Режим чтения
Скачать книгу

На трудных дорогах войны. В борьбе за Севастополь и Кавказ читать онлайн - Константин Деревянко

На трудных дорогах войны. В борьбе за Севастополь и Кавказ

Константин Илларионович Деревянко

Путь русского офицера

Автор книги «На трудных дорогах войны» после окончания Высшего военного морского училища имени М.В. Фрунзе служил и воевал на Черноморском флоте.

В обороне Одессы был начальником штаба Одесской военно-морской базы. Одесской эпопее посвящена его первая книга «На трудных дорогах войны».

После Одессы автору довелось быть начальником штаба Потийской (Главной) военно-морской базы, куда осенью сорок первого года перебазировался Черноморский флот; командир базы и он возглавили прием и размещение корабельного состава флота в своих портах, а затем организовали боевые действия базы в интересах защиты Севастополя и Кавказа.

Затем, в борьбе за Крым, автор командовал Бердянской военно-морской базой.

О боевых действиях на Черном море, в Причерноморье и в соседних регионах в этот трудный период и повествуется во второй книге воспоминаний «На трудных дорогах войны» – «В борьбе за Севастополь и Кавказ».

Константин Илларионович Деревянко

На трудных дорогах войны. В борьбе за Севастополь и Кавказ

Автор признателен за помощь в подготовке рукописи этой книги к печати Г.А. Амону, Ш.Я. Биллевич, И.М. Дузю, Т.П. Евсеевой, Е.К. Звезденковой, П.П. Клещевскому, Т.А. Колыбиной, И.Д. Мазуренко, П.П. Макарову, Б.С. Никольскому, Н.В. Е[раведникову, Н.Н. Е[устовойтенко, Н.А. Соболевой, Л.А. Токаревой, Л.А. Толстову

Наследники авторских прав К.И. Деревянко – его дочь ELK. Деревянко и внучка Е.В. Деревянко – сердечно благодарят всех, кто поддержал их во время подготовки этой книги к изданию морально, организационно и материально: В.Н. Антонова, Ж.Н. Белову-Бром, В.М. Валькова, Е.В. Кузьмину, А.Б. Романова, Н.В. Хлебникову, Н.П. Хмельницкую.

Книга вторая

В борьбе за Севастополь и Кавказ

Угроза флоту идет от Перекопа

Краткий отчет по эвакуации Приморской армии из Одессы в Севастополь я вручил 20 октября начальнику штаба флота контр-адмиралу И.Д. Елисееву и подробно доложил ему о последних часах нашего – командования Одесской военно-морской базы – пребывания в Одесском порту на завершающем этапе посадки арьергардных частей Приморской армии на суда и корабли.

Во время моего доклада вошел начальник штаба флота с сообщением об обстановке на сухопутных фронтах, обострившейся до крайности. На карте она выглядела впечатляюще грозной и опасной. На ишуньских позициях (на юге Перекопского перешейка Крыма – в районе Пятиозерья, реки Чатырлык и села Ишунь) противник вклинился в боевые порядки частей оперативной группы войск 51-й армии (этой группой войск командовал генерал П.И. Батов) и продолжал их теснить. В полосе нашего Южного фронта противник рвался к Ростову и нацелился в излучину Дона, советские войска продолжали с боями отходить на восток.

Была информация и по Одессе – противник обнаружил там пустыми наши траншеи и окопы утром 16 октября, когда начал дневные атаки. Днем он вошел в город, а к вечеру занял порт. Таким образом, наша дезинформация, запущенная в начале октября о якобы продолжающейся обороне Одессы, и внезапность нашего отхода из города сработали полностью – организованностью и стремительными действиями армии и флота противник был обманут, мы скрытно и без потерь доставили армию в Севастополь. Так требовала Ставка своей директивой от 30 сентября.

Наш наштафлота Иван Дмитриевич Елисеев – умнейшая голова: обо всем он имел собственное суждение. Его мысли и высказывания, как правило, были дельными, лаконичными, научно обоснованными, а порой и новыми для военно-морского искусства. Однако он никогда не пренебрегал мнением младших. В этом была сильная сторона его служебной деятельности и поведения вне службы. За это его любили подчиненные. С ним легко работалось. Вот и сейчас он, как бы вслух думая, произнес:

– Интересно знать, куда теперь направится 4-я румынская армия, освободившись от Одессы? Как вы считаете? – обратился он к нам обоим.

Я сказал, что она, видимо, будет возвращена на главное направление, в Донбасс, на помощь немецко-фашистским войскам, ведь там темпы их наступления резко снизились.

Оператор, капитан 2-го ранга Жуковский согласился со мной, но добавил:

– Если она сохранила боеспособность, что вряд ли возможно, ведь защитники Одессы крепко ее потрепали.

Елисеев согласился с таким уточнением. Понеся большие потери под Одессой от ударов нашей армии и флота, соединения противника могли надолго задержаться в тылу для отдыха, пополнения, переформирования и приведения себя в порядок. Однако считал, что не следует гадать, а лучше подождать докладов разведчиков.

– Будем считать, товарищ Деревянко, на этом ваши обязанности начальника штаба Одесской военно-морской базы законченными, – заключил Елисеев.

Назавтра Военный совет флота заслушал доклад командира Одесской базы контр-адмирала И.Д. Кулишова о действиях базы при эвакуации Приморской армии. Командующий флотом вице-адмирал Ф.С. Октябрьский дал высокую оценку организации и проведению эвакуации войск на всех ее этапах: отводу войск с рубежей обороны в порт, посадке их на суда и корабли, выходу конвоев из порта, переходу морем, прикрытию с воздуха. Результат говорил сам за себя: войска прибыли без потерь; моряки базы справились с задачей вывоза армии с осажденного плацдарма одним эшелоном в одну ночь[1 - Командующий Приморской армией генерал И.Е. Петров похвально отозвался о моряках базы в статье в Военно-историческом журнале № 7,1962 г.: «Личный состав Одесской военно-морской базы на посадке войск проявил величайшую организованность. Посадка проходила дружно, организованно».]. Так как на заседании Военсовета присутствовали командующий Одесским оборонительным районом контр-адмирал ЕВ. Жуков и член Военсовета OOP Ф.Н. Воронин, комфлот высказал мнение, что цель Одесской оборонительной операции, поставленная высшим командованием, – оттянуть к Одессе крупную вражескую группировку войск с главного направления военных действий на юге Украины и этим облегчить положение наших войск Южного фронта – достигнута. И хотя обстановка в Донбассе тяжелая, она осложнилась бы еще более, если бы в августе – сентябре вместо Одессы туда подошла на помощь немцам 4-я румынская армия, а это, по предварительным данным наших разведчиков, более двадцати дивизий.

Одесса оказала Южному фронту неоценимую помощь, его войска, отступая, наносят контрудары по врагу, сбивая темп его наступления. А вот положение на Перекопе для нас катастрофическое, оборона на недостаточно подготовленных ишуньских позициях потрясена до основания, и вряд ли выдвигаемая к Ишуню Приморская армия выправит положение. И вообще: кто не удержал Перекопский (Турецкий) вал, тот не удержится на Ишуне. А в связи с этим главная база флота – Севастополь попадает под удар противника с суши. Член Военсовета флота дивизионный комиссар Н.М. Кулаков согласился с оценкой героических усилий защитников Одессы, данной комфлота, и подтвердил опасность нашего положения на Перекопе.

В заключение комфлота объявил:

– Вы, товарищ Жуков, остаетесь в Севастополе в распоряжении Военсовета флота. Ваш одесский опыт, видимо, скоро понадобится здесь. Товарища Воронина отзывает Главное
Страница 2 из 24

политическое управление Красной Армии. Товарищу Кулишову на выделенных кораблях немедленно отбыть со всем управлением бывшей Одесской базы в Туапсе для формирования там новой военно-морской базы. А вам, товарищ Деревянко, ждать приказа наркома ВМФ.

Ждать так ждать. Не часто бывает, когда ни подчиненных, ни начальников, и ты вроде бы в отпуске. Только прохлаждаться в такое страшное для нашей Родины время как-то стыдно. Но такова воля начальства. Хотя наштафлота Елисеев вскоре найдет мне применение. Но это чуть позже. А пока я без дела и есть время для раздумий.

Каждому человеку свойственно предаваться философскому осмыслению прошедшего, настоящего и будущего. Вот и мне представилась возможность проанализировать только что пережитое, а также происходящее на сухопутных фронтах, и не только здесь, в Крыму, айв других местах – враг еще на подъеме, в силе, держит инициативу в своих руках и ведет наступление на Ростов, Москву и Тихвин. Конечно же, всех нас волновала судьба Родины. Меня прежде всего – Крым.

Я продолжал считать (хотя это окажется не так), что 4-я румынская армия, оттянутая нами в июле – октябре с главного направления к Одессе, теперь постарается своими двадцатью дивизиями помочь немцам пробиться к Волге и на Кавказ. Ведь мы наслышаны о целях Гитлера в войне. Они изложены в гитлеровском плане «Барбаросса», который должен был реализоваться путем «блицкрига»[2 - Содержание плана «Барбаросса» и смысл «блицкрига» изложены в директивах Гитлера № 21 от 18 декабря 1940 г. и главнокомандующего сухопутными силами Браухича от 31 января 1941 г.]. Гитлеровцы планировали уничтожить Красную Армию и Советский Союз в течение одной кратковременной военной кампании: в скоротечной схватке разгромить основные силы Красной Армии в приграничном сражении, к западу от Днепра и Западной Двины, а затем в преследовании остатков захватить территорию СССР по всей линии Волги с выходом на Кавказ. И сделать это до конца осени, до наступления зимних холодов.

На уничтожение величайшей державы гитлеровцы отводили несколько месяцев. А мы тем временем распорядились по-своему. И хотя за московское, ростовское и тихвинское направления тревожились, ибо инициатива была у немцев, становилось очевидным, что война уже с июля – по завершении приграничного сражения и боев между границей и Днепром и Западной Двиной – протекает не по гитлеровским планам и графикам с их быстротечными темпами до 30 километров в сутки, которые наблюдались в первые дни. Похоже, что они скорректированы ходом событий и нарастанием сопротивления Красной Армии и Флота, организованными контрударами защитников Советской Родины по гитлеровским захватчикам.

В наших оборонительных летне-осенних сражениях потерпели крах первоначальные гитлеровские замыслы молниеносного разгрома нашей армии. Изуверский план «Барбаросса» с его «блицкригом» провалился: и по целям – Красная Армия и Флот не разгромлены, живут и борются; и в пространстве – до Волги далеко и мало вероятности сейчас ее достигнуть; и по времени – на дворе глубокая осень, наступали зимние холода, истекал срок, отведенный гитлеровцами для удушения нашей страны.

В самый разгар битвы за Москву Сталин в речи на торжественном собрании 6 ноября скажет о провале гитлеровского «сумасбродного плана молниеносной войны против нас». Таким образом, уже к исходу осени потерпела крах вся стратегия гитлеровского «блицкрига». Но как раз в это время гитлеровское командование, отложив триумфальные прожекты, предприняло отчаянные попытки оживить «блицкриг», подать его хотя бы в сокращенном и, так сказать, осенне-зимнем, престижном, варианте: коль скоро не удается на севере России и туго приходится в центре, на московском направлении, чтобы выйти на запланированный победный рубеж войны до зимы, то пробиться – на юге к Волге и на Кавказ.

Вот почему, несмотря на героическое сопротивление наших войск Юго-Западного и Южного фронтов, вражеские войска 6-й и 17-й полевых армий и 1-й танковой группы упорно продвигались на восток и к концу октября заняли Донбасс и Харьков, подошли к Ростову, заняв 17 октября Таганрог, и нацелились в излучину Дона, а за ним Волга и Кавказ – рукой подать.

Но темпы – уже не те. Есть такое наиважнейшее слагаемое успеха наступления сухопутных войск, которое во многом зависит и от количества сил. Если у тебя их недостаточно, противная сторона контрударами собьет твой темп наступления. И тогда сколько ни продвигайся, запланированная победа на назначенных рубежах не состоится. Гитлеровцы заняли Ростов только 21 ноября и выдохлись. Для поддержания высоких темпов наступления им нужны были дополнительные войска. И они были. Была 4-я румынская армия. Согласно трофейным документам и разведданным Приморской армии, в ней числилось 20 дивизий и 7 бригад, это в пересчете 23 дивизии. Но эти силы были прикованы к Одессе и не могли помочь немцам прорваться к Волге и на Кавказ.

Немецкие темпы наступления в сентябре – ноябре на юге (да и на других направлениях, в том числе и на московском, и тихвинском) – это не июньские – июльские – по 30 километров в сутки, когда враг за три недели углубился на нашу территорию до 600 км, а всего 6–8, от силы 10 км. Ползучие темпы осеннего увядания, темпы умирающего «блицкрига». И этому есть объяснение: повсеместно усилилось сопротивление Красной Армии и Флота.

Не достигнув стратегической цели – разгрома Красной Армии у границы, гитлеровское командование вынуждено было круто повернуть левофланговые армии на северо-восток, в направлении Риги – Пскова – Ленинграда, а правофланговые армии основной группировки – на юго-восток, в большую излучину Днепра и, втягиваясь в тяжелые и затяжные сражения, начать наступление всеми войсками по расходящимся направлениям веером. А это повлекло бы за собой непрерывное разжижение боевых порядков и отрыв флангов, сделало неустойчивым оперативное построение наступавших войск. Это были роковые, но неизбежные для немцев решения.

Да, приграничное сражение мы проиграли, так как не смогли отбить нападение большой и хорошо организованной силы. Но и немцы не реализовали свой план разгрома Красной Армии. Обе стороны не достигли стратегических целей. И этим как бы подводился итог начала войны. В будущем мы назовем его начальным периодом войны, который закончился в середине июля, когда мы организовали и повели крупные оборонительные сражения на реке Луге, у Смоленска, под Киевом и Одессой, остановив врага, или задержав его продвижение, или сбив темпы его наступления на том или ином главном направлении[3 - На военно-научной конференции в 1981 г. Маршал Советского Союза И.Х. Баграмян в докладе «Характер и особенности начального периода войны» говорил: «Начальный период войны закончился 10–20 июля 1941 года… Он продолжался до того момента, когда военное руководство обеих сторон осознало, что в запланированные сроки первоначальные стратегические цели недостижимы, и приняло конкретные меры по принципиальной корректировке своих дальнейших действий… В ходе начального периода войны ни одна из сторон не достигла первоначальных стратегических целей…» Военно-исторический журнал. 1981. № 10. С. 21, 27.].

И теперь гитлеровцы, растянув свои войска в
Страница 3 из 24

пространстве, втянулись уже в затяжную, изнурительную, опасную для них войну. Июльский рубеж расчленил ход войны, и от него война пошла не по тем планам, что гитлеровцы писали перед нападением, теперь их писал и советский воин своей отвагой и мастерством, и большой кровью, чтобы к зиме порушить планы врага.

Гитлеровцы в первые свои победные дни полагали, что война скоро закончится (так записал Гальдер в дневнике от 3 и 4 июля, так говорил Гитлер 4 июля)[4 - «Совершенно секретно!..» С. 241–243, 258.]; а мы посчитали, что только начинаем. А такая перспектива для

Германии во всех аспектах – экономическом, морально-политическом, военном, демографическом – погибельна. Коль скоро фашистская Германия потерпела неудачу в стремлении разгромить Красную Армию у границы и большая война выплеснулась на широкие российские и украинские просторы и на большую глубину – чего так опасались гитлеровцы и намеревались избежать, – то теперь Гитлер, сколько ни одерживай побед, конечных стратегических целей – уничтожения Советского государства – ему не достичь[5 - Гитлер боялся наших пространств и требовал: «Нельзя допустить фронтального оттеснения русских», то есть отвода советских войск, надо их окружать и уничтожать сразу у границы. «Совершенно секретно!..» С. 158.].

Мы верили в погибель Гитлера и в свою конечную победу, когда сражались у стен Одессы, и будем верить, защищая Кавказ. Эта святая вера в жизнеспособность советской власти и Коммунистической партии была не мистической и фатальной, а укрепилась всем ходом истории и ходом борьбы в начавшейся войне – беззаветной борьбой советских воинов, вдохновлявшей и нас, командиров, на совершенствование руководства боями. При этом мы допускали мысль, что гитлеровцы могут добиться еще немало тактических и оперативных успехов и достигнуть отдельных промежуточных стратегических целей, а мы переживем не один горестный день. Все впереди будет. И в свой час беда падет на головы гитлеровских захватчиков – придет час расплаты за разбой. И все-таки большие военные беды германской армии начались, когда она в лето сорок первого – самое мрачное, но и самое героическое для нас, лето войны – попала в цепкие объятия широких просторов, напоролась здесь на стойкость советских воинов в летних оборонительных сражениях и заполучила всенародную войну Именно с этого времени началось восхождение фашистской Германии на Голгофу где она и закончила свой путь бесчестия, обнажив наизнанку свои нечистоты на вселенское обозрение.

А все началось с того, что Гитлер и его окружение, как мы потом прочитаем, убеждали, твердили перед войной своим военным кадрам, что с «глиняным колоссом» (так они называли нашу армию) будет покончено в первой схватке, русская армия распадется быстро[6 - «Совершенно секретно!..» С. 134, 158.]. А военные кадры, прежде всего генералы и офицеры, ненавидевшие все русское, советское, как губка впитывали эти догматические посылы фюрера, это была наилучшая питательная среда в германском фашистском обществе для выращивания и внедрения в сознание всех гитлеровских солдат бредовых идей молниеносной войны. Преодолев свои первые кастовые, дворянские порывы презрения к «выскочке ефрейтору Гитлеру», генералы и офицеры начали смотреть на Советский Союз и его Вооруженные силы глазами фюрера – ведь теперь их застарелые антирусские, антисоветские настроения совпадают с гитлеровскими целями. И они послушно и в охотку, под его командованием, признав его духовную и физическую власть над собой, почитая его, как провидца, как военного и политического своего вождя, с их рабским врожденным низкопоклонством и пресмыкательством, очертя голову бросились с фашистским остервенением выполнять приказы своего фюрера.

Повторяю: тогда мы многого из задумок врага не знали, уже в ходе войны и особенно после ее окончания все стало ясным и понятным в планах и действиях врага. И чтобы мое повествование было складным и хорошо усваивалось, я, исключительно в интересах читателя, продолжаю вести рассказ в полном соответствии с послевоенным исследованием трофейных немецких документов и изучением документов советского военного командования, не расходясь в главном с прежними публикациями: историческими и мемуарными.

Исходя из ошибочной военно-политической посылки о легких победах в России, с быстрым разгромом Красной Армии, гитлеровское командование, в ходе завершения стратегического развертывания, перед нападением своих основных сил трех главных группировок – «Север», «Центр», «Юг», – сосредоточив в полосе от южной Балтики до северных Карпат (приблизительно около 750 км по прямой) 117 немецких дивизий[7 - Военно-исторический журнал. 1981. № 10. С. 23; История Второй мировой войны. Т. 4. Карта 2. С. 21. Из 190 дивизий противника у нашей границы на 21 июня 1941 г. – 37 дивизий принадлежали странам-сателлитам (Румынии, Венгрии, Финляндии). Из 153 немецких дивизий – пять было в Заполярье, семь – в 11 – й армии, развернутой в Румынии, 24 дивизии в резерве сухопутного главнокомандования и находились далеко от линии фронта – в Польше, на Балканах, в Германии и выдвигались к фронту после начала войны в первых числах июля. Главные силы Германии – 117 дивизий – были развернуты между Балтикой и Карпатами: они наносили главный первый удар.], произвело оперативное построение этих войск в один эшелон армий – все армии в одну линию[8 - Только в некоторых армиях было частичное двухэшелонное оперативное построение дивизий (История Второй мировой войны. Т. 4. С. 22). Это только для решения тактических задач.]. Это грубейший отход от теории военного искусства в войне с сильным противником, да даже со слабым. Но это был не ошибочный шаг опытных и знающих военное дело немецких генералов, а преднамеренные, продуманные действия, когда надменность, извечная недооценка противника, подавляет разум принимающего важные оперативно-стратегические решения. Спесь германского генералитета, его лютое презрение ко всему талантливому иноземному – общеизвестны. Это впитывалось с «молоком матери», это их наследственный порок, душивший неплохие военные знания германца. На немецких генералов – с их врожденным слепым повиновением верховному вождю, преклонением перед ним – находило прямо-таки колдовское затмение по части оценки противника, они смотрели на него глазами предков, а теперь еще и фюрера. Поэтому-то они и не поставили хотя бы одну армию во второй эшелон для помощи первому, для ликвидации задержек и недопущения оперативных пауз в наступлении на главном направлении, для наращивания усилий, наконец – для развития успеха в стратегическом и оперативном плане; а то, что они кое-где «сдвоили ряды» некоторых дивизий, это мера тактического масштаба, с некоторым влиянием на оперативные задачи.

