Режим чтения
Скачать книгу

Крепость королей. Проклятие читать онлайн - Оливер Пётч

Крепость королей. Проклятие

Оливер Пётч

Крепость королей #1

Древняя крепость Трифельс некогда была сердцем Германии. Здесь держали в плену Ричарда Львиное Сердце. Здесь, по преданию, спит вечным сном в подземелье император Фридрих Барбаросса. И здесь же сокрыта страшная тайна, способная изменить судьбу всей Европы…

Агнес фон Эрфенштайн, дочь наместника Трифельса, не совсем обычная девушка. В отличие от своих благородных сверстниц она любит скакать верхом по окрестностям, охотиться с соколом и читать старые книги. И вот в один из дней ее сокол вернулся с закрепленным на лапе золотым кольцом-печаткой. С этого момента Агнес начинают мучить странные сны об ужасной трагедии, разыгравшейся некогда в Трифельсе. Но на все ее расспросы о прошлом отец и местный священник лишь отмалчиваются, пряча глаза. Тем временем около крепости появляются подозрительные чужаки, настойчиво интересующиеся некоей тайной, связанной с Трифельсом…

Оливер Пётч

Крепость королей. Проклятие

Oliver P?tzsch

DIE BURG DER K?NIGE

© by Ullstein Buchverlage GmbH, Berlin.

Published in 2013 by List Verlag

© Прокуров Р. Н., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Посвящается Катрин, Никласу в который раз.

Вы – моя крепость, куда я без вас!

Кайзер Барбаросса,

Почтенный Фридерик,

Подземным правит миром,

Под чарами сокрыт.

Он не погиб, не сгинул,

Живой по нашем дне,

Под крепостью забылся

Он в беспробудном сне.

Величие империи

Забрал с собою вниз…

Однажды он вернется,

Когда настанет миг.

    Фридрих Рюккерт «Барбаросса»

Действующие лица

Крепость Трифельс

Филипп Свирепый фон Эрфенштайн – рыцарь и наместник крепости

Агнес фон Эрфенштайн – его дочь

Мартин фон Хайдельсхайм – казначей

Маргарета – камеристка

Матис – сын кузнеца

Ганс Виленбах – замковый кузнец

Марта Виленбах – его жена

Мари Виленбах – их маленькая дочь

Хедвиг – кухарка

Ульрих Райхарт – орудийный мастер

Стражники Гюнтер, Эберхарт и Себастьян

Радольф – конюший

Отец Тристан – замковый священник

Анвайлер

Бернвард Гесслер – наместник Анвайлера

Эльзбет Рехштайнер – знахарка

Дитхельм Зеебах – хозяин трактира «У зеленого древа»

Непомук Кистлер – кожевник

Мартин Лебрехт – канатчик

Петер Маркшильд – ткач

Конрад Шперлин – аптекарь

Йоханнес Лебнер – городской священник

Пастух-Йокель – предводитель местного крестьянского отряда

Замок Шарфенберг

Граф Фридрих фон Лёвенштайн-Шарфенек – владелец замка Шарфенберг

Людвиг фон Лёвенштайн-Шарфенек – его отец

Мельхиор фон Таннинген – бард

Прочие

Рупрехт фон Лоинген – герцогский управляющий замка Нойкастелль

Ганс фон Вертинген – рыцарь-разбойник из Рамбурга

Вейганд Хандт – настоятель монастыря Ойссерталь

Барнабас – торговец девушками

Самуэль, Марек, Сопляк – артисты и головорезы

Матушка Барбара – маркитантка и целительница

Агата – дочь трактирщика и пленница Барнабаса

Каспар – агент с неизвестной миссией

Исторические фигуры

Карл V – император Священной Римской империи германской нации

Меркурино Арборио ди Гаттинара – эрцканцлер Карла V

Франциск I – король Франции

Королева Клод – супруга Франциска I

Трухзес Георг фон Вальдбург-Цайль – главнокомандующий Швабской армии

Гёц фон Берлихинген – рыцарь-разбойник, предводитель Оденвальдского отряда

Флориан Гейер – рыцарь и главарь «Черного отряда»

Пролог

Дворец Вальядолида,

3 марта 1525 года от Рождества Христова, поздней ночью

Целый мир был сосредоточен в руках императора, но счастья ему это не принесло.

Длинные, с ухоженными ногтями пальцы коснулись полированной поверхности глобуса, на котором значились все земли, перешедшие под власть Карла V несколько лет назад. Пальцы скользили от Фландрии до Палермо, от бушующего Гибралтара до Вены на Дунае, от Любека у Северного моря до земель, называемых с недавних пор Америкой, откуда в Европу вереницами пузатых галер текло золото. Над империей Карла V никогда не заходило солнце.

Но теперь над этой империей нависла опасность.

Карл прищурил глаза и попытался отыскать на деревянном шаре крохотное местечко, размером не больше мушиного пятнышка. Глобус изготовили лучшие картографы современности, и обошелся он не в одну тысячу гульденов, – но поиски Карла успехом не увенчались. Император вздохнул и с силой крутанул шар. В полированной поверхности он увидел свое отражение. Каких-то пару дней назад Карлу исполнилось двадцать четыре года. Он был довольно худым, даже тощим, а его необычайная бледность особо ценилась среди дворян. Нижняя челюсть немного выдавалась вперед, что придавало ему несколько упрямый облик; глаза чуть выступали, как и у всех представителей его рода. Глобус все вращался, а император уже вернулся к разложенным на столе письмам.

В особенности к одному из них.

Всего несколько нацарапанных строк, но они способны повернуть время вспять. Внизу торопливой рукой был начертан рисунок – портрет бородатого человека. Засохшие капли крови по краю листка указывали на то, что письмо это досталось императору не по доброй воле владельца.

В дверь тихонько постучали, и Карл поднял взгляд. Одна из двух створок едва слышно приоткрылась, и в кабинет вошел маркиз Меркурино Арборио ди Гаттинара, эрцканцлер императора. В черной мантии и черном берете, он неизменно походил на воплощенного демона.

Немало людей при испанском дворе утверждали, что он таковым и являлся.

Гаттинара низко поклонился, хотя Карл знал, что такая покорность являла собой простой ритуал. Канцлеру было под шестьдесят, и на других должностях он успел послужить и отцу Карла, Филиппу, и деду Максимилиану. Последний скончался пять лет назад, и с тех пор Карл правил громаднейшей империей со времен своего тезки, Карла Великого.

– Ваше императорское величество, – произнес Гаттинара, не поднимая головы. – Хотели меня видеть?

– Вы сами знаете, почему я вызвал вас в столь поздний час, – ответил молодой император и поднял забрызганное кровью письмо: – Как такое могло произойти?

Только теперь канцлер поднял глаза, серые и холодные.

– Мы схватили его недалеко от французской границы. Он, к сожалению, был уже не жилец, и мы не смогли допросить его подробнее.

– Я не об этом. Я хочу знать, как он раздобыл эти сведения.

Канцлер пожал плечами.

– Французские агенты, они как крысы. Скроются в какой-нибудь дыре – и снова объявятся, уже в другом месте. Вероятно, случилась утечка из архивов. – Гаттинара улыбнулся. – Но спешу успокоить ваше величество, мы уже приступили к допросу возможных подозреваемых. Я лично ими руковожу, чтобы… извлечь максимальную пользу.

Карл вздрогнул. Он терпеть не мог, когда эрцканцлер разыгрывал из себя инквизитора. Но в одном ему следовало отдать должное: он подходил к делу основательно. И во время выборов императора после смерти Максимилиана канцлер позаботился о том, чтобы деньги Фуггеров[1 - 1 Фуггеры – крупнейший немецкий торгово-ростовщический дом. Играли важную роль в XV–XVII вв. в Западной и Центральной Европе, активно ссужали
Страница 2 из 26

деньгами Габсбургов, к династии которых принадлежал Карл V.] растеклись в нужных направлениях. В итоге германские курфюрсты выбрали властителем немецких земель не злейшего из его конкурентов, французского короля Франциска, а его, Карла.

– А если этот человек не единственный? – не унимался молодой император. – Письмо ведь могли переписать. И отправить сразу нескольких гонцов.

– Такую возможность исключать нельзя. Поэтому я бы счел необходимым закончить то, что уже начал ваш дед. Во благо империи, – добавил Гаттинара и снова поклонился.

– Во благо империи, – пробормотал Карл и после наконец кивнул. – Делайте, что до?лжно, Гаттинара. Я всецело полагаюсь на вас.

Эрцканцлер в последний раз низко поклонился и, словно толстый черный паук, отступил к выходу. Двери затворились, и император снова остался в одиночестве.

Он постоял некоторое время в раздумьях. Затем снова подошел к глобусу и поискал то крошечное местечко, откуда империи угрожала опасность.

Но не обнаружил ничего, кроме плотной штриховки, обозначающей густые леса.

С марта по июнь 1524 года

Глава 1

Квайхамбах близ Анвайлера, Васгау,

21 марта 1524 года от Рождества Христова

Палач накинул мальчишке петлю на шею. Парень был не старше Матиса. Его била дрожь, и по щекам, перемазанным грязью и соплями, катились крупные слезы. Время от времени он всхлипывал, но в целом, казалось, смирился со своей участью. На вид Матис дал бы ему шестнадцать, верхнюю губу его покрывал первый пушок. Мальчишка наверняка носил его с гордостью и пытался произвести впечатление на девушек. Но больше не свистеть ему девушкам вослед. Его короткая жизнь заканчивалась, не успев толком и начаться.

Двое мужчин рядом с мальчишкой были немного старше. Растрепанные, одетые в грязные и рваные рубахи и штаны, они бормотали беззвучно молитвы. Все трое стояли на лестницах, прислоненных к побитой дождями и непогодой деревянной балке. Виселица Квайхамбаха была сделана на совесть, уже не одно десятилетие здесь казнили преступников. А с казнями в последнее время зачастили. Уже который год холодную зиму сменяло засушливое лето, по окрестностям проносилась чума и прочие эпидемии. Голод и тяжкие поборы вынудили многих крестьян Пфальца уйти в леса, присоединиться к разбойникам или браконьерам. Вот и этих троих, на виселице, поймали за браконьерство. Теперь им полагалась предусмотренная за это кара.

Матис держался чуть в стороне от любопытной толпы, что собралась в это дождливое утро на казнь. Висельный холм располагался в четверти мили от селения, но достаточно близко к дороге на Анвайлер, чтобы путники могли его разглядеть. Вообще-то Матис собирался лишь передать управляющему Квайхамбаха подковы, выкованные отцом, кузнецом Трифельса. Но на обратном пути он завернул к висельному холму. Матис хотел было двинуться дальше – как-никак на сегодня его освободили от работы, и у него еще имелись кое-какие планы. Однако при виде такого количества людей, с напряженными, застывшими лицами стоявших под ледяным дождем в ожидании казни, любопытство пересилило. Поэтому он стоял здесь и разглядывал телегу, в которой приговоренных привезли к месту казни.

Между тем палач приставил к виселице лестницы и, точно телят на убой, втащил бедных грешников на балку, а там одному за другим надел петли на шеи. Когда дело было сделано, над толпой повисла глубокая тишина, нарушаемая лишь редкими всхлипами мальчишки.

В свои семнадцать лет Матис успел повидать уже не одну казнь. В основном это были разбойники или воры. Их колесовали или вешали, а люди хлопали и забрасывали дрожащих висельников гнилыми фруктами и овощами. Но сегодня все было по-другому. В воздухе повисло едва ли не звенящее напряжение.

Стояла уже середина марта, но с полей местами даже не сошел снег. Поеживаясь, Матис наблюдал, как толпа неохотно расступилась и к пригорку шагнул наместник Анвайлера Бернвард Гесслер. За ним следовал толстый священник, отец Йоханнес. Ни тот ни другой явно не горели желанием смотреть, как три висельника болтают ногами под ледяным весенним дождем. Матис решил, что оба они сидели в теплом трактире за кружечкой-другой подогретого пфальцского вина. Но, будучи герцогским управляющим, наместник был уполномочен вершить местное правосудие. И теперь ему следовало огласить приговор. Дождь под порывами ветра хлестал по лицу. С трудом придерживая берет из черного бархата, Гесслер прошагал сквозь непогоду и взобрался на пустующую теперь телегу.

– Жители Анвайлера! – обратился он к окружающим зычным, надменным голосом. – Эти трое уличены в браконьерстве! Это жалкие бродяги и разбойники, и они не заслуживают более права на жизнь. Пусть их смерть всем нам станет назиданием: гнев Господень ужасен, но справедлив!

– Тоже мне разбойник, – проворчал тощий крестьянин рядом с Матисом. – Я знаю беднягу, того, что справа. Это Йозеф Заммер из Госсерсвайлера. Вполне порядочный был работяга. Только хозяин не смог ему больше платить, вот и ушел он в леса… – Крестьянин сплюнул на землю. – А что нам еще лопать, когда урожай градом два раза подряд побило? Даже орехов буковых в лесу не осталось. Там пусто, как у моей жены в сундуке…

– И арендную плату снова повысили, – поддержал его второй крестьянин. – А святоши живут в свое удовольствие. Десятину-то они не забывают выколачивать. Смотрите вон, как наш батюшка зажирел!

Дородный отец Йоханнес с простым деревянным крестом в руках как раз подступил к виселице. Перед каждой из лестниц он останавливался и громким, монотонным голосом зачитывал короткую молитву на латыни. Но приговоренные лишь уставились в пустоту и, казалось, пребывали уже в ином мире. Только мальчишка по-прежнему жалобно всхлипывал. Он словно бы взывал к матери, но из толпы никто не отвечал.

