацепок, но потом я просто погружаюсь в мир прошлого. Пятнадцатого числа на Северную Каролину обрушился ураган Хейзел, пройдя по всему побережью и сровняв с землей множество домов. В Англии началась забастовка портовых рабочих. На первой странице субботнего выпуска напечатана фотография женщины с маленьким мальчиком на руках. По трагической случайности ребенок погиб, играя с оставленным без присмотра пистолетом. Судя по подписи, фотография была сделана за несколько месяцев до несчастного случая, и на ней мальчик изображен со своей мамой. Дальше: состязание боксеров, «величайший матч в истории Денвера», состоявшийся девятнадцатого числа на городской спортивной арене. Двадцатого октября на первой полосе красуется фотография королевы выпускников колледжа Тринидад Джуниор. И она, и другие студенты выглядят беспечными, веселыми и очень, очень молодыми.

В выпуске за двадцать первое октября я нахожу раздел с некрологами.

Андерссон, Ларс, 34 года, Линкольн-стрит, Энгелвуд. Причина смерти: сердечный приступ. Родственники в Денвере: сестра Линнея (Стивен) Гершаль, племянник и племянница. Ранее из жизни ушли его родители, Джон и Агнес Андерссон. Служба состоится в пятницу в десять часов в Шведской евангелическо-лютеранской церкви Бетани, Денвер. Погребение будет проведено сразу после службы на кладбище Фермонт.

Глава 5

Вот так. Теперь все ясно. Ларс не пришел на свидание вовсе не потому, что хотел меня унизить. Ларс Андерссон не пришел на свидание, потому что умер.

Выхожу из библиотеки и медленно бреду к автобусной остановке, пытаясь уложить в голове свое неожиданное открытие. Мне безумно жаль этого человека; мы так и не встретились наяву, а теперь он пришел ко мне во сне. Усмехаюсь причудам собственного разума: в глубине своего нелепого, беспокойного воображения я прожила с этим человеком целую жизнь.

Но по грустному стечению обстоятельств мы так и не увиделись лицом к лицу.

В тот вечер я ложусь спать рано – мне не терпится узнать, что будет дальше. Посмеиваюсь над собой и наливаю в бокал щедрую порцию виски, чтобы поскорее уснуть.

К моему удивлению, вместо знакомого двухэтажного дома мне снится приглушенно освещенный ресторан. На столах клетчатые скатерти, стены и линолеум темно-красного цвета. Посетителей много, у стойки администратора несколько пар ждут, пока появится свободный столик. В зале шум и суета: наверное, вечер выходного дня.

Справа от меня сидит Ларс в деловом костюме. Вид у него представительный и счастливый, левая рука по-хозяйски лежит на моем обнаженном плече. На мне темно-зеленое шелковое платье без рукавов, тонкая ткань холодит спину и бока. Мы сидим за столиком лицом к входу. Напротив – два пустых места.

– С возвращением, – говорит Ларс, глядя на меня ярко-синими глазами. – Ты на пару минут совсем выпала из реальности.

Я смущенно улыбаюсь:

– Извини, задумалась что-то.

– Мечтаешь о беззаботной жизни? – усмехается он.

Я перестаю улыбаться:

– С чего ты взял?

Он пожимает плечами:

– Ну, не знаю. Все иногда об этом думают. – Его усмешка становится печальной. – Не говоря уж о нас с тобой.

И что бы это значило?

Где-то у нас над головой играет музыка. Я узнаю глубокий и чувственный голос Пэтси Клайн, моей любимой певицы. Она почти всегда поет о разбитом сердце, но, несмотря на печальные темы – а может, именно благодаря им, – мне очень нравится ее музыкальный стиль и проникновенные интонации. Слушаешь Пэтси и сразу понимаешь: такой человек всегда утешит тебя в минуту грусти. С Пэтси Клайн можно поговорить по душам за стойкой в прокуренном ковбойском баре, и она непременно скажет, что все пройдет, жизнь наладится. Подаст носовой платок и потребует у бармена
Страница 12 из 17

виски. Ей ведь тоже пришлось несладко, но она справилась и стала только сильнее.

Я коллекционирую пластинки Пэтси Клайн, но никогда не слышала эту пронзительную меланхоличную мелодию. Пэтси опять поет о несчастной любви: если избранник захочет уйти от нее, она предпочтет узнать об этом сразу и сжечь все мосты. «Если ты решил меня покинуть, скажи об этом сразу, не тяни…»

– Новая песня? – неожиданно спрашиваю я Ларса.

– Что ты сказала, радость моя?

– Эта песня… – Я хмурюсь. – Она с новой пластинки Пэтси Клайн?

Он улыбается:

– Ну да. По-моему, ты сама говорила мне об этом пару дней назад, когда мы слушали радио.

Вот как? Я мысленно улыбаюсь. Мой спящий мозг придумал целый хит-парад. Какой талант пропадает!

Ларс косится на двери, потом на часы:

– Они должны прийти с минуты на минуту. Билл обычно не опаздывает. – Он пожимает плечами. – А вот насчет жены не могу ничего сказать.

Я не знаю, как на это ответить, и просто киваю.

Ларс крутит в руках свой бокал, отпивает немного.

– А вот и они.

К нашему столику подходит пара, и Ларс встает. На вид эти двое наши ровесники, может быть, чуть моложе. Смоляные волосы женщины тщательно собраны под блестящий ободок, на плечи накинута меховая пелерина. Ее спутник гораздо выше Ларса: это особенно заметно, когда мой муж встает им навстречу. Судя по тяжелой квадратной челюсти, в старших классах этот парень наверняка играл в футбольной команде. Ребята вроде него вечно пытались приударить за Фридой, но она их отшивала. Она вообще много кого отшивала, даже самых симпатичных ухажеров. А если и шла на свидание, то как будто через силу. Да взять хоть историю с моим объявлением: она перезванивала только тем, кто не понравился мне. Мужчины никогда не были у Фриды на первом плане.