Ослепленная иллюзиями молниеносного разгрома нашей армии, фашистская Германия пошла в поход против великого советского народа одним стратегическим эшелоном полевых и танковых армий[9 - В.А. Анфилов пишет в книге «Провал блицкрига», 1974, с. 77: «Все сухопутные немецкие войска, выделенные для ведения войны с СССР, были развернуты в один стратегический эшелон. Более того, даже оперативное построение групп армий (“Север”, “Центр”, “Юг”) было одноэшелонным. В резерве
Страница 4 из 24

главного командования сухопутных войск было 24 дивизии (на подходе к фронту), а командующие группами армий имели в резерве всего лишь по одной-две дивизии».].

Но разве можно идти, даже на средней силы противника, одним эшелоном войск, когда на войне существует уймища непознаваемых наперед тайн войны, о чем ни один гений не должен забывать, чтобы быть готовым ко всем случайностям войны. А тут перед тобой – такая армия, такой народ, такая страна, такие пространства! Ни один из трех командующих группами армий не вывел часть своих дивизий в свой мощный резерв для непредвиденных случаев, которые на войне следуют один за другим, даже если перед тобой слабый противник. А если принять во внимание, что у немцев в войне с нами все строилось на несомненном и быстром успехе, то вот это как раз повелительно требовало назначения и второго эшелона, и мощного резерва. Это классические требования военного искусства, выработанные наукой, вобравшей в себя многовековый опыт войн.

Те 24 дивизии, что назначались в резерв главнокомандующего сухопутными силами, находились в движении на восток и должны были в начале июля подойти к фронту[10 - История Второй мировой войны. Т. 4. С. 21.]. Видно, спесивые предполагали послать их уже в оккупационный марш на добивание остатков Красной Армии, которые по их разумению должны были в панике бежать за Волгу.

Вот с чего и когда начинались будущие военные поражения гитлеровской Германии, как порождение военно-политических просчетов гитлеровского политического и военного руководства в оценке мощи Советского государства, его Вооруженных Сил и морального состояния советского народа и в оценке возможностей Германии, а также в оценке возможного характера будущих сражений, когда гитлеровская армия углубится на территорию Советского Союза.

Ведь то, что у немцев в день нападения стояло плотно в один эшелон (117 дивизий) от Балтики до Карпат, за три месяца расползлось к октябрю по линии от Ладожского озера до Азовского моря, ширина фронта главных немецких сил трех групп армий растянулась с 750 км (по прямой от Балтики до Карпат) до 1500 км (по прямой от Ладоги до Азовья), а количество немецких дивизий на фронте увеличилось за это время, помимо двадцати четырех резервных, только на девять[11 - Согласно Сборнику материалов по составу войск Германии (издание Генштаба, выпуск 1, июнь – октябрь 1941 года) количество германских дивизий – в пределах указанных географических соизмерений – на советско-германском фронте увеличилось со 141 дивизии в июне – июле (сюда входят 117 дивизий вторжения в ночь на 22 июня плюс 24 дивизии резерва, подошедших в начале июля) до 150 дивизий в октябре. Здесь не берутся в расчет пять немецких дивизий в Заполярье и семь дивизий 11-й немецкой армии у Крыма (но подошли шесть дивизий Италии, Испании, Словакии).]. Не надо быть военным, чтобы понять, что произошло с оперативными плотностями немецких войск. Они катастрофически уменьшились – почти вдвое. А советские войска обретали стойкость сопротивления. В результате – темпы немецкого наступления резко снизились. Да, и наступление велось – например, во второй половине сентября – уже не на трех, а в основном на одном главном направлении – южном, и стоило возобновить в октябре наступление в центре на Москву, как в ноябре захлебнулись наступления на южном и северном – мы освободили Ростов и Тихвин; мы одержали первые победы. У немцев, кроме всего прочего, не было такого количества войск, чтобы везде, на таком, сложившемся к октябрю, широчайшем фронте, быть сильными, к чему они постоянно и упорно стремились, вопреки одному из жестких законов войны, по которому нельзя быть одновременно и постоянно сильным, с большим войском, на всех направлениях, сражаясь на огромных пространствах по расходящимся линиям, разуплотненными порядками и построениями без резкого, может быть двойного, увеличения войск. К тому же немцы были лишены возможности свободно маневрировать войсками по фронту, ибо Красная Армия и Флот на многих фронтах и у городов-героев жесткой обороной и частыми контрударами воспретила немцам перебрасывать крупные массы войск с фронта на фронт, на помощь[12 - Уже 8 августа Гальдер записал в дневник («Совершенно секретно!..» С. 289): «…войска (немецкие) измотаны… Верховное командование обладает крайне ограниченными средствами. Группы армий разобщены… В эти бои брошены наши последние силы… колосс Россия был недооценен нами… наши войска, страшно растянутые и разобщенные, все время подвергаются атакам противника. Противник же потому и имеет местами успехи, что наши войска ввиду растянутости на огромных пространствах вынуждены оставлять громадные разрывы во фронте…»].

Для поддержания нужных темпов в осеннем «блицкриге» гитлеровскому командованию требовались дополнительно десятки свежих дивизий.

Но то, что против 198-миллионного советского народа с его передовой философией пошла 80-миллионная нация, да еще напичканная таким политическим дерьмом, как превосходство арийской расы, и идеями насилия и грабежа чужого добра, в качестве «законного» трофея и, как считали тогда в Германии, достойного победителя-гитлеровца, – это уже оказалось другим весьма важным, я бы назвал тоже роковым, просчетом Гитлера, потрясшим Третий рейх непрерывными и тотальными мобилизациями возрастов и профессий, крайне нужных в экономике, в силу их высокой квалификации, так необходимой для производства оружия и боевой техники, малейшая задержка поставки которых потрясала фронт. Гитлеровское руководство в ходе войны мобилизует в армию высокий процент населения и, как покажут трофейные документы, доведет число немецких дивизий на советско-германском фронте в феврале 1943 года – до 200 (к слову: число дивизий сателлитов будет доведено в ноябре 1942 года – до 73)[13 - Сборник материалов по составу войск Германии (издание Генштаба, выпуск 2 и 3 за ноябрь 1942 года – февраль 1943 года).]. Но этими мобилизациями была подорвана военная экономика Германии, работавшая на войну. И гитлеровцев не спасет и то, что они привлекут к работам в хозяйстве до 7 млн иностранных рабов[14 - «Совершенно секретно!..» С. 725.].

В будущем генерал армии С.М. Штеменко выскажет в своих воспоминаниях по этому поводу интересные мысли, заслуживающие их повторения. После войны, в роли начальника Генштаба, он был на докладе у Сталина, который неожиданно спросил у него: «А как вы думаете, почему мы разбили фашистскую Германию?» Штеменко перечислил известные политические, экономические и военные факторы победы. Сталин, согласившись с этим, заметил, что сказанное не исчерпывает вопроса; немцы довели армию до 13 млн человек, мобилизовав 16 процентов населения (а у нас 6–8 процентов) – такого напряжения не выдержит ни одно государство; гитлеровцы нарушили законы войны и подорвали жизнеспособность своей страны, и это стало одной из причин их краха[15 - Штеменко С.М. Генеральный штаб в годы войны. Книга вторая. С. 505–506.].

Нехватку людей и войск немцы стали остро испытывать уже летом сорок первого, когда понесли большие потери в результате контрударов Красной Армии и Флота в оборонительных сражениях на главных направлениях и у городов-героев. Поэтому-то и продвижение немецких войск сейчас – глубокой осенью – было
Страница 5 из 24

медленным. Только в ноябре им удастся на юге буквально доползти до излучины Северского Донца и на неделю захватить Ростов.

Это было самое дальнее проникновение немцев на восток в 1941 году. И немцы не удержатся на этих рубежах. Выдохнутся. У них не хватало сил. И неоткуда их взять, чтобы перебросить на помощь группе армий «Юг» (6-я и 17-я полевые армии и 1-я танковая армия). 11-я армия с несколькими румынскими соединениями еще в августе была перенацелена в Крым и застрянет там надолго. А 4-я румынская армия была прикована к Одессе еще с июля – августа и поэтому не участвовала в сражениях в Донбассе на главном направлении вместе с германской армией, а будучи потрепанной под Одессой, не могла прийти на помощь немцам и в октябре – ноябре, чтобы вместе попытаться прорваться к Волге и на Кавказ.

А тем временем войска Южного фронта, под командованием генерал-полковника Я.Т. Черевиченко (бывший командующий Одесским военным округом и 9-й армией), измотав врага контрударами в боях за Донбасс, в ноябре перейдут в контрнаступление, оттеснят от Донца, выбьют из Ростова и отбросят немцев к Таганрогу и реке Миус, где они и зазимуют. А скоро их погонят и от Тихвина, и от Москвы, и от Тулы.

Вот все это – и первые июльские неудачи гитлеровской армии в попытке разгромить Красную Армию, и оглушительные контрудары, которые она заполучила в летне-осенних сражениях – является убедительным ответом на вопрос: как наша партия подготовила страну к войне?! Если бы не так, то Гитлер реализовал бы свой план «Барбаросса» к наступлению зимних холодов 1941 года. Несмотря на наши просчеты в сроках нападения фашистской Германии на нас, обернувшиеся внезапностью; несмотря на задержку в перевооружении авиации, танковых войск и автоматическим оружием сухопутных войск, было сделано то главное в военном, экономическом, техническом и идейно-политическом планах, что позволило Советским Вооруженным Силам уже осенью 1942 года похоронить гитлеровский «блицкриг» и не допустить немцев к Волге и на Кавказ.

Свидание гитлеровцев с Волгой и Кавказом в 1941 году не состоялось. А это огромная победа Красной Армии и Флота, советского народа.

В результате ряда решений Центрального комитета партии, Государственного Комитета Обороны, Ставки и Генштаба, начиная с июля месяца, по оказанию помощи Южному фронту, и среди них – приказание Ставки от 5 августа, подтверждающего директиву командующего Южным фронтом от 18 июля об удержании Одессы, в целях отвлечения к ней крупной вражеской группировки войск и облегчения этим положения войск Южного фронта, отходивших под натиском врага на восток. Этот замысел по Одессе был искусно реализован армией и флотом: без малого вся румынская армия (23 дивизии), нацеленная с немецкой армией на восток, была повернута на юг к Одессе и выпала из ударного кулака, что значительно ослабило возможности противника в Донбассе и у Дона и помогло войскам Южного фронта выстоять, а затем на втором дыхании нанести контрудары и остановить продвижение врага к Волге и на Кавказ. Пройдут годы, и Маршал Советского Союза А.А. Гречко запишет в своей книге «Годы войны. 1941–1943 гг.» (с. 43), что определенное влияние на обстановку на юге оказывали действия наших войск и флота под Одессой.

Заслуга Одессы состоит в том, что, приковав к себе крупную (приблизительно около 300 000 человек) и хорошо вооруженную артиллерией, танками и автоматами вражескую группировку войск, она тем самым влияла на ход военных действий на южном крыле советско-германского фронта в нашу пользу.

И Ставка по достоинству определила место и роль Одессы в вооруженной борьбе и дала высокую оценку героическим усилиям советских воинов у стен Одессы: «ХРАБРО И ЧЕСТНО ВЫПОЛНИВШИМ СВОЮ ЗАДАЧУ ЗАЩИТНИКАМ ОДЕССЫ В КРАТЧАЙШИЙ СРОК ЭВАКУИРОВАТЬ В КРЫМ НА ПОМОЩЬ 51 АРМИИ»[16 - История Второй мировой войны. Т. 4. С. 88.].

Эти возвышенные и добрые слова высокой похвалы Верховного Главнокомандующего, адресованные воинам Приморской армии и Одесской военно-морской базы, как величайшая награда, способная украсить любого отважного и заслуженного воина, до сих пор хранит моя память. В сердцах защитников одного из первых городов-героев Одессы они останутся в сердцах до конца их жизни. Эти слова вписаны в историю Великой Отечественной войны, как подтверждение исполненного долга воинами Красной Армии и Флота при защите Одессы. В ту тяжкую пору не всегда удачных для нас сражений не часто давались такие лестные оценки. И ее слова звучали призывом ко всей Красной Армии: отстаивать каждую пядь советской земли упорно, везде и всюду, и если отходить, то только по приказу Ставки.

Почему же здесь, в Крыму, такая проблема, граничащая с катастрофой? За пять сентябрьских дней боев – кровопролитных боев, но малыми силами – сдан такой удобный и выгодный рубеж, как Перекопский (когда-то называвшийся Турецкий) вал – длиной всего 9 километров, упирающийся концами в море – надежный рубеж для удержания длительное время. А сейчас, в октябре, – уже рушатся и ишуньские позиции у Пятиозерья, в 30 километрах южнее Перекопского вала, на выходе с Перекопского перешейка на степные просторы Крыма. И мне пришло на память сказанное еще в Одессе начальником штаба Приморской армии полковником Крыловым (в будущем Маршал Советского Союза), когда мы узнали о потере Перекопского вала: иметь два с половиной месяца спокойного времени для оборудования такого короткого рубежа и позволить врагу пробить его так быстро; не верю я, что там правильно решены вопросы инженерной обороны, да и оперативного построения войск; не простит Ставка неоправданную потерю такого рубежа, который можно и должно было удержать. Да, эта потеря выглядит еще более непростительной на фоне только что блестяще проведенной армией и флотом защиты Одессы, на таких же равнинных просторах, да на рубежах во много крат длиннее. К тому же крымские войска – сперва под командованием генерал-лейтенанта П.И. Батова (9-й стрелковый корпус), а затем под командованием генерал-полковника Ф.И. Кузнецова (51-я армия) – не были атакованы на Перекопском валу внезапно, а только 12 сентября, а штурм начался 24 сентября. Да и перед ишуньскими боями была пауза с сентября по 18 октября. Было время – подготовиться.

А сейчас, после прорыва наших ишуньских позиций противником, становится очевидным, что с Крымом придется прощаться. А это угроза основным аэродромам морской авиации, Севастополю и корабельному флоту, ему идет угроза с суши и воздуха.

Догадываясь, что моя будущая служба будет связана с его судьбой, я на второй день своего отпуска не выдержал и зачастил в оперативный отдел штаба флота. Там мои старые сослуживцы и однокашники О.С. Жуковский, Н.В. Тишкин, В.С. Лисютин, И.М. Нестеров снабжали меня сухопутной информацией, от которой горько становилось на душе.

Особенно подробно посвящал меня в дела на Южном фронте оператор капитан 3-го ранга В.А. Ерещенко, мой сослуживец по эсминцу «Дзержинский» (я был артиллеристом, а он – штурманом). Уже тогда у него проявились наклонности к штабной работе – начитан, трудолюбив, скрупулезен. Последнее имеет неоценимое значение в штурманской и оперативной службе. Командир эсминца капитан 2-го ранга Н.М. Харламов (в будущем адмирал, командующий флотом) высоко
Страница 6 из 24

ценил его за старания и аккуратность – в походе когда бы ни глянул на карту, всегда было обозначено на текущее время точное место корабля: или инструментально определенное по береговым знакам, либо по небесным светилам, либо по радиопеленгам; или по счислению пути, когда корабль совершал плавание вдали от берегов и в ненастную погоду. Наша кают-компания была дружна, но наша с ним дружба особенно была крепка. Этому способствовала мудрая линия поведения и высокая принципиальность нашего командира – Николая Михайловича Харламова, ценившего усердие в службе подчиненных, умевшего сочетать служебную строгость с уважительностью и доброжелательностью к людям, а это сплачивало нас в единую корабельную семью.

Виктор Алексеевич Ерещенко вел большую оперативную работу в штабе флота. Вел со знанием дела, творчески реализуя идеи и решения командования в директивы и приказы соединениям флота. У него на многие военные события имелось собственное твердое мнение. Он, в частности, поведал мне то, что позднее подтвердили другие операторы и их начальник, а потом я услышал от комфлота, наштафлота, от знатока сухопутного дела и обстановки на Перекопе начальника Береговой обороны Главной базы флота генерал-майора П.А. Моргунова. Все они, а также и член Военсовета флота дивизионный комиссар Н.М. Кулаков, человек высокой объективности, сходились на одном: Перекопский вал, несмотря на величайший героизм бойцов, командиров и политработников дивизий 51-й армии и прежде всего 156-й дивизии генерала П.В. Черняева, был потерян по субъективным причинам: по недосмотру и в результате просчетов и ошибок в руководстве обороной Крыма со стороны генералов Ф.И. Кузнецова и П.И. Батова.

Объективно сама природа (географическое очертание Крымского полуострова), дала в руки организаторов обороны неоценимый дар: узкое горлышко – Перекопский перешеек (которым Крым соединяется на севере с материком), это игольное ушко, через которое надо уметь проникнуть с суши на полуостров, берега которого удалены от вражеских портов более чем на 300 километров. И была благоприятная для нас оперативная обстановка на море: слабый боевой и транспортный флот противника и наш сильный Черноморский флот, способный отразить вражеский морской десант. А против воздушного десанта имелись сильная армейская и флотская истребительная авиация и наземные формирования армии и флота, ополчение, не требовавшиеся на Перекопе.

В организации, подготовке и ведении обороны Крыма были нарушены важнейшие требования военного искусства, допущены просчеты и ошибки: в определении направления главного удара противника по Крыму; в инженерном оборудовании позиций главного, тылового и промежуточных рубежей на Перекопском перешейке, на всю его глубину до Итттуни, как основы жесткой обороны Крыма; в соблюдении оперативных норм плотности войск в обороне на главном направлении, каким обозначился Перекоп в конце августа, когда немцы форсировали Днепр в его низовье.

Однако винить только генералов Ф.И. Кузнецова и П.И. Батова, хотя их ответственность за крымские неудачи слишком очевидна, было бы упрощением. Были и обстоятельства, влиявшие на их поступки.

Каждый из нас, как бы ни был убежден в правоте своих намерений и действий, все же прислушивается к голосу и мнению других и тем более свыше, даже если оно не согласуется с твоим. Иной даже не всегда твердо стоит на своем, в которое уверовал и обосновал, хотя ему на месте обстановка и условия борьбы виднее, не отстаивает свой замысел в полном объеме, а начинает его корректировать, опасаясь разойтись во мнениях со старшим начальником. А случалось и такое, когда мнение со стороны, даже не обоснованное научно и не соответствующее обстановке, принималось как единственно правильное. Так получилось и у командования крымскими войсками.

Заместитель командующего войсками Одесского военного округа генерал-лейтенант Н.Е. Чибисов и я, возвращаясь с заседания Военсовета ЧФ из Севастополя вечером 22 июня 1941 года, заехали в Симферополе в штаб 9-го стрелкового корпуса и стали свидетелями телефонного разговора по ВЧ наркома обороны с комкором П.И. Батовым. Последнему давались указания быть готовым к отражению воздушных и морских десантов в Крым[17 - Генерал армии П.И. Батов пишет в книге «Перекоп. 1941» (с. 10), что и в директиве Ставки, изданной в начале войны, была записана задача войскам Крыма: «вести оборону побережья и не допустить высадки морского и воздушного десантов».]. Комкор Батов принял эти указания к исполнению. Но в июне Крыму ничто не угрожало с суши, ибо в тот первый день войны все – снизу до верху – лелеяли мечту, что вторгшийся враг будет Красной Армией в ближайшие дни отброшен и бои пойдут на его территории. А вот с моря и воздуха, правда с большой натяжкой, можно было ожидать атаки, с учетом авантюризма и наглости врага. Хотя Крым в пятистах километрах от фронта и в трехстах километрах от румынских портов – далековато самолетам с пехотой без истребительного прикрытия, да и кораблям путь немал, к тому же наши истребители, корабли, батареи находились в готовности.

Батов принял это телефонное указание, как боевой приказ. Но приказ – не догма. Нас учили выполнять боевую задачу творчески. Изменилась обстановка – доложи. Нет возможности и времени на доклады – имей мужество и принимай решение на расширение своей задачи и даже меняй направление, если появился новый противник.

Через несколько дней обстановка на сухопутных фронтах резко изменилась не в нашу пользу, противник прорвался на сотни километров в глубь нашей территории. Фронт потребовал строить оборонительные рубежи на большую глубину. Это относилось и к Крыму. Но крымские дивизии продолжали находиться на степных просторах. Полученные указания наложили столь сильный отпечаток на деятельность комкора-9, а позже и командарма-51, что даже в изменившейся обстановке при появлении угрозы со стороны суши, когда уже была дана новая ориентировка против сухопутного противника, все равно готовили Крым к обороне со всех направлений – морского, воздушного и сухопутного – с одинаковым усилием и даже с противодесантным приоритетом.