– Властью, данной мне герцогом Цвайбрюкена, приказываю палачу воздать по заслугам этим преступникам! – пронесся над толпой голос Гесслера. – Они лишены права на жизнь!

Наместник переломил небольшой прутик, и палач, коренастый мужчина в широких солдатских штанах, льняной рубахе и с повязкой на глазу, выдернул лестницу из-под ног у первого приговоренного. Бедняга несколько раз дернулся, тело его закачалось из стороны в сторону, точно взбесившийся маятник, и по штанам растеклось мокрое пятно. Он еще слабо подергивался, а палач уже взялся за следующую лестницу. Забившись в петле, второй мужчина продолжил дикую пляску. Когда очередь дошла до мальчишки, по толпе пробежал ропот. Значит, не один Матис заметил, насколько юн был этот парень.

– Дитё! Вы же дитё вешаете! – завопил кто-то.

Матис оглянулся и увидел удрученную горем женщину. В юбку ей вцепились две маленькие, сопливые девочки, а в льняном свертке за спиной надрывался младенец. Вряд ли она была матерью мальчишки, но лицо ее раскраснелось от гнева и возмущения.

– Не может такое быть угодным Господу! – кричала женщина в ярости. – Не допустил бы Господь такого, будь он справедлив!

Заметив растущее беспокойство зрителей, палач замешкался. Наместник Гесслер вскинул руки и обратился к толпе.

– Он уже не ребенок, – проворчал
Страница 3 из 26

он властным голосом. – Он знал, на что идет. И теперь несет заслуженное наказание. Это более чем справедливо! Или кому-то хочется возразить?

Матис понимал, что наместник прав. Казнить, по немецким законам, можно было с четырнадцати лет. Если судьи сомневались в возрасте подсудимого, то прибегали к простой уловке: парню или девушке предлагали на выбор яблоко и монету. Если выбор падал на монету, обвиняемый признавался дееспособным. И его казнили.

Вразумления наместника ничуть не смутили людей вокруг Матиса. С недовольным ропотом они теснее обступили виселицу. Второй висельник еще слабо подергивался, первый уже затих и болтался на ветру. Мальчишка с петлей на шее трясся и таращился с лестницы на палача. А тот, в свою очередь, уставился на Гесслера. Время словно замерло на мгновение.

– Долой кровопийц! Долой герцога и его наместника! Довольно морить нас голодом, как скотину! – раздался вдруг очередной выкрик. – Смерть властителям!

Гесслер вздрогнул. Люди в толпе голосили и бесновались, кто-то отдельными выкриками славил трех браконьеров. Наместник неуверенно огляделся в попытке высмотреть крикуна, открыто призывавшего к восстанию.

– Кто это был? – возмущенный Гесслер перекричал шум. – Кому хватило наглости выступить против Господом избранного герцога и его служителей?

Но подстрекатель уже смешался с толпой. Однако Матис успел мельком его разглядеть. Это был горбатый Пастух-Йокель. Он пригнулся за спинами нескольких женщин, откуда и наблюдал за происходящим. Голос у него, как и всегда, был настойчивый и на удивление проникновенный. Матису показалось, что губы пастуха растянулись в едва заметной улыбке, но потом вид ему загородили несколько бранящихся крестьян.

– Довольно с нас проклятой десятины! – воззвал кто-то другой поблизости, тощий старик с палкой. – Епископ с герцогом жиреют, а вы вешаете тут детей, которые не знают, что им есть! До чего дожили!..

– Спокойно, люди! Успокойтесь! – приказал Гесслер и властно поднял руку. – Пока еще кто-нибудь не оказался на виселице. Кому хочется сплясать, пусть только скажет!.. – Он дал знак стражникам, стоявшим все это время за телегой, и они, грозно выставив пики, шагнули к толпе. – С теми же, кто спокойно отправится на работу, ничего не случится. На все воля Божья!

С разных сторон еще доносились проклятия и громкая ругань, но и они постепенно смолкали. Пик негодования миновал, страх и привычки, как это не раз бывало, взяли верх над гневом. Теперь в толпе лишь едва слышно перешептывались, так слабый ветерок шелестит над полями. Наместник расправил плечи и дал знак палачу:

– Ну, принимайся за дело. Пора уже с этим кончать.

Резким движением палач выдернул лестницу у мальчишки из-под ног. Парень бился и дергался; глаза его, словно крупные бусины, вышли из орбит. Но агония продлилась недолго. Спустя какую-то минуту конвульсии прекратились, и тощее тело обмякло. Мертвый и неподвижный, мальчик казался еще меньше и ранимее, чем при жизни.

По-прежнему недовольные люди начали расходиться. Они украдкой переговаривались, но после каждый отправился по своим делам. Матис тоже двинулся прочь. С него было довольно. Парень с грустью закинул на плечо пустой мешок и зашагал в сторону леса.

На сегодня он наметил еще кое-что.

* * *

– Давай же, Парцифаль! Хватай негодника!

Агнес проследила, как ее сокол, точно выпущенная стрела, ринулся на ворону. Старая, уже побывавшая в передрягах птица слишком далеко отлетела от стаи и стала легкой добычей для сокола. Птица в последний момент заметила маленького охотника и извернулась в воздухе, так что сокол пронесся мимо. Он прочертил в небе широкую дугу, набрал высоту и снова обрушился на ворону. В этот раз удар получился куда лучше. Словно ком из черных и бурых перьев, крови и плоти, птицы устремились к земле. Последний взмах крыльев – и ворона рухнула замертво среди обледенелых комьев глины. Сокол с торжествующим видом уселся на труп и принялся его общипывать.

– Молодец, Парцифаль! Держи награду!

С куриной голенью в руке Агнес подошла к соколу. Тот продолжал клевать, а маленькая такса по прозвищу Пьюк заливалась лаем и носилась вокруг птиц. Сокол не удостоил ее даже взглядом. Чуть помедлив, он вспорхнул и уселся на левую руку Агнес, защищенную перчаткой из толстой кожи. Один за другим довольный сокол принялся отщипывать кусочки мяса с куриной ножки. Но Агнес, не желая его перекармливать, вскоре спрятала окорочок обратно. В который раз уже она подивилась Парцифалю. Его горделивый взгляд и статный вид напоминали какого-нибудь мудрого правителя. Вот уже два года сокол был ее верным соратником, и временами Агнес мечтала, чтобы он и вправду оказался заколдованным принцем.

Пьюк между тем разогнал со вспаханного поля очередную стаю ворон, и сокол взмыл в воздух за новой добычей. Дождь к этому времени закончился, и ветер разогнал тучи. Так что Агнес могла наблюдать за полетом роскошной птицы.

– За работу, лентяй! – крикнула она хищнику вслед. – За каждую ворону получишь по куску сочного мяса, обещаю!

Наблюдая за соколом, как он взмывает все выше в небо, Агнес гадала, как с такой высоты выглядит земля. Гора Зонненберг – и на ней отцовская крепость, что вздымалась над каштанами, буками и дубами. Васгау, часть Пфальца, покрытая обширными лесами и бесчисленными холмами. Знаменитый Шпейерский собор за много миль отсюда, средоточие знакомого до сих пор мира. Как-то раз, еще ребенком, Агнес вместе с отцом довелось побывать в далеком городе, но воспоминания о той поездке давно померкли. Сколько она себя помнила, игровыми площадками ей служили бывшая имперская крепость Трифельс, расположенные у подножия городок Анвайлер, деревни Квайхамбах и Альберсвайлер и простиравшиеся вокруг леса. Наместник Трифельса, Филипп фон Эрфенштайн, не одобрял того, что его шестнадцатилетняя дочь шаталась по лесам, лугам и болотам. Но крепость зачастую казалась Агнес слишком сырой и мрачной. Поэтому все свободное время девушка вместе с соколом и собакой старалась проводить подальше от нее. Вот и теперь, под конец зимы, в долинах уже показались первые ростки, а в крепости стоял нестерпимый холод.

Сокол тем временем набрал нужную высоту и, словно молния, обрушился на стаю ворон. Птицы подняли крик и бросились в разные стороны. В этот раз Парцифаль никого не поймал. Почти у самой земли маленький хищник развернулся и снова взмыл в небо для новой атаки. Стая парила над пашнями, подобно черному облаку.

Бурый с белыми пятнами сокол достался Агнес от отца еще птенцом. За несколько долгих месяцев она выдрессировала его без посторонней помощи. Парцифаль был ее гордостью, и даже вечно недовольный отец вынужден был признать, что дочь постаралась на славу. Крестьяне Анвайлера еще на прошлой неделе попросили Филиппа фон Эрфенштайна, чтобы тот отправил дочь на городские поля, поохотиться с соколом на ворон. Коварные взгляды этих черных птиц напоминали Агнес заколдованных злодеев. В этом году они стали сущим бедствием – пожирали и без того скудные посевы и разгоняли жаворонков, зябликов и дроздов, зачастую служивших единственным
Страница 4 из 26

источником мяса для бедняков.

Парцифаль как раз сшибся с очередной вороной. Сплетенные в клубок, они неслись к вспаханной земле. Агнес побежала к ним, чтобы защитить любимого сокола от возможных налетов. Вороны – хитрые твари, нередко они всем скопом нападали на хищных птиц, чтобы расправиться с ними. Вот и теперь на Парцифаля грозно надвигалась черная стая. Агнес почувствовала, как в ней вскипает злость, словно в опасности оказался ее собственный ребенок. Она швырнула несколько камней, и птицы с криками отступили.

Агнес облегченно вздохнула и снова приманила сокола обклеванной куриной голенью. Мертвую ворону она решила оставить на поле в назидание другим. Сегодня это была уже седьмая по счету, убитая Парцифалем.

– Идем сюда, малыш. У меня тут есть кое-что повкуснее, уж поверь.

Сокол отвлекся от добычи и резко взмахнул крыльями. Но не успел он усесться на защищенную перчаткой руку, как долину сотряс оглушительный гром. Парцифаль развернулся и полетел к расположенному неподалеку лесу.

– Парцифаль, чтоб тебя, вернись! Что с тобой?

Агнес в недоумении задрала голову – уж не гроза ли надвигается. Но на небе, затянутом лишь серыми облаками, не было ни одной тучи. Да и не время еще для летней грозы, слишком рано. Так что же это за грохот такой? Неважно, что это было, – он напугал ее сокола. Да так, что велика была опасность никогда его больше не увидеть.

Вместе с заливающейся лаем таксой Агнес бросилась к отстоящему в сотне шагов лесу, в котором скрылся Парцифаль. При этом она оглядывалась по сторонам, стараясь отыскать источник шума. От городка Анвайлера их отделяли раскинувшиеся на полмили поля и огороды, на которых еще белел бесчисленными пятнами снег. И за ними высилась в свете восходящего солнца крепость на вершине горы, обрамленной, словно венцом, виноградниками и вспаханными полями.

Агнес задумалась. Быть может, пьяный орудийщик Ульрих Райхарт зарядил одну из трех уцелевших пушек? Но порох стоил немало. К тому же грохот донесся с противоположной стороны.

С той самой, куда улетел ее сокол.

– Парцифаль! Парцифаль!

Агнес бежала к темной, обрамленной кустами боярышника опушке. Сердце рвалось из груди. Только теперь ей вспомнилось еще кое-что, что могло стать причиной грохота. В последнее время все чаще расползались слухи о грабителях. Крепость Рамбург, одно из многих разбойничьих гнезд в Васгау, располагалась всего в нескольких милях. Неужели ее наместник, Ганс фон Вертинген, осмеливался устраивать грабежи так близко к отцовским владениям? До сих пор обедневший дворянин орудовал лишь на больших, объезженных трактах, да и то под покровом темноты. Но что, если голод, а вместе с ним и жажда убийства и наживы стали настолько сильны?

Возле опушки Агнес помедлила и снова оглянулась на городишко, за которым высилась крепость. Конечно, разумнее всего сейчас было бы вернуться в Трифельс и сообщить отцу о возможном нападении. Но в таком случае ей уже вряд ли удастся разыскать Парцифаля. Соколы, даже дрессированные, – пугливые существа. Велика была опасность, что птица навсегда затеряется в чаще.

Наконец Агнес собралась с духом и продолжила путь среди искривленных стволов дубового леса. Ее тут же окружил полумрак: густые ветви, на которых уже показались первые почки, едва пропускали солнечный свет. Осенью кожевники Анвайлера собирали на этом участке леса кору для дубления. Но в это время лес словно вымер. Лесорубы еще пару недель назад в поисках желудей и хвороста обобрали обледенелую землю, и лес точно вымели подчистую. Агнес рада была, что хоть Пьюк с ней остался. Хотя в случае нападения от маленькой таксы вряд ли стоило ждать большой помощи. Треск немногочисленных веток и сучьев под ногами напоминал хруст истлевших костей.

Агнес углублялась все дальше в лес. Бежать теперь не представлялось возможным: путь ей то и дело преграждали болотистые взгорки и заросли колючего боярышника. Агнес повезло, что на охоту вместо длинного бархатного платья, столь любимого отцом, она надела обычную кожаную куртку. Колючки давно разодрали бы дорогую материю. В светлых, вечно чуть взъерошенных волосах застряли репьи и мелкие веточки, колючки расцарапали веснушчатое лицо.

– Парцифаль? – позвала в очередной раз Агнес.

Но лишь несколько дроздов ответили ей сердитым чириканьем. Тишина леса, которая прежде так нравилась Агнес, показалась вдруг тягостной. Безмолвие словно накрыло ее плотным, удушающим покрывалом.