– Билл, знакомьтесь, это моя жена, Катарина.

Ларс поворачивается ко мне. Я протягиваю руку через стол – вставать как-то неловко, – и Билл крепко пожимает мою ладонь.

– А это моя жена, Джуди, – говорит он.

Мы с Джуди обмениваемся любезностями. Я так и не поняла, кто они такие. Возможно, партнеры по бизнесу. А может, клиенты? Жаль, что я не знаю подробностей. Ну да ладно, это всего лишь сон, мои слова и поступки не имеют никакого значения.

Билл и Джуди заказывают напитки, мы выбираем еду, и начинается разговор. Из беседы я узнаю, что Билл действительно клиент Ларса. Он хочет построить офисное здание в центре города, но проект довольно необычный: на верхних этажах будут располагаться офисы, а на нижнем – маленькие магазины. Рассуждения о магазинчиках тут же вызывают у меня интерес. Может, нам с Фридой стоит подумать о деловом районе? Такая идея ни разу не приходила мне в голову. Интересно, сколько стоит аренда такого места. Если Билл продолжит развивать свою мысль, то я, пожалуй, смогу это выяснить.

– Отличный план, – одобрительно замечает Ларс. – Рациональный и продуманный. Мы спроектируем стильное и современное здание, одинаково привлекательное и для бизнесменов, и для прохожих. Чтобы приглянулось каждому. У вас не будет отбоя от арендаторов, Билл. Не успеем достроить, как все помещения будут заняты, вот увидите!

Билл делает глоток скотча.

– Отличный подход, Ларс. – Он ставит бокал на стол. – Мне вечно попадаются архитекторы, которые увязли в старомодных стереотипах и не желают с ними расставаться. А вот вы – другое дело! Приятно поговорить с человеком, который умеет оценить новые перспективы.

Под столом Ларс радостно сжимает мне руку. Я тоже стискиваю его пальцы.

Джуди отрезает себе кусочек хлеба и грызет, даже не намазав маслом.

– Хватит говорить о работе, мальчики. Эту тему вы обсудите и без нас. – Она улыбается мне, и я автоматически улыбаюсь в ответ, хотя меня злит такое вмешательство. Теперь я вряд ли узнаю подробности об аренде.

– Да, Джуди, тут вы правы, – кивает ей Ларс. Он не вчера родился и прекрасно понимает, как нужно говорить с женой потенциального клиента. – Давайте сменим тему.

– Давайте, – радостно соглашается Джуди. – Расскажите мне о Катарине. Как вы познакомились?

Ларс смотрит мне в глаза.

– Это целая история.

– Да уж, точно, – соглашаюсь я. Не зная, что еще сказать, добавляю: – Расскажешь, милый?

Ларс берет меня за руку:

– Хотите – верьте, хотите – нет, но эта прекрасная женщина пыталась найти себе спутника по объявлению в газете.

Он рассказывает про мое объявление и про то, как несколько дней сочинял письмо, оттачивая каждое слово.

– Я никак не мог дождаться звонка. Боялся, что она уже познакомилась с кем-нибудь.

Он смотрит вниз, но глаза под опущенными ресницами блестят.

– А потом однажды вечером зазвонил телефон.

– Мы проговорили несколько часов, – подхватываю я, – и решили встретиться.

Добавить больше нечего. Пока что история нашего знакомства не отличается от реальной. Правда, во сне мы очутились в этом ресторане, а в настоящем мире все закончилось по-другому: Ларс умер, а я, ни о чем не подозревая, в одиночестве ждала его в кафе.

– Разговор затянулся, мы все никак не могли попрощаться. И тут я внезапно почувствовал резкую боль, – говорит Ларс. – Стало трудно дышать. Катарина, наверное, поняла это по моему голосу и спросила, что случилось. Я ответил, что у меня начались боли в груди. «Господи, где вы сейчас?» Я дал ей свой адрес, и это последнее, что я помню. Потом наступила темнота.

Я смотрю на него, не в силах справиться с изумлением. Все было не так.

В реальном мире мы распрощались и повесили трубки. А два дня спустя он не пришел на свидание.

Теперь все ясно. Ларс действительно умер от сердечного приступа, как и было написано в некрологе. Но я только сейчас осознала, что трагедия произошла в тот же вечер. Спустя всего несколько мгновений после нашего разговора.

Если бы такой поворот сюжета случился в кино или в телевизионной передаче, я бы расхохоталась и презрительно сморщилась. История становится совершенно нелепой, будь у меня шанс, я бы сбежала из кинотеатра или попросту выключила телевизор.

Но сейчас мне придется терпеть до конца. Выбора нет, я увязла, как муха в киселе.

Сон нелеп и абсурден, но его нельзя покинуть. Я не могу заставить себя проснуться.

Джуди наклоняется вперед:

– Вот это да! Катарина, расскажите, что было потом?

Неожиданно – как бывает только во сне – я понимаю, что знаю ответ.

– Мне было ясно, что произошло что-то серьезное и медлить нельзя. Я не стала вешать трубку на случай, если Ларс придет в себя. Записала адрес на клочке бумаги, побежала к соседке. Как только она мне открыла, я сразу кинулась к телефону, чтобы позвонить в полицию. Дежурный сказал, что они сейчас же вышлют патрульную машину и «Скорую помощь». Потом я объяснила соседке, в чем дело, и вернулась к себе. Взяла трубку, стала звать Ларса, но он не отвечал. В конце концов я услышала, как кто-то стучит в его дверь и выламывает замок. Дальше было много шума и голосов, врачи пытались что-то с ним сделать, но я не разобрала подробностей.