18 августа прибывший командующий вновь создаваемой в Крыму армии генерал Ф.И. Кузнецов привез с собой директиву Ставки от 14 августа 1941 года, которая подтверждала старое, уже известное Батову: готовиться к обороне со всех направлений. И тут уже сам комкор, а теперь и заместитель командующего армией Батов, ранее усердно этим занимавшийся, на этот раз зароптал. По этому поводу в своих воспоминаниях генерал армии П.И. Батов писал:

«Затруднение, с которым столкнулся командующий 51-й армией, заключалось в основной директиве Ставки, где армии ставилась задача “не допустить противника в Крым с суши, с моря и с воздуха”. При той оперативной обстановке, которая сложилась ко второй половине августа на южном крыле Советско-германского фронта, вряд ли было можно по-прежнему ориентировать 51-ю армию на противодесантную оборону Опасность надвигалась с севера, а нам предлагали разрывать силы армии на оборону побережья, на оборону предгорных районов, на оборону перешейков. Начались поиски противника, угрожающего с моря… Чтобы не допустить воздушные десанты,
Страница 7 из 24

перепахали часть аэродромов… Соединения рассредоточили по всей территории. Принцип массирования сил на Перекопском направлении, где была наибольшая вероятность вражеского удара, отсутствовал»[18 - Батов П.И. Перекоп. 1941. 1970. С. 28–31.].

А почему преувеличивались десантные возможности немцев? На мой взгляд, потому, что мы не провели, точнее не успели провести, да мы и не имели достаточных сведений для анализа немецких десантных операций по захвату в 1940 году Норвегии с моря и в 1941 году острова Крит с воздуха, которые легко удались немцам из-за слабого противодействия и непатриотического поведения определенной части оборонявшихся.

Крым лежал на пути устремлений гитлеровцев на Кавказ. И мы понимали, что Крым может послужить трамплином германской армии при прорыве на Кавказ. Но почему непременно надо ожидать высадки крупных воздушных и морских десантов с целью захвата Крыма и держать дивизии у Керчи и Феодосии в ожидании этих десантов, при полном отсутствии данных на это? Не знаю, в какой степени враг подпитывал эту ложную посылку для отвлечения нашего внимания и наших сил на ложное направление, но стоило нашей авиационной и агентурной разведке обнаружить на южных прифронтовых аэродромах противника всего-навсего два-три десятка транспортных самолетов, а в черноморских вражеских портах с десяток небольших транспортов, как эти мизерные скопления сразу расценивались как подготовка противника к воздушному и морскому десанту в Крым.

Разведка ни разу не положила на стол нашему комфлоту или другому военачальнику аэрофотоснимки с сотнями транспортных и боевых самолетов на фронтовых аэродромах, или с десятками крупных транспортов и боевых кораблей в портах противника, не говоря уже о крупном десанте, необходимом для овладения Крымом. Оно и понятно. После понесенных тяжелых потерь в летних сражениях враг не мог не чувствовать, не видеть, что Крым – это не Норвегия и не Крит. Недаром же после первых наших ощутимых контрударов Гитлер запричитал: «Напав на Россию, мы открыли дверь в неизвестное».

В результате грозных предупреждений о десантах и указаний по ПДО все крымские дивизии были рассредоточены по всему Крыму и его побережью от Евпатории до Керчи. Такое положение сохранялось и в июле и частично в августе, до приезда командарма-51 Кузнецова.

По решению Ставки от 14 августа в Крыму развертывалась отдельная 51-я армия. В нее включались 9-й корпус и отдельные дивизии. Всего насчитывалось семь стрелковых и три кавалерийские, часть из которых только формировались и доукомплектовывались. Командующим армией был назначен генерал-полковник Ф.И. Кузнецов, человек с боевым опытом, его заместителем – генерал П.И. Батов, а командиром 9-го корпуса – генерал И.Ф. Дашичев. Командарм Кузнецов, прибыв 18 августа в Симферополь и ознакомившись с обстановкой, выразил неудовлетворенность разбросанностью дивизий по всему Крыму и побережью в ожидании мифических десантов. Он не согласился с дислокацией крымских войск, произведенной генералом Батовым. Командарм энергично взялся за исправление ошибок предшественников. Первым боевым приказом его было снять несколько боеспособных дивизий с противодесантной обороны побережья и полуострова и выдвинуть их на более угрожаемое северное направление. Две дивизии были направлены к Сивашу оборону южного берега залива возглавил командир 9-го корпус генерал Дашичев, одну дивизию поставили на Перекоп. Позже на Перекоп будут подтянуты лучшие части и здесь будет создана оперативная группа войск под командованием генерала Батова. В приказе командарма говорилось, что задача 51-й армии – не допустить противника на Крымский полуостров с суши, моря и воздуха.

Копия приказа сразу же пошла телеграфом в Генштаб. Командарм, обеспокоенный северным, сухопутным направлением, выдвинул туда три лучшие дивизии. Не оставил он без внимания морское и воздушное направления – это вытекало из директивы Ставки от 14 августа: оборонять с суши, моря и воздуха.

21 августа, когда нами уже был сдан Херсон и наши войска переправлялись через Днепр, в 51-й армии была получена телеграмма из Генштаба, в которой запрашивалось: целесообразно ли снимать на Перекоп 156 сд с Керченского полуострова и 106 сд с Евпаторийского сектора? Это была реакция на приказ Кузнецова о выдвижении войск на наиболее угрожаемое направление. Видно, считалось, что противник угрожает больше Керчи с воздуха, а Евпатории с моря, нежели Перекопу с суши, хотя войска противника окажутся здесь через три недели. Возможно, стремительные действия командарма вызвали в Генштабе недоумение, и Кузнецов был приглашен к аппарату. Ему сказали, что не совсем понятна сложная перегруппировка войск в связи с организацией обороны Перекопа и вызывает беспокойство ослабление обороны крымского побережья. Спросили: кем оно сейчас обороняется? Такой вопрос вполне понятен – он вытекал из директивы Ставки от 14 августа, в которой предписывалось оборонять Крым с суши, моря и воздуха. Командарм резонно ответил, что до тех пор пока Черноморский флот не потерял своего положения на море, противник внезапно появиться на побережье не сможет.

Командующий флотом Октябрьский, оперативно подчиненный Кузнецову в части обороны Крыма, был посвящен в эти перипетии. Беседуя с нами на приеме, он одобрительно отозвался о разумных действиях командарма по укреплению Перекопа войсками. Октябрьский в заключение сказал: надо только сожалеть, что командарм не пошел дальше, не усилил перекопское направление, что, кстати, в интересах флота, ибо оттуда ему шла угроза. Он ограничился выдвижением туда только одной дивизии, что было недостаточным, так как только для оборудования полевых укреплений на Перекопском валу требовалось две дивизии, а если принять во внимание необходимость создания еще промежуточных рубежей и ишуньских позиций, то туда следовало послать и третью дивизию. Но действия Кузнецова объяснимы.

И тогда, и в последующем на поведение командарма сильное влияние оказывали сомнения, высказанные ему свыше по поводу его перегруппировки войск в интересах сухопутного направления, и обилие угрожающей развединформации о десантах, приходившей по линии армии и по линии флота. Из полученной в начале сентября штабом флота развединформации явствовало, что в районе Николаева сосредоточиваются самолеты противника для авиадесанта в Крым, а в Болгарии замечено скопление транспортов и барж для морского десанта. Эта информация стала достоянием штаба 51-й армии. Там к ней не могли не прислушаться.

Если бы такая развединформация была многократно перепроверена авиаразведкой с аэрофотографированием, она не подтвердилась бы, и ее не пришлось бы спускать в низы, она ведь вызывала волнение в умах исполнителей и настраивала их усилия против воздушных и морских десантов, подталкивала их на ложный путь.

Проходило время, десантов не было, а прошлые предупреждения не отменялись. Наоборот, в тлеющий костер десантных страстей подбрасывались свежие сухие поленья. Создавалось впечатление, что некоторые инстанции, прежде всего разведывательные, ставили себе в заслугу предупредить низы, преследуя благородную цель – повышать бдительность и готовность, а на деле получалось –
Страница 8 из 24

попугать. А за этим вроде невинным занятием стояла страшная штука – в низах, всполошившись (шутка ли – информирует высшая инстанция), начинали перенацеливать силы на ложное направление. Это и нужно противнику, он того и добивался: сосредоточением на глазах у нашей разведки незначительных сил демонстрировал ложный замысел. Рождалась дезинформация. Слов нет, военный человек, памятуя, что на войне масса непредсказуемого, должен быть готов ко всем неожиданностям. И старший начальник обязан поддерживать в войсках определенную напряженность, но в разумных пределах, обосновав это расчетами и анализом. Не всякую полученную информацию о противнике позволительно спускать в низы – не перепроверенное перекрестно может нанести вред делу.

Конечно, когда свершилось событие, легко быть умным, критиковать и поучать. И все-таки надо – чтобы извлекать уроки из прошлого, пережитого для выводов на будущее, чтобы не допускать прошлых ошибок. Тогда мифические десанты стояли грозным призраком там, где не было почвы для легенд, ибо все эти необоснованные предположения о возможных десантных действиях противника были несовместимы с научным предвидением событий, в основе которых должны лежать реальные факты. Их могли дать тщательная разведка, кропотливые расчеты, творческий анализ, оценка обстановки. А это значит – большой мыслительный труд с карандашом в руках. Кто нарушает эти святые каноны ратного командирского труда, рождает опасную импровизацию, больно бьющую по военному делу.

Спешу оговориться. Сказанное ни в коем случае не означает, что эти ошибочные явления были нам присущи везде и всюду, являлись характерными для наших кадров. Нисколько. Тот же командарм Кузнецов, на которого психологически влияла неверная информация, оказался в главном на высоте. Прибыв на место, он сразу отмел угрозу с моря и воздуха как наиглавнейшую и оценил значение сухопутного направления, не поверил в возможность морского десанта в Крым и двинул лучшие силы на север. Честь и хвала ему за ум и твердость, ведь это наипервейшие качества военного человека.

Приведу теперь другой пример, уже из флотской действительности того времени. В ходе обороны Одессы, как раз в день приезда Ф.И. Кузнецова в Симферополь, командование Одесской военно-морской базы получило из штаба флота информацию о том, что из румынского порта Сулина вышли 12 транспортов – 8 крупных и 4 малых – с десантом в охранении 10 катеров в направлении Одессы. Комфлота сообщил, что по десанту нанесен удар Черноморской авиацией, а нам приказывалось быть готовыми к удару по десанту внутри минного заграждения.

Командир базы контр-адмирал Г.В. Жуков сильно засомневался в реальности десанта: кто и как смог определить, что на судах именно десант и идет именно к нам? Но приказал начальнику штаба базы и мне, начальнику оперативного отделения штаба базы, произвести расчеты, составить справки, доложить ему по карте оценку обстановки и внести предложения на возможный бой. И отпустил нам час времени. По предложению начштаба Жуков решил на заслушивание моего доклада, предложений начштаба и принимаемого решения командиров соединений не приглашать, как обычно это практиковали, сказал, что не надо вносить сумятицу в умы людей, занятых борьбой с врагом на сухопутном направлении, главном для нас, в которую втянулись корабли, береговые батареи и морская авиация. Прослушаем доклады и примем решение в узком кругу: командир, комиссар, начштаба и начоперотделения. Оповещение командования Приморской армии Жуков взял на себя.

Через час мы были у командира базы. Я доложил расчеты, представил справки и сделал оценку обстановки. Вывод был ясен: Румыния не имеет такого количества крупных транспортов, авиаразведка ошиблась в определении размеров судов, приняв рыбацкие суда за транспорты, что уже бывало; слабенький эскорт не вяжется с большим числом транспортов с войсками, тут нужны эсминцы и крейсера, мощное истребительное прикрытие; для форсирования нашего минного заграждения, прикрытого минными защитниками, противнику потребуются десятки больших тральщиков; для огневой поддержки десанта требуются крупные артиллерийские корабли; у противника же нет крейсеров, имеются лишь четыре эсминца и несколько катерных тральщиков для прибрежного траления. К нам с десантом может идти только большой флот с набором всех классов надводных кораблей; упомянутый отряд судов будет разгромлен на минном поле и внутри заграждения нашей береговой артиллерией, кораблями, морской авиацией. Наблюдаемый отряд судов может быть чем угодно, только не десантным, он может идти куда угодно, только не в Одессу. Наиболее вероятно – это малые суда, совершающие внутренние каботажные перевозки, или рыбацкие.

Начштаба базы, согласившись с оценкой и выводами, предложил не отвлекать основные корабельные силы с главного направления, продолжать артподдержку нашей пехоты, а во исполнение приказа комфлота назначить для ударов по предполагаемому десанту два корабля и дивизион торпедных катеров, самолеты двух эскадрилий с подвешенными бомбами держать в готовности на аэродромах. Береговая артиллерия пусть продолжает выполнять главную задачу – наносить артудары по пехоте противника, усилив наблюдение за морем. Помимо дневной авиаразведки моря произвести два ночных вылета гидросамолетов с осветительными бомбами для освещения подходов к минному заграждению, усилить корабельный дозор двумя катерами.

Командир базы Жуков, согласившись с предложениями штаба, превзошел его в осторожности и приказал приготовить для возможного удара, помимо указанных сил, только два надводных корабля – канлодку и старый эсминец. Он категорически запретил снимать новые эсминцы с артиллерией с огневой поддержки нашей пехоты.

Так как в море между Сулиной и Одессой находились в поиске десанта корабли эскадры – лидер и три новых эсминца, а нам приказано кораблями действовать внутри минного заграждения, мы к рассвету выслали к внутренней кромке заграждения свои корабельные силы. А к полудню они, как и следовало ожидать, вернулись ни с чем. Зашли к нам и корабли эскадры после зряшного поиска. А мы и их бросили в бой за Одессу на суше, а это 18 новых пушек калибром 130 миллиметров с осколочно-фугасными снарядами.

В этой истории на высоте оказались штаб Одесской базы и особенно ее командир адмирал Жуков. Он не поддался на вселенское десантное поветрие и сумел внушить нам, штабникам, свои доводы. Так как не исключалась ложная демонстрация противника, то получалось, что Жуков уберег всех нас от перенацеливания сил на ложное направление и убедил в разумной бдительности.

На другой день Жуков возглавил оборону Одессы, я стал начштаба базы и вступил во временное исполнение обязанностей командира базы. И тут же получил новую информацию о движении судов противника. На этот раз я назначил корабли для ударов, никого не оповещая, приказал лишь усилить наблюдение за морем. Чем закончилась история с мифическим десантом? А десанта и не было. Это подтвердили послевоенные исследования. Жуков тогда действовал прозорливо, но обладал даром предвидения событий. Так что не все поддавались десантному психозу.

В конце сентября в штабе флота читали очередную
Страница 9 из 24

развединформацию из Главморштаба, в котором говорилось, что, по данным разведуправления армии, немцы готовят воздушный десант в Крым. Для этого в Болгарии сосредоточены три посадочные авиадивизии, парашютные войска, боевые и транспортные самолеты[19 - Центральный военно-морской архив (далее – ЦВМА). Фонд 72. Дело 813. Лист 45.]. Или это была дезинфрмация противника, или небрежность разведчика, или ошибочный вывод разведоргана, а скорее – все вместе взятое. И вот читаем в воспоминаниях генерала армии П.И. Батова (книга «Перекоп. 1941», с. 13) выдержки из письма к нему Адмирала флота Советского Союза И.С. Исакова по поводу десантных информаций: «У немцев не было реальных возможностей для высадки морского десанта (тоннаж, прикрытие, поддержка с моря), даже если бы они смогли выделить в десант 2–3 дивизии… Но, как видно, все были заражены психозом десанта…»

Однако развединформация свыше, как бы ты ни уверовал в свое суждение, не проходит бесследно для любого военачальника. Она подпитывала, хотя бы в малой степени, у командарма Кузнецова мысль, допускающую хотя бы маловероятную возможность высадки десанта противником в Крым. Тем более, что все это подкреплялось указанием директивы Ставки от 14 августа об обороне Крыма со всех направлений: с суши, моря и воздуха. Вот в этом кроется ответ на вопрос, почему командарм не выдвигал к Перекопу дополнительно дивизии до кризисного состояния, когда противник вклинился в боевые порядки 156 сд на Перекопском валу. И в этом беда не одного его. Тогда нацеливание войск Крыма и Черноморского флота на борьбу с мифическими морскими и воздушными десантами плохо вязались со здравым смыслом, реальностью, военной наукой.

Все сказанное является убедительным доказательством, что в определении направления главного удара противника по Крыму была допущена грубая ошибка, стоившая нам Крыма.

Из этой первой ошибки вытекала вторая. Коль скоро приоритет в обороне Крыма, особенно поначалу, до приезда Кузнецова, был отдан борьбе с десантами, для чего дивизии были рассредоточены по всему полуострову, то их силами и с помощью населения строились полевые сооружения в интересах противодесантной обороны. Десятки тысяч людей занимались ненужным делом даже в августе. А на Перекопе этому уделялось мало внимания.

В связи с отходом Красной Армии от госграницы командующий Южным фронтом в начале июля сперва телеграммой, а затем директивой, составленной начальником инженерных войск фронта генералом А.Ф. Хреновым, приказал строить в тылу оборонительные инженерные сооружения, создавая рубежи обороны населенных пунктов и важных районов[20 - ЦВМА. Ф. 10. Д. 32969. Л. 7, 8.]. Представленный командиром 9-го корпуса генералом П.И. Батовым план оборонительного строительства в Крыму был забракован командующим фронтом. В новой директиве фронта говорилось, что план корпуса предусматривает «противопехотную оборону Крыма в виде слабых и разрозненных отдельных оборонительных пунктов», без учета танковых атак, артиллерийских ударов и ударов авиации; подчеркивалась слабая подготовка Перекопского рубежа. В директиве указывалась, что требуется не просто прикрытие Крыма, а прочная его оборона войсками во взаимодействии с флотом. Особо подчеркивалась необходимость надежного укрепления Перекопского рубежа, а сам план приказывалось составить совместно с флотом[21 - ЦВМА. Ф. 10. Д. 32969. Л. 10–11.]. Командир корпуса Батов был ориентирован этой директивой прежде всего на Перекоп.

Высшее морское командование, понимая, что безопасность базирования кораблей и флотской авиации в Крыму зависит от надежного удержания нашими войсками Перекопа приняло хорошее решение: помочь 51-й армии в этом. На второй день после подписания Ставкой директивы о сформировании в Крыму 51-й армии нарком Военно-Морского Флота адмирал Н.Г. Кузнецов приказал телеграммой Военсовету ЧФ договориться с командармом Ф.И. Кузнецовым о взаимодействии в обороне, оказании помощи армии, выделении всех батарей на перекопское направление, использовании всех технических средств для усиления обороны Главной базы с суши[22 - ЦВМА. Ф. 72. Д. 767. Л. 163.].

Командующий флотом Ф.С. Октябрьский немедленно направил группу специалистов сухопутного и инженерного дела во главе с комендантом Береговой обороны Главной базы генерал-майором П.А. Моргуновым и начальником инженерного отдела флота военинженером 1-го ранга В.Г. Парамоновым на Перекоп для ознакомления с подготовкой его к обороне и определения размеров помощи армии флотом. После посещения Батова в Симферополе они выехали к Перекопу. Там они увидели безотрадную картину – враг теснил наши войска к Днепру, угрожал Перекопу, который не был готов к жесткой обороне. Вот как описывает это П.А. Моргунов в книге «Героический Севастополь» (с. 28): «Мы прошли и проехали вдоль Перекопа, но ответственного руководителя работ не нашли и только встречались небольшие подразделения». Вернувшись, Моргунов доложил Военсовету флота о том, что оборонительные работы на Перекопе идут очень медленно.

Обеспокоенные угрозой Перекопу, а стало быть и флоту, Октябрьский и Кулаков тотчас донесли наркому Кузнецову. Они писали, что еще 14 июля и 2 августа (после получения директив фронта) ими ставился вопрос перед Батовым об усилении обороны Крыма с севера. Основываясь на докладе коменданта Береговой обороны и начальника инженерного отдела, лично обследовавших Перекоп-Сиваш 16–17 августа для выбора позиций флотским батареям, выделяемым для усиления обороны Крыма с севера, стало ясно, что качество оборонительных работ там очень низкое, на Перекопе окопы в одну линию, проволочное заграждение в один кол, всего работает один саперный батальон, создаваемый рубеж серьезной преграды для противника не представляет; просим доложить Ставке о необходимости спешных мер по форсированию оборонительных работ[23 - ЦВМА. Ф. 72. Д. 748. Л. 7.]. Получается, что июльские директивы фронта о развертывании оборонительных работ, и прежде всего на Перекопе, не были выполнены 9-м корпусом?! Только с прибытием командарма Кузнецова и выдвижением дивизий на север инженерные работы на Перекопе будут ускорены, но время – больше месяца – будет упущено. И это сыграет роковую роль в быстрой потере Перекопского вала, за ним – ишуньских позиций, а затем и всего Крыма.