Внезапно справа донесся знакомый хриплый крик. Агнес облегченно вздохнула. Наверняка это клекотал Парцифаль! Молодые ловчие птицы часто так делали, когда выпрашивали корм. Иногда этот клекот мог порядком раздражать, но сегодня Агнес предпочла бы его даже звукам лютни. Теперь она различила и звон колокольчика, того самого, который привязывался к ноге сокола, чтобы хозяин мог его отыскать.

Агнес направилась в сторону, откуда доносились клекот и звон. Перед нею раскинулась поляна, и в косых лучах солнца взору ее предстали увитые плющом руины из песчаника – вероятно, останки сторожевой башни. Только теперь место показалось Агнес знакомым. Башен вроде этой было вокруг Трифельса немало. Когда-то эта область была сердцем германской империи, императоры и короли выстраивали здесь свои крепости. Теперь же о былом великолепии этих мест напоминало лишь несколько песен и такие вот поросшие мхом развалины. Агнес задумчиво остановилась, и по телу ее пробежала легкая дрожь. Над руинами клубился туман, и в воздухе стоял гнилостный запах. Девушка словно заглянула в давно минувшие времена. Времена, которые казались ей более близкими, чем настоящее. И все же были мертвы, как камни вокруг.

Неподалеку снова раздался соколиный клекот. Укрывшись за толстым дубом, Агнес обшарила взглядом поляну и наконец отыскала птицу на ветке искривленной ивы, укоренившейся в трещинах развалин. Агнес облегченно рассмеялась, и момент волшебства миновал.

– Так вот ты где, мой…

На поляне вдруг возник человек, и Агнес резко замолчала. По всей видимости, он скрывался за крупными валунами, а теперь, пригнувшись, выступил из-за них. В руках у него была какая-то тяжелая труба. Незнакомец с натужным вздохом положил ее на камень.

Агнес прижала ладонь ко рту, чтобы не вскрикнуть. Неужели это один из грабителей или рыцарей-разбойников, о которых она столько слышала? Но потом движения незнакомца показались ей до странности знакомыми. Агнес присмотрелась внимательнее – и узнала потертый кожаный жилет, золотистые волосы и тонко очерченное лицо.

Это лицо она узнала бы из тысячи других.

– Господи, Матис! Разве можно так пугать!

Агнес вышла на поляну, ее трясло от злости. А Пьюк тем временем радостно тявкал, носился вокруг юноши и лизал ему руки.

Матис был всего на год старше Агнес. Рослый и жилистый, он обладал мощным торсом и крепкими плечами, натренированными за тяжелой работой у наковальни.

– И как это я не подумала, что это ты устроил тот жуткий грохот!

Агнес покачала головой. Злость понемногу уступала место облегчению оттого, что это был никакой не разбойник. В конце концов она не сдержалась
Страница 5 из 26

и усмехнулась:

– Уж если завоняло где смолой и серой, то и сынок нашего кузнеца неподалеку, верно я говорю? – Агнес кивнула на трубу почти в человеческий рост, лежащую на камнях подле Матиса. – Тебе, видимо, мало того, что ты и моему, и своему отцу нервы мотаешь. Теперь тебе еще и моего сокола до смерти пугать вздумалось, а с ним и всех зверей в лесу… Стыдно должно быть!

Матис ухмыльнулся и смиренно поднял руки.

– Может, мне в крепости надо было порох жечь? Трифельс, конечно, та еще развалина, но не разносить же его за это в щебень.

– Это крепость моего отца, а никакая не развалина! Следите за словами, Матис Виленбах.

Голос Агнес прозвучал тихо и холодно, однако Матис ничуть не смутился. Он возвышался над подругой едва ли не на голову, и ее нападки отскакивали от него, как от стены.

– О, простите, ваше превосходительство! – Матис низко поклонился. – Я и забыл, что разговариваю с дочерью почтенного наместника… Достоин ли я вообще находиться рядом с вами, сударыня? Или вам претят разговоры с простым безродным вассалом?

Матис напустил на себя глупый вид, как если бы перед Агнес стоял один из тех немногочисленных крестьян, еще остававшихся во владении Эрфенштайнов. Но затем по лицу его пробежала тень.

– Что такое? – спросила Агнес.

Матис набрал побольше воздуха в грудь и тихим голосом ответил:

– Я сегодня в Квайхамбахе был. Там трех браконьеров повесили. Один был не старше меня… – Он яростно мотнул головой. – Становится все хуже, Агнес! Люди перебиваются с озимых на мякину, а когда нужда гонит в лес на охоту, то их ждет петля… Что, кстати, твой отец на все это говорит?

– Не мой отец писал законы, Матис.

– Да, он только охотится вволю, а других за это на виселицу отправляют.

– Господи боже мой, Матис! – Агнес гневно сверкнула глазами. – Ты и сам прекрасно знаешь, что отец на все это сквозь пальцы смотрит, когда в лес выезжает. А уж что творится в лесах Анвайлера, тут он не властен! Так что, будь добр, не вмешивай сюда моего отца и прекрати без конца порицать его.

– Ладно-ладно! – Матис пожал плечами: – Мне, наверное, и не следовало такие разговоры с дочерью наместника заводить…

– Тебе вообще не следует такие разговоры заводить!

На какое-то время воцарилось молчание. Агнес, скрестив руки на груди, упрямо смотрела перед собой. Но злость ее постепенно улеглась. Девушка слишком давно знала Матиса, чтобы подолгу сердиться на него за такие высказывания, но и наговаривать на отца не могла ему позволить. Еще совсем недавно они играли в прятки или догонялки в подвалах крепости и только с прошлой осени стали видеться заметно реже. Агнес возилась с соколом и долгими зимними вечерами просиживала в библиотеке Трифельса. А Матис все больше времени проводил с людьми, которые проповедовали свободу и равенство. При этом, как считала Агнес, он заходил слишком уж далеко, хотя некоторые из требований крестьян были ей вполне понятны. Но ни она, ни ее отец не в силах были изменить существующий порядок. На это была способна только высшая знать: курфюрсты, епископы и, конечно же, император.

– Что… что ты тут вообще делаешь? – спросила Агнес более миролюбиво.

– Я как раз испытывал новый сорт пороха, – торжественно начал Матис, словно никакого раздора между ними не происходило. – Семь частей селитры вместо шести, к ним еще пять частей серы, да еще уголь из молодой лещины. – Он запустил руку в мешочек, лежащий под ногами, и стал пересыпать между пальцами черно-серую массу. – К тому же в этот раз я сделал порох особенно зернистым – так он лучше загорается и образует меньше комков.

Агнес закатила глаза. Матис грезил огнестрельным оружием, хотя она никогда не понимала, что он находил такого в этих грохочущих кованых трубах.

– Как-нибудь взлетишь ты со всей этой чертовщиной на воздух! – сказала она с упреком. – Вот честно, не понимаю, что такого чудесного в этом грохоте и вони. Это… это же просто не по-рыцарски! Да, именно так!

Матис улыбнулся:

– Это тебе отец так сказал, верно?

– Да хоть бы и так! В любом случае ему вряд ли понравится, что ты стащил аркебузу у него из арсенала, – Агнес кивнула на железный ствол, который до сих пор слабо дымился на камнях. – Оттуда ведь ты взял орудие, можешь не скрывать!

Матис пожал плечами, снова наклонился к самопалу и принялся осторожно засыпать в него порох. Деревянным шомполом затолкал крошечные зернышки до самого дна и наконец вложил в ствол свинцовую пулю величиною с грецкий орех. С одного конца у орудия имелся крюк. Матис вставил его в трещину между двумя камнями, чтобы при выстреле аркебузу не отбросило отдачей. Нечто подобное Агнес уже видела, когда наблюдала за солдатами отца. Только они вставляли крючья в предназначенные для этого проушины на зубьях крепостных стен. Эти гаковницы, или аркебузы, как их называли французы, давно устарели. Однако новое вооружение стоило денег, и в Трифельсе про него едва ли кто слышал. По этому поводу Матис шутил с особенным удовольствием.

– Старина Ульрих даже не заметил, что я позаимствовал у него аркебузу, – бормотал он, насыпая порох на подложку. – До того напился, что я просто стянул у него из сумки ключ от арсенала. Спрятал ее тут пару дней назад… А сегодня доделал наконец порох.

– Ты с ума сошел? – Агнес изумленно покачала головой. – Матис, это воровство! Ты хоть представляешь, что сделает с тобой отец, если узнает?

– Черт возьми, он и не узнает ничего, если ты болтать не станешь! Да и что твоему отцу делать с этими ржавыми аркебузами? Может, на турок страху нагнать? – Матис закончил заряжать, достал из кармана фитиль и вставил в специальную скобу. – Наместнику радоваться бы, что я занимаюсь всем этим! Если в ближайшее время на стенах не установить пару фальконетов, то возможных противников с тем же успехом можно будет капустой забрасывать.

Агнес вздохнула:

– Ты не хуже меня знаешь, что у нас нет денег на подобные штуки. Да и не пойму я, кому на нас тут нападать. Уж точно не туркам.

– Может, и не туркам, а…

Маленький Пьюк вдруг зарычал, и Матис замолчал на полуслове. Такса обнажила зубы и, вздыбив шерсть, уставилась на противоположный край поляны. Агнес обернулась и почувствовала, как по спине побежали мурашки. Звуки, которые до них доносились, не предвещали ничего хорошего. Фырканье лошадей, бряцанье оружия и тихие, приглушенные голоса нескольких мужчин…

В следующий миг из зарослей боярышника показалось четыре всадника. Одеты они были в рваные штаны и грязные кожаные куртки, у седел болтались охотничьи ножи и небольшие арбалеты. Один из них, настоящий гигант, был, вдовесок ко всему, облачен в устарелый нагрудник и сферический шлем. На поясе у него висел громадный меч, а на длинной веревке здоровяк вел черного дога размером с теленка. Собака злобно зарычала на юных друзей.

– Смотри-ка, кто тут у нас? – проворчал всадник в доспехе. Собака, свесив язык и выпучив глаза, рвалась с поводка. – Ищем мы, значит, что же так грохнуло, а отыскали двух маленьких пердунишек…

Остальные трое расхохотались, но их предполагаемый главарь властно поднял руку и заставил их
Страница 6 из 26

замолчать. Гигант недоверчиво оглядел поляну, после чего повернулся к Агнес:

– Вы одни здесь?

Девушка молча кивнула. Врать не имело смысла. Она никогда не видела его прежде, но по описанию поняла, что гигант перед нею, вероятно, и был Гансом фон Вертингеном. В мирные времена двуручные мечи носить разрешалось лишь рыцарям, пусть некоторые из них и опускались до грабежей и убийств. Кроме того, громадная собака Вертингена пользовалась дурной славой далеко за пределами Анвайлера. Поговаривали, что зверюга была натаскана на людей и загрызла не одного ребенка. Агнес не хотелось проверять правдивость слухов – при любом раскладе эта громадина внушала ужас.

– Вы что, оглохли от грохота? – прорычал Ганс фон Вертинген. – Отвечайте! Что вы тут потеряли?

– Мы… мы простые кожевники из Анвайлера, ищем молодые дубы, – неуверенно ответила Агнес и уставилась себе под ноги. – Нам нужна свежая кора для дубильных ям. Простите, если помешали вашей охоте, почтенный господин.

Матис смерил Агнес озадаченным взглядом, но потом включился в игру. Он, очевидно, и сам догадался, что случилось бы, узнай фон Вертинген, кто стоял перед ним на самом деле. Будучи дочерью дворянина, Агнес стала бы идеальной заложницей – для обедневшего рыцаря это излюбленное средство уладить проблемы с деньгами.

– Да, а эта вот штуковина? – фон Вертинген насмешливо указал на лежащую на земле аркебузу. – Вы ею, видимо, кору обдираете?

– Мы нашли ее тут, благородный господин, – ответил Матис и состроил глуповатую мину. – Она старая и ржавая, мы и сами не знаем, что это. Но, может, она для чего-нибудь еще сгодится?

– Так-так, не знаете, значит…

Ганс фон Вертинген окинул их недоверчивым взглядом. Когда взгляд его упал на кожаную перчатку Агнес, по лицу его пролегла тень подозрения. Девушка вздрогнула и мигом пожалела, что вовремя не стянула перчатку. Но теперь было слишком поздно.

– Ну конечно! – воскликнул рыцарь и указал на Агнес: – Я тебя знаю! Слыхал про тебя. Светлые волосы, веснушки, одета, как парень… Ты та полоумная девка с соколом, а твой отец – наместник Трифельса, верно? – Он с ухмылкой оглянулся на своих людей. – Девчонка с соколом! Где такое видано?.. Ну, думаю, мы поучим ее уму-разуму, пока почтенный папаша деньги на выкуп соберет. Уж мы поухаживаем за голубком… Верно, ребята?

Остальные рассмеялись, а Ганс фон Вертинген с довольным видом почесал косматую бороду. Длинные черные волосы разбойника были спутаны, лицо стало красным и отечным от дешевой выпивки. Агнес знала немало историй о знаменитых, воспетых бардами рыцарях, которых нужда последних десятилетий превратила в голодранцев. Отец рассказывал, что и фон Вертинген принадлежал когда-то к видному роду. Представители его дослужились до министериалов империи, но со временем доходы с земель становились все меньше, а долги все росли.

Агнес взглянула на грязного, вшивого рыцаря на дряхлой кобыле и в тот же миг поняла, что ждать от него пощады не имело смысла.

– Хватайте девчонку! – приказал фон Вертинген скрипучим голосом. – Парня можете зарезать к чертям.

Лошади с ржанием двинулись на двух пленников и обступили их полукругом. Пьюк устремился на раззадоренных всадников и принялся с лаем носиться вокруг них. При этом песик старался держаться как можно дальше от громадного дога, который рвался с поводка и злобно рычал на таксу.