Джуди отпивает мартини из бокала, глаза у нее совсем круглые:

– Ну и перепугались же вы, наверное!

– До чертиков. – Я киваю. – Потом я долго пыталась докричаться до врачей. Наконец один из них взял трубку. Пришлось объяснять, что это я позвонила в полицию. Он рассказал, что у Ларса случился сердечный приступ и
Страница 13 из 17

машина «Скорой помощи» уже повезла его в больницу «Портер». Я ни о чем не раздумывала. Просто схватила плащ, вызвала такси – тогда у меня не было своего автомобиля – и помчалась в больницу. В отделении реанимации я хотела выяснить, что с Ларсом, но никто не стал со мной разговаривать. Больше я ничего не придумала, так и осталась сидеть в пустом приемном покое. Спустя мучительно долгое время на пороге появились мужчина и женщина. Женщина сказала, что ее брата привезли в больницу с сердечным приступом, и ее сразу отвели внутрь. Мужчина собрался было пойти следом, но я ухватила его за рукав.

– Решительная дама, что тут скажешь, – говорит Ларс и смотрит на меня сияющими глазами.

– Да при чем тут решительность? – мило улыбаюсь я. – Просто хотелось узнать, что произошло. Я объяснила, кто я такая, рассказала, что «Скорая» приехала по моему звонку. Мужчина представился как Стивен, муж сестры Ларса. Попросил подождать, пока он сходит его проведать. Я снова осталась одна в приемном покое и уже была готова все бросить, когда Стивен наконец вернулся. «Он пришел в себя, состояние стабильное. Хочет увидеться с вами». Мне разрешили зайти в палату. Ларс лежал на кровати, опутанный датчиками, среди разных медицинских мониторов. Сестра сидела рядом и, когда я появилась на пороге, вскочила и схватила меня за руку. «Спасибо, – сказала она сквозь слезы, – вы спасли ему жизнь». И тут Ларс открыл глаза… – На этих словах я разворачиваюсь к нему, смотрю прямо в глубокую синеву и не могу оторваться. С трудом заставляю себя снова посмотреть на Джуди и Билли. – Мы посмотрели друг на друга. Он протянул руку, повторяя: «Спасибо, Катарина, спасибо».

Я отпиваю вино из бокала и счастливо улыбаюсь своим слушателям.

– Вот, собственно, и вся история, – жизнерадостно продолжает мой рассказ Ларс. – Она каждый день навещала меня в больнице. После выписки за мной ухаживала сестра, но окончательно я выздоровел только благодаря Катарине. Я бросил курить – мы бросили вместе – и начал регулярно заниматься спортом. Я очень люблю походы, и до рождения детей мы часто ходили вместе. А потом стали играть в теннис и до сих пор участвуем в парных матчах. Мне приходится щадить себя, я играю у самой сетки, а Катарина защищает остальную часть корта. – Он смеется. – Поверьте мне на слово, у моей жены бронебойный удар слева.

Я с трудом скрываю удивление. Ракетку я не брала в руки со школьных лет. Мне трудно вообразить себя ловкой спортсменкой, тем более на теннисном корте.

Ларс кладет руку на мое плечо:

– Со дня нашей первой встречи мы с Катариной ни разу не расставались. Чуть меньше года спустя сыграли свадьбу и с тех пор живем беззаботно и счастливо.

– Какая прелесть! – вздыхает Джуди. – В жизни не слышала такой романтичной истории любви.

Ларс кивает:

– Иногда мы спрашиваем друг друга, что было бы, если бы мы не встретились. Если бы в тот день повесили трубки чуть раньше. Ответ до ужаса простой: я бы не выжил. И мы бы не сидели за этим столом.

У меня дрожат руки. От его слов внутри все обрывается.

Сон не заканчивается. Нам подают отличные спагетти и бутылку кьянти. Билл и Джуди тоже рассказывают историю своей встречи (ничем не примечательную: их познакомили друзья в колледже), потом мы неторопливо пьем кофе. Для Джуди и Билла приносят сигареты, но мы с Ларсом не курим. Он рассказывает, что после инфаркта бросил курить по настоянию врачей, опасавшихся за его сердце, и я бросила вместе с ним.

Тут я вспоминаю, что действительно бросила курить осенью пятьдесят четвертого. Фрида спрашивала меня почему, но я не могла ничего ответить. Тогда мне просто казалось, что так надо. Теперь Фрида заявляет, что я предвидела все нынешние исследования, согласно которым курение вызывает рак, болезни сердца и другие смертельные напасти. Сетует, что ей не хватило прозорливости бросить вместе со мной. Но Фрида вряд ли когда-нибудь откажется от вредной привычки: она курит по две пачки в день и ни разу не пыталась бросить.

Выйдя из ресторана и попрощавшись с Джуди и Биллом, мы направляемся к парковке. Мне интересно посмотреть на наш автомобиль. Оказывается, это «Кадиллак» последней модели, серебристо-голубой с белым салоном. Наверное, это машина Ларса: слишком уж чистая изнутри, дети обычно быстро наводят в салоне свой порядок. Получается, у меня тоже есть машина, на которой я вожу детей, катаюсь за продуктами и по делам? Или мы с малышами все время ходим пешком, хотя в этом я сильно сомневаюсь. Пытаюсь представить себе, как выглядит моя машина. Вот ведь забавно! Я умею водить: папа научил меня, когда я была старшеклассницей, – но я никогда не думала о покупке собственного автомобиля и уж точно не собиралась ездить на нем каждый день.

– Хороший был вечер, – говорит Ларс, выезжая с парковки. – Как считаешь?

– Мне кажется, им понравилось.

Он кивает:

– Надеюсь. Я бы очень хотел получить заказ от Билла.

Я порывисто беру его за руку:

– Получишь. Обязательно получишь.