Из всего сказанного выше видно, что если армейское командование больше страшило в обороне Крыма морское и воздушное направление – особенно до приезда Ф.И. Кузнецова, – то флотских руководителей больше всего волновало сухопутное. И Моргунов правильно подметил: «Военсовет ЧФ считал, что Севастополь надо оборонять на Перекопе»[24 - Моргунов П.А. Героический Севастополь. С. 28.]. И для его укрепления флот ничего не пожалел, помог 51-й армии оборонительными материалами: взрывчатыми веществами, фугасами, колючей проволокой, металлом. На Перекопе и у Сиваша были установлены флотские батареи, инженерное оборудование которых было проведено под руководством флотского военного инженера И.А. Лебедя. К Перекопу была выдвинута морская пехота и флотская зенитная артиллерия. Из Севастополя в Каркинитский залив в сентябре начнут выходить корабли для артподдержки наших войск на Перекопе. Была сформирована особая флотская авиагруппа, в
Страница 10 из 24

составе бомбардировщиков, штурмовиков, истребителей, под командованием генерал-майора В.В. Ермаченкова, она совместно с авиацией ВВС 51-й армии, которой командовал полковник В.Д. Судец, поддерживала наши немногочисленные части на Перекопе, постоянно возмещая нехватку пехоты. Но все это называется помощь и поддержка. А напрашивались и другие, более капитальные, решения на суше: по войскам и их инженерному обустройству. Только они гарантировали успех в разгроме врага на нашем, очень выгодном для нас, Перекопском рубеже. Это должно было стать главным в обороне Крыма.

Надо было усерднее, с прилежанием и грамотно, выполняя июльские директивы фронта, уже в июле начать создавать многополосную, траншейную (а не окопноячеечную), глубоко эшелонированную оборону, с отсечными позициями, и на всем Перекопском перешейке от Перекопского вала до Пятиозерья у Ишуня, на протяжении всех 30 километров, памятуя, что основой жесткой обороны должна стать траншея, а не окоп и ячейка, не выдержавшие экзамена в первых боях с немцами. Только такие полевые сооружения с траншеей и на большую глубину, заполненные нашими войсками по нормам оперативной плотности в обороне, принятыми у нас перед войной (в Полевом уставе и в выступлениях наркома обороны), могли задержать и измотать такого сильного противника, каким была тогда германская армия. И строить эти сооружения требовалось силами нескольких дивизий, под личным руководством командования корпуса и корпусных инженеров, знатоков инженерного дела, пехотного и танкового боя, то есть тех, кому предстояло там сражаться.

А чтобы оперативнее решать вопросы, напрашивалось штаб крымских войск вывести из Симферополя, находившегося в 120 километрах от главного сухопутного направления, и подтянуть его ближе к Перекопу, к примеру – в Джанкой, а КП – в Воинку. А штаб корпуса, а затем – армии продолжал оставаться в Симферополе до последнего дня, да еще и с соблюдением воскресного дня в качестве выходного, как записал маршал Н.И. Крылов в «Огненном бастионе» (с. 14). Таково было положение с инженерным строительством главного рубежа обороны Крыма.

Прямым следствием неправильного определения направления главного удара противника (то ли с моря и воздуха, то ли с суши) явилось (помимо ошибок в инженерном оборудовании Перекопа) совершенно недостаточное количество войск, выдвинутых на Перекоп.

Приняв смелое решение о выдвижении на север трех дивизий, командарм поставил 276-ю и 106-ю дивизии на южном побережье Сивашского залива (небезопасное направление) и только одну – 156 сд – на самом угрожаемом направлении, на Перекопском валу. По нормам оперативных плотностей (сложившихся в мировой военной практике), полнокровной дивизии – в 15 тысяч человек (такими считались у немцев, у нас и других армиях) для надежного удержания рубежа на важном направлении, каким в августе становился Перекоп, нарезается полоса обороны по фронту шириной до 4–6 километров. А так как крымские дивизии по числу активных штыков были намного меньше штатных (маршал К.К. Рокоссовский в «Солдатском долге» мечтал всю войну о дивизиях в 5 тысяч активных штыков), то для успешной обороны 9-километрового Перекопского вала требовалось сразу поставить на нем две дивизии в первый эшелон и одну дивизию – во второй эшелон. Тем более, что им всем предстояло создавать надежные оборонительные рубежи для себя, ибо до этого там мало что было сделано, как гласил доклад генерала Моргунова, предстояло перелопатить горы грунта, уложить многие сотни кубометров дерева, сотни тонн металла, забетонировать ДОТы, заложить фугасы и мины, поставить двухполосное проволочное заграждение, каждое в три кола. И в этом флот – коль скоро Военсовет флота намеревался защищать Севастополь на Перекопе – готов был помочь армии материальными средствами, живой силой и огнем, всего этого на флоте было в достатке, чтобы помочь армии превратить Перекоп в неприступную крепость. Была и возможность сформировать для Перекопа несколько бригад морпехоты.

Все было у нас для удержания Перекопского вала. Не хватало распорядительности и упорства в достижении цели, в выполнении задачи, поставленной фронтом, а затем Ставкой. Напрашивалось поручить оборону самого опасного направления – Перекопа крупному штатному армейскому соединению, каким тогда являлся 9-й корпус, со сложившимся управлением войсками. Начинать все – инженерную оборону и выдвижение войск – еще в июле, когда фронт приказал Батову укреплять Перекоп, чтобы к началу вражеского штурма Перекопа – 24 сентября – все закончить, уже дополнительными силами при Кузнецове.

Что касается обороны Сивашского направления, то и здесь сама природа нам благоприятствовала – здесь перед нашими войсками широкая водная полоса с илистым дном, здесь можно иметь меньшие плотности боевых порядков. Для обороны южного побережья Сиваша имелись прибывшая еще при Батове, с материка 271 сд и две вновь сформированных только что – 184 сд и 172 сд; последняя – славно повоевавшая потом под Севастополем. А для ПД О были вновь формируемые 320 и 321 – я дивизии и три кавалерийских – 42,46,49-я дивизии, а также морские части и народное ополчение – 33 истребительных батальона, как пишет П.И. Батов.

Но комкор-9 не решился вообще выдвигать войска на север, а командарм-51 не пошел на большее, чем сделал 18 августа. Слишком большой пресс давил на Ф.И. Кузнецова, он испытывал сильный психологический нажим в виде указаний по противодесантной обороне, высказанных сомнений о правомерности его перегруппировок и особенно развединформаций. И тут его можно понять, хотя не всегда и не во всем оправдать.

Поэтому пять стрелковых и три кавлерийские дивизии – правда, еще не все сформированные, не полностью вооруженные – продолжали дислоцироваться по всему Крыму и строить полевые укрепления на территории полуострова и на побережье против воздушных и морских десантов, о подготовке к высадке которых не было обоснованных данных на руках и у Батова, и у Кузнецова.

Можно утверждать, что оперативное построение крымских войск и инженерная оборона Крыма в сентябре сорок первого в войсках 51-й армии не были продуманы. Войска не были сосредоточены на наиболее угрожаемом – перекопском – направлении, откуда надо было ждать главного удара противника. Был грубо нарушен важнейший, выработанный военной наукой и записанный в уставных документах, принцип массирования сил на основном направлении ведения боевых действий.

И все-таки то, что сделал командарм-51 генерал Кузнецов для усиления обороны Крыма с суши и то, что он верил в силу Черноморского флота в обороне Крыма с моря и, стало быть, морские десанты нам не страшны, – делает ему честь как дальновидному военачальнику. Не откажешь ему и в гражданском мужестве, позволившем ему поступить по-своему, вопреки предостережениям и сомнениям извне.

Не укрепи Кузнецов сразу по приезде Перекопское направление войсками, которые несколько улучшили полевые сооружения, можно предположить, что противник мог с ходу захватить Перекопский вал и Ишунь еще в середине сентября, что обернулось бы для нас еще большей бедой – внезапным появлением врага у стен Севастополя.

Форсировав в конце августа Днепр в районе Каховки, 11-я немецкая армия
Страница 11 из 24

передовыми частями подошла к Перекопу 12 сентября, и 725-я флотская батарея первой открыла по врагу огонь. И начались бои в предполье (впереди Перекопского вала), в ходе которых разведкой и войсковым наблюдением было установлено, что противник выдвигает к Перекопскому валу до пяти дивизий, многократное, не поддающееся исчислению превосходство противника в силах над нашей единственной на Перекопском валу 156-й дивизией неполного состава. Ей под силу было оборонять не 9 километров, а только четыре. Это властно требовало покончить с колебаниями в размышлениях о морских и воздушных десантах – снять с побережья и глубокого тыла – Керчи, Феодосии, Симферополя, Евпатории – хотя бы половину из дислоцирующихся там восьми дивизий (172,184,271,320,321-й стрелковых, 40, 42, 48-й кавалерийских) и немедленно выдвинуть их на явно обозначившееся направление главного удара противника, на Перекопский рубеж борьбы за Крым, где боями руководил генерал Батов (как заместитель командарма), чтобы совместно с героически бившейся там 156-й дивизией генерала Черняева нанести поражение врагу на Перекопском валу. И командарм Кузнецов не бездействовал. На четвертый день боев в предполье он принял хотя и несколько запоздалое, но хорошее решение – отобрал в тылу три лучшие дивизии и своим приказом номер 10 от 25 сентября сформировал оперативную группу войск, под командованием генерала П.И. Батова, в составе 271-й и 276-й стрелковых и 48-й кавалерийской дивизий для боевых действий на Перекопском перешейке[25 - ЦАМО. Ф. 407. Оп. 9837. Д. 2. Л. 104.]. Отныне генерал Батов официально, и не только как заместитель командарма, но и как специально назначенный командир, ответственный за определенный участок, персонально отвечал за оборону Крыма на Перекопе, инженерная подготовка которого была не на высоте. Позже в эту группу войск включили и 156-ю дивизию. Создание оперативной группы войск – положительное дело, но опять же нерешительно претворялось в жизнь: дивизии группы не выдвигались в экстренном порядке на Перекоп – десантные опасения продолжали кровоточить, поглядывали в море и в небо. С одной стороны, хотелось усилить сухопутное направление, а с другой – было боязно оголить ПДО с моря и воздуха.

А тем временем противник начал штурм Перекопа.

24 сентября на 156-ю дивизию генерала П.В. Черняева, оборонявшую Перекопский вал, обрушились три вражеские дивизии с танками, поддержанные авиацией и массированным артиллерийским огнем. Подтягивая свежие войска, противник особенно сильный нажим осуществлял на нашем левом фланге вдоль побережья Перекопского залива (Каркинитский залив Черного моря). Полки и батальоны 156 сд были вытянуты в одну ниточку по валу от Сивашского до Перекопского залива на 9 километров, и конечно, при всем известном всему миру героизме и стойкости советских воинов, они физически не смогли сдержать такую лавину войск. Противник, ценою больших потерь, вклинился в боевые порядки нашей дивизии.

На третий день штурма, пересилив десантные страхи – предупреждения и развединформацию об опасности десантов, о возможности высадки десантов в Крым, срочно начал выдвигать с далеких тылов к Перекопу части дивизий, назначенных в оперативную группу войск Батова. Но было уже поздно. Немецкие войска – сильный враг, с опытными и подготовленными военачальниками. Первый опыт борьбы с ними показал: отбить у них захваченное ими чрезвычайно тяжело и стоит больших жертв. Более мудро – так вести дело, чтобы немец не выбил тебя с хорошо оборудованного рубежа, с уставным заполнением траншей и позиций войсками. Если хотите знать – это азбука: легче удерживать, нежели потом отбивать.

28 сентября противник полностью овладел Перекопским валом и начал теснить на юг нашу 156-ю дивизию, воины которой продолжали, под командованием генерала Черняева, героически отбиваться в контрударах, не позволяя ему развить успех в наступлении. Все части оперативной группы войск Батова отходили на ишуньские позиции, слабо подготовленные в инженерном отношении для жесткой обороны. И тут произошло событие, заслуживающее остановиться на нем.

При отходе войск Батова к Ишуню и уже на ишуньских позициях заметно ослабел натиск противника, он не повел настойчивого наступления. И этому есть объяснение.

В конце сентября наши 9-я и 18-я армии Южного фронта из района Мелитополя (это к северо-востоку от Перекопа) повели против немецких войск 17-й армии и 1 – й танковой группы наступление на запад, угрожая этим тылу и флангу 11-й немецкой армии, наступавшей против наших войск на Перекопе. Тогда часть ее сил немецкое командование перенацелило против наших наступающих войск. Немец любит воевать большими силами, с превосходством в силах и огне. Раз уменьшились войска, хотя их оставалось немало – больше корпуса, нажим немецких войск на войска Батова заметно поуменьшился. Вот это и позволило нашим войскам организованнее отойти на юг и задержаться на ишуньских позициях у Пятиозерья, нуждавшихся в большом инженерном оборудовании. Когда наступление наших 9-й и 18-й армий в Таврии захлебнулось, войска 11-й немецкой армии вновь были усилены на Перекопе и повели штурм наших ишуньских позиций.

На сухопутной карте штаба флота, где я бывал ежедневно, на 18 октября, когда дивизии Приморской армии генерал-майора И.Е.Петрова, доставленные нами из Одессы на помощь крымской 51-й армии, только начинали выдвижение из Севастополя к Ишуню по железной дороге и на автотранспорте, – было показано, что войска противника наносят удары по нашим ишуньским позициям вдоль побережья Каркинитского залива – как и на Перекопском валу – по левому флангу войск Батова.

Далее, к 20 октября, противник сильно вклинился в оборону его войск и кое-где прорвал ее. Наши отчаянно дрались, поэтому только 23 октября противник прогрыз нашу оборону и начал просачиваться на степные просторы и, обтекая левый фланг группы войск Батова, нацелился на юг к Евпатории и Симферополю. Здесь, как и на Перекопском валу, опять отличилась своим мастерством и стойкостью героическая 156-я дивизия генерала Черняева. И с ней рядом 271-я, 172-я и 42-я дивизии полковников М.А. Титова, И.Г Торопцева (позже – И.А. Ласкин) и В.В. Глаголева. Они сражались с пятикратно превосходящим, по числу активных штыков, противником и понесли огромные потери. Все воины этих дивизий, от рядового до комдивов, заслуживают высокой похвалы. А сентябре и октябре они надолго задержали врага на Перекопском перешейке. И не их вина, что они не смогли сдержать противника на ишуньских позициях. Дрались они храбро и честно.

В эти критические дни, когда противник уже прорвал наши ишуньские позиции, нацелившись на юг и на юго-восток, и падение Крыма было предрешено, в руководстве обороной Крыма произошло неожиданное и серьезное изменение. В этом тогда порой искали спасение положения.

Заместитель наркома ВМФ вице-адмирал Г.И. Левченко, находившийся на юге в качестве представителя наркома ВМФ для координации действий Черноморского флота с Южным фронтом и 51-й армией и уже показавший себя умелым организатором при защите Одессы,

Очакова, Западной Таврии, Тендры, был назначен Ставкой командующим Войсками Крыма, с подчинением ему 51-й и Приморской армий и Черноморского флота. Его заместителем по сухопутным
Страница 12 из 24

войскам был назначен генерал П.И. Батов; но так как по директиве Ставки управление 51-й армии не расформировывалось, а командарм Ф.И. Кузнецов был отозван в Москву, то Батов, как его заместитель, стал командующим 51-й армией, оставаясь на севере Крыма, на своем КП.

Назначение вице-адмирала Г.И. Левченко – мера разумная, но запоздалая. Гордей Иванович, несмотря на его организаторский талант, общевойсковые знания, боевой опыт Одессы, Очакова, Таврии, личную отвагу и железную волю, совершенно не в силах был выправить дело, точнее, спасти катастрофическое положение, которое началось в сентябре на Перекопском валу, а этому в июле – августе предшествовала медлительность в инженерной обороне и выдвижении войск. Он получил от своих предшественников развалившийся фронт. Вот как правдиво написал Маршал Советского Союза Н.И. Крылов в своей книге «Огненный бастион» (с. 15): «Новому командующему в Крыму Гордею Ивановичу Левченко досталась в наследие обстановка, про которую даже спустя много лет, когда пишутся эти строки, хочется сказать: не позавидуешь!» Собственно говоря, Приморская армия тоже вместе с Левченко испила до дна горечь этого наследия.

Левченко вступил в командование Войсками Крыма 23 октября, когда наш фронт обороны на Ишуне был потрясен до основания, немец ступил ногой в Крым и там на севере боевыми действиями 51-й армии руководил Батов.

В этот же день за левым флангом 51-й армии, упиравшимся в морское побережье, на самом острие прорыва противника, закончилось сосредоточение войск трех – 25-й, 95-й и 2-й – дивизий Приморской армии. По приказу Левченко войска Приморской армии и левого фланга 51-й армии, под командованием генералов Батова и Петрова, нанесли контрудар по войскам противника, его продвижение было приостановлено, но он не был отброшен. Вечером Левченко телеграммой обратил внимание генералов Батова и Петрова на невыполнение задачи дня из-за отсутствия должной подготовки и напористости в действиях и приказал продолжать 25 октября наступление, возложив на генерала Батова ответственность за координацию действий обеих армий.

Наутро наши войска нанесли повторный контрудар по противнику и несколько продвинулись, но были остановлены. Обе стороны понесли большие потери. В ходе боев три левофланговые дивизии 51-й армии – 172-я стрелковая, 40-я и 42-я кавалерийские, которыми командовали И.А. Ласкин, Ф.Ф. Кодеров, В.В. Глаголев – сместились влево в полосу Приморской армии и влились в ее состав, оставшись в подчинении Петрова.

26 октября противник, введя в бой свежие дивизии и создав большое численное превосходство, в северном Крыму повел наступление по всему фронту от Черного моря до Азовского и начал теснить наши войска.

27 октября под натиском врага начался отход обеих наших армий: левофланговая Приморская, в составе шести дивизий – 25-я, 95-я, 172-я стрелковые, 2-я, 40-я, 42-я кавалерийские – общим направлением на юг, а правофланговая 51-я – в ее составе числились восемь сд и одна кд – отходила в общем направлении на юго-восток.

Войска противника вышли на крымские просторы. И теперь уже никто и ничто – ни даже Приморская, ни Петров, с его героизмом и умом, ни Левченко, с его большими данными – не могли их остановить. 18–20 октября он вклинился в нашу оборону у берега и начал прогрызать ишуньские позиции повсюду. А 23 октября, когда Левченко вступил в командование войсками, а Приморская подошла, но уже не к ишуньским позициям (с них наши войска были сбиты), а к району южнее их, даже южнее реки Чатырлык, – противник частью сил начал выходить на широкие оперативные просторы Крыма. На Г.И. Левченко, уже в день вступления в командование, пали все горести и беды, как результат ошибок, допущенных в июле – сентябре, в определении направления главного удара противника по Крыму, в инженерной подготовке Перекопских рубежей, в оперативном построении войск и нерешительном наращивании основных усилий на главном сухопутном, Перекопском направлении, обозначившемся еще в августе. В октябре пожинались горькие плоды крупных просчетов, допущенных в предыдущие месяцы.

Назначение моряка и бывалого сухопутного воина в прошлом и в настоящем, каким был Г.И. Левченко, командующим приморскими вооруженными силами на изолированном морем и осажденном с суши плацдарме, каким с начала сентября стал Крым, не может быть предметом дискуссии – решение Ставки мудрое и выбор удачен. Оно только оказалось совершенно запоздалым.

Крым так устроен, там такое средоточие всего флотского, он своей сушей и омываемыми водами лежит на таком ответственном сухопутно-морском операционном направлении – в сердце Кавказа, – что его надлежало оборонять всеми видами вооруженных сил, сведенными в единый кулак: армией, флотом и войсками ПВО; и обязательно – под началом моряка, сочетавшего в себе флотские и армейские знания и опыт. И Ставка к этому пришла, но с опозданием.

Крымский полуостров – это фактически главная база Черноморского флота (Ставка так и назвала его 30 сентября в своей директиве по эвакуации войск из Одессы на помощь Крыму). Здесь многочисленные пункты базирования основных сил корабельного флота, аэродромы флотской авиации с шестьюстами самолетов, береговая артиллерия по всему побережью от Каркинитского залива до Керченского пролива, сосредоточение основных флотских ремонтных предприятий и складов с вооружением, боезапасом, техникой и интендантским снабжением.