– Нет, ну вы видали? – Ганс фон Вертинген так расхохотался, что его мятый нагрудник начал тихо побрякивать. – Мелкая собачонка задирает мою Саскию! Шавка-то чокнутая, под стать хозяйке… Давай, Саския, проучи дворнягу!

Он отпустил поводок, и псина, словно черный демон, ринулась на Пьюка. Все случилось так быстро, что Агнес даже вскрикнуть не успела. Саския клацнула зубами и тряхнула таксу, точно мокрую тряпку. Мгновением позже Пьюк лежал с разорванным горлом у ног хозяйки. Он в последний раз хрипло пискнул, а затем обмяк маленьким комком шерсти.

– Ты… убийца! Проклятый изверг!

Агнес с криком подскочила к еще хохочущему рыцарю и облаченной в перчатку рукой ударила его по ноге. Фон Вертинген пнул ее так, что Агнес поскользнулась и ударилась затылком о камень. Боль пронзила все тело, в глазах на мгновение потемнело.

– Безмозглая баба! – проворчал фон Вертинген. – Льет слезы из-за какой-то псинки… Скажи лучше, куда девался твой сокол, за него немало деньжат можно выручить. Отвечай, пока я…

– Ни с места, подонок!

Ослепленная болью, Агнес не сразу осознала, что голос действительно принадлежал Матису. Она со стоном поднялась с земли и взглянула на кузнеца. Тот стоял возле аркебузы, в правой руке у него горел фитиль. Матис держал его всего в паре сантиметров от пороха на подложке. Самопал по-прежнему покоился на каменной глыбе, направленный дулом в сторону четверых мужчин.

– Даю вам времени, чтобы убраться, ровно столько, пока не догорит фитиль, – грозно произнес Матис. Голос у него дрожал, но смотрел юноша прямо на фон Вертингена. – В противном случае ваши смердячие трупы даже мать родная не узнает.

На несколько секунд над поляной воцарилась такая тишина, что слышно было лишь потрескивание фитиля. Затем фон Вертинген снова разразился хохотом:

– Щуплый, безмозглый крестьянин вздумал угрожать мне самопалом! – Он утер слезы. – Смотри, пальцы не обожги, парень… Чем же ты зарядил эту штуку? Желудями?

– Свинцовой пулей весом в шесть унций и добрым фунтом чистейшего зернистого пороха. Этого с лихвой хватит, чтобы хоть одного из вас отправить к дьяволу.

Смех Ганса фон Вертингена резко оборвался. У троих его людей уверенности тоже заметно поубавилось.

– Так это ты, значит, прежде стрелял? – недоверчиво пробормотал рыцарь. – Но неужто это возможно? Чтобы один только порох в самопал набить, сноровка нужна, как у бывалых ландскнехтов. А зернистый порох немалых денег стоит, и…

– Фитиль уже наполовину сгорел, – перебил его Матис. – У вас не так много времени.

Он чуть сместил аркебузу и направил дуло точно в мятый нагрудник фон Вертингена.

– Ну, убирайтесь!

– Ты… пустобрех… – Гансу фон Вертингену стоило немалых трудов, чтобы овладеть собой. Он с мрачным видом сплюнул на землю. – Что уж там! Меня ты не проведешь. Готов поспорить, эта штука не заряжена. Хватайте его, ребята!

Но разбойники словно приросли к седлам.

– Хватайте его, черт бы вас побрал! Или я самолично вас жопой на аркебузу насажу!

Угроза возымела действие. Всадники наконец зашевелились. Они угрожающе медленно двинулись на Агнес и Матиса. Глаза их сверкали жаждой убийства.

Не прошли они и нескольких шагов, как поляна вдруг сотряслась от оглушительного грохота, до того громкого, словно целый мир разнесло в прах.

Агнес бросилась на жесткую землю и краем глаза заметила, как один из всадников внезапно вылетел из седла, словно сраженный молотом Господа. Верхняя часть его туловища превратилась в сплошное красное месиво. Агнес ощутила что-то влажное на лице, и в тот же миг ее забрызгало мелкими каплями крови.

От аркебузы поднимался густой столб дыма.

Агнес завопила в ужасе, люди и животные вокруг метались в панике. Ее охватил
Страница 7 из 26

смертельный страх. Что же Матис наделал? Теперь пути назад нет! Эти люди убьют их обоих, сомневаться уже не приходилось. Агнес отчаянно пыталась отползти к кустам на краю поляны, но ноги перестали ее слушаться. После взрыва все звуки казались приглушенными и звучали словно в отдалении, как если бы она накрыла голову подушкой. Громадный дог с визгом забился под выступ скалы, две лошади сбросили своих седоков и с громким ржанием унеслись прочь. Один только Ганс фон Вертинген остался в седле. Лицо его стало багровым от злости и кровавых брызг.

– Вы… вы за это заплатите! – прокричал он в ярости и схватился за громадный меч. – Плевать на выкуп! Филипп фон Эрфенштайн получит свою дочурку… Голову, руки и ноги, все по отдельности, одно за другим!

Он выхватил меч и с яростным ревом понесся на Агнес, точно парализованную посреди поляны. Словно время замедлило свой ход, девушка улавливала взглядом каждое движение рыцаря. Воздух наполнял гул и звон. Клинок уже взлетел вверх, как вдруг на плечо ее легла чья-то рука. Это Матис в последний момент оттащил ее в сторону.

– Надо убираться! Слышишь? – проорал он ей на ухо; голос его звучал как-то приглушенно.

Агнес кивнула, как под гипнозом, но затем кое-что вспомнила.

– Парцифаль! – закричала она вне себя. – Нельзя оставлять его в беде!

– Забудь про сокола, свою жизнь надо спасать! Смотри, этот ублюдок возвращается!

Матис показал на Ганса фон Вертингена. Тот развернул лошадь и снова понесся на них.

Агнес в отчаянии огляделась, но сокола разыскать так и не смогла. В конце концов она вскочила на ноги и бросилась вместе с Матисом в сторону леса. Где-то за спиной фыркала и ржала лошадь.

– Проклятье, я до вас доберусь! – кричал Ганс фон Вертинген. – Постойте, и тогда я, может быть, проявлю рыцарское милосердие!

– Милосердие, вот уж насмешил! – просипел Матис, увлекая Агнес за руку. – А еще секунду назад хотел на куски нас порубить…

Задыхаясь от страха, они продирались через кустарник, спотыкались о норы и гнилые ветки, пока ржание за спиной не затихло. Вскоре Агнес остановилась и прислушалась. В ушах еще немного гудело, но в целом слух, похоже, восстановился. Она с облегчением отметила, что в густых зарослях всадник на лошади преследовать их не мог.

– Не помешало бы спрятаться, – прошептала Агнес. – Тогда он наверняка проскочит мимо.

– Не забывай про собаку. Она может нас учуять.

Матис потащил ее дальше, пока они не добрались до небольшого ручья, что змеился через лес.

– Если пройдем немного вдоль него, то псина, возможно, потеряет след.

Не переводя дыхания, они вошли в холодный ручей. Вода доходила почти до коленей. Агнес ухватилась правой рукой за жилет Матиса и постаралась не думать о растерзанном комке шерсти, бывшем всего пару минут назад ее любимым, жизнерадостным Пьюком.

Так как они бежали по течению, то и продвигались довольно быстро. Один раз им послышался собачий лай, но звук был слишком отдаленный и не мог представлять для них опасности. Агнес скорее шаталась, чем бежала. Кожаная перчатка давно потерялась. Девушка споткнулась и упала в ручей, но даже не почувствовала, что разбила колено. Ужасная гибель любимой таксы, пропажа сокола, оглушительный грохот, окровавленный торс всадника – все эти образы один за другим проносились в голове. Она плелась вслед за Матисом, пока они наконец не выбрались из ручья и по широкой дуге двинулись к замку. По лицу катились слезы, и Агнес то и дело сдерживала всхлип. День, который так хорошо начинался, превратился в настоящий кошмар.

Лишь когда они дошли до замковых полей и над ними нависла серая громадина Трифельса, Агнес почувствовала себя в безопасности.

Сокол так и не объявился.

* * *

В лесной хижине неподалеку старая знахарка Эльзбет Рехштайнер подбросила полено в огонь и проследила, как синие языки пламени заплясали по дереву. На треноге над огнем бурлил котел. Дым плохо тянулся сквозь отверстие в соломенной крыше, так что маленькую лачугу наполнял чад.

Эльзбет задумчиво перемешала в котле блеклые цветки и березовые листья. Когда раздался грохот, она вздрогнула и вполголоса пробормотала молитву, хоть и понятия не имела, что бы это могло быть. Но в последнее время лес, который она с малых лет считала своим домом, стал казаться ей темным и опасным. Словно злобное существо тянуло к ней сучья и ветви, пока она часами блуждала по зарослям и собирала травы. Все больше разбойников и бандитов бесчинствовало в округе, отощавшие волки и кабаны стали сущим бедствием, а голод даже некоторых миролюбивых крестьян превратил в настоящих зверей.

Но руки у нее тряслись вовсе не из-за разбойников, диких зверей или взрыва. Причиной тому были трое мужчин, сидевшие позади нее за обшарпанным столом, пока она подкладывала сухих веток в огонь. Эльзбет знала их уже много лет, но до сих пор они тайно встречались в подвале церкви Святого Фортуната в Анвайлере. Их внезапный визит ясно давал понять, что положение крайне серьезно.

Враг снова объявился.

Долгое время никто не произносил ни слова, и тишину нарушал лишь беспокойный крик сойки за окном. Только теперь знахарка развернулась к гостям.

– Эти вести, стоит им верить? – спросила она с остатками сомнения в голосе.

Эльзбет уже перевалило за шестьдесят. Возраст, труд и тревоги избороздили ее лицо глубокими морщинами. Лишь в глазах по-прежнему сверкали огоньки, как в юные годы.

Один из гостей смущенно кивнул. Годы и на нем оставили свой отпечаток: руки, обхватившие кружку с горячим отваром, скрутило подагрой, и морщины исчертили лицо, словно перепаханное поле.

– Они снова взялись за свое, Эльзбет, – пробормотал старик. – Сомнений быть не может. Якоб, мой двоюродный брат, видел их в Цвайбрюкене. Они перерыли тамошний архив, но, похоже, ничего не нашли. Кто знает, куда они направляются теперь. Вормс, Шпейер или, может, Ландау… Не сегодня завтра они объявятся в Анвайлере.

– После стольких-то лет!

Эльзбет Рехштайнер вздохнула и уставилась мутным взором в пламя. Знахарка мерзла, несмотря на огонь: мартовский холод крепко засел в старых костях.

– Я думала, они смирились, – продолжила она. – Столько времени прошло, и мы надежно оберегали тайну!.. Неужели нам снова придется пройти через этот ад?

– Они ничего не найдут, поверь, – попытался успокоить ее другой гость. Он был заметно моложе, а грязный фартук указывал на то, что мужчина примчался сюда прямо из мастерской. – Мы замели все следы, об этом известно только братству. А из наших говорить никто не станет. Никто! Голову готов дать на отсечение!

Эльзбет тихо рассмеялась и покачала головой:

– Откуда в тебе столько уверенности? Эти люди хитры и жестоки, как цепные собаки! Ты и сам знаешь, что они устроили в прошлый раз. Они не знают пощады. Они все перевернут вверх дном, и люди заговорят из страха… Рано или поздно они что-нибудь отыщут! У вас или у меня.

– Помни о данном тобой обещании, Эльзбет. Помни о своей клятве. – Старик отставил кружку и тяжело поднялся: дальний путь от Анвайлера и через лес дался ему явно нелегко. – Мы пришли, чтобы предупредить тебя. Это не освобождает
Страница 8 из 26

тебя от твоего бремени. Если и удастся сохранить тайну, то скорее уж здесь, чем в городе.

Он знаком позвал гостей, и все трое направились к двери. Но у порога старик снова обернулся:

– Мы поклялись оберегать тайну, пока не настанет наш день. Столько поколений, и все молчали… Ничто не заставит нас нарушить данного обещания.

– А что, если этот день уже настал? – тихо спросила знахарка, по-прежнему глядя в огонь. – Что, если настало наконец время действовать?

– Это уже не нам решать. Это ведомо одному лишь Господу. – Старик нацепил запачканную шляпу. – Спасибо за горячее питье, Эльзбет. Да хранят тебя небеса.

Все трое молча развернулись и покинули хижину. Ветви, усыпавшие землю, с треском ломались под их ногами. Шаги медленно удалялись.

Затем воцарилась тишина.

Эльзбет Рехштайнер осталась наедине со своим страхом.

* * *

Агнес и Матис молча поднимались к крепости. Тропа круто взбиралась вверх. От поляны до взгорка они бежали, почти не останавливаясь. Сердце у Агнес все еще бешено колотилось, на лбу выступила испарина. Перед глазами то и дело возникало разорванное, окровавленное туловище, до сих пор слышались крики преследователей. Она понимала, что им чудом удалось избежать смерти. Постепенно Агнес успокоилась и в красках представила, что скажет на все это отец. Мало того, что сокол так и не нашелся, а маленький Пьюк теперь мертв, аркебузу им тоже пришлось оставить. Если Филипп фон Эрфенштайн узнает, что Матис обокрал его, то просто озвереет. Агнес, конечно, сомневалась, что отец выдаст Матиса наместнику Анвайлера. Но арест ему точно был обеспечен. Если не изгнание.

– Может, не слишком-то и умно было этот эксперимент на поляне устраивать, – пробормотал Матис.