Он стискивает мои пальцы, как под столом в ресторане:

– Спасибо, что веришь в меня. Для меня это очень важно. Ты ведь знаешь?

Поколебавшись, я киваю:

– Да, конечно.

«Кадиллак» плавно поворачивает на Университетский бульвар. Я внимательно слежу за дорогой. Мы едем по бульвару на юг, проходя через туннель под шоссе Вэлли. Потом оказываемся в более оживленном районе около университетского кампуса и проезжаем Эванс-авеню. К западу отсюда – в реальном мире – живу сейчас я. Но мы едем дальше, еще пару миль по Университетскому бульвару, а у южной окраины города поворачиваем налево на Дартмут-авеню.

Здесь вовсю идет строительство. По-моему, сюда даже автобусы не ходят. Уже темно, но я все равно замечаю, что тут очень мило, почти как за городом. Улицы названы в честь разных городов Среднего Запада: Милуоки, Детройт, Сент-Пол.

Мы сворачиваем вправо на Спрингфилд-стрит. Улица застроена не полностью, и дома стоят далеко друг от друга. На некоторых участках висят объявления о продаже. Многие здания еще только строятся: в темноте видны их смутные силуэты – длинные, хрупкие остовы на фоне безграничного простора.

Мы подъезжаем к полностью достроенному двухэтажному дому. Я разглядываю фасад, стараясь запомнить, как он выглядит снаружи. Ночью сложно различить детали, но стены, кажется, розовато-оранжевого цвета. Я обращаю внимание на номер – 3258, – желтые латунные цифры возле бирюзовой двери.

На пороге нас встречает смуглая женщина средних лет в форме горничной. У нас есть горничная? Я не заметила ее в предыдущем сне, но в этом нет ничего странного. Неудивительно и то, что горничная, судя по всему, родом из какой-то испаноязычной страны – возможно, из Мексики, как и многие другие жители Колорадо. В Денвере почти нет азиатов и негров. Я ничего не знаю о домашней прислуге, но готова поспорить, что белая женщина вряд ли возьмется за такую работу. Только от полного отчаяния.

И все-таки я разочарована. Дело тут даже не в том, что мое воображение изобрело горничную. Дом у нас большой и находится в престижном районе, так что понятное дело – без прислуги не обойтись. Просто мне хочется быть чуть более демократичным и порядочным человеком. Если бы я наняла горничную в реальном мире, я бы точно разрешила ей носить
Страница 14 из 17

обычную одежду – тем более по вечерам, когда она остается присмотреть за детьми!

– Все прошло хорошо, Альма? – спрашивает Ларс.

– S?, senor. Todo estaba bien. Спят, как los angels[1 - Да, сеньор. Все в порядке. Спят, как ангелочки (исп.). – Здесь и далее примеч. пер.].

Альма достает из шкафа пальто, набрасывает его на плечи и поднимает с пола большую сумку. Из верхнего кармана сумки торчит женский журнал «Ванидадес».

– Уже поздно. – Ларс открывает портмоне. – Рико за тобой заедет?

– S?, вы подъезжали к дому, я позвонила.

Она застегивает пальто и открывает дверь.

– Подожди его здесь, – предлагаю я. Не знаю, как мне нужно себя вести, но нельзя же выставлять бедную женщину на мороз.

Она качает головой:

– Eso estа bien, senora. Все хорошо, Рико скоро приедет. А свежий воздух – это полезно.

– Доброй ночи, – говорит Ларс, протягивая Альме несколько купюр. – До понедельника.

– Buenas noches, senor, senora. Спокойной ночи, хороших выходных.

Вечер подошел к концу, но сон продолжается. Мы с Ларсом убираем свои пальто в шкаф и смотрим из окна гостиной, как Альма садится в подъехавшую машину. Ларс выключает свет, и я с трудом сдерживаю зевоту. Он ласково прикасается к моему плечу:

– Ложись спать. Я проверю, как там дети.

Отправляюсь в нашу зеленую спальню и прохожу прямо в ванную. В шкафчике справа над раковиной есть все, что нужно для вечернего туалета. Детское масло, чтобы стереть тушь, увлажняющее мыло для умывания. Специальный ночной крем под названием «Источник молодости», который Фрида обнаружила несколько лет назад в одном магазинчике. Я попробовала этот крем по ее рекомендации и с тех пор жить без него не могу. Кажется, будто косметику в этом шкафчике я выбирала собственноручно. Скорее всего, так оно и было.

Я аккуратно вешаю зеленое платье в шкаф и надеваю ночную сорочку, спрятанную в высоком комоде орехового дерева. Забираюсь под одеяло и жду Ларса.

– Все хорошо? – спрашиваю, когда он возвращается.

– Спят, как сурки.

Он улыбается и заходит в ванную, закрыв за собой дверь.

Я не знаю, что делать. Уже поздно, и от выпитого вина меня клонит в сон, но я решительно отказываюсь закрывать глаза здесь, в воображаемом мире. Если я их закрою, то проснусь у себя дома. И пропущу все, что могло бы произойти во сне.

Нетрудно догадаться, что у меня совсем небогатая личная жизнь: с осени 1954 года всех моих редких любовников можно пересчитать по пальцам одной руки. После того, что случилось (или, правильнее сказать, не случилось) между мной и Ларсом, я махнула рукой на романтические отношения. Я отозвала свое объявление из газеты. Отказывала друзьям, предлагавшим познакомить меня с каким-нибудь славным парнем. Если в наш магазин заглядывал симпатичный покупатель без золотого кольца на безымянном пальце, я встречала его вежливой улыбкой, помогала найти нужную книгу и без сожалений прощалась. Я говорила себе, что все это совершенно неважно. Больше никаких боевых действий на личном фронте.