Поэтому: оборона Крыма – это кровное дело флота, а с учетом операционных путей к Кавказу, и армии. С самого начала, как только обозначился в середине августа отход армий Южного фронта к низовьям Днепра, руководство обороной Крыма, как приморского плацдарма и главной базы Черноморского флота, напрашивалось возложить на флотского военачальника, что в конце концов и сделали с опозданием, всю ответственность за оборону Крыма возложить на флот, с приданной ему армией, как было сделано в Одессе в середине августа. Тогда бы флот, чувствуя свою ответственность за Крым, повернул на Перекоп еще большие силы и средства, чем это делал по доброй воле и своей инициативе, просто помогал армии, видя ее бедственное положение. Ведь был хороший пример Одессы, когда флот, получив в подчинение Одессу, повернул к ней на сушу всю свою мощь, и она выстояла.

От Дуная и до Крыма, по всему Северному Причерноморью, флот своей морской пехотой, береговой и подвижной артиллерией, кораблями, авиацией стяжал славу завзятых пехотинцев, сражаясь на суше, и в одиночку – в Очакове, на Очаковских островах и на Кинбурнской косе, в Западной Таврии, на Тендре – и совместно с армией под Одессой. Уже с августа, будучи ответственным за Крым, флот мог бы сформировать и выставить на Перекопе, рядом с дивизиями, бригады морской пехоты, и не одну (будущее покажет, что флот мог это сделать). А главное – общее флотско-армейское командование обороной Крыма сразу рассталось бы с десантными опасениями, зная свои большие возможности на море, имея в своих руках сильный флот и истребительную авиацию против морских и воздушных десантов, и сосредоточило бы свое внимание и усилия на Перекопе. Это подтверждается вышеприведенной телеграммой наркома ВМФ Военсовету флота о помощи армии и мероприятиями Военсовета флота по оказанию
Страница 13 из 24

помощи Перекопу на ранней стадии подготовки Перекопа к боям, когда во главе обороны Крыма стоял сухопутный военачальник. Флот, в случае возложения на него ответственности за оборону Крыма, наравне с армией обрушил бы на врага у Перекопа всю свою огневую мощь и направил бы туда свои людские ресурсы – и намного большие, чем в Одессу, ибо тут речь шла о защите главной базы флота.

Есть все основания утверждать, что если бы по примеру Одессы и одновременно с ней, в середине августа, оборону Крымского приморского плацдарма подчинили флотскому военачальнику, в данном случае вице-адмиралу Гордею Ивановичу Левченко, с подчинением ему 51-й армии и флота, то общими усилиями армии, флота, флотской и армейской авиации мы отстояли бы Крым и заставили бы немцев также зазимовать у Перекопа, как и у Таганрога. Порукой тому – опыт длительной обороны Одессы и Севастополя, совместно с армией и флотом, при участии Г.И. Левченко, а также опыт первой обороны Севастополя, когда адмиралам Корнилову и Нахимову подчинялись армейские дивизии.

Гордей Иванович Левченко, прибыв в начале августа на Черноморский флот, а затем в Одессу, своим боевым спокойствием, отважными действиями, что в то время имело решающее значение, своей рассудительностью, умом, пониманием дела сразу завоевал симпатии армейских и флотских начальников, руководителей местных партийных и советских органов; всем этим, а также кипучей энергией и верой в нашу победу, он везде, где появлялся, и особенно в Одессе и Очакове, сплачивал воедино воинов армии, флота, пограничных войск, народного ополчения и поднимал их на защиту Родины, биться за каждую пядь советский земли – будь то Одесса, Очаков, Таврия, Очаковские острова или Тендра.

Гордей Иванович показал себя в глазах всех советских воинов Причерноморья, партийных и советских руководителей испытанным воином как на море, так и на суше. Ему было на что опереться – у него за спиной жизненный и военный опыт, Революция, Гражданская война, напряженные предвоенные годы на крупных военных постах. А начинал он воевать подростком. С 1913 года юнгой, а затем матросом Балтийского флота в Первую мировую войну на крейсерах. В Великую Октябрьскую революцию – участник штурма Зимнего дворца унтер-офицером отряда матросов с эсминца «Забияка». В Гражданскую войну – в боях на море и на суше. А потом – учеба, корабельный артиллерист, командир легендарного крейсера «Аврора», командир соединений кораблей. Начальник штаба флота, командующий Балтийским флотом и, наконец, заместитель наркома ВМФ. Был в постоянном взаимодействии с Красной Армией на играх и учениях. Флотоводец и знаток сухопутного дела. Невозможно было подыскать лучшую кандидатуру на пост командующего смешанного – армейского и флотского – объединения в данной ситуации, чтобы не позволить противнику разгромить наши войска, ворваться в Крым, захватить Севастополь, переправиться через Керченский пролив на Кавказ.

И Левченко, назначенный командующим войсками, когда уже нельзя было спасти Крым, предпринимает всё зависящее от него, сверхчеловеческие усилия, чтобы выполнить последующие задачи; не пустить врага в Севастополь и через Керченский пролив на Кавказ. В обстановке неразберихи, сопутствующей всякому отступлению под ударами, Левченко, в условиях непрерывного перемещения, вызванного натиском противника, на ходу, формирует аппарат управления и пытается организовать боевое управление войсками, подвижность которых, – при стремительном отходе, начавшемся на третий день его командования под ударами противника, – уже не поддавалась его контролю. И для характеристики тогдашнего положения приведу только одну оперсводку штаба войск Крыма: «Приморская армия в течение ночи на 28 октября собирала свои части и приводила их в порядок». Еще худшим было положение в 51-й армии, ввиду ее поспешного отхода и потери управления командующим этой армией Батовым: донесения от него почти не поступали. Да иначе и не могло быть, так как был потерян контакт командующего с войсками.

И несмотря на все невзгоды, неудачи и просчеты, врагу не удалось с ходу проскочить к Севастополю и захватить его или с ходу форсировать Керченский пролив.

Меня срочно вызвал к себе наштафлота Елисеев:

– Есть для вас боевое задание. 51-я и Приморская армии отходят от ишуньских позиций и Сиваша к югу и юго-востоку. Командующему и штабу флота неясно, кто прикрывает Симферопольско-Севастопольское направление. Флотские аэродромы в Крыму и базирование кораблей под угрозой, надо принимать решение по перебазированию кораблей и авиации, а без ясной обстановки на суше мне затруднительно выходить с предложениями комфлоту. Мне нужны последние данные по левофланговой Приморской армии и ее намерения, предполагает ли она отходить или, точнее, сможет ли она отойти к Севастополю для его обороны, – это очень заботит комфлота.

Вы имеете хороший одесский опыт совместных действий с этой армией, там все ваши старые знакомые, друзья, коллеги – наштарм генерал Шишенин, начоперотдела полковник Крылов. Комфлот назвал вашу фамилию и приказал послать к ним именно вас. Берите машину, она уже ждет вас, и сухопутные карты, даю вам на все про все 7 часов и чтобы у меня на столе была хоть немножко ясная картина по суше, какая бы горькая она ни была. Сперва в Симферополь к начальнику штаба Войск Крыма генерал-майору М.М. Иванову. Вот ему моя записка с просьбой нанести на наши карты сухопутную обстановку. Но вряд ли у него самого имеется полная обстановка, ибо мой недавний с ним разговор по телефону ВЧ не внес ясности.

Через полтора часа я был у Иванова. Он показал на карту с обстановкой более чем суточной давности. А на ней прерывистая с изгибами линия нахождения дивизий наших обеих армий, намного южнее ишуньских позиций и Сиваша (в срединной полосе крымских степей) и нечетко оконтуренное положение дивизий, с явно обозначенными разрывами между ними. Войска правофланговой 51-й армии, под командованием генерала Батова, отходят на юго-восток в направлении Феодосии и Керчи, точнее, должны по первым предначертаниям отходить на Акмонайские позиции, это северо-восточнее Феодосии (располагаются в самом узком месте между Азовским морем и Черным, где начинается Керченский полуостров, их длина менее 20 километров). Левофланговая Приморская армия Петрова должна бы прикрывать направление Симферополь – Севастополь, двигаясь на юг, но по карте видно, что ее левый фланг уже обошли с запада немецкие дивизии и устремились от Каркинитского залива к Евпатории и Саки. Они-то и начали отжимать Приморскую армию к востоку, угрожая перерезать ее пути отхода к Симферополю и Севастополю. Я подсчитал, что в составе войск Крыма, в обеих армиях, числится шестнадцать дивизий: стрелковых двенадцать, кавалерийских – четыре. Часть дивизий продолжали доукомплектовываться, а в других большой некомплект из-за потерь. В 51-й армии числилось девять дивизий (из них одна кд), а в Приморской армии – шесть дивизий (половина кавалерийских). Одна дивизия – 421-я – в резерве.

Я так понял, что у самого Иванова нет ясной картины о местонахождении дивизий обеих армий и их состоянии – он уже сутки не получает донесений от Батова и Петрова, так как они со своими штабами и
Страница 14 из 24

операторами в непрерывном перемещении в связи с отходом войск, и с ними подолгу прерывается связь.

С такими данными нечего и думать о возвращении в Севастополь и показываться на глаза строго взыскательному штабисту Елисееву. И я решил ехать искать КП Приморской армии. Поделился своим намерением с Ивановым. Он одобрил. И сказал, что в связи с угрозой захвата противником Симферополя штаб войск Крыма будет перемещаться на юго-восток, в сторону Алушты, но перед этим я должен доложить командующему адмиралу Левченко более точную обстановку и для этого рассылаю операторов-направленцев в обе армии, в том числе и на КП Приморской армии.

– Езжайте вместе, так будет надежнее. Кстати, как вы вооружены? Одним пистолетом и шофер безоружен? Это легкомыслие, так к передовой у нас не ездят, я прикажу вас довооружить и дать охрану. КП Приморской находился в Токульчаке, но должен был перемещаться ближе к Симферополю в Айбары или еще ближе – в Экибаш. Это все по дороге на север в направлении к Ишуни. Не задерживаю. Трогайте.

Из штаба к своей машине вышел оператор с автоматом и с ним два автоматчика с сумками, наполненными гранатами. Вот это да! Серьезный народ. А я-то думал, что с ветерком проскочу в Симферополь, в крайнем случае поблизости в штарм Приморской, и сразу назад. А сейчас, глядя на армейских товарищей, получается, что в пути в неизвестное, при отсутствии стабильного, сплошного фронта обороны, может случиться всякое непредвиденное, и придется отбиваться.

С завистью я смотрел на автоматы армейских штабистов: как они могли запастись таким богатством, есть ли автоматы в войсках? И вспомнил Одессу августовскую. Тогда у нас не хватало вообще всякого оружия для формируемых морских полков, не было его и на складах Одесского военного округа. Во всей Приморской армии числилось всего 600 автоматов. Я помню, при посещении формируемого 1-го морского полка отдал свой пистолет ТТ безоружному командиру роты капитану А.С. Ламзину; геройски сражался он за Одессу и был награжден орденом Ленина. Тогда мы забрали для полков все оружие из всех частей Одесской базы, опустошили все винтовочные пирамиды кораблей, береговых батарей и частей в пользу морской пехоты; для охраны и обороны штаба базы оставили семь винтовок – часовые, в нарушение Устава караульной службы, передавали друг другу оружие на посту. А с сентября с оружием в Одессе полегчало, мы сразу почувствовали, что наши оружейные заводы бойко заработали, и нам нарком ВМФ Кузнецов доставил самолетами все виды оружия, в том числе и автоматы, но мы все отправили на фронт, для штаба базы оставили один автомат и не знали, что с ним делать, то ли выдать для охраны штаба, то ли его охранять, настолько он был драгоценным для нас.

А сейчас армейский оператор, увидев наше жалкое вооружение – на двоих один пистолет, – распорядился доставить нам автомат с запасными дисками и в придачу гранаты, посадил ко мне автоматчика, и мы тронули на север, как на передовую.

Встречный командир посоветовал нам не ехать по Ишуньскому большаку, а взять восточнее и ехать по проселку, так как западнее и совсем недалеко обнаружено продвижение на юг разведки и передовых частей противника и они смогут свернуть на удобный большак. Это точно, немец любит воевать с удобствами, в продвижении норовит вывернуть на укатанную дорогу.

Мы последовали разумному совету предусмотрительного и доброго человека. Однако не выдержали и, повернув влево, заскочили в село Экибаш. Но в нем только тыловые обозы Приморской армии, продвигающиеся на юг. Нам посоветовали проследовать дальше на север к селу Айбары. И теперь мы, уже осмелев, не стали давать круг восточнее, опасаясь встречи с немцами, а рванули на предельных скоростях напрямую по большаку.

Через полчаса мы в селе Айбары. И какая удача! В одной из хат – сам командующий Приморской армии генерал-майор И.Е. Петров и с ним опергруппа во главе с начальником оперотдела штарма полковником Н.И. Крыловым; начштаба армии генерал-майор Г.Д. Шишенин в отступавших с боями частях на правом фланге армии приводит их в порядок, помогает им более организованно отходить; Петров в походной шинели и сейчас выезжает на левый, очень сейчас опасный фланг, укрепить там порядок, организовать отступление – ведь это самый сложный вид боевых действий пехоты.

Мне поначалу показалось, что мы давно не виделись с Петровым и Крыловым, а на самом деле расстались всего одиннадцать дней тому назад на Платоновском молу Одесского порта. Такое, видно, бывает с людьми, сроднившимися в тяжкой обстановке. Действительно, завершая эвакуацию Приморской армии, мы в 3.45 16 октября с командиром Одесской базы проводили их на катере-охотнике в Севастополь. Мы расстались, как боевые друзья. И хотя в обороне Одессы часто возникали сложности в согласовании совместных усилий на стыке суши и моря, между нами никогда не возникали конфликтные ситуации, разногласия мы разрешали к общему удовлетворению, но в интересах дела. Наша дружба была спаяна общими целями борьбы со злейшим врагом – фашизмом. И в будущем Маршал Советского Союза запишет в своих мемуарах «Огненный бастион» (с. 116): «В Одессе отношения со штабистами-моряками были как-то ближе и теплее – такие как здесь (в Севастополе) с Моргуновым и Кабалюком… и все, что целесообразно делать сообща, так и делаем». Спасибо Николаю Ивановичу за добрые, братские слова.

А сейчас Петров и Крылов очень озабочены, и их надо было уметь понять – их армия и сами они в кризисном положении. И несмотря на это, Иван Ефимович Петров, обладавший чудовищной выдержкой, занятый сложными боевыми делами, от которых, казалось, кругом идет голова, встретил меня радушно. И вот сколько я с ним ни общался – в Одессе, здесь, в крымских степях, а в будущем на Керченской переправе, – я никогда не испытывал с его стороны намерения показать свое преимущество и тем более превосходство, разницу в звании и служебном положении. И это-то при его далеко не простом, точнее, весьма сложном характере, с которым могли уживаться только такие, как Н.И. Крылов с его человеческими добродетелями. Петрову были чужды высокомерие, чванство, недоступность. Не в его характере нагромождать подобные несуразности, усложняющие жизнь и без того, особенно в войну, заполненную всякими злыднями, трудностями, неудачами, горестями, которых почему-то всегда оказывалось больше, чем радостей и веселья. Петров не увеличивал дистанцию между собой и людьми, а наоборот, с большим искусством сокращал ее всем своим обликом, существом, поведением, словом и тоном разговора. Вот он и сейчас верен себе:

– Здравствуй, Деревянко! Какими ветрами, какая великая нужда привела тебя сюда к нам в такой тяжкий час?

Я доложил о задании.

– Вы там, в Севастополе, наверно, клянете нас, армейцев, за неустойку. Конечно, я понимаю, у моряков могут возникнуть законные претензии к нам. Вы, моряки, так старательно и в целости доставили нашу армию из Одессы, а мы вроде бы не оправдали ваших надежд удержать Крым – вашу главную базу флота. Все это выглядит почти что так, но и не совсем так. Посмотри на карту, изучи, запиши и доложи там у себя, как бы из первоисточника. Наша армия уже ничем не могла помочь армии Батова, ее боевые порядки на ишуньских позициях к нашему
Страница 15 из 24

подходу 23 октября уже были смяты, и мы 24 октября вели встречные бои с противником, вырывавшимся на крымские просторы. У Ишуня и на реке Чатырлык не были оборудованы позиции. И, вообще, Ишунь намного труднее удержать, чем Перекопский вал. Там надо было лучше готовиться к боям. По общепринятым во всех армиях нормам оперативных плотностей там нужно было ожидать наступление одновременно трех дивизий противника в первом эшелоне. У нас против них была выставлена только одна дивизия, она и не выдержала натиска пятикратно превосходящего врага. А там напрашивалось выставить сразу три дивизии. Да и управлять боями на Перекопе надо было самому командарму, а не с помощью излишней инстанции, какой явилась должность командующего группой войск, она не справилась с грозными событиями на Перекопе. И КП командарма из Симферополя (за 120 км от фронта) надлежало перевести ближе к передовой, ибо в такой опасной ситуации надо быть ближе к войскам, как сейчас практикуется, чтобы оперативно влиять на быстрые изменения обстановки.

Видно, накипело на сердце у Петрова, и, будучи эмоциональным, нетерпимым к непорядкам, он не стеснялся в выражениях. Да и его критика справедливая, и его можно было понять. Петров рвался к Перекопу еще с Одессы, помочь 51-й армии устоять, думал, что здесь продержится до прихода Приморской армии, как приказывала Ставка своей директивой от 30 сентября. А теперь из-за неустойки крымских войск он со своей армией попал в опасное положение преследуемого врагом – тут не только будешь критиковать, но и зачертыхаешься в адрес соседа. Было за что крепко ругать. Ведь считай: Крым потерян.

Петров приказал Крылову нанести на мою карту схему боев Приморской армии у ишуньских позиций и положение дивизий сейчас, для информации командования флотом, а мне сказал, чтобы я доложил о его намерении отводить армию к Севастополю любыми путями, может, даже придется кружным, так как противник, охвативший сейчас наш левый фланг, может перехватить прямые пути. Отдал приказание Крылову готовить КП армии к переводу в Сарабуз и сообщил ему, что выезжает в 25-ю Чапаевскую дивизию, помочь ее командиру (своему преемнику) генерал-майору Т.К. Коломийцу оторваться от противника и в порядке отходить – ведь дивизия сейчас в самом отчаянном положении, ей грозит отсечение и окружение, на нее противник навалился с фронта, обошел слева и справа норовит тоже.

Вот в этом весь И.Е. Петров. Он не просто любил и стремился быть в войсках, а именно в тех частях и соединениях, которые попадали в кризисную ситуацию. И пусть Иван Ефимович грешил преувеличением своей незаменимости. Но он не отсиживался на КП в опасные моменты для его войск, а бросался на острие атак, постоянно рискуя жизнью. Ведь я видел в боях под Одессой машину-пикап Петрова, изрешеченную пулями и осколками от снарядов и мин. Стоя на подножке этой машины, комдив-25 генерал Петров разъезжал вдоль первых позиций, оценивая положение, отдавая приказания, воодушевлял воинов и показывая делом, как надо стоять насмерть. Возможно, он считал, что только его присутствие в войсках спасло положение, отвело опасность, грозившую гибелью его воинов. Пусть будет и это так. Но тут большая ставка – цена жизни. И он не задумываясь отдавал ее во имя победы Родины. Это величайшие добродетели военачальника, высоко ценимые всегда, и тем более в то страшное время, когда стоял вопрос: быть или не быть нашей Родине!

И что там говорить – время показало: где был генерал Иван Петров, там можно было иметь чуточку меньше войск, и устоять, победить. А это лучшая аттестация для каждого полководца.

Крылов нанес своей рукой на мою карту схему боев Приморской армии и присоединившихся к ней дивизий 51-й армии в районе ишуньских позиций 24–25 октября и приблизительное положение, шестичасовой давности, своих дивизий – 25, 95, 172-й стрелковых, 2, 40, 42-й кавалерийских, отходивших 26–27 октября под ударами противника на юг, в направлении Симферополя. О своем соседе справа – 51-й армии – у него не было данных, по вчерашним сведениям, она отходила на юго-восток к Керченскому полуострову, на Акмонайские позиции.

Мы распрощались с Н.И. Крыловым. И до встречи через десятки лет.

Уезжая, я отчетливо представлял отчаянное положение войск Приморской армии, но не думал, что события будут так стремительно развиваться. Завтра немцы будут в этом селе, на следующий день подступятся к Симферополю и в тот же день у приморского села Николаевка, что у реки Альма (южнее Евпатории), флотская 54-я батарея старшего лейтенанта И.И. Заики вступит в героический бой с врагом, чем положит начало Севастопольской эпопее.