Ему тоже крепко досталось от всего пережитого. Он мелко трясся и до сих пор был мертвецки бледен, а черные пятна сажи на лице только усиливали впечатление.

– Не слишком-то и умно? Да это был самый… самый глупый из твоих поступков! – выпалила Агнес.

Но она был слишком измотана, чтобы злиться по-настоящему.

– Взрыв, наверное, в самом Риме слышно было, – продолжила девушка чуть спокойнее. – Хорошо, если еще какие-нибудь подонки не объявятся, вроде этих…

– Теперь, по крайней мере, одним подонком меньше.

Матис упрямо смахнул с лица золотистый локон и вытер сажу со лба. Агнес уже не в первый раз отметила, как он был красив – пусть и не в прямом смысле слова. Сломанный когда-то нос искажал приятные в целом черты лица. Взор у него был мрачный, и смотрел Матис вечно исподлобья. С детских лет было в нем что-то дикое, буйное, и именно это всегда привлекало Агнес.

– Думаю, твой отец гордился бы мной, если б узнал, – проворчал Матис.

– Думаю, он скорее задницу тебе надерет как следует. Молись, чтобы он никогда не узнал об этом. Да он уже, наверное, что-нибудь заподозрил – после двух-то взрывов… Он ведь знает, какую любовь ты питаешь к огнестрельному оружию.

Матис презрительно фыркнул:

– Не будь он таким упрямцем, цены бы не было моим знаниям. Мне… мне все-таки стоило бы поговорить с ним разок…

– Трифельсу не нужна помощь. Во всяком случае, не от простого подмастерья, – резко перебила его Агнес. – Так что забудь об этом, пока отец вконец не озверел.

В робком предчувствии она взглянула на источенную ветрами крепость, наместником которой долгие годы был ее отец. Трифельс возвышался на громадном утесе, который, подобно кораблю, клином врезался в обступившие его леса. С трех сторон на высоту полусотни шагов вздымались скалы; только с востока к крепости вела наклонная равнина, защищенная оборонительными сооружениями, хоть уже и разрушенными. Когда-то Трифельс был неприступной крепостью, однако те дни давно миновали. Твердыня неумолимо превращалась в руины, и Агнес понимала, что Матис вполне справедливо критиковал ее состояние. Но она также знала, какого мнения ее отец, истинный рыцарь, придерживался относительно огнестрельного оружия: просто считал его недостойным внимания. Кроме того, он, наместник, ни за что не станет прислушиваться к советам семнадцатилетнего вассала. Для этого Филипп фон Эрфенштайн был слишком горд и упрям. В худшем случае высечет Матиса в парадном зале. Тем более что на подобные приобретения просто не было денег.

В скором времени они миновали северную крепостную стену и колодезную башню, стоявшую чуть поодаль и соединенную с крепостью перекошенным крытым мостиком. Стоптанная тропа, широкая ровно настолько, чтобы проехала повозка, вела вдоль стены к воротам. Агнес даже показалось, что упрямая громадина воззрилась на нее с недоверием – точно гигантский зверь лениво прищурился и снова забылся вековым сном.

– А может, просто расскажем твоему отцу правду? – неуверенно предложил Матис. – Черный Ганс все-таки вознамерился тебя похитить… Эрфенштайн еще спасибо скажет, что мы были при оружии и убили одного из пособников фон Вертингена. К тому же я и так собирался поговорить с ним насчет аркебузы. Арсенал просто в плачевном состоянии, я уж не говорю про остальные сооружения!

Он показал на бывшую башню, от которой остался один лишь фундамент.

– Если в ближайшее время ничего не предпринять, то хорошего урагана хватит, чтобы все тут снести. Ха, а попы в Ойссертале день ото дня свой монастырь разряжают! – Матис возвысил голос. – Еще в прошлом году они отлили себе новый колокол. На денежки голодающих крестьян!

Агнес и сама была прошлым летом в Ойссертале, когда освящали колокол. Денег на пышную церемонию не жалели. Местных крестьян незадолго до этого умилостивили парой подачек. Матис внимательно наблюдал за отливкой и временами помогал мастеру, поэтому в торжествах участия не принимал. В последующие дни он встречался в лесу с какими-то незнакомцами и вел себя весьма скрытно.

– …Что с тобой? Снова в облаках витаешь? Ты ведь знаешь, что я волнуюсь, когда ты вот так таращишься перед собой.

Агнес вздрогнула. Голос Матиса вырвал ее из раздумий. Звучал он как-то неуверенно, не то что пару часов назад. Несмотря на тревоги, Агнес невольно улыбнулась:

– А если и так? Что плохого в том, что я иногда мечтаю?

– Разве что обо мне, – Матис широко улыбнулся, так что сверкнули зубы. Но в следующий миг по лицу его пробежала тень. – Ты, наверное, права. Если мы расскажем твоему отцу об украденной аркебузе, он с меня живьем кожу сдерет.

– Не станет он с тебя кожу сдирать, дурень ты! Кто ж ему тогда любимые мечи и кинжалы ковать станет, когда у твоего хворого отца сил не останется? Все будет хорошо, вот увидишь.

Агнес бодро кивнула, а сама судорожно размышляла, как рассказать о случившемся отцу. Что ей делать, если речь действительно зайдет о недостающей аркебузе? Просто солгать? Скорее всего, Филипп фон Эрфенштайн сразу ее раскусит, слишком хорошо наместник знал свою дочь. Оставалось только надеяться, что отец никогда не заметит пропажу оружия.

Агнес вздохнула и сжала руку Матиса:

– Ты же знаешь, я всегда на твоей стороне. Но то, что ты сделал, называется воровством! О чем ты вообще думал, Матис? А о том, что дорогая аркебуза попала в руки Черному Гансу, я уж вообще молчу… – Она со стоном ощупала
Страница 9 из 26

затылок, до крови ушибленный о скалу. – Как бы то ни было, здоровенную шишку мне от отца вряд ли удастся скрыть. И про Пьюка с Парцифалем он наверняка спросит… Хочешь не хочешь, а рассказать о случившемся придется. При том, что у отца и так забот сейчас хватает, крестьянам подати уже платить нечем. – Девушка заботливо отерла остатки сажи с лица Матиса и заговорщически ему подмигнула: – Про аркебузу и твои нелепые эксперименты лучше вообще не говорить, иначе до беды дело дойдет. Ты и сам знаешь, что мой отец может взорваться не хуже твоего треклятого пороха.

Они наконец дошли до узкой тропы, ведущей в крепость. Усиленные железом ворота были, как обычно, настежь открыты. В неглубокой нише справа дремал старый стражник Гюнтер. Кожаный камзол был в пятнах от выпитого на обед пива, чуть гнутая алебарда стояла, точно метелка, прислоненная к стене. Еще два стражника и пьяница-орудийщик Райхарт составляли вместе с седовласым Гюнтером весь гарнизон крепости. Заслышав шаги Агнес, солдат встрепенулся:

– Приветствую, сударыня! Видать, не задалась сегодня охота? – Он осклабился, пожевывая выточенную из щепки зубочистку, но затем взглянул на Агнес с беспокойством: – А где же ваш сокол? И почему у Матиса вид такой мрачный, будто по нему стадо вшей пробежалось?

Агнес поджала губы и помотала головой:

– Нет… все хорошо, Гюнтер.

И после прошептала Матису:

– Будет, наверное, лучше, если я одна пойду к отцу. Иначе он опять решит, что ты меня во что-то втянул.

Парень кивнул и тихо спросил:

– А аркебуза?

– Положись на меня. Он ничего не узнает.

Агнес еще раз стиснула ему руку и под недоверчивым взором Гюнтера прошла во внешний двор. Там, как это часто бывало, царило запустение. Несколько гусей с гоготом носились по древней, запачканной навозом и грязью брусчатке. Кроме них, зловещего спокойствия ничто больше не нарушало. Жилая башня и примыкавшее к ней главное здание вздымались на высоту тридцати шагов и затеняли двор. Слева располагалось так называемое дворянское собрание. Некогда роскошное фахверковое сооружение, ныне перекошенное и с дырявой крышей, находилось теперь на грани разрушения. За ним примостилось несколько ветхих сараев и хозяйственных построек.

С тяжелым сердцем Агнес вступила в небольшой внутренний двор. Размышляя над дальнейшими действиями, она вошла в темную от копоти, продуваемую сквозняками кухню. Собственные мысли настолько ее увлекли, что кухарку Хедвиг она заметила, лишь едва не столкнувшись с ней. Толстуха как раз помешивала гороховый суп в горшке. Она беспокойно глянула из-под чепца и отложила ложку.

– Что с тобой, деточка? – спросила Хедвиг с сочувствием. – У тебя вид как у мертвеца.

Кухарка знала Агнес с самого рождения и временами до сих пор обращалась с нею, как с маленькой девочкой. Агнес уже не обращала на это внимания.

– Просто устала, – ответила она надломленным голосом.

– Так отведай немного горохового супа. Он тебе мигом…

– Господи, хоть кто-то в этой крепости может понять, что мне просто хочется побыть в покое?! – неожиданно прошипела Агнес. – Неужели это так сложно?

В тот же миг она пожалела о своих резких словах.

Кухарка изумленно опустила тарелку, которую протянула было Агнес.

– Хорошо-хорошо, – пробормотала она. – Я просто хотела как лучше. Может, тебе и вправду прилечь надо… Ты прямо не в себе. – Хитро улыбнулась: – Так бывает, когда взрослеешь. Кровь кипит, все раздражает… Может, вы с Матисом?..

Заметив сердитый взгляд Агнес, она замолчала и принялась дальше помешивать в горшке. Но от Агнес не укрылась едва заметная улыбка на лице старой кухарки.

Не сказав больше ни слова, девушка поднялась по витой каменной лестнице в свою комнату, расположенную на втором этаже. Сердце бешено колотилось, она устало опустилась на кровать, закрыла глаза и попыталась выбросить из памяти сегодняшний день.

Но грохот аркебузы еще долго стоял у нее в ушах.

* * *

А в нескольких милях высоко в облаках парил сокол. Он устало взмахивал крыльями, одно из хвостовых перьев сломалось: скоро ему придется приземлиться. Но там, внизу, по-прежнему подстерегала опасность. Раскатистый, оглушительный гром до такой степени напугал маленького хищника, что он давно сбился с пути и летел теперь над незнакомой местностью. Он не слышал зазывающих криков хозяйки, и никто не размахивал на земле приманкой, привлекая его внимание.

Он был один.

Силы начали покидать его, и сокол, нарезая широкие круги, стал постепенно снижаться. Из множества зеленых, бурых и белых пятен он высмотрел посреди леса квадратное сооружение, отдаленно похожее на родной дом. Сокол взял на него курс и в скором времени уселся на карниз у открытого окна. Он замахал крыльями, вскрикнул и принялся клекотать, зазывая хозяйку, как научился еще птенцом. Наконец к нему протянулись заботливые руки. Но то оказалась не мягкая и привычная перчатка из кожи, в которую его обычно брали.

Руки, что вцепились ему в перья, были другие.

– А я тебя знаю, – произнес удивленный голос. – Кто же послал тебя ко мне? Господь или дьявол?

На голову ему опустился какой-то колпак, и перед глазами сгустилась тьма. Сокол мгновенно оцепенел и прекратил взмахивать крыльями.

Затем его перенесли в приятное, потрескивающее тепло.

Игра началась.

Глава 2

Трифельс, 21 марта 1524 года

от Рождества Христова, ранним вечером

– Да как посмел этот ублюдок трогать мою дочь?! Я выпотрошить его велю! Выпотрошить и колесовать!

Филипп Свирепый фон Эрфенштайн вскочил со скамьи и принялся расхаживать перед камином. Лицо его раскраснелось; черная, подбитая лисьим мехом мантия развевалась за спиной. Две охотничьи собаки устало подняли на него глаза и снова улеглись на теплую кабанью шкуру возле огня. Они не в первый раз видели хозяина в таком состоянии и знали, что приступы бешенства, как летняя гроза, быстро проходили.

– Этот Вертинген смолоду был ублюдком! – продолжал пыхтеть Эрфенштайн. – На турнирах позорил рыцарство и в поединках запрещенными приемами не брезговал. Даже представить себе не могу, что бы он с тобой сделал!..

Внушительного роста рыцарь покачал головой, и Агнес заметила в глазах отца неподдельный испуг. Седина тронула его некогда черные волосы – горести и заботы давали о себе знать. В далекие времена он потерял в битве левый глаз и с тех пор носил повязку на месте уродливой дыры. В сочетании со шрамом на левой щеке это придавало ему весьма устрашающий вид. После безвременной кончины жены Филипп фон Эрфенштайн опекал свое единственное дитя всем наседкам на зависть. К счастью, в крепости было достаточно укромных мест, чтобы спрятаться от ворчливого отца. Чем старше и женственнее становилась Агнес, тем острее в нем проявлялись заступнические инстинкты. Подобно многим мужчинам, ставших отцами в преклонном возрасте, он оберегал свою дочь с особенным рвением.

– Ты так и не ответила на мой вопрос. Что тебе понадобилось в этом лесу? – Богатырского сложения рыцарь повернулся к дочери и погрозил пальцем: – Как будто не знаешь, что там за сброд ошивается!

Агнес уставилась в пол и беспокойно
Страница 10 из 26

ерзала на стуле. Вот уж полчаса отец отчитывал ее в парадном зале. За окнами уже сгущались сумерки, и по просторному залу пролегли длинные тени. Высокие потолки поддерживали ряды обветшалых колонн, вдоль стен висели рваные гобелены и выцветшие ковры. О содержании роскошных когда-то узоров оставалось только догадываться.