Несколько раз – на вечеринке или в баре с друзьями – мне подворачивался шанс для быстрой и необременительной интрижки. И я позволяла себя соблазнить. Скажу честно: за прошедшие годы у меня была пара случайных связей. Физическое влечение и много алкоголя – ничего серьезного. Я никогда не пыталась встретиться с этими мужчинами снова. Я больше не хотела выйти замуж.

И теперь мне понятна причина.

Все эти годы я думала, что постепенно превращаюсь из мечтательной наивной молодой женщины в синий чулок. Но на самом деле эти метаморфозы были отнюдь не постепенными. Все произошло очень быстро.

Ларс не пришел на встречу, и я больше не пыталась завязать серьезные отношения. Я даже перестала об этом думать. Как будто в день нашей несостоявшейся встречи мысль о семье потеряла для меня всякий смысл.

И вот я здесь, в его постели, жду, когда он вернется.

Ларс выходит из ванной и выключает свет. На нем пижамные штаны, но нет футболки, и я вижу, что его грудь покрыта рыжевато-коричневыми волосками. Мне до зуда в пальцах хочется прикоснуться к нему.

Он забирается в кровать. Обнимает меня за плечи, жадно, глубоко целует.

– Целый день об этом мечтал, – хрипло сообщает Ларс, когда мы отрываемся друг от друга.

Звучит избито и слащаво, но, когда ненужная одежда летит в сторону, а тела сливаются воедино – легко и привычно, словно это происходит уже много лет подряд, – я неожиданно понимаю, почему меня больше не привлекали другие мужчины.

Потому что мое место – здесь.

Глава 6

И, конечно же, я просыпаюсь дома. Мне сложно бороться с подступившей грустью. В первый раз с тех пор, как начались эти сны, мне становится одиноко в собственной кровати, в родной квартире.

Отвратительное и нелепое чувство, что тут скажешь. Я отбрасываю одеяло и поднимаюсь с постели.

– Может, сегодня этот сон приснился мне в последний раз, – говорю я Аслану. Он идет за мной на кухню и трется об ноги, выпрашивая еду. Наливаю в блюдце молока, варю кофе и с глубоким вздохом заставляю себя заново погрузиться в реальный мир.

День вновь проходит тихо и незаметно, не принося большой выручки, и в пять часов мы с Фридой закрываем магазин. Пока мы возимся с замками, из двери, ведущей в квартиру на втором этаже, показывается Брэдли. Он останавливается на пороге, застегивает потрепанный бежевый кардиган с заплатками на рукавах. Его улыбка светится дружелюбием, но мы с Фридой настороженно переглядываемся.

Брэдли – владелец этого дома. Все здание принадлежит ему: сам он живет наверху, а вторую квартиру и помещения внизу сдает в аренду, нам и небольшой адвокатской конторке по соседству. Брэдли пожилой вдовец, и иногда к нему в гости приходят внуки. Ребята заглядывают в наш магазин, листают книжки в детском отделе, а мы с Фридой частенько разрешаем им взять что-нибудь просто так. Брэдли хороший хозяин и порядочный человек. Нам не хочется подводить его, но мы сейчас совсем на мели. Не знаю, наскребем ли мы денег на арендную плату в октябре – платить уже через десять дней.

– Хорошего вам вечера, красавицы! – говорит Брэдли. – Радуйтесь теплу, пока погода не испортилась. Зима наступит совсем скоро, оглянуться не успеете.

Он долго и пристально смотрит на нас, и я не могу понять, что кроется за этим взглядом. К горлу неожиданно подступает паника. Может, он все знает? Наверняка ведь знает, из его окна наш магазин видно как на ладони. Должно быть, он видит всех, кто к нам приходит. Вернее – не приходит.

Что бы ни значил его взгляд, мы с Фридой киваем.

– И вам хорошего вечера, Брэдли, – говорит Фрида. Мы разворачиваемся и уходим по Перл-стрит.

Идем молча. Я не хочу обсуждать наши неурядицы – магазин, плату за аренду, – и, кажется, Фрида тоже не хочет. Спустя пару минут она начинает насвистывать какую-то мелодию. Похоже на песню «Soldier Boy» группы «The Shirelles», но тут уж не угадаешь – Фрида сильно фальшивит.

На углу Джевелл-стрит мы останавливаемся, чтобы попрощаться.

– Хорошего вечера, – говорю я.

– Тебе тоже.

Она роется в сумке в поисках сигарет и зажигалки.

– Чем займешься?

Отвожу глаза и бормочу:

– Да так, ничем. А ты?

Она пожимает плечами и прикуривает:

– Все как обычно, почитаю на ночь книжку и лягу спать пораньше, как заправская старая дева.

Улыбаюсь и обнимаю ее. Она в ответ обхватывает меня одной
Страница 15 из 17

рукой, отводя сигарету в сторону.

– Ну, тогда приятного тебе чтения. Завтра увидимся.

Я иду по Джевелл-стрит мимо своего дома. Оглядываюсь назад, чтобы убедиться, что Фрида уже ушла и не смотрит мне вслед. Прохожу еще несколько кварталов до Даунинг-стрит и сворачиваю направо к Эванс-авеню. Перехожу дорогу и сажусь в автобус.

На Университетском бульваре пересаживаюсь на другой автобус, идущий к южной окраине города. Не знаю, где у него конечная остановка, в реальном мире я никогда не бывала в этой части города. Только слышала краем уха об активной застройке здешних земель. Ничего интересного тут нет: огромные новые дома, огромные новые школы и церкви.

Автобус доезжает до Йель-авеню. «Конечная остановка!» – кричит водитель; кроме меня, в салоне никого не осталось. Выхожу и провожаю автобус взглядом: он разворачивается на пустой парковке и отправляется обратно, на север по Университетскому бульвару. Сначала я иду на юг, а через несколько кварталов сворачиваю на Дартмут-стрит. Судя по кованому железному указателю, я оказалась в районе Сазерн-Хиллз. Прохожу мимо начальной школы – приземистое одноэтажное здание на левой стороне улицы. Совершенно новое, как и все дома в этой округе.