Перебазирование флота на Кавказ

Без происшествий возвратился я в Севастополь и предстал перед Елисеевым с печальными известиями и данными. Он тут же увлек меня к комфлоту, для информации «из первоисточника». Я доложил сказанное Петровым, а остальное стало ясным по карте. Севернее Симферополя – только одна наша дивизия, и та отжималась к востоку, а другие дивизии уже сместились восточнее. Синие стрелы, обозначавшие вражеские войска, нацелились к Евпатории, Сакам, на юг между Саками и Симферополем, что уже угрожало и Симферополю, и шоссе Симферополь – Севастополь.

Очень похоже на то, что та армия, которая должна по всем законам военной науки, если уж и отходить, то только в направлении своего главного объекта обороны в Крыму – Главной базы флота Севастополя, подлежащего удержанию за нами, чего бы это ни стоило, не поспевает захватить шоссе, ведущее из Симферополя на юго-запад к Севастополю. Она не поспеет это сделать, так как находится в тяжелейшем положении: понесла большие потери, дивизии обескровлены пятисуточными боями, отходили разрозненными частями, я в этом убедился, находясь в селе Айбары, отходили под ударами, не имея возможности оторваться от противника, чтобы совершить марш-маневр к Севастопольскому шоссе, а противник, имея свободу действий, устремляется к этому шоссе своими механизированными частями. По карте было совершенно очевидно, что враг не пустит Приморскую армию к шоссе, ибо ему самому нужен не столько Симферополь, сколько Севастополь, Главная база Черноморского флота.

Севастополь оставался неприкрытым от врага с суши своими сухопутными войсками.

Флот поставлен в критическое положение. Наступал час принятия горестных решений – выводить корабельный флот из-под ударов авиации в кавказские порты, а для обороны Севастополя с суши форсировать завершение формирования батальонов морской пехоты, готовиться самим оборонять Севастополь, выдвинув флотские войска на оборонительные рубежи, которые предусмотрительно, под руководством Октябрьского и Моргунова, начиная с июля готовились людьми флота и населением, возглавляемыми флотскими инженерами В.Г. Парамоновым, И.В. Пановым, М.Г. Фокиным, Ф.Н. Усковым, И.А. Лебедем, И.В. Саенко, С.И. Кангуном.

Комфлот, рассматривая карту, заметно нервничал, критически оценивая деятельность руководителей крымских войск за неумелую оборону Крыма.

В конце встречи Октябрьский объявил мне, что Военсовет флота представил наркому ВМФ предложение о назначении меня начальником штаба Потийской военно-морской базы.

– Я знаю, что вы после Одессы вновь рветесь на передовую, об этом мне
Страница 16 из 24

говорил начальник отдела кадров Коновалов, и это назначение в Поти встретите без восторга. Поти для вас теперь далекий тыл. Да и взаимоотношения с тамошним командиром, на давнишней совместной службе, между вами были небезоблачными. Но так надо. Я хочу, чтобы вы поняли – так надо, этого требуют интересы дела, а эмоции и антипатии подавлять. Командир базы – береговой человек, и там нужен начштаба корабельной службы, так как туда скоро придет весь корабельный состав флота и на вас ляжет огромная ответственность по организации встречи, размещению и в дальнейшем по боевому обеспечению базирования надводных и подводных сил флота. Как только придет приказ наркома о вашем назначении, вам немедленно убыть в Поти. Желаю успехов на новой службе.

Прощаясь, я даже не мог себе представить и допустить мысль об одном решении, которое комфлот принял про себя.

Спустя несколько часов я узнал ошеломляющую новость: комфлот на эсминце «Бойкий» срочно отбыл в Поти для обсуждения вопросов базирования кораблей в портах базы, с человеком, компетентность которого в этих делах сам же ставил под сомнение,

Я думал: как же так, выдвигать меня на такой пост и даже не посоветоваться со мной на последней встрече по делам, за которые я вскоре, наравне с командиром, буду нести ответственность. Возможности кавказских портов я знал до мельчайших подробностей – где и какой изгиб причалов и какие условия стоянки в гаванях портов, так как, будучи артиллеристом и помощником командира эсминца, командиром корабля и начальником штаба бригады эсминцев, многократно посещал все порты и подолгу в них стоял, зарисовывал их и записывал все данные о них. Входил в эти порты и выходил во всякую погоду днем и ночью. Начштаба флота, я и командиры корабельных соединений на картах и планах, с лоциями в руках и по собственному опыту и записям могли дать комфлоту полную и исчерпывающую информацию и обосновать перед Военсоветом флота, без выезда на место, возможность, хотя и с большим трудом и изобретательностью, при большой скученности разместить хоть сегодня весь корабельный флот в портах Кавказа. И даже огромная сложность, связанная с вводом линкора в Потийский или Батумский порт, при наличии имеемых там буксиров, не вызывала у меня сомнений в благополучном исходе этого дела, безусловно при наличии тихой погоды. Этот вопрос тогда всех нас волновал, и в мирное время никто и не заикнулся бы о вводе линкора в Потийский порт, его бы осмеяли как неудачного шутника, но война на многое заставила нас изменить взгляды, а тут еще безвыходность положения, все это заставляло совершать сверхвозможное. В свете этого побуждения Октябрьского убыть для личной рекогносцировки на далекий Кавказ, за 400 миль, в такой грозный час для самого Севастополя – остались для меня и тогда, и теперь непостижимыми. И когда я стал его непосредственным подчиненным, наши отношения переросли в боевую дружбу, создалась атмосфера взаимной доверительности в беседах, а с моей стороны утвердилось понимание сложного характера этого выдающегося военачальника, я никогда не затрагивал, даже в непринужденных беседах, этой щекотливой для него темы. Я остерегался сделать ему больно.

При всем величайшем уважении к этой личности, не побоюсь сказать – преклонении перед его воинскими, партийными и общечеловеческими добродетелями, при всем том, чем я обязан ему в личном плане, за быстрое продвижение в войну по службе, вот при всем этом я обязан сказать честно правду: уход комфлота из Севастополя в далекие тыловые базы, даже по важнейшим делам флота, в угрожающей ситуации для Севастополя, надо признать неоправданным. Член Военсовета флота Н.М. Кулаков в своих воспоминаниях пишет по этому поводу: решение комфлота было в тот момент не лучшим образом действий[26 - Журнал «Звезда». 1981. № 6. С. 114.]. Но я должен тут же оговориться: за сухопутные дела в Крыму всю ответственность перед Ставкой несли адмирал Левченко и генералы Батов (назначенный Ставкой заместителем Левченко) и Петров; к тому же контр-адмирал Г.В. Жуков назначен заместителем командующего флотом по обороне Главной базы Севастополя с суши, то есть было кому заниматься защитой Севастополя, на комфлота навалились заботы о кораблях и авиации. У него также было желание лично самому проинструктировать командира Потийской базы, офицера не корабельной службы, как управиться с той массой кораблей, которые нахлынут в Поти и Батуми. Так что повод был, другое дело – обстоятельства, позволяли ли они покидать Главную базу, командиром которой по нашей устоявшейся структуре являлся командующий флотом. Но комфлот вправе по-своему оценивать обстоятельства.

Пройдет трое суток, враг подступится к Севастополю, и нарком ВМФ адмирал Кузнецов прикажет Октябрьскому немедленно возвратиться в Севастополь.

В день ухода комфлота меня разыскал начальник отдела кадров капитан 1-го ранга Г.А. Коновалов и сообщил мне, что нарком ВМФ подписал приказ о моем назначении начальником штаба Потийской военно-морской базы и что меня приглашает наштафлота.

Понимая, о чем будет идти речь, я прихватил с собой планы портов Кавказа. Елисеев сразу завел разговор о базировании линкора «Парижская коммуна». Я без колебаний заявил: только Поти. И показал на пассажирский причал порта. А о Батуми подумаем после. Иван Дмитриевич Елисеев меньше моего бывал в кавказских портах, и ему не доводилось водить корабли, но, как человек, быстро, на лету схватывающий суть любого сложного дела, согласился, а про Батуми сказал: иметь его про запас. Вошедший во время нашей беседы член Вовнсовета флота Кулаков добавил: конечно же этот вопрос надо обсудить с командующим эскадрой. Елисеев приказал мне сегодня же на крейсере «Красный Кавказ» убыть в Туапсе, а оттуда оказией в Поти, но до этого повидаться с командующим эскадрой контр-адмиралом Л.А. Владимирским и обсудить с ним вопрос базирования кораблей эскадры и особенно линкора в портах Потийской базы.

Лев Анатольевич Владимирский – бывший мой командир. Был его помощником, когда он командовал эсминцем «Петровский». И, можно сказать, съел с ним пуд соли. Высочайшего класса кораблеводитель, выучивший и воспитавший замечательную плеяду черноморских командиров надводных кораблей, в том числе и таких асов кораблевождения, как Зубков, Ерошенко, Марков, Зиновьев, Годлевский, Буряк, Борков, Козлов, Шегула, Шевченко, Леут, Горшенин, Валюх, Бобровников, Сухиашвили, Абрамов, Бакарджиев, Жуков, Жиров. На командирском мостике в походах, пожалуй, Владимирскому равных не было, если не считать моего другого командира – М.З. Москаленко (когда я был командиром сторожевого корабля и комдивом сторожевиков, он был комбригом эсминцев). Лев Анатольевич был бесстрашен в борьбе со стихией. Не признавал, не принимал во внимание никакой силы ударов волны, обращаться к нему с просьбой убавить ход, чтобы не ломать корабль и облегчить участь укачивающихся, было бесполезно. Сам промокший до нитки и наглотавшийся соленой воды, он обычно отвечал мне: отремонтируемся и отдохнем в базе, а сейчас всем оморячиваться, такая удачная погода не всегда выпадает, выдался случай для хорошей морской выучки, кто научится в жестоких штормах не бояться опрокидывающегося на тебя
Страница 17 из 24

темно-зеленого, многотонного вала волны, тот и в бою окажется сущей находкой. Вот и попробуй такому доказывать, слишком убедительны его доводы. Он был образованным моряком, знатоком оружия и тактики. Отлично знал морской театр и все черноморские порты.

Но вот сейчас, как раз на этом, мы с ним и не спелись. Владимирский был тем хорош, что вел беседы со всеми на равных, и даже позволял поспорить с ним – до принятия решения. Конечно, у него были свои слабости, например, по части твердости в руководстве, и в этом с Октябрьским они были противоположностями. Будучи деликатным в обхождении, он, когда не был согласен, не всегда был способен в открытую отвергнуть предлагаемое, а обещал: подумаю. Или отвечал междометиями. Сойдя с мостика, он подчас становился другим, чем был в борьбе со стихий. Нужно было обладать силой воли, чтобы быстро разрешить с ним какой-либо сложный вопрос, добиться у него принятия решения, крайне необходимого сейчас же по делу неотложной важности. Частенько такое решение надо было немедля реализовать, так как другой, кому не нравилось это решение, мог ему передоложить, и Лев Анатольевич, по доброте и мягкости своей, мог перерешить. А это недопустимо в любой сфере деятельности людей и дважды опасно в военном деле. Отменять можно и нужно только несуразности, но и то не вводить в систему, ибо это вносит неуверенность в работе. Бывало, что Лев Анатольевич передоверится докладчику молчаливым или нетвердым согласием, поддавшись авторитету докладывающего, когда требовались командирские глубокие раздумья, с проявлением твердой воли; особенно это важно в крупных оперативных делах. И это в будущем сыграет свою роковую роль. Но это в будущем.

Сейчас же по-прежнему все тот же умный и храбрый командир, по-юношески покручивая свой чуб, на мое предложение готовить линкор к базированию в Поти – и подтвердил это авторитетом наштафлота и что так будет докладываться и комфлоту – ответил: надо подумать. И вскользь помянул Батуми. Я мягко отклонил это, выложив все выгоды нашего предложения, и настоятельно рекомендовал Поти, а Батуми предложил считать запасным вариантом на будущее. К сожалению, на линкоре не было начальника штаба эскадры капитана 1 – го ранга В. А. Андреева и мы, как коллеги, не смогли совместно обсудить и доложить в Поти. Владимирский пригласил командира линкора капитана 1-го ранга Ф.И. Кравченко посоветоваться, но тот совершенно не был готов к этому, ибо не был ни в Поти, ни в Батуми и не знал их устройства. Да они ему, как линкоровцу, и ни к чему, при редких посещениях этих районов линкор отстаивался на якоре на рейдах и он прилично знал только Севастопольскую Северную бухту, где стоял на якорных бочках. Такова специфика службы на крупных кораблях в отличие от малых, командиры которых могли на ватмане нарисовать очертания берега всего моря и начертить по памяти схемы всех портов, – этому нас, молодых командиров, учили славные черноморские мореходы капитаны 1-го ранга Г.И. Левченко и М.З. Москаленко, когда они были командирами бригады эсминцев.

При расставании мне показалось, что я убедил Владимирского. Ближайшее будущее покажет, что это не так.

Из Туапсе в Поти я следовал на эсминце «Дзержинский», на котором пять лет назад был артиллеристом, это дало мне повод помечтать, а потом пройтись по кораблю, по боевым постам, побеседовать с комендорами, торпедистами, радистами, среди которых оказались старые знакомцы, спуститься в машинные и котельные отделения, а тут немало сверхсрочнослужащих, которых хорошо знаю, а еще я помню весь экипаж по Одессе, когда они в этом году приходили многократно защищать, громить своей артиллерией вражескую пехоту.

Кораблем командует мой бывший подчиненный капитан 3-го ранга П.И. Шевченко – отменный командир.

Сейчас эсминец конвоировал танкер «Эмба» (капитан Авдеенко), который буксировал в Поти большой плавдок. Этот док оказался большим приобретением для Потийской базы. Всю войну мы будем в нем ремонтировать поврежденные корабли, вплоть до крейсеров. Еще в Туапсе я предложил Шевченко собрать экипаж корабля, разъяснить, какой большой ценности объект предстоит охранять, и поставить каждой боевой части боевую задачу на поход. А я дополнил командира, пояснив матросам и командирам, что с самого начала войны им еще не приходилось конвоировать ничего более важного для всего флота, чем этот док. Командир П.И. Шевченко, комиссар И.С. Осадчий, экипаж корабля успешно выполнили задание и были отмечены похвалой командования базы.

Эсминец вошел и ошвартовался в Северной гавани Потийского порта на исходе ночи. Я подумал: дождаться подъема флага или идти сразу в штаб базы? В Одессе ночь как время для почивания не признавалась, отдыхали в паузах между боями, урывками и частенько за столом, положив голову на руки. И тут, мне сдается, должны быть ночные бдения, хотя бы части людей. К тому же посчитал неудобным прохлаждаться без дела на корабле и теперь уже, можно сказать, в своей базе. Скорее к работе. Не стал вызывать машину и пешком пошел в штаб, загоревшись тайным намерением заодно и проверить бдительность здешнего начальства, живут ли тут по законам военного времени: введен ли комендантский час, какова патрульная служба в городе?

И был приятно поражен, а заодно и проучен за задумки. На полпути меня остановил патруль и потребовал пароль – узнаю почерк генерала, и это похоже на одесские строгости. Так как пароля я не имел, то я предъявил удостоверение личности и служебное предписание. Но при всем уважении к подписи наштафлота и его печати начальник патруля, строго руководствуясь гарнизонной инструкцией, признавал только силу пароля и потому счел обязательным препроводить меня в военную комендатуру города. Куда я и тронулся с почетным эскортом. Но на нашем пути стоял штаб базы, а у его входа случайно оказался комендант гарнизона майор А.С. Ткачев, проверявший ночной порядок в гарнизоне, что меня совсем умилило. Приняв на свое попечение, Александр Сергеевич провел меня к оперативному дежурному базы, которым оказался капитан В.И. Горев, он меня и сопроводил к командиру базы. А Ткачеву я успел сказать, чтобы он отблагодарил патруль за бдительное несение службы.

В штабе базы стояла непривычная для меня тишина – все, находясь на казарменном положении, отдыхали в кабинетах. Не будем торопиться и осуждать. До этих дней, пока сюда не пришло сообщение о печальном исходе боев за Крым, все тут считали, что противник далеко на Перекопе, и законно причисляли себя к глубокому тылу, вдалеке от фронта. При такой ситуации можно согласиться, что на то она и ночь, чтобы спать.

И я подумал: пусть отдохнут, скоро на них навалятся перегрузки. И не потому, что прибыл беспокойный начштаба, а потому что война придвинулась ближе к Поти, она уже не на Перекопе, а у Керченского пролива, а от него сюда уже достанут вражеские самолеты. На днях к нам придет весь Черноморский флот, заполнит все наши порты, его надо будет прикрыть и обеспечить безопасность стоянки и плавания в операционной зоне базы.

Я представился командиру Потийской военно-морской базы генерал-майору береговой службы М.Ф. Куманину в его спальне. Он сразу оживился и взбодрился. Мы встретились как старые знакомцы по совместной довоенной
Страница 18 из 24

службе в Одессе – он был начштаба базы, а я его заместителем – начальником оперативного отделения штаба.

Интересна судьба этого человека. Человек дореволюционной закалки, сильный служака. В Первую империалистическую войну был командиром полевой батареи в армии. Видно, нашим кадровикам показалось достаточным, чтобы с должности помощника командира 22-й стрелковой дивизии назначить его на крупный пост коменданта укрепленного района в Советской Гавани Тихоокеанского флота, когда там при создании флота в начале 30-х годов была большая нужда в кадрах. Хотя для этого поста – командовать береговой артиллерией с ее сложными правилами ведения огня по морским целям и придаваемыми кораблями и для обеспечения базирования надводных и подводных сил – требовался человек с высшим образованием берегового или корабельного артиллериста и с большим морским опытом. Это был уникальный случай.

После двухгодичного перерыва в службе и полугодичных флотских курсов он после Одессы прибыл в Поти. А теперь сюда идет большой флот. Было от чего волноваться и растеряться, не имея большого опыта, который можно приобрести только при нормальном прохождении флотской службы, и тут требовалась постоянная, с большим тактом и прилежанием опора на коллективный разумный опыт работников штаба базы, с проявлением к ним уважительности и доброжелательности, без кавалерийских наскоков. А они скоро начнутся и будут нарастать по мере возрастания движения кораблей в нашу базу. И мне придется – плотно прикрыв двери командирского кабинета, предварительно приказав адъютанту никого к нам на впускать – поднимать нелицеприятный откровенный разговор и добиваться отмены тех волевых решений, которые были приняты без заслушивания штаба. И все будет становиться на свои места, как положено – по-флотски.

Я не помню случая, чтобы он как умный человек оставлял в силе свое приказание, которое, как говорят, не лезет ни в какие флотские ворота. Мне служить с ним было очень тяжело, мы с величайшем трудом, с частыми уступками с моей стороны, как младшего (конечно, не по принципиальным вопросам, не в ущерб делу). И все равно наши отношения были сложными. У меня и самого характерец, я вам доложу. Иногда я терял контроль над собой. Наши отношения в будущем настолько обострятся, что комфлот в интересах дела сочтет за благо, с разрешения наркома, разлучить нас, с назначением меня помощником наштафлота. Но это будет потом. А сейчас и в последующем я руководствовался святым воинским законом: воспитывай себя, побуждай себя считать приказы начальника непогрешимыми и неоспоримыми, но… с одним поправочным коэффициентом на особое место начальника любого штаба в военной иерархии, которое дает ему право по оперативным вопросам – за которые он несет равную с командиром ответственность – выдвигать свои предложения, отстаивать и добиваться их принятия, ибо они плод коллективного разума штаба, и, если требуется, вступать с командиром в творческий спор, пока не принято решение.

Во всех оперативных делах голос штаба должен звучать на полную, уверенно, с опорой на науку и грамотные расчеты. Если, конечно, этот голос хотят подавать, и если при этом есть мысли, и если есть гражданское мужество – не бояться потерять пост из-за расхождений с командиром. Если же не так, то начштаба может подвести своего командира своим поддакиванием ему, поддерживая ошибочность в целях поддержания добрых отношений, и этим погубить дело, которому вы оба клялись честно служить, становясь на многотрудную военную стезю.

Но подавать смелый голос, ходить к командиру на доклад и тем более выступать перед своим командиром и нижестоящими командирами с предложениями на бой надлежит во всеоружии, с картами, таблицами, схемами, с папками, полными всевозможных расчетов. И неплохо перед этим начальнику штаба пообщаться с командиром, устранить разночтения, чтобы на докладе предложений штаба и при принятии решения на бой, операцию в присутствии подчиненных командиров и своего штаба и политотдела все видели единство командира и начштаба, может, достигнутое за закрытыми дверями ценой длительных и мучительных творческих обсуждений сложных оперативных вопросов, связанных с жизнью многих тысяч воинов.