Филипп фон Эрфенштайн целый день провел в деревне, пытаясь хоть что-то собрать с крестьян. Настроение у него было соответствующим, а известие о покушении на любимую дочь стало последней каплей. Агнес решила ничего не говорить о схватке и убитом, чтобы лишний раз не тревожить отца.

– Мне же надо было разыскать Парцифаля! – выпалила она. – Ты же знаешь, как он мне дорог! Мне еще повезло, что Матис оказался поблизости. Он… он отвлек разбойников, и нам удалось сбежать.

– Отвлек, говоришь? – Отец недоверчиво уставился на нее единственным глазом. – И как же? Неужто своим вонючим порохом? Я, пока у крестьян был, слышал, как что-то громыхнуло два раза. Уж не твой ли Матис тут замешан? – Он снова погрозил пальцем и возвысил голос: – Я ему сто раз говорил, чтобы он прекратил заниматься этой чертовщиной! Пусть мечи кует и не тратит время на недостойный рыцаря хлам.

– Он… он бросался в разбойников камнями, а потом убежал.

Агнес изо всех сил старалась не смотреть отцу в глаза. В надежде, что наместник этим удовлетворится, она неуверенно добавила:

– Мы и сами слышали, как громыхнуло. Видимо, в какой-то соседней крепости стреляли.

Поколебавшись немного, Эрфенштайн все же поверил отговоркам дочери.

– Ладно, – проворчал он. – При случае я поблагодарю Матиса. Но это вовсе не значит, что я позволю ему и дальше марать руки в порохе.

Отец ворчал себе дальше, а Агнес мысленно возвращалась то к мертвому Пьюку, то к соколу. К таксе она относилась как к другу, но Парцифаль был для нее дороже всего на свете. Долгие месяцы ушли на то, чтобы прикормить и выдрессировать робкого поначалу сокола, натаскать с помощью приманки на ворон и других птиц. При мысли, что маленький охотник улетел навсегда, у Агнес комок вставал в горле.

– …И вообще, этот парень тебе не пара, – продолжал тем временем отец, наливая себе вина из оловянного кувшина. – В этот раз Матис, может, и выручил тебя, но в остальном-то он тот еще смутьян. Якшается без конца с Пастухом-Йокелем, этим бунтарем треклятым… О чем он вообще думает? Господь каждому уготовил свое место! Куда мы скатимся, если каждый станет делать то, что ему вздумается? – Он большими глотками выпил вино и грохнул кружкой о каминную полку. – Во времена старого кайзера такого не было. Тогда с молодчиками вроде этих особо не церемонились. Мигом на виселицу отправляли!

– Времена меняются, отец, – возразила Агнес и протянула руки к огню. Дрова хоть и потрескивали в камине, но теплее от этого в просторном зале не становилось. – Матис говорит, что крестьянам день ото дня все хуже. Их дети голодают, а поборы только растут. Так им еще охотиться и рыбачить запретили… Вот и сегодня утром наместник Анвайлера велел повесить троих браконьеров. Один из них был не старше Матиса. Дворянство и церковь прибирают всё…

– Церковь забирает то, что ей дают! – грубо перебил ее отец. – Ведутся же дурни безмозглые на эти индульгенции! Платят попам, чтобы им отпустили грехи, им да еще и предкам заодно… Ха! – он яростно мотнул головой. – Лютер правильно поступил, что обличал подобную чушь. А вот то, что крестьян подстрекает, за это ему трепку хорошую надо задать!

Эрфенштайн со злостью швырнул полено в огонь и запричитал дальше:

– А о нас кто подумает, о рыцарях? Просто позор, как обошлась с нами аристократия! Раньше, при императоре Максимилиане, царствие ему небесное, наше мнение и боевое искусство еще чего-то стоили. Но теперь, когда у власти Карл, его внук, дело решают одни только деньги! Деньги и ландскнехты, которых мы же еще и содержать должны. Только вспомнить, как при Гингате[2 - 1 Гингат – французская деревня в департаменте Па-де-Кале, при которой войска короля Франции были дважды разбиты войсками императора Максимилиана I (1479 и 1513 гг.).] мы с его императорским величеством…

Агнес молчала, и тирады отца лились на нее, как теплый летный дождик. Она хоть и любила его всем сердцем, но выносить перепады его унылого настроения у нее получалось с огромным трудом. С тех пор как император Максимилиан скончался несколько лет назад, империя, по словам Филиппа фон Эрфенштайна, неотвратимо приходила в упадок. После упорной борьбы германские курфюрсты усадили на трон Карла, внука Максимилиана и сына испанского короля. Объединенная с Испанией, Священная Римская империя стала крупнейшей державой Европы. И неважно, что правитель ее находился по ту сторону Пиренеев и ни слова не знал по-немецки.

Скрип двери вынудил Эрфенштайна прервать свой монолог. В зал просунул голову казначей Мартин фон Хайдельсхайм.

Тщедушный мужчина, как обычно, улыбался во весь рот, что никак не сочеталось с его холодным взглядом. Будучи казначеем Трифельса, Мартин фон Хайдельсхайм уже более десяти лет ведал финансовыми делами крепости. Однако бледный, вечно ссутуленный секретарь, очевидно, считал это занятие ниже своего достоинства. В своем небольшом кабинете на верхнем этаже дворянского собрания Хайдельсхайм зачастую сидел, уставившись от скуки в окно, и проводил время в обществе бутылки. Ему едва перевалило за тридцать, но вид у него был довольно дряхлый. И только если на глаза ему попадалась Агнес, он немного расцветал.

– Простите, что помешал, господин, – прошелестел Хайдельсхайм, не сводя глаз с девушки. – Но в списке годовых сборов, который вы мне дали…

– Что там еще? – проворчал Эрфенштайн. Заметив взгляд казначея, он нетерпеливо махнул рукой: – Говорите же, Хайдельсхайм. Моя дочь давно уже не маленькая, можно ее и в денежные вопросы посвятить. Ей все-таки предстоит однажды стать женой здешнего наместника, верно ведь?

Рыцарь подмигнул Хайдельсхайму, и тот громко прокашлялся.

– Так вот, список, – проговорил секретарь через некоторое время. – Он, похоже, неполный. Не хватает подворья Нойнэкер и двора под крепостными полями. Кроме того, сборы с Биндерсбахской переправы в этот раз совсем мизерные.

Эрфенштайн вздохнул и почесал небритый подбородок.

– Крестьянам больше нечем платить, – проворчал он. – Зима выдалась самая суровая на людской памяти. Беднягам даже посевное зерно доедать приходится, много детей на грани голодной смерти… А с тех пор как этот Вертинген, будь он неладен, на переправе взялся бесчинствовать, торговцы ездят другими дорогами. Много там теперь не соберешь.

Точно в безмолвном упреке, Хайдельсхайм вскинул брови.

– Не мне напоминать вам, что герцог требует своей доли. Господа вряд ли обрадуются, если…

– Проклятье, откуда мне взять деньги, если их нет! – злобно перебил его Эрфенштайн. – Может, мне, как Вертинген, в разбойники податься?

Мартин фон Хайдельсхайм ничего не ответил. Он продолжал рассматривать Агнес, пока взгляд его не замер на ее декольте. За последний год грудь у девушки заметно подросла, и казначей, похоже, наслаждался ее формами.
Страница 11 из 26

Агнес стало неловко, она отвернулась и сделала вид, что греется у огня.

– Я… я поговорю с герцогским управляющим в Нойкастелле, – проговорил наконец Эрфенштайн. – Он не откажет в рассрочке. У других ленников наверняка те же трудности. Крестьяне повсюду ропщут – как бы не взбунтовались, как пару лет назад в Вюртемберге.

– Ну, Лёвенштайн-Шарфенеки, как поговаривают, в этом году даже подарок герцогу преподнесли, – Хайдельсхайм тонко улыбнулся. – Карманные часы, которые с недавних пор изготавливают в Нюрнберге.

– Ха, все знают, что Шарфенеки курфюршеской фамилии родней приходятся в третьем колене. Этим нет нужды крестьян обирать, они со двора в Гейдельберге мешками золото вывозят… – Эрфенштайн с отчаянным видом рассмеялся и выглянул в окно, на подернутые туманом холмы и заходящее солнце. – Эти господа в прошлом году еще перестроили свой замок, а нашему брату только и остается смотреть, как бы им своды на голову не рухнули. Не только крестьянам худо, весь мир по швам трещит!

Мартин фон Хайдельсхайм прокашлялся.

– Позвольте дать вам совет, ваше превосходительство. В арсенале, насколько я знаю, еще сохранилось несколько орудий. Их можно переплавить. Бронза и железо в цене, особенно в эти неспокойные времена. Возможно, удастся выручить с этого неплохие деньги.

– Пе… переплавить оружие? – Рыцарь с ошеломленным видом уставился на казначея. – Вот до чего мы докатились?

Потом он все же кивнул.

– Хотя, возможно, вы и правы, Хайдельсхайм. Все равно у меня не хватит людей, чтобы должным образом оборонять эту крепость. А на вырученные деньги, может, удастся купить досок и кирпичей… Предместье никуда не годится.

Эрфенштайн направился к двери, ведущей в жилую башню.

– Подождите тут немного, я сейчас же переговорю с орудийщиком. Пусть в ближайшие дни проведет с вами ревизию.

Агнес оцепенела. Если казначей со стариком Райхартом устроят ревизию арсенала, то наверняка узнают о краже! Она стала судорожно соображать, как отговорить отца от этой идеи, но тот уже скрылся за дверью. Зато Мартин фон Хайдельсхайм уставился на нее, не мигая. Некоторое время тишину нарушало лишь потрескивание огня в камине.

– Хорошо, что нам хоть ненадолго можно побыть наедине, – начал Хайдельсхайм льстивым голосом. – И вообще нам бы следовало больше времени проводить вместе, не находите?

Он подошел ближе и уселся с хитрой улыбкой на скамью подле Агнес. Девушка невольно отодвинулась. От Хайдельсхайма неизменно пахло вареным луком и плесенью.

– Мы… мы так давно знаем друг друга, – продолжил он неуверенно и провел языком по тонким губам. – Я еще помню, как вы маленькой девочкой то и дело выпрашивали у меня сладости… Помните?

Агнес молча кивнула. Раньше она действительно временами захаживала к Хайдельсхайму, потому что знала, что он держал у себя в сундуке сладкую пастилу. Казначей, пользуясь случаем, всегда гладил ее по голове, а иногда и пониже спины. Уже тогда его запах и неопрятный вид вызывали у Агнес отвращение.

Хайдельсхайм подмигнул ей:

– Ну, вы с тех пор повзрослели. Созрели. И отец ваш все чаще мне… хм, намекает…

– На что намекает? – Агнес напряглась. – Извольте объясниться, Хайдельсхайм!

Ее отвращение к казначею росло с каждой секундой, но она все же старалась держать себя в руках.

Мартин фон Хайдельсхайм пододвинулся к ней и доверительно положил ладонь ей на колено. Пальцы его, как проворные пауки, поползли вверх по бедру.

– Подумайте, Агнес, вам уже шестнадцать, почти семнадцать. Другие в вашем возрасте давно уже замужем. Вам тоже стоило бы поскорее подыскать… хм… видного мужчину. Мне есть что предложить… – Он двусмысленно ухмыльнулся.

Агнес резко вскочила. Все тревоги по поводу арсенала и краденой аркебузы словно улетучились. Неужели отец и вправду мог сосватать ее Хайдельсхайму без ее же ведома? Не секрет, что он давно подыскивал дочери подходящего жениха. До сих пор Агнес молча сносила его старания, хоть и понимала, что долго противиться браку не получится. Эрфенштайн надеялся найти достойного, а главное, состоятельного преемника для своих владений. Но не мог же он при этом иметь в виду Хайдельсхайма… Или все-таки мог?

– Вы, кажется, забываетесь, казначей! – прошипела Агнес. – То, что когда-то вам дозволено было гладить меня по головке, вовсе не значит, что теперь я стану запрыгивать к вам на колени.

Внешне девушка сохраняла бесстрастный вид, но голова ее разрывалась от круговорота мыслей. Она поверить не могла, что Хайдельсхайм только что сделал ей предложение. Не исключено даже, что с согласия отца. Положение было до того нелепое, что ей хотелось просто выбежать из зала.

Казначей примирительно вскинул руки. Отповедь Агнес привела его, очевидно, в замешательство.

– Вам… вам ведь не нужно вот прямо сейчас решаться, – пролепетал он. – Может, через месяц… Да по мне, хоть через полгода.

– Забудьте об этом, Хайдельсхайм. Я за вас никогда не выйду. Секретарь – это ниже моего достоинства!

Во взгляде казначея проявилось вдруг что-то жесткое, даже грозное. И без того восковое лицо его стало мертвенно-бледным.

– Следите за тем, что говорите, Агнес фон Эрфенштайн! – прошипел он. – Я вам не кто-нибудь, я происхожу из уважаемого семейства в Вормсе! Мы владеем землей и лесом. И если вы дочь наместника, это еще не дает вам права обращаться со мной, как… как с грязью.

Казначей встал и с вызовом посмотрел на Агнес:

– И как же вы, заносчивые вельможи, не поймете, что ваше время миновало! Посмотрите хоть на своего отца! Господин над двумя десятками безмозглых крестьян, с которых он даже подать собрать не может… – Он насмешливо рассмеялся: – Эта крепость превратилась в замшелую груду камней, и все, что остается Эрфенштайну, так это давно забытые сражения и турниры!