Сворачиваю на Спрингфилд-стрит. Здесь все как во сне: на одних участках стоят новые невысокие особнячки, на других стройка еще в самом разгаре. Я не помню, какие участки во сне были застроены, а какие пустовали – не разглядела ничего в темноте. Но я определенно узнаю эту улицу.

Хотя никогда не бывала здесь раньше.

Я ищу дом под номером 3258, однако нахожу только 3248 и 3268.

Между ними ничего нет. Голый холмистый пустырь.

Смотрю в пустоту. Перед глазами встает розовато-оранжевый кирпичный дом. Я четко знаю, как он должен быть расположен: низенькая пристройка с гаражом, второй этаж с покатой высокой крышей. Я помню тонкие саженцы во дворе и кусты можжевельника у крыльца. Вот здесь должна быть подъездная аллея, где Ларс припарковывал «Кадиллак». Я даже помню деревянный фонарный столб, рядом с которым Альма ждала, пока за ней приедут.

Но дома нет, нет даже намека на будущую стройку – не за что зацепиться взглядом. Только пожухшая трава, пыль и сорняки.

Мимо проходит мужчина, за ним неторопливо вышагивает спаниель без поводка. Прохожий замечает меня и приветливо кивает, улыбаясь в пышные усы:

– Добрый вечер, мэм.

Я киваю:

– Добрый вечер.

– Вам нужна помощь?

Наверное, он заметил мою растерянность.

Я киваю и поворачиваюсь к пустому участку:

– Я просто… кажется, я перепутала адрес. Вы не знаете, где находится дом 3258 по Спрингфилд-стрит?

Он смотрит на пустырь.

– Хм, вы пришли на нужное место. Но дома здесь, как видите, нет, – отвечает он.

– Вижу.

Я отворачиваюсь и смотрю на горизонт, туда, где далеко на западе темнеют очертания гор.

– Вы живете поблизости?

Он кивает в сторону другого дома на этой же улице:

– Там, на углу.

– А давно вы здесь?

– Дом построили в пятьдесят шестом. Уже несколько лет.

– Вы не знаете, где-нибудь здесь живут Андерссоны? Ларс Андерссон?

Он качает головой.

– Я знаю не всех, но жена обычно знакомится с новыми соседями и помогает им освоиться. – Он пожимает плечами. – Такого имени я ни разу не слышал.

– А на этом участке, прямо тут, когда-нибудь был дом? Или, может, его собирались строить?

Он снова улыбается в усы.

– На нашей памяти – нет, мэм.

Я улыбаюсь в ответ.

– Спасибо большое. Наверное, я перепутала номер дома.

– Удачи с поиском Ларса Андерссона, мэм. Доброй ночи!

Прохожий уходит, собака трусит следом.

– Да, – говорю я вслед удаляющейся фигуре. – И вам доброй ночи.

Больше мне здесь делать нечего. Растерянная и опустошенная, я покидаю Сазерн-Хиллз и медленно бреду к Йель-авеню. Минут двадцать стою на остановке, но, видимо, по вечерам автобус не ходит. У всех жителей есть машины – мимо меня проезжают новые «Форды», «Шевроле» и «Доджи». Я сдаюсь и иду пешком до Эванс-авеню, сажусь там на нужный автобус. За сегодняшний день я прошла три или четыре мили и натерла страшные мозоли, потому что утром, разумеется, даже не подумала об удобной обуви. Опускаюсь на свободное место и осторожно сбрасываю туфли, чтобы чуть-чуть размять усталые ноги. Смотрю в окно. Когда автобус подъезжает к моей остановке, снова надеваю туфли, выбираюсь из автобуса и иду домой по Вашингтон-стрит.

По дороге я начинаю размахивать руками. Рассеянно завожу правую кисть за спину, будто поднимая теннисную ракетку. Ощущение приятное – движение кажется инстинктивным, естественным, словно у меня от природы талант к этому спорту. Ноги больше не болят, будто и не было никакой долгой прогулки. Смеюсь над собой, качая головой. Господи, какая чепуха. Мой разум играет со мной хитрые шутки, а тело ему подыгрывает.

Стоит ясный прохладный вечер, какие бывают ранней осенью, и многие соседи сидят на своих крылечках.

– Здравствуйте, мисс Китти! – кричит мистер Моррис из дома на углу. Он курит сигару и качается в ветхом деревянном кресле с плетеной спинкой. Ему уже почти сто лет. Мистер Моррис переехал сюда из Огайо вместе со своими родителями и сестрами в 1870-х, учился в одной из первых школ Денвера, окончил недавно основанный Денверский университет. Работал репортером в местной газете, завел семью и вырастил детей, а теперь живет здесь со своим овдовевшим сыном, который и сам уже далеко не мальчик. Мистер Моррис говорит, что помнит, как его отец вернулся с Гражданской войны, но после нехитрых арифметических подсчетов начинаешь сомневаться, действительно ли тот солдат был его отцом.

– Добрый вечер, мистер Моррис!

Я машу рукой, однако на крыльцо к нему не поднимаюсь. Сегодня я слишком занята собственными мыслями.

Другие соседи тоже улыбаются и здороваются, когда я прохожу мимо. Мы все хорошо знаем друг друга. Представляю, что они рассказывают обо мне посторонним: «Старая дева, со странностями, конечно, но милая. У нее замечательный книжный магазинчик на Перл-стрит! Обязательно туда загляните».

Я иду домой, отмечая про себя, как сильно разнятся Вашингтон-стрит и Сазерн-Хиллз. Там много простора, дома не жмутся друг к другу. И почти нет высоких деревьев, во дворах перед особняками только молодые саженцы. А вдоль моей улицы к небу тянутся стройные ели и тополя.