А сейчас, узнав от оперативного дежурного базы (ОД базы), что уже часть флотских сил начинает движение из Севастополя к нам, я счел нужным попросить командира немедленно обсудить наши дела. Памятуя наказ наштафлота Елисеева, я доложил его и мои соображения по размещению флота в базе и просил дать мне установку. Командир ответил, что все это во многом совпадает с указанием комфлота, который побывал здесь позавчера, но есть и расхождения, открытым остался вопрос о пункте базирования линкора. Командир приказал мне до исхода суток доложить предложения штаба с планом и схемами размещения кораблей в портах базы, а расквартирование тыла флота он берет на себя. Это последнее дало потом пищу корабельным острословам пустить шутку: у ворот порта проходит меридиан, к востоку – Куманин, а к западу – Деревянко. Что в некоторой степени отражало действительность. Хотя я должен быть объективным и сказать, что генерал должен понимать, что если он не станет немедленно более глубоко осваивать сложности на стыке суши и моря и глубоко вникать в вопросы базирования крупных сил флота, то быть ущербу делу, а ему в личном плане, неприятностям перед начальством. Понимая его затруднения, я как мог помогал ему освоить сложности флотских дел, да и сам он нет-нет да и попросит разъяснить ему иные морские замысловатости. Все мы шли ему навстречу в интересах дела.

Свою новую службу в базе я начал с внезапного подъема личного состава штаба и всех начальников служб базы, подчиненных начштаба. И через полчаса на общем сборе был зачитан приказ командира о моем вступлении в должность. Я ознакомил своих подчиненных с сухопутной обстановкой в Крыму, о действиях флота, и что отныне мы начинаем жить новой жизнью, полной тревоги и беспокойства за благополучное базирование флота в нашей базе, ибо в море – вражеские подлодки, а авиация противника – на крымских аэродромах, в 600 километрах, что позволяет немецким бомбардировщикам Ю-88 с подвешенными двумя бомбами по 250 килограммов достигать Поти. Это вызвало на лицах моих подчиненных оживление и озабоченность.

Дав указание о перестройке своей работы, отвечающей сложившейся обстановке и интересам флота, я уединился с работниками штаба и с вызванными командирами частей и работниками управления базы, которым надлежало отныне заниматься непосредственно флотскими делами. И прежде всего составить план надводных и подводных сил флота. Собрались люди, с которыми мне придется прослужить (полтора года) бурной боевой работы, на этом пути будет всякое: и удачи, и просчеты, и похвала, и порицание – все было, ничего не вычеркнешь. И все-таки больше было удач – достаточно сказать, что за время нашей совместной службы она не будет омрачена ущербом нашему делу, никаких потерь в силах и средствах, и это-то при такой бурной деятельности базы и флота. Это говорит об усердии и умении и работников штаба базы.

За план засели операторы капитан-лейтенанты Г.В. Хованский, И.А. Дышлевой, Б.В. Бурковский, Н.К.
Страница 19 из 24

Носов, майоры А.Д. Симоненко и М.И. Перебасов, флагманские специалисты капитаны 3-го ранга С.Е. Ануфриенко и Я.С. Гискин, капитаны С.С. Макаров и С.В. Смирнов, связисты майоры Г.М. Пясковский и В.Ф. Есипенко, гидрографы и военные лоцманы капитан-лейтенанты А.Ф. Александров, М.Б. Кравченко, Ф.И. Родионов, И.М. Письменный, Ф.Ф. Пеньков, командир охраны рейдов капитан-лейтенант И.А. Олейник, командир 57-го зенитного артдивизиона майор К.Н. Попов и командир 164-го артдивизиона береговой артиллерии майор А.П. Рожковский, прикрывавшие Потийский порт с воздуха и моря. Их работу над планом возглавил многоопытный и энергичный работник, мой заместитель, начальник оперативного отделения штаба базы, мой однокашник, капитан 3-го ранга И.В. Прохоров, он хорошо знал порты и условия базирования в них. Сообщив ему установки наштафлота, командира базы и мои, я занялся лично другим важным делом, которое я не мог кому-либо передоверить и которым придется заниматься не сегодня завтра: как ввести линкор в Потийский порт? Именно в Потийский. Так я твердо доложил командиру базы. С чем он согласился без обсуждений.

С тем я и направился в управление торгового морского порта – хозяина всех причалов. И вот тут я встретился с двумя очень интересными и нужными мне мореходами: капитаном порта Н.И. Мушбой и старшим лоцманом Л.И. Гацерелией, с которыми меня познакомил начальник порта К.В. Реквава.

Засекречиваться уже не было смысла – событие должно вот-вот наступить, и я сообщил им о необходимости вводить в Потийский порт линейный корабль. Они, не приступая к обсуждению, тут же вызвали капитана буксира «Партизан» В.Д. Букию. Он, представившись, тут же спросил данные линкора. Я ответил: водоизмещение 24 тысячи тонн, осадка 10 метров, ширина 29 метров, длина 195 метров. Букия аж крякнул: с такой громадой впервые сталкивается, чтобы избежать касания грунта днищем и бортом о бровку канала, желательно уменьшить осадку корабля метра на полтора. Зная возможности линкора, я гарантировал это – если понадобится, подадим на рейд топливные и водяные баржи и откатаем мазут, котельную и питьевую воду: уменьшим осадку до 8,5 метра. А капитана порта Мушбу смущала не только осадка и ширина, но и длина корабля – как он впишется при втягивании его с рейда вокруг головы мола на портовый канал и дальше от боковых ворот к пассажирскому причалу. Он не дал мне сразу ответа и просил дать время на раздумья и расчеты. Я с пониманием встретил такую осторожность и капитальный подход к делу большой важности. Николай Иванович Мушба настолько серьезно отнесся к заданию военного командования, что предложил вместе и сейчас же выйти на «Партизане» на внешний рейд для рекогносцировки и пройти, маневрируя, тем предполагаемым путем, которым будут двигаться линкор и буксиры. Это демонстрирование вызвало много сомнений в успехе дела, которое мы задумали, но и не лишало надежд. При обмене мнениями я старался, чтобы Мушба и Букия мыслили только одним: ввести линкор в гавань. Они продолжали, как и положено сынам Грузии, горячо между собой говорить, перейдя на грузинский язык, – я так подумал, что они не хотят тревожить мою душу своими сомнениями. И к этому я отнесся с пониманием, не подключался к разговору. Меня даже растрогала такая забота обо мне. Но они преувеличили тонкости моей души, я очень хотел быть втянутым в обсуждения, так как по складу характера склонен был всегда считать, что если уж дело касается моего участия в чем-то, то тут вода не освятится без меня.

По возвращении в управление порта Мушба подтвердил просьбу дать время на размышление, но сразу добавил: на буксировку линкора потребуется три буксира: два – тянуть, а один в конце подправляет направление. О! Это уже что-то значит для моей задумки. И я пообещал подать два буксира, один есть в Поти, а второй вызовем из Батуми.

Я попросил Мушбу освободить для боевых кораблей все причалы от портовых судов, поставив их к внешнему молу, и предупредил: быть готовыми к встрече линкора и других кораблей в ближайшие часы, давая этим понять, что ходу назад нет. И при нем позвонил ОД базы капитану 2-го ранга М.М. Резнику и приказал вызвать, и немедленно, из Батуми буксир «Стахановец», подтвердив, для Мушбы и Букин, серьезность моих намерений и неотвратимость ввода линкора в Потийский порт.

С капитаном порта Н.И. Мушбой и начальником службы базы инженер-майором А.В. Щербаковым осмотрели акваторию порта и состояние причалов. Щербакову было приказано немедленно обновить деревянные привальные брусья и настилы причалов. Анатолий Владимирович Щербаков, человек высокого долга, не нуждался в понуканиях: по тревоге поднял свои подразделения и приступил к работе по-фронтовому, круглосуточно, а через трое суток пригласит меня принять работу его инженерно-строительных воинов по обновлению причалов. Ничего не скажешь, отличная работа. Командиры и экипажи высоко оценят эту, одну из первых, заботу базы о кораблях. И командующий эскадрой лично отблагодарит Щербакова за усердие. Скоро мы лишимся такого старательного работника – он уйдет сражаться за Севастополь, до последнего часа, раненым попадет в плен, перенесет все ужасы немецко-фашистского плена, из которого будет многократно бежать, и только раз удачно. По возвращении на флот Анатолий Владимирович Щербаков будет удостоен очень высокой награды – ордена Красного Знамени. А вместо него к нам сразу назначен инженер Л.В. Зубарев – усердный и знающий офицер.

Начальник аварийно-спасательной службы базы (или, как поначалу называли, ЭПРОН) получил экстренное задание своими водолазами обследовать дно у всех причалов, и ими будет поднято много всяких подводных препятствий в виде брошенных и затопленных неряхами-моряками емкостей, тросов, бревен, металлических изделий, представлявших опасность для корпуса и винтов корабля.

Непорядок на акватории и на причалах был явным недосмотром начальника торгового порта, о чем ему и было указано на очередной встрече с командованием базы. А вообще, в дальнейшем мы были недовольны его дельностью, связанной с воинскими перевозками.

Представителю инженерного отдела флота при Потийской базе военинженеру 1-го ранга Н.И. Гвозду было поручено поправить и укрепить цементо-бетонные причалы, что и будет сделано за неделю.

Аналогичные меры были предприняты и в портах Батуми и Очамчира. В считанные дни Потийская база подготовится и встретит надводные корабли и подлодки надежной и удобной стоянкой, за которой последует аккуратное снабжение, политико-массовое обеспечение и боевое обеспечение стоянки и плавания кораблей.

Военно-морскому коменданту порта и его помощнику капитан-лейтенантам В.И. Розенгольцу и М.И. Приземному было приказано с сегодняшнего дня установить строгий режим охраны порта по военному времени, пресечь свободный доступ всем в порт и хождение по нему. И порядок в этом был наведен немедленно. Подобная мера была проведена и в Батуми.

Еще далеко не закончился день, а мой заместитель Прохоров доложил о готовности Плана базирования кораблей флота в Потийской военно-морской базе (ПВМБ).

Я попросил начальника политотдела базы полкового комиссара И.С. Кученко, начальника тыла базы подполковника ГС. Емельянова, начальника артиллерии базы С.И. Маркина зайти
Страница 20 из 24

ко мне ознакомиться с этим Планом, совместно обсудить его и определить меры по организации встречи кораблей, чтобы экипажи их чувствовали себя уютно, как в родней базе, следовало также уточнить организацию прикрытия кораблей от нападения с моря и воздуха, при стоянке в портах, обеспечения их всеми видами боевого и интендантского снабжения, а также культурно-массового обслуживания.

План базирования был одобрен с некоторыми уточнениями: необходимо усилить ПВО порта Очамчира двумя зенитными батареями; в Сухуми иметь зенитный артдивизион для прикрытия временной стоянки транспортов и кораблей; возбудить ходатайство перед высшим командованием о создании в Поти, как главном пункте базирования кораблей флота, нового формирования – базового района ПВО в составе зенитной артиллерии, истребительной авиации, подразделений аэростатов заграждения, прожекторных и задымления порта (по опыту Одессы); просить выделить для Поти радиолокационную станцию (РЛС) типа «Редут», для дальнего обнаружения самолетов противника.

Начальник артиллерии полковник Маркин подтвердил, что наличие береговых батарей обеспечат надежное отражение нападения вражеских кораблей артиллерией на наши порты и попытки противника высадить морской десант в районах портов.

Начальник тыла подполковник Емельянов доложил, что до окончания развертывания тыла флота его тыл обеспечит корабли флота всем необходимым; время покажет, что Григорий Степанович не бросает слов на ветер – он вообще усердно служил и позже будет выдвинут на пост одного из руководителей флотского тыла.

Начальник политотдела Кученко информировал, что для обслуживания матросов кораблей флота готовится базовый клуб, это рядом с портом, а для Дома офицеров имеется лучшее здание города. Несмотря на большие базовые заботы, видно было, что Иван Сидорович загорелся флотскими делами и ждет встречи с людьми флота с большим душевным подъемом.

Заглядывая вперед, скажу, что личный состав кораблей эскадры и подводных лодок после длительных изматывающих штормовых походов и боев при увольнении на берег встречал радушный прием в клубе и Доме офицеров, который обслуживал также и матросов. Кученко отменно наладил культурно-массовую и политическую работу с экипажами кораблей. Организовал лекции и доклады, с которыми выступали флотские и московские лекторы. Он также задействовал театр, ансамбль и художественную самодеятельность. Приезжавшие к нам начальник Главполитуправления ВМФ И.В. Рогов, член Военсовета флота Н.М. Кулаков и начальник политуправления флота П.Т. Бондаренко дали высокую оценку деятельности нашего политотдела.

А мы с Иваном Сидоровичем еще будем долго служить и вместе сражаться, когда я стану командовать передовой базой флота, а он будет начальником политотдела в звании полковника. С большим удовлетворением вспоминаю нашу с ним совместную службу и добрые наши взаимоотношения, переросшие в большую боевую дружбу, которые, не побоюсь этих эпитетов, могли бы стать эталоном во взаимоотношениях строевого, да еще с крутым и тяжелым характером, командира и политработника, о чем, кстати, и скажут нам приезжавшие с инспекцией московские и флотские политработники, что я высоко оценил, как лестную для меня похвалу моей деятельности, как единоначальника. Не подумайте, что между нами царил мир со взаимопрощением. Нет.

Как сейчас помню – Иван, довольно-таки не из ласковых воинов, приходил ко мне и, приказав моему порученцу никого не принимать, поплотнее поприкрыв двери моего кабинета, выговаривал мне по поводу какой-либо моей промашки или резкости, допущенной мной в горячности служебного рвения, и добавлял: лучше давай вместе порешим, чем кто-либо другой будет разбираться в наших делах. И все становилось на свои места. И когда Кученко (он потом мне расказывал) спрашивали работники политуправления флота: как это ты ухитряешься так ужиться и сработаться с таким сложным человеком, как Деревянко, от тебя ни одного донесения о недоразумениях? Он с достоинством, что сумел познать меня и влиять на меня, отвечал: надо уметь видеть принципиальность и усердие в работе человека.

Вот в этом был весь мой друг Иван Кученко, вскоре после войны безвременно ушедший из жизни. А бывало и такое, когда я ему выговаривал: как бы это так, товарищ начполитотдела, нам совместно поэнергичнее выправлять положение в дисциплине, усерднее помогать мне в укреплении порядка в базе, и мы еще дружнее брались за дело. Не было между нами размолвок по службе. Больше того, мы крепко сдружились и семьями, и с его обаятельной супругой Натальей Казимировной, большой общественной работницей. Ну, это все потом.

А вот сейчас Иван Сидорович удумал то, что мы, штабисты, упустили – послать группу работников штаба, политотдела и тыла в Очамчир, заботливо встретить прибывающие туда лодки. И мы тотчас это реализовали.

Закончив обсуждение Плана базирования и внеся в него дополнения, мы все направились на доклад к командиру базы, у которого находился и комиссар базы полковой комиссар В.И. Орлов. Совместно выработанный План был утвержден без поправок. Тогда же командир базы дал такую установку: до сформирования управлений ПВО и Охраны водного района (ОВР) управление кораблями и частями, осуществляющими прикрытие портов базы, то есть противолодочной, противоминной и противовоздушной обороной и корабельными дозорами базы осуществляет штаб базы непосредственно.

Только мы собрались уходить, вошел помначсвязи и подал командиру базы радиограмму наштафлота из Севастополя, прочитав которую, он воскликнул:

– Ну вот и начинается! К нам следует эскадра в составе линкора, крейсеров, эсминцев и бригады подводных лодок для базирования в наших портах. В свете этого приказываю перестроить всю деятельность базы в соответствии с нашим Планом. Главное сейчас – образцово встретить корабли и ввести их в гавани. За ввод линкора и крейсеров возлагаю персональную ответственность на начальника штаба базы, операцию по вводу линкора в Потийский порт лично возглавить вам, товарищ Деревянко.

Этой принципиальной установкой командир базы определил место и роль своего штаба в управлении корабельными делами и на будущее, что меня полностью устраивало. Любил я самостоятельность. Не терпел опеки и вмешательства, когда, получив приказ, приступал к его исполнению, считал допустимыми отныне только дельные советы ближайших своих помощников. А грешен – любил властность. Собственно говоря: почему грешен? Ведь властность – это атрибут администрирования, величайшая добродетель военного человека. Да и не только военного. Ленин, определяя качества руководителя, подчеркивал значение администраторских способностей его – без этого нечего и ожидать успехов. Даже на гражданской работе, и в политической, и в хозяйственной сфере, после коллективных обсуждений и принятия решений на каждого ложится персональная ответственность за выполнение их и своих функциональных обязанностей. И вот тут успех дела решают администраторские данные руководителя.

Администрировать – значит приказывать. Но всякое приказание должно подкрепляться большой личной организаторской работой отдающего приказание: всевозможными видами обеспечения и
Страница 21 из 24

заботой о людях в быту, обучении и воспитании. Только при этом можно ожидать наилучшего выполнения приказания. Употребление кем-либо слова «администрирование» как ругательного показывает политическое невежество этого человека, незнакомого с трудами Ленина и о Ленине, его личной практикой в руководстве Советским государством. Ту уймищу устных и письменных распоряжений, отдававшихся за день Лениным твердым и решительным тоном и стилем, сочетаемыми с величайшим ленинским тактом, о которых так много написали его соратники, и которые можно встретить в его сочинениях, еще никто не мог превзойти, ни по количеству, ни по содержанию. О ленинском администрировании в управлении государственными делами мы постоянно помнили и стремились хоть в малейшей степени ему подражать, чтобы наши дела выглядели в наилучшем виде.

Администрирование проявляется через властность, в лучшем понимании и смысле этого слова. Проявлять власть, тебе предоставленную: не лениться, не почесываться, не плыть по течению, а употреблять власть в полной мере в интересах народа и его побед. И помнить умную присказку, пришедшую к нам из глубины веков: никогда, со времен сотворения мира, кроткие поддакивающие, покорные, уступчивые, неповоротливые, непредприимчивые, работающие по подсказке с оглядкой, без гражданского мужества – не приносили в дом своему народу успехов и побед.

Все мои герои, как в первой книге, так и во второй, поданные в широком плане, это люди очень сложные, с душой высокого полета, в непрестанном поиске, с бурным характером, с большими человеческими, духовными страстями, но высоконравственные в исполнении своего воинского долга, который они не декларировали пустозвонством напыщенных ортодоксальных речей, а страстно исполняли свой гражданский долг до конца и порой ценою жизни. И пусть их жизненный и боевой путь был не всегда ровным, со взлетами и спадами, как у людей с дерзким полетом мысли, имеющих на все происходящее собственные взгляды, без подгонки к флюгеру соседней крыши; пусть они были несколько угловатыми, резко прямолинейными, часто горячими, не признающими компромиссов, реверансов и изящной словесности; но зато они никогда не были бездуховными, безыдейными и спокойными к судьбам Родины и делу партии и народу, которым беззаветно служили, отдавая свои жизни не задумываясь, когда этого требовали обстоятельства. Их героизм, устремленность, дерзость и благородный риск в поступках и бою – и рядовых, и командиров – всегда вдохновляли меня в моей боевой деятельности.

Вот и сейчас, получив такое категорическое приказание не просто руководить, а лично возглавить, я подумал: по сравнению с тем, что совершают наши воины сейчас в Крыму, под Севастополем – на суше, в море и воздухе, – в обстановке непрерывных и мощных ударов превосходящего нас в силах противника, мы здесь просто обязаны выложиться полностью, идти на любой расчетный риск и выполнять даже сверхвозможное.

И все-таки я не мог не подумать: если бы кто-нибудь до войны предложил ввести линкор в Потийский порт, его посчитали бы не в своем уме. Все, даже славные наши мореходы, заявили бы: это невозможно, ибо порт строился для захода транспортов гораздо меньших размеров, чем линкор, в два-три раза.

И сейчас, несмотря на то, что я уже несколько дней вынашивал эту необходимость и даже возможность, когда дело дошло до реализации этой задумки под мою персональную ответственность, до моего сознания дошла в полном объеме сложность этого предприятия, за которое я так горячо ратовал и всем внушал реальность его исполнения. Все, в том числе и такой отчаянный мореход, как Л.А. Владимирский, знавшие, что такое Потийский порт, какой туда вход, и что до войны мы входили в него только миноносцами, продолжали до последнего часа думать и считать: неизвестно, чем все это закончится.

Но долой эмоции и мнения даже авторитетов! Линкор должен быть в Потийской гавани, другого не дано, не оставаться же ему бесконечно в море, рискуя попасть под удары подлодок и самолетов, надо больше решимости. Для этого я должен всего себя мобилизовать – все свои способности и волю: это надо сделать. И сделать успешно. Хотя и с остаточным риском. Ну так на войне всегда много риска. Только его надо свести к минимуму расчетами и умением. А остаточный, но расчетный риск всегда был и будет во всяком новом малоизвестном деле.