Казначей схватил Агнес за руку. Пальцы у него были холодные и цепкие. Он заговорил неожиданно тихо и доверительно:

– Агнес, вам следует решить, по какому пути следовать: в прошлое или будущее. Через пару лет на старую деву вроде вас никто и не позарится. Другие девушки гораздо раньше выходят замуж. Люди уже болтать начали, они считают вас, – он издал робкий смешок, – малость чудаковатой. Ну, так что?

Агнес вырвалась и одарила Хайдельсхайма враждебным взглядом. Ее трясло от злости и отвращения.

– Как… как вы со мной разговариваете? Я вам не девка какая-нибудь! Я расскажу отцу, что вы мне тут наговорили. Тогда уж вам несдобровать!

Хайдельсхайм отмахнулся и злорадно рассмеялся:

– Что с того? Вы всерьез считаете, что ваш отец найдет нового казначея, который согласится вшиветь в этой дыре? В крепости, которая того и гляди рухнет, которую герцог давно списал? Я знаю, Эрфенштайн ждет, что какой-нибудь рыцарь или барон возьмет вас замуж. Но поверьте мне, наместнику повезло, что у него есть я и что я положил глаз на его бесприданницу-дочь. – Взгляд его неожиданно исполнился мольбы: – Как вы не понимаете, Агнес? Я ведь хочу как лучше!

Хайдельсхайм шагнул к ней с распростертыми объятиями, но девушка резко отстранилась.

– Поищите себе другую девку в постель, казначей, –
Страница 12 из 26

ответила она холодно. – Вы для меня не интереснее ваших балансов.

Агнес собралась уже покинуть зал, как вдруг почувствовала на шее цепкие руки Хайдельсхайма. Казначей с силой притянул ее к себе. Платье разорвалось с противным треском, под лифом показалась нижняя сорочка и грудь. Агнес начала вырываться и закричала, но Хайдельсхайм зажал ей рот. Казалось, ее сопротивление доставляло ему удовольствие. Они вместе повалились на пол, а обе гончие заскулили от изумления. Казначей склонился над Агнес и заскользил губами по ее грудям. В нос девушке ударило его зловонное дыхание.

– Агнес! – шептал он. – Поймите же! Я… я люблю вас. Я всегда вас любил, даже когда вы были ребенком!

Скованная ужасом, Агнес почувствовала, как казначей забрался ей в промежность правой рукой и принялся судорожно поглаживать. Слуха ее достигали обрывки слов, но все, что она слышала, – это бешеные удары собственного сердца. Резкий запах лука и пальцы между бедрами едва не лишали ее сознания. Влажный, шершавый язык, точно улитка, скользил по шее. Когда казначей на мгновение приподнялся, чтобы повыше задрать ей платье, Агнес высвободилась в мгновенье ока и бросилась к лестнице, ведущей на кухню.

– Постойте же, Агнес! Вы должны мне поверить, я… я позабочусь о вас. Вы совершаете ошибку!

Мартин фон Хайдельсхайм вскочил на ноги и кинулся следом, но девушка захлопнула дверь прямо перед его носом. Казначей, к ее великому удовольствию, взвыл от боли. Она сбежала вниз по лестнице, промчалась мимо кухарки Хедвиг и озадаченного слуги и выбежала во внутренний двор. Ослепленная яростью, прошагала мимо амбара и ветхих сараев, пока не оказалась на краю утеса – словно нос корабля, он узким клином указывал на ближайшие холмы. Прохладный ветерок трепал волосы, глубоко внизу шелестели дубы и буки.

Агнес затравленно оглянулась, но Хайдельсхайм за нею не последовал. Сердце бешено колотилось, к горлу подступила едкая желчь. Агнес прикрыла глаза, чтобы успокоиться, и попыталась осознать все произошедшее. Она стыдливо прижала разорванное платье к груди, холод забирался под материю. Следовало рассказать отцу о неудавшемся изнасиловании? Хайдельсхайм будет, наверное, утверждать, что неудачно споткнулся и увлек ее за собой. А все прочее Агнес сама выдумала, взбалмошная девчонка… Все ведь знали о ее временами буйном воображении. Она подумала о словах, произнесенных казначеем в пылу гнева.

Вы всерьез считаете, что ваш отец найдет нового казначея, который согласится вшиветь в этой дыре?

Агнес сглотнула и попыталась сдержать слезы. Ей то и дело вспоминались проворные, холодные пальцы Хайдельсхайма, она ощущала его влажный язык на своей коже… Невозможно, чтобы отец хотел выдать дочь за такого вот монстра! Хотя возможно, что Хайдельсхайм прав. Эрфенштайну повезло, что нашелся хоть один казначей, готовый следить за этими развалинами. Получив лен еще от императора Максимилиана, за последние двадцать лет отец не проявил ни малейшей способности к ведению хозяйства. Сражаться, пить и рассказывать о былом – все это он умел превосходно. Но для низменных управленческих дел ему неизбежно требовался смышленый казначей вроде Хайдельсхайма. Не исключено, что отец закроет на все глаза или в худшем случае возложит вину на нее. Кроме того, Хайдельсхайм утверждал, что Эрфенштайн и так подумывал о ее браке с казначеем. Агнес невольно вспомнила, как наместник заговорщически подмигивал Хайдельсхайму. И все-таки она до сих пор не могла поверить, что Филипп фон Эрфенштайн выдаст дочь за вонючего, тощего секретаря. Раз уж брака ей не избежать, так пусть же это будет благородный рыцарь или хотя бы низший дворянин. Но уж точно не казначей Трифельса! Все равно в мечтах и во время бессонных ночей Агнес думала лишь об одном человеке, который мог ласкать ее и целовать…

Но он был для нее одновременно и близок, и недосягаем, как звезда в небе.

Агнес зябко поежилась, обнаженные руки покрылись гусиной кожей. Белое платье с узким корсетом, которое она надела в угоду отцу, чтобы умилостивить его, теперь лохмотьями развевалось на ветру. Она села на поваленную балку и уставилась в полумрак. В тусклом свете уже зашедшего солнца вырисовывались другие крепости. Древними великанами они венчали близлежащие холмы: Нойшарфенек, Майстерзель, Рамбург и сразу за ним Шарфенберг и Анебос… Прежде, когда здесь пребывали короли и императоры, все они были вспомогательными крепостями Трифельса. Но те времена давно прошли.

Временами Агнес чувствовала, как что-то сотрясалось и рокотало глубоко в недрах Трифельса, словно крепость пробуждалась на миг ото сна. Казалось, кто-то взывал к ней тихим голосом. В такие моменты Агнес чувствовала себя очень одиноко, потому что знала, что она ощущала это беспокойство.

Погруженная в раздумья, девушка сидела на гнилой балке и смотрела в сгущавшийся мрак. Внезапно она уловила еще один звук, очень тихий, и все же узнала его мгновенно. Агнес взволнованно поднялась и обвела взором поля и леса, погруженные в темноту.

Это был любимый сердцу клич сокола.

* * *

Сжавшись, как загнанная в угол собака, Матис стоял посреди кузницы, а отец тряс перед ним мешочек с порохом. В горне слабо тлели угли, и в затянутое тонкой кожей окно едва проникал свет, но его все же хватило, чтобы Ганс Виленбах разглядел содержимое мешочка.

– Как ты посмел входить с этим в мой дом? – кричал он на сына. – В кузницу!.. Ты хоть понимаешь, что произойдет, если он загорится? Понимаешь?

Отец занес руку для удара. Матис пригнулся, но увернуться не смог: крепкая ладонь наотмашь хлестнула его по щеке. Он стиснул зубы и потер мигом покрасневшую щеку. Затем выпрямился и упрямо воззрился на отца. Недалек тот день, когда он сможет ударить в ответ.

– Разве я не говорил, чтобы ты прекратил палить этот чертов порошок? Разве я не говорил, что не потерплю его здесь? Отвечай!

– Оставь его, Ганс, – послышался мягкий голос матери.

Вместе с маленькой Мари она стояла чуть поодаль у наковальни и устало терла красные от дыма глаза. И мать, и дочь одеты были в грязные, запачканные пеплом фартуки. За две голодные зимы лицо у восьмилетней Мари побледнело и осунулось. И это несмотря на то, что Агнес время от времени приносила ей и Матису немного мяса. При этом Виленбахам жилось даже лучше, чем остальным крестьянам.

– Он ведь без злого умысла, – пыталась успокоить мужа Марта Виленбах. – Правда же, Матис? Ты, видно, где-то нашел этот порох.

– Да ну! Сам он его смешал, как всегда! Нас всех могло на куски разнести. И он знал об этом!

Ганса Виленбаха трясло от злости. Он так и не опустил мешочка с порохом. Лицо у кузнеца было угрюмое от тяжелого труда и горестей, его избороздили глубокие морщины, и выглядел Ганс Виленбах намного старше своих лет.

Матис упрямо молчал. Во время суматохи на поляне он спрятал небольшой мешочек за пазухой, чтобы не потерять. На изготовление пороха у него ушло несколько недель. Ночами Матис тайком выбирался из спальни и соскребал грязь под отхожим местом, чтобы получить из пропитанной мочой глины бесценную селитру. Затем раз за разом смешивал порошок
Страница 13 из 26

с уксусом и высушивал, чтобы порох стал зернистым. Разве мог Матис оставить в лесу плоды такого кропотливого труда? Он спрятал мешочек под рубаху и отправился домой. И угодил прямо в руки отца.

Кузнец широко размахнулся для второго удара. Маленькая Мари заплакала и прижалась к матери.

– Папа, не надо! – взмолилась она. – Не бей!

В этот раз Матис решил не уворачиваться. Те дни, когда он с ревом убегал от отца, остались в далеком прошлом.

– Ты хоть знаешь, что станет со мной и матерью, если тебя поймают с этим порохом?

Ладонь со звоном хлестнула Матиса по левой щеке, но тот лишь едва заметно дрогнул.

– Нас повесят, как пить дать повесят! – не унимался отец, и очередной удар снова пришелся по лицу Матиса. – Именно сейчас, когда весь мир на грани бунта, а крестьяне в каждой деревне болтают о каком-то равноправии, мой сын разгуливает по улице с мешком пороха! Ты, неблагодарный…

Он снова размахнулся, но Матис в последний момент перехватил и удержал руку отца. Ганс Виленбах в замешательстве остановился, по его широкому лбу покатились бусины пота, а Матис сантиметр за сантиметром, словно тяжелое бревно, отводил его руку в сторону. Примерно одного роста, они стояли, глядя друг другу в глаза.

– Если это… действительно… так! – прохрипел Матис. Лицо у него покраснело от злости и напряжения. – Крестьянам собственные башмаки есть приходится, а попы в монастырях живут в свое удовольствие! Разве это не справедливо – забрать то, что принадлежит нам по праву? Если потребуется, силой!

Силы, казалось, в одно мгновение покинули кузнеца, крепкая рука его обмякла, и он растерянно уставился на Матиса. Его сотряс приступ сильного кашля. В последнее время такое случалось все чаще, особенно когда он волновался. Тяжелый труд у горна брал свое. Уже не раз болезнь приковывала отца к постели, и он не мог работать.

– Так… значит, это действительно ты стрелял в лесу, верно? – просипел наконец старый кузнец. – Наверное, со своими мятежными дружками, вечно ты с ними ошиваешься…

Он покачал головой и отступил на шаг.

– Мой сын примкнул к мятежникам, льет кровь и жжет округу! Уже небось убили кого-нибудь… И до этого вы докатились?

– Проклятье, все… все не так было!

Больше всего Матису хотелось надавать себе по шее. Зря он заговорил с отцом о крестьянах и церкви. И надо же старику вечно так распаляться! Постоянно вынуждал его говорить то, где лучше было бы придержать язык.

– Прекратите сейчас же! Как два петуха!

Марта Виленбах встала между ними и прижала к себе сына.

– Ты слишком строг к нему, Ганс! Как он, по-твоему, осознает проступок, если ты забьешь его до полусмерти? К тому же немного гордости за сына тебе не помешало бы. Ему только семнадцать, а в кузнечных делах он побольше твоего понимает. Да и мастер, что в прошлом году колокол в Ойссертале отливал, тоже его хвалил. Матис здорово ему помог в работе.

– Ха, в литейном деле он, может, и разбирается. Да и в самопалах всяких, – проворчал отец, немного успокоившись. Он смахнул со лба редкие рыжие волосы и осторожно взвесил в мозолистой руке мешочек с порохом. – Порох парень смешивает, как какой-нибудь алхимик чертов. Но вот сумеет ли он хороший меч выковать? Нет, на это он не способен!

– Потому что скоро в мечах никакой надобности не будет! – упрямо проговорил Матис и кивнул на перепачканный глиной мешочек: – Этот порошок изменит мир! Кому нужны рыцари, арбалеты и копья, когда сотни фунтов пороха хватит, чтобы в любой стене брешь пробить?

– Смотри, при наместнике такое не сболтни, – предостерегла его мать и потрепала за плечо. – Отцовские побои ничто по сравнению с тем, что тебе тогда светит. Чтобы рыцарей не осталось, ха! – Она покачала головой: – Глупости какие! Никуда рыцари не денутся. Дворяне, рыцари, крестьяне и духовенство – так уж мир поделен. Смотри лучше, как бы Агнес твоих бунтарских речей не услышала… Как она поживает, кстати? Я сто лет ее не видела.

– Да! Где Агнес? – выпалила маленькая Мари. – Хочу поиграть с нею в куклы! Она уже давно к нам не заходила.

– Мы… мы были с ней сегодня в лесу, – ответил Матис неуверенно. – С ее соколом.

Он решил не рассказывать родителям о стычке с разбойниками. Состояние и без того было у всех напряженное.