Район Платт-парк, где я выросла, был построен в самом начале века. Здесь поселились религиозные семьи, эмигрировавшие из Нидерландов в «Маленькую Голландию» – нашу округу по сей день так называют. У многих домов ступенчатые фронтоны на голландский манер, а реформатские церкви встречаются почти на каждом углу. Сейчас это рабочая окраина, на которой живут техники и уборщики из университета, работяги с фабрики на Южном Бродвее, клерки и мелкие торговцы. Раньше все ездили в центр города на трамвае.

Теперь вместо трамвая ходит автобус. Но автобус не проезжает мимо нашего магазина и не привозит покупателей.

Я знаю, что нам надо найти выход из этого нелегкого положения. Фрида сейчас точно не думает ни о чем другом.

И все же я не могу выкинуть из головы Спригфилд-стрит с невысокими аккуратными особняками. Там столько простора. Столько воздуха.

Подхожу к своему крыльцу и замечаю Грега Хансена. Грег – сын моих соседей, которым принадлежит весь дом. Мальчику
Страница 16 из 17

восемь или девять лет, у него нет ни братьев, ни сестер. Грег бросает большой красный мяч о стену дома – на моей половине, думаю я с легким раздражением. Пусть только попробует разбить окно, уж я-то ему устрою!

Кошмар… Ворчу, как старая перечница.

– Привет, Грег!

Я взбегаю по ступенькам и подхватываю вечернюю газету «Денвер пост», оставленную почтальоном у порога. Жить не могу без газет, одного раза в день мне мало: утром я читаю «Рокки», а вечером – «Пост».

– Здрасьте, мисс Миллер!

Грег продолжает бросать мяч.

– Чем занимаешься? – спрашиваю его, копаясь в сумочке в поисках ключей.

Он пожимает плечами:

– Мама отправила погулять. Говорит, если я не делаю уроки, то не надо путаться у нее под ногами.

Нахожу ключи и закрываю сумку:

– А почему ты не делаешь уроки?

Он снова пожимает плечами:

– Не хочу.

Мяч отскакивает от стены – раз, другой, третий.

– Я вообще не люблю школу, мэм. – Он смотрит в небо. – Ух ты, какой закат! Ни разу не видел такого оранжевого.

У меня на крыльце стоит кресло-качалка, перетянутое желто-зеленой тканью; я кладу туда сумочку и подхожу к перилам. Грег прав, сегодня великолепный закат: небо на западе переливается всеми оттенками оранжевого и розового, солнце опускается за горы в алом ореоле. Наверное, размышляю я, Грег когда-нибудь станет художником, ведь маленькие дети редко проявляют такую чуткость.

Рассматриваю мальчишку. Нескладный, темноволосый, весь в веснушках. Белая футболка изрядно перепачкана, комбинезон великоват и болтается на худеньких бедрах. Давно не стриженные вихры лезут в глаза.

– Грег, – начинаю я; он косится на меня, на небо, потом отворачивается к стене. – А в школе есть предметы, которые тебе нравятся?

Грег обдумывает вопрос и подкидывает мяч:

– Математика – ничего так. Иногда у меня даже получается. – Мяч отлетает от стены снова и снова. – С остальными плохо.

– Почему? Что для тебя труднее всего?

– Чтение, – отвечает Грег. – Ну, просто… Не знаю, мэм, у меня не выходит. Я читаю очень медленно. И вообще. – Он краснеет и отворачивается.

– А ты… – Я не знаю, как сформулировать свой вопрос. – Ты ведь можешь попросить учителя помочь.

– Мэм, не подумайте плохого, но у моей учительницы толпа ребят в классе. Не знаю, сколько нас там, но много. Она иногда даже мое имя не может вспомнить.

Киваю, размышляя над его словами. Я помню это чувство, я ведь сама преподавала в школе. Детям столько всего нужно от учителя, но они никогда не признаются в этом сами. На тебя устремлено множество взглядов: некоторые бессмысленные, некоторые – заинтересованные. Кто-то внимательно слушает, когда начинаешь объяснять тему. Но далеко не все.

Учитель обязан помочь всем малышам независимо от их талантов и природных склонностей. Но как это сделать, если детей в классе много, а ты один? Как справиться с такой непосильной задачей?

А вдруг Грег никогда не научится читать? Как у него сложится жизнь, если он не освоит эту нехитрую науку?

– Грег, – решительно говорю я, – у меня есть замечательные детские книжки. Отличные книжки для мальчиков. Про братьев Харди – ты про них слышал? А еще веселые истории про Генри Хаггинса и его пса Рибзи. Хочешь сегодня зайти ко мне в гости? Мы вместе выберем для тебя что-нибудь. – Улыбаюсь ему. – Я хочу помочь, – говорю тихо и ласково, – мне кажется, нам обоим было бы интересно.

Он прикусывает губу и бросает мяч о стенку еще несколько раз.

– Хорошо, я подумаю.

Грег не смотрит на меня. Спустя пару минут я захожу в дом и закрываю за собой дверь.

После ужина я запрещаю себе думать о Спригфилд-стрит и о том мужчине из сна, а также о детях и горничной. Все мои мысли о юном Греге Хансене; я перебираю книжки на полках, вытаскивая истории для маленьких читателей. Не знаю, насколько серьезные трудности у Грега с чтением и сильно ли он отстает от школьной программы. Не совсем понимаю, как я могу помочь. Но если он захочет попробовать, я точно не откажусь.

В восемь часов раздается стук в дверь. Бегу к порогу, открываю: передо мной в тусклом свете фонаря стоит Грег, съежившийся и взволнованный.

– Я подумал… – Он смотрит себе под ноги. – Я подумал, что хочу посмотреть на ваши книжки.