Так как приход эскадры ожидался утром 2 ноября, приказываю своему заместителю Прохорову оповестить об этом корабли дозора, летчиков самолетов, разведчиков и береговые батареи; с рассветом произвести тральщиками разведтраление мин на внешнем рейде, которые противник может поставить скрытно в темное время подлодкой; выставить катера малые охотники за подлодками (МО) в противолодочный дозор на подходе к рейду; повысить готовность зенитных батарей, а с подходом линкора к рейду перевести их в боевую готовность номер один и вызвать истребители для прикрытия линкора.

Звоню капитану порта Мушбе и назначаю у него встречу с капитанами всех буксиров и с лоцманами, за которыми я послал своего порученца старшину 1 – й статьи Кронштадтского на своей машине, чтобы скорее их доставить в управление порта, куда и сам направился.

Все в полном сборе и в состоянии напряжения и ожидания чего-то необычного. Кроме Мушбы, Гацерелии и Букин здесь командир военного буксира «Красный Октябрь» старший лейтенант В.И. Голиков, капитан буксира «Стахановец» К.Ф. Каранадзе, командир Охраны рейдов И.А. Олейник, лоцманы Н.С. Хибиков, Л.Г. Чхартишвили, В.К. Удовиченко, Ю.М. Гогитидзе. Я объявил, что с утра будем вводить в гавань линейный корабль. У некоторых вытянулись лица от удивления. Да и все были озадачены необычной задачей. Я вынужден был повторить сказанное и добавил: так надо, повелевает обстановка. Но тут меня выручил Мушба. Он встал и торжественно, как отрезал, заявил: мы с Букией обсудили и пришли к выводу, что этими буксирами, с этими капитанами, можем дать гарантию на благополучный исход операции, при двух условиях, что осадка корабля будет уменьшена до 8,5 метров и чтобы командир линкора ни в коем случае не пытался помогать нам своими машинами, мы берем на себя ответственность и пусть полагается на нас полностью. Трудно меня растрогать, а тут я был готов расцеловать моих милых грузинов за такую смелость, за такой душевный порыв помочь нам, военным морякам. Смею утверждать: браться за ввод такого огромного корабля, в такой порт, да впервые, да еще и давать гарантии, нужно обладать и высоким мастерством и незаурядной храбростью.

Я спросил Мушбу:

– Какие можно ожидать неприятности, против которых не могут быть даны гарантии?

– Касание подводной частью линкора о бровку портового канала, но тремя буксирами мы сдернем его, – ответил Мушба.

– Не забывайте, что в этом случае мы можем подать баржи, откачать мазут и воду, этим уменьшить осадку корабля, и это поможет стягиванию его с бровки; и еще одно – корабль может путем перекачки жидких грузов с борта на борт раскачиваться и этим помочь буксирам стянуть его с бровки; имейте все это в виду.

Я сообщил, что ответственность за ввод линкора в порт возложена на меня и я назначаю капитана порта Мушбу начальником отряда буксиров, он будет командовать
Страница 22 из 24

маневрами всех буксиров. Мушба объявил, что линкор будем вводить кормой вперед, ведущим буксиром будет «Партизан», вторым тянущим – «Стахановец», а концевым с носа направляющим – «Красный Октябрь». Затем он провел подробный инструктаж и проигрыш на карте-плане порта. Тут все учились, и я в том числе, ведь я имел опыт буксировки корабля своим кораблем и только в море, а сейчас предстоит все намного сложнее. Конечно, Мушба и Букия сами впервые осваиваются с мыслью, как это они будут делать, это было видно по их спорам между собой на грузинском языке.

Я объявил, что буду находиться на головном буксире рядом с Мушбой и Букией, в связи с этим я попросил их подавать команды в машину и на руль и разговаривать между собой на русском языке, чтобы я оценивал, как и что делается; вмешиваться в их действия не буду, хватит на мостике одного начальника. Но я предупредил о своем положении – если что-то случится, то спрос будет не только с них, а в первую очередь с меня. Поднялся гвалт, все разом заговорили – и протестующим, и успокаивающим тоном: мы не допустим, чтобы что-либо произошло неприятное.

Далеко за полночь мы расходились отдохнуть и к рассвету изготовиться. Мы с Кронштадтским пошли в штаб пешком, надо, чтобы улеглись волнения. Встречные патрули, услышав от меня ночной пароль, следовали своим путем. Город спал под надежной охраной.

Зная из радиограммы, что эскадра подойдет к Поти к утру 2 ноября, я к рассвету уже был на наблюдательном мостике-вышке Охраны рейдов (рейдовый мостик ОХРа). Только взошло солнце, и на расстоянии 18 миль дальномером были обнаружены корабли эскадры. На фор-марсе (фок-мачта) – флаг командующего эскадрой. Я тотчас выслал буксиры на рейд. А сам на катере-охотнике вышел в море навстречу эскадре. Командиру МО приказываю швартоваться к борту линкора на ходу, так как большому кораблю не положено стопорить ход в море, чтобы не оказаться удобной мишенью для атаки вражеской подлодки.

Поднявшись по штормтрапу на борт линкора, я доложил командующему эскадрой контр-адмиралу Л.А. Владимирскому: готов тремя буксирами ввести линкор в гавань, для него подготовлен пассажирский причал.

Каково же было мое удивление, когда он ответил: я еще не принял решение, меня больше привлекает Батуми. Я с пониманием отнесся к намерению моего бывшего командира и наставника, он знал по себе сложные условия входа в Потийский порт. Будучи командиром эсминца «Петровский» – а я был его помощником, – он вводил и выводил из порта корабль, правда, в жестокий 10-балльный шторм. И все-таки это было на эсминце, да и тогда требовалось искусство, а сейчас – линкор! А если при вводе посадим на канале на мель линкор, да надолго? При угрозе-то нападения с моря и воздуха. Никого не погладят по головке, ни командира базы, ни меня, ни тем более его, как принявшего окончательное решение. В Батумский порт все же легче входить – нет длинного рейдового волнолома с подходным каналом, как в Поти, прямо с моря, с больших глубин подходишь к воротам порта, а дальше один поворот влево на 90 градусов к причалу. И его не зря туда тянуло. Но вот эта легкость входа, без защитного рейдового мола, ломающего волну при шторме, и таила большую угрозу. Корабль мог оказаться в ловушке. При западном ветре волна напрямую вкатывалась в порт, не защищенный волноломом, стремительно прижимала с ударом корабли к причалам, разрушались причалы, появлялись вмятины в бортах кораблей, затем волна, выходя из гавани, тянула за собой корабли, рвались швартовы, тросы, ломались палы на причалах, кнехты на кораблях (на них крепятся швартовы). Все повторялось с периодом до двух раз в минуту. Батумский тягун намного сильнее потийского и более разрушительный: если в Поти с ухищрениями можно отстояться, то в Батуми командиры, капитаны уже по опыту и лоции в начале шторма покидали гавань и выходили в море. Отштормившись несколько суток, возвращались. Но линкор, прихваченный внезапным штормом, не выведешь буксирами, и он разрушит причалы и повредит борта.

Я изложил Владимирскому свои соображения:

– Начинаются свирепые осенне-зимние шторма от запада, линкор может оказаться в ловушке, настоятельно рекомендую Поти.

– Подумаю, а сейчас проследую к Батуми, – было ответом.

Опять я пожалел, что отсутствовал начштаба эскадры В.А. Андреев – он остался в Севастополе во главе отряда кораблей артподдержки нашей морской пехоты, отбивавшей вражеские удары, – может, вдвоем мы склонили бы адмирала в пользу Поти, ведь все равно получится так, как предлагается сейчас.

На прощанье Лев Анатольевич в нескольких словах рассказал об обстановке под Севастополем. Войска противника 30 октября подошли к селу Николаевка, что стоит на побережье между Севастополем и Евпаторией, и рядом стоявшая там 54-я береговая батарея, под командованием старшего лейтенанта И.И. Заики, открыла огонь по врагу, обозначив этим начало обороны Севастополя. Флотские войска выдвинуты на передовой рубеж и прикрыли Севастополь, будучи поддержаны огнем береговой артиллерии и кораблей эскадры из отряда Андреева. Где находятся войска Приморской армии и ее командующий генерал Петров – неизвестно. Обороной Севастополя руководит Военный совет флота – Елисеев и Кулаков – и заместитель командующего флотом по обороне Главной базы контр-адмирал Жуков (имевший богатый опыт руководства успешной обороны Одессы), а непосредственно флотскими войсками командует комендант Береговой обороны Главной базы генерал-майор Моргунов. До ухода эскадры комфлот еще не возвратился с Кавказа. Противник начал бомбить Севастополь.

Позже мы узнаем, что авиация противника после ухода линкора обрушила массированный удар по месту стоянки линкора, где была оставлена маскировочная сеть, прикрывавшая корабль. В этом сказалась проницательность наштафлота Елисеева, он своевременно вывел линкор из-под удара.

Я ушел. А Владимирский повел эскадру в Батуми. Я тут же вслед направил туда все буксиры для ввода линкора в Батумский порт. Но эскадра встала на якорь на внешнем рейде Батуми. А для меня это пытка и постоянное беспокойство: не атакуют ли ее подлодки противника. И мне пришлось быстро организовать противолодочную оборону стоянки кораблей. Хорошо, что в Батуми грамотные старший морской начальник (старморнач) и его начштаба, из береговых артиллеристов, по моему приказанию они сноровисто выслали и умело расставили катера МО на подходах к рейду. И несмотря на это, сутки меня не покидали треволнения, пока эскадра не снялась и не вышла в направлении Поти. А я отозвал буксиры назад. На рассвете эскадра снова у нас. Тем временем подошли буксиры. И я, теперь уже с Мушбой, на мостике линкора. Владимирский заявил, что он согласен на ввод линкора в Потийский порт. Рядом – командир корабля. Я осведомился: какая осадка корабля? 8,8 метра. Очень хорошо. Оказывается, они экстренно уходили из Севастополя, не дозаправляясь. Я сообщил наше требование, чтобы командир не подрабатывал своими машинами во время буксировки, это только осложнит дело. Капитаны буксиров лучше справятся с безопасностью корабля.

Очень сложным был разворот корабля вокруг головы волнолома и выравнивание его на портовом канале, но это было настолько искусно сработано, что линкор точно оказался на
Страница 23 из 24

оси канала. Безусловно этому способствовала тихая погода. Разворот корабля в Северной гавани порта прошел гладко.

Линкор – у пассажирского причала. Все мы испытывали огромную радость от успеха дела, за которое так беспокоились.

Это была блестящая операция, и понять ее может только настоящий моряк, да еще знающий кавказские порты. Безусловно, героем дня был капитан буксира «Партизан» Варлам Джутуевич Букия. Фактически он, подавая гудком сигналы другим буксирам – как нужно действовать, какие совершать маневры, – сделал главное. Но и Мушба в сложные моменты подавал свой голос и Букин тут же исполнял. Я же, стоя рядом, слушал, смотрел и учился. Да и для них обоих, больших специалистов, это было великим испытанием в высший класс суперасов по буксировке. Букин не форсировал котел и машину, умышленно не разгонял линкор, ибо в случае неточности направления невозможно было бы этими буксирами погасить инерцию корабля, и он выскочил бы на бровку канала. Мы настолько медленно продвигались, что надо было не меньше минуты наблюдать береговые створы, чтобы убедиться, что мы не стоим на месте.

Виртуозность Варлама Джутуевича буквально покорила меня, и отныне мы с ним – друзья. Отлично сработала машинная команда буксира, которую возглавлял старший механик Иван Иванович Хорава. Вот уж когда надо было выровнять корабль, устремившегося к бровке, быстрее погасить инерцию, Хорава со своими машинистами выжимали из своих котла и машины такое, чего им не приходилось делать за всю свою жизнь, сетовал капитан среднего буксира «Стахановец» и его старший механик А. Гвасалия: он помогал «Партизану» тянуть за корму эту махину в 24 тысячи тонн и удерживать корабль на оси канала.

Командование эскадрой и линкора настолько расчувствовалось в связи с тем, что они наконец обрели себе пристанище, да еще так удачно, что в честь капитанов буксиров устроили банкет, на котором тамадой был старпом командира линкора капитан 2-го ранга М.З. Чинчарадзе. Я заприметил, что Михаил Захарович, как и положено настоящему грузинскому тамаде (ведущему застолье), произносил только тосты, а рюмочку, и то с сухим вином, только пригублял. И вообще непьющий. Как это чрезвычайно важно и крайне необходимо для корабельного человека – иметь в любую минуту трезвую, ясную голову, чтобы уметь управлять сложной и чувствительной техникой; да и потому что ты на пятачке, на виду у всего экипажа.

Я знал Чинчарадзе по училищу, как образцового курсанта, а потом по совместной службе на флоте, и отовсюду о нем шла хорошая слава. Он корабельный артиллерист с высшим образованием – мы, вслед друг за другом, закончили после высшего училища еще и высшие артиллерийские классы. Он, строгий требовательный офицер, как истинный моряк всей душой был предан морской службе и Корабельному уставу и потому любил строгий корабельный порядок, умело укрепляя дисциплину и организацию на корабле. Сущая находка для линкора – в сложившихся условиях на Михаиле Захаровиче многое держалось в жизни и деятельности этого могучего корабля. Чинчарадзе на флоте слыл лучшим старпомом, а уж за ним следовали старпомы крейсеров и эсминцев И.А. Чверткин, К.И. Агарков, Н.И. Масленников, Ф.В. Жиров, В.А. Пархоменко, Л.Г. Леут, И.И. Орловский, В.Г. Бакарджиев. Позже М.З. Чинчарадзе станет командиром крейсера, затем будет командовать военно-морской базой в звании контр-адмирала и вскоре возглавит тыл флота. Мне очень импонировал этот человек, как близкий по духу и взглядам на методы повышения боеспособности флота. Михаил Захарович Чинчарадзе был высокопорядочный и добродушный, но упаси вас бы рассердить его какой-нибудь недисциплинированной выходкой, нерадением, вульгарностью – засверкают молнии из-под нависших бровей, и вы потеряли его уважение к вам как к человеку!

Вслед за линкором в Потийский порт вошли лидер «Ташкент», которым командовал капитан 3-го ранга В.Н. Ерошенко, и три новых эсминца. Это все недавно сражавшиеся за Одессу корабли, и мне приходилось там ставить им боевые задачи. А теперь мы снова вместе, и мне придется много раз провожать их в огненный Севастополь, к Крыму, в Новороссийск и встречать израненными, чтобы, отремонтировав, снова в бой.

В этот же день мы ждали и крейсера. И я, уверовав в способности Мушбы и Букин, решил не стеснять их своим присутствием на мостике буксира. По моему приказанию они ввели в порт крейсера «Ворошилов» и «Красный Кавказ». «Ворошилов» подвергся в Новороссийске массированному удару вражеской авиации, и в его корму попали две бомбы. Это новейший крейсер с сильной системой живучести, созданной советской теорией кораблестроения, поэтому корабль и остался на плаву. Но повреждения были настолько серьезными, что только героическими усилиями аварийных подразделений, под непосредственным руководством командира крейсера капитана 3-го ранга Ф.С. Маркова, старпома, старшего инженер-механика и главного боцмана удалось спасти корабль. А здесь его уже поджидали буксиры «Партизан» и СП-Ю (капитан А.М. Оводовский).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/konstantin-illarionovich-derevyanko/na-trudnyh-dorogah-voyny-v-borbe-za-sevastopol-i-kavkaz-14654549/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Командующий Приморской армией генерал И.Е. Петров похвально отозвался о моряках базы в статье в Военно-историческом журнале № 7,1962 г.: «Личный состав Одесской военно-морской базы на посадке войск проявил величайшую организованность. Посадка проходила дружно, организованно».

2

Содержание плана «Барбаросса» и смысл «блицкрига» изложены в директивах Гитлера № 21 от 18 декабря 1940 г. и главнокомандующего сухопутными силами Браухича от 31 января 1941 г.

3

На военно-научной конференции в 1981 г. Маршал Советского Союза И.Х. Баграмян в докладе «Характер и особенности начального периода войны» говорил: «Начальный период войны закончился 10–20 июля 1941 года… Он продолжался до того момента, когда военное руководство обеих сторон осознало, что в запланированные сроки первоначальные стратегические цели недостижимы, и приняло конкретные меры по принципиальной корректировке своих дальнейших действий… В ходе начального периода войны ни одна из сторон не достигла первоначальных стратегических целей…» Военно-исторический журнал. 1981. № 10. С. 21, 27.

4

«Совершенно секретно!..» С. 241–243, 258.

5

Гитлер боялся наших пространств и требовал: «Нельзя допустить фронтального оттеснения русских», то есть отвода советских войск, надо их окружать и уничтожать сразу у границы. «Совершенно секретно!..» С. 158.

6

«Совершенно секретно!..» С. 134, 158.

7

Военно-исторический журнал. 1981. № 10. С. 23; История Второй мировой войны. Т. 4. Карта 2. С. 21. Из 190 дивизий противника у нашей границы на 21 июня 1941 г. – 37 дивизий принадлежали странам-сателлитам (Румынии, Венгрии, Финляндии). Из 153 немецких дивизий – пять было в Заполярье, семь – в 11 – й армии, развернутой в Румынии, 24 дивизии в
Страница 24 из 24

резерве сухопутного главнокомандования и находились далеко от линии фронта – в Польше, на Балканах, в Германии и выдвигались к фронту после начала войны в первых числах июля. Главные силы Германии – 117 дивизий – были развернуты между Балтикой и Карпатами: они наносили главный первый удар.

8

Только в некоторых армиях было частичное двухэшелонное оперативное построение дивизий (История Второй мировой войны. Т. 4. С. 22). Это только для решения тактических задач.

9

В.А. Анфилов пишет в книге «Провал блицкрига», 1974, с. 77: «Все сухопутные немецкие войска, выделенные для ведения войны с СССР, были развернуты в один стратегический эшелон. Более того, даже оперативное построение групп армий (“Север”, “Центр”, “Юг”) было одноэшелонным. В резерве главного командования сухопутных войск было 24 дивизии (на подходе к фронту), а командующие группами армий имели в резерве всего лишь по одной-две дивизии».

10

История Второй мировой войны. Т. 4. С. 21.

11

Согласно Сборнику материалов по составу войск Германии (издание Генштаба, выпуск 1, июнь – октябрь 1941 года) количество германских дивизий – в пределах указанных географических соизмерений – на советско-германском фронте увеличилось со 141 дивизии в июне – июле (сюда входят 117 дивизий вторжения в ночь на 22 июня плюс 24 дивизии резерва, подошедших в начале июля) до 150 дивизий в октябре. Здесь не берутся в расчет пять немецких дивизий в Заполярье и семь дивизий 11-й немецкой армии у Крыма (но подошли шесть дивизий Италии, Испании, Словакии).

12

Уже 8 августа Гальдер записал в дневник («Совершенно секретно!..» С. 289): «…войска (немецкие) измотаны… Верховное командование обладает крайне ограниченными средствами. Группы армий разобщены… В эти бои брошены наши последние силы… колосс Россия был недооценен нами… наши войска, страшно растянутые и разобщенные, все время подвергаются атакам противника. Противник же потому и имеет местами успехи, что наши войска ввиду растянутости на огромных пространствах вынуждены оставлять громадные разрывы во фронте…»

13

Сборник материалов по составу войск Германии (издание Генштаба, выпуск 2 и 3 за ноябрь 1942 года – февраль 1943 года).

14

«Совершенно секретно!..» С. 725.

15

Штеменко С.М. Генеральный штаб в годы войны. Книга вторая. С. 505–506.

16

История Второй мировой войны. Т. 4. С. 88.

17

Генерал армии П.И. Батов пишет в книге «Перекоп. 1941» (с. 10), что и в директиве Ставки, изданной в начале войны, была записана задача войскам Крыма: «вести оборону побережья и не допустить высадки морского и воздушного десантов».

18

Батов П.И. Перекоп. 1941. 1970. С. 28–31.

19

Центральный военно-морской архив (далее – ЦВМА). Фонд 72. Дело 813. Лист 45.

20

ЦВМА. Ф. 10. Д. 32969. Л. 7, 8.

21

ЦВМА. Ф. 10. Д. 32969. Л. 10–11.

22

ЦВМА. Ф. 72. Д. 767. Л. 163.

23

ЦВМА. Ф. 72. Д. 748. Л. 7.

24

Моргунов П.А. Героический Севастополь. С. 28.

25

ЦАМО. Ф. 407. Оп. 9837. Д. 2. Л. 104.

26

Журнал «Звезда». 1981. № 6. С. 114.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.