– Конечно, заходи. – Улыбаюсь и приглашаю его в дом.

Глава 7

Я плаваю в зеленоватой воде. Глаза прикрыты, но сквозь ресницы я различаю, что в комнате царит полутьма. Осторожно шевелюсь, чувствуя, как теплая вода омывает тело.

Открываю глаза, ожидая увидеть просторную зеленую ванную в доме на Спрингфилд-стрит. Но эта ванная комната гораздо теснее. Стены в ней тоже зеленые, как и унитаз, раковина и маленькая ванна, в которой я растянулась. Вентиль на кране украшен витиеватой гравировкой из переплетенных букв «С» и «F». Рядом с раковиной на деревянной полке стоит толстая желтая свеча в прозрачном стеклянном блюдце, ее дрожащее пламя отбрасывает тени на стены комнаты. На опущенной крышке унитаза аккуратно сложено белое полотенце, чтобы можно было легко дотянуться, когда встанешь из ванны. На крючке, прибитом к двери, висит короткий пеньюар – кружевной, совсем крошечный, ярко-красный. Господи, да как такое можно носить?

Раздвижная оконная рама приоткрыта, и снаружи доносятся возгласы уличных торговцев и музыка. Аккордеон? Удивительно!

Я вытягиваю руки и шевелю пальцами. На левом безымянном по-прежнему красуются два кольца. Сегодня я разглядываю их куда внимательнее, чем в самом первом сне: широкое обручальное кольцо и изящное обручальное, с бриллиантом и гравировкой по золоту. Я плохо разбираюсь в бриллиантах, но это довольно крупный камень. Не настолько, чтобы казаться кричащим и безвкусным, но сразу видно, что не дешевка.

Да и руки у меня выглядят очень ухоженными – ни следа отросшей кутикулы, аккуратный маникюр, на ногтях бледно-розовый лак. Морщин гораздо меньше, чем в реальной жизни, я здесь определенно моложе.

Раздается стук в дверь, и в ванную неуверенно заглядывает Ларс:

– Просто хотел проверить, не уснула ли ты тут, родная.

Я улыбаюсь ему, и сердце сжимается от нежности:

– Заходи, составишь мне компанию.

Он смеется:

– Я вряд ли влезу в эту крохотную ванную.

Ларс все-таки переступает порог, закрывает дверь и осматривается по сторонам.

– Да уж, французы все делают маленьким и изящным. Только порции у них гигантские. – Он похлопывает себя по животу. – Отличный был ужин! Давно не пробовал ничего такого.

– Смотри не налегай на выпечку, – шутливо предупреждаю его. Понятия не имею, почему мне в голову пришла эта реплика. Просто с языка сорвалось.

Тут я замечаю, что Ларс тоже выглядит моложе и стройнее: волосы гораздо гуще, седины почти нет. На нем обычные брюки и белая рубашка без галстука, он спокоен и невозмутим. Когда Ларс улыбается, вокруг синих глаз собираются морщинки, но в предыдущих снах они были куда глубже.

– Ты сногсшибательно выглядишь, – сообщаю я. – Такой молодой и энергичный.

Он наклоняется за поцелуем.

– Ты у меня тоже красавица. – Ларс многозначительно оглядывает меня с ног до головы. – Вся целиком.

Неожиданно я вспоминаю фотографию на стене нашей спальни на Спрингфилд-стрит – и понимаю, где мы. У нас медовый месяц. Мы в Париже.

– Точно! – восклицаю я.

Он снова смеется:

– Ты что-то придумала? Не хочешь
Страница 17 из 17

поделиться?

Я улыбаюсь:

– Нет, пожалуй. Но кое-что скажу: я хочу, чтобы в нашем доме была такая же зеленая ванная. И чтобы внутри все было цвета морской волны. Мне здесь очень нравится.

– Я – за.

Ларс вновь осматривает комнату, потом переводит взгляд на меня:

– Только, наверное, пусть она будет чуть побольше, как считаешь?

Я сладко потягиваюсь в воде:

– Самую малость.

– Если ты в ближайшее время не вылезешь из воды, то превратишься в черносливину.

– Да уж. Вылезу через минутку.

Украдкой бросаю взгляд на пеньюар, висящий на двери.

Ларс нежно улыбается.

– Я налью нам выпить. – Он выходит и осторожно прикрывает дверь.

В последнем сне мне было страшно закрывать глаза, когда мы оказались в кровати, – потому что если я усну здесь, то покину чудесный придуманный мир и проснусь дома. Сейчас в этой ванной, в теплом коконе счастья, мне вновь становится страшно. Я не хочу просыпаться.

Несмотря на все усилия, дремота все-таки одолевает меня, а просыпаюсь я уже в другой несуществующей ванной – в Денвере. В доме, который никогда не был построен, с людьми, которых нет на свете.

Опять смотрю на руки. Кольца на месте, хотя уже не такие новенькие и блестящие. С отвращением отмечаю, что все морщины вернулись. Осматриваю себя: по бокам и на животе видны растяжки. Кажется, я снова в 1962-м.

Стук в дверь, и голос Ларса:

– Катарина, ты как?

– Хорошо!

– Можно войти?

– Конечно.

Он входит – ему опять чуть больше сорока, это тот самый Ларс, к которому я уже успела привыкнуть. Но он все равно удивителен. Волосы поредели, появился живот, но ослепительно-синие глаза ни капли не изменились. И когда Ларс смотрит на меня, он тоже не замечает морщин и растяжек – я для него всегда буду прекрасна.

– Люблю тебя! – выпаливаю неожиданно. – Такого как есть, люблю до безумия.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=26721316&lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Сноски

1

Да, сеньор. Все в порядке. Спят, как ангелочки (исп.). – Здесь и далее примеч. пер.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.