Мама улыбнулась:

– Рада за вас. Вы с Агнес столько времени раньше проводили вместе. А в последние месяцы…

– Они давно не дети, Марта, – перебил ее муж. – Будет лучше, если каждый пойдет своей дорогой. Агнес – дочь наместника, а Матис – простой подмастерье. Что из этого выйдет?

Матис гневно уставился на отца.

– У каждого из нас по две руки, две ноги и голова, чтобы думать! – возразил он, неожиданно возвысив голос, как проповедник. – В каждом из нас бьется сердце! Господь всех нас создал по образу своему! Так что же, если она дочь наместника, то чем-то лучше нас?

– Ха, ты только послушай, Марта! – воскликнул Ганс Виленбах. – Такие вот словечки и нашептывает ему этот дрянной пастух. Тот самый горбун из Биндерсбаха, вечно выступает с крамольными речами…

У матери вырвался стон.

– Прекратите оба! На кухне уже битый час каша на огне стоит. Мари проголодалась. А ты, Матис… – Она забрала у мужа мешочек с порохом и вручила его сыну, понизив при этом голос: – Высыпешь его где-нибудь на поле, чтобы никто про него не вспомнил. Обещай мне. Только отойди, ради бога, подальше от кузницы!

Мать посмотрела ему глаза, и Матис неуверенно кивнул. Затем она хлопнула его по спине и закрыла за сыном дверь.

После жаркой кузницы прохладный, напоенный влагой воздух ледяными брызгами пахнул в лицо. Но внезапная тишина и уединение пришлись Матису по душе. Все лучше, чем лишняя минута в обществе буйного и упрямого отца.

Матис поморгал, чтобы глаза привыкли к полумраку, и двинулся в путь. Кузница располагалась к востоку от крепости, прямо под внешней стеной. Грязная тропа вела вдоль стены и затем сворачивала налево, откуда к полям круто спускались сходни. Стояла середина марта, но на вспаханных полях еще лежали широкие пятна снега и призрачно мерцали в сгущавшихся сумерках. Сразу за пашнями чернел лес.

С мешочком в руках Матис побрел по тропинке вдоль пашни и после свернул к лесу. Он задумчиво взвесил в руке кулек с драгоценными черно-серыми крупинками. Может, всего разумнее было бы сдержать данное матери обещание и выбросить порох? Матису вдруг вспомнились крики, брызги крови и изуродованное туловище разбойника. Сегодня он впервые увидел, на что способна смесь серы, селитры и угля.

Еще мальчишкой Матис был на ярмарке в Анвайлере и увидел, как артисты запускали в небо ракеты. С тех пор порох не покидал его мыслей. В библиотеке Трифельса он тайком листал книги об огнестрельном оружии и при помощи ярких иллюстраций самостоятельно, с большим трудом, учился читать. Его Библией стали такие книги, как «Искусство войны и пушки» или труд по артиллерии «Орудия войны». Поначалу Агнес помогала ему в трудных местах. Позднее Пастух-Йокель вручил ему тонкие, плохо отпечатанные листки. В них говорилось о притеснениях бедняков и храбром профессоре теологии Мартине Лютере, который выступал
Страница 14 из 26

против папы и императора, и о крестьянах, которых столетиями, точно послушный скот, отправляли на эшафот.

Укрывшись в примыкающем к кузнице сарае, Матис долгие часы сидел над листовками и разбирал слова одно за другим. Это были памфлеты на немецком языке, вроде «Reformatio Sigismundi». Их отпечатывали в огромных количествах на новомодных печатных станках по всей Германии и распространяли среди народа. Многое из описанного было Матису давно знакомо: нищета, голод и каждодневные притеснения. Больной, плюющийся кровью отец и тощая сестра были наглядным примером того, как нужда и тяжелый труд могли погубить человека. В то же время другие жили в свое удовольствие. Ему в который раз уже вспомнился бьющийся в петле мальчишка… Утром на лобном месте на краткий миг могло показаться, что крестьяне готовы поднять мятеж. Но затем страх и поголовная тупость взяли верх.

Погруженный в раздумья, Матис шагнул в темнеющий к западу лес и достал мешочек. Горбатый Пастух-Йокель рассказывал, что скоро настанет новое время. Время, когда на дворян и духовенство обрушится гнев Господень, а крестьяне и простые люди заживут свободной жизнью. Матис задавался вопросом, коснется ли это все Агнес и ее отца. Филипп фон Эрфенштайн был добрым и справедливым наместником, хоть временами и вспыльчивым. А с Агнес они вместе выросли, она была ему как сестра. На большее Матис не мог рассчитывать, она все-таки дочь наместника, а он – сын простого кузнеца.

В свои уже семнадцать лет Матис был весьма хорош собой. Но невесту из города он так и не выбрал. Спешные объятия в каком-нибудь сарае, поцелуи – дальше дело не заходило. На свадьбу у Матиса просто-напросто не хватало денег. Кроме того, ни одна здравомыслящая девушка не согласилась бы переезжать в крепость и жить у продуваемых всеми ветрами, богом забытых руин.

И было еще кое-что: всякий раз, когда Матис прикасался к девушке, он видел перед собой Агнес. Это было как проклятие! Вот и сегодня, когда он увидел ее после долгой разлуки, у него засосало под ложечкой. Ему нравились ее светлые, непослушные волосы, бесчисленные веснушки и тонкие морщинки возле носа, если ее что-то злило или она забывалась над книгой. Еще мальчишкой Матис не переставал удивляться, как легко ей давалось чтение и письмо. Для него же буквы всегда были непоседливыми духами, не желающими складываться в слова.

Матис встряхнул головой и глубоко вдохнул. Невозможно, чтобы Йокель, когда говорил о свержении господ, имел в виду и Агнес с Эрфенштайном. Курфюрстов и епископов – это да. Может, еще и толстого настоятеля Вейганда из монастыря Ойссертале. Но никак не его Агнес!

Матис запустил руку в мешочек, пахучее содержимое которого несло сегодня смерть и разрушение. Черные с серым оттенком крупинки, словно маковые зернышки, пересыпа?лись в ладони. Он мрачно уставился в темноту леса, как вдруг где-то поблизости раздался птичий крик.

Это был клич сокола.

Матис внимательно прислушался, и крик повторился. Может, это Парцифаль вернулся? Он бесшумно спрятал мешочек обратно за пазуху и углубился в лес. Данное матери обещание исполнить можно и потом, а сейчас следовало разыскать сокола. Если Матис вернет Агнес ее Парцифаля, это наверняка поднимет ей настроение. Тогда, быть может, все снова станет как прежде.

Он крался на цыпочках в ту сторону, откуда доносился крик. Земля местами была скользкая и покатая, но Матис старался не наступать на сломанные сучья и сухие ветки. Агнес рассказывала, что балобаны были особенно пугливы. Даже незначительного шума достаточно, чтобы спугнуть сокола. Снова раздался высокий, чуть ли не жалобный выкрик – в этот раз гораздо ближе. Теперь Матис мог разобрать и знакомый звон бубенчика. Значит, он на правильном пути!

Матис раздвинул низко висящие ветви и увидел посреди деревьев Агнес в эльфийском обличье. Она стояла на небольшой прогалине, выступающем плато: далее склон отвесно спускался в долину. В свете луны она походила в своем белом платье на волшебное существо, про которое мать часто рассказывала в детстве. На кожаной перчатке Агнес держала трепещущего сокола и тихим, успокаивающим голосом напевала ему на незнакомом, приятном на слух языке:

– Abril issi’ e mays intrava, e cascus dels auzels chantava…[3 - Апрель прошел, и май настал, и всюду птичий хор звучал…]

– Агнес, – прошептал Матис и шагнул вперед. – Так вот ты где. И как же я сразу не подумал…

Агнес вздрогнула и только через мгновение облегченно рассмеялась:

– Ну и напугал же ты меня, Матис! Я уж думала, люди фон Вертингена снова бродят по лесу. – Она осторожно подняла маленького сокола, который с явным удовольствием восседал на перчатке. – Ты только посмотри, Парцифаль вернулся! Я даже с Танцующей скалы услыхала, как он клекотал.

– Я его тоже услышал, потому и оказался здесь. – Матис погладил сокола, голову птицы закрывал кожаный колпачок, и она не выказывала никакого беспокойства. – Ты говорила с ним непонятными словами. Что за язык такой?

– Так, пара фраз на окситанском[4 - 1 Окситанский язык (провансальский язык, лангедок) – язык коренного населения Окситании, юга Франции, и ряда сопредельных районов Испании и Италии. Относится к романской группе индоевропейских языков.], древний язык бардов и королей. Вычитала их из книг в нашей библиотеке. Мне кажется, Парцифалю это нравится. Они его успокаивают. Слова и колпак.

Агнес с улыбкой погладила сокола по кожаному чехлу, который придавал ему сходство с фигуркой рыцаря.

– Пришлось надеть его, потому что Парцифаль прямо вне себя был, – пояснила она тихим голосом. – Бедняга! Должно быть, выстрел загнал его далеко в долину… Ты посмотри, два хвостовых пера сломаны! Придется вставить ему новые.

Агнес внимательно осмотрела перья сокола в поисках других повреждений и неожиданно замерла.

– А это еще что такое?

Она ощупала правую лапу Парцифаля и сняла с когтя что-то блестящее. Матис не сразу понял, что это кольцо. В бледном свете луны оно поблескивало золотом, словно дукат. С лицевой стороны на нем имелось уплощение с выгравированным рисунком. Матис взял кольцо и поднес его к прищуренным глазам.

– Это перстень, – предположил он. – Только печать какая-то странная. Бородатый профиль, и больше ничего. Где именно ты его нашла?

Агнес забрала у Матиса кольцо и задумчиво потеребила пальцами.

– Оно было надето на коготь, и довольно плотно. Это не может быть совпадением. Как по мне, так кто-то намеренно его там закрепил.

Матис рассмеялся:

– Намеренно? Прошу тебя, Агнес! Есть куча воришек, которые могут стянуть кольцо с пальца. Но чтобы вор нацепил золотое кольцо на сокола? Про таких я пока не слыхивал.

– Болван! – прошипела Агнес. – Я и без тебя знаю, что это звучит странно. Может, предложишь другое объяснение? Вряд ли Парцифаль сам надел на себя кольцо.

– Может, он женился? Неплохая, во всяком случае, партия.

Матис ухмыльнулся, но заработал лишь гневный взгляд Агнес.

– Очень смешно. Вместо того чтобы надо мной смеяться, лучше подумай, что все это значит.

– Мне кажется… – начал Матис, но замолчал на полуслове.

Где-то в стороне заржала лошадь. Затем до них донеслись
Страница 15 из 26

приглушенные голоса нескольких мужчин.

«Только не это! – пронеслось у него в голове. – Господь милостивый, неужели это фон Вертинген со своими дружками отомстить вздумал?»

Матис стиснул руку Агнес и прижал палец к губам. В том, что всадники даже с наступлением темноты продолжали путь, не было ничего необычного. Вот только шум доносился из леса, а не со стороны дороги, ведущей к Трифельсу. Что могло понадобиться путникам в этих зарослях? Сердце забилось чаще.

Он молча показал на заросшую колючей ежевикой промоину. Агнес поняла его жест, и вместе с соколом они забрались в сырую яму. Вскоре послышался топот копыт.

Не прошло и минуты, как показались силуэты полудюжины мужчин. Они вели лошадей под уздцы. То были крепкие пони, нагруженные всевозможными инструментами, но в темноте Матис не смог толком их разглядеть. Мужчины тоже практически сливались во мраке. Они возбужденно перешептывались между собой, пока кто-то на них не шикнул. Это был человек, замыкающий группу. Он единственный из всех остался в седле. Здоровый вороной под ним нервно перебирал копытами. Мужчина был в плаще с капюшоном, надвинутым на лицо.

– Да замолчите вы, черт бы вас побрал! – прошептал он. – Недолго еще. Нужно только…

В это миг сокол Агнес вскрикнул.

Короткий вскрик, но и этого хватило, чтобы мужчины прислушались. Тот, что шел впереди всех, остановился и оглядел поляну. Он стоял всего в шаге от ямы, Матис отчетливо слышал его напряженное дыхание. Парень в ужасе взглянул на Агнес: она шевелила губами в беззвучной молитве и гладила сокола по голове.

– Проклятье, что это было? – проворчал мужчина прямо над ними. – Вы тоже слышали? Кричал кто-то под землей, точно говорю.

– Да-да, тут вся земля вокруг Трифельса заколдована, – отозвался второй, стоявший сразу за ведущим. – Может, это злобные карлики хотят утащить тебя в пещеру? Или даже сам Барбаросса? – Мужчина захихикал, а первый ткнул его локтем:

– Может, это ты его разбудил, а?

– Дьявол, прекрати живо! Довольно и того, что мы тут посреди ночи зады морозим. Так тебе еще эти страшилки надо рассказывать… – Мужчина пожал плечами: – Черт с ним! Сыч, наверное, какой-нибудь. Причем…

– Что там впереди стряслось? – прошипел человек в седле, который, судя по всему, был среди них главным. – Пошевеливайтесь! Живо! Или мне вам пинка дать?

Группа ворчливо пришла в движение и в скором времени скрылась из виду. Только их предводитель еще на мгновение задержался на поляне и медленно огляделся. Матис увидел, как буквально сверкнули глаза под капюшоном. Потом незнакомец ударил коня пятками и стал нагонять остальных.

Некоторое время они, словно оцепенев, еще лежали в яме. Затем Агнес осторожно поднялась.

– Кто или что это было? – просипела она.

– Понятия не имею. – Матис выбрался вслед за ней и принялся выдергивать колючки из жилета. – Может, Ганс фон Вертинген со своими людьми? Слишком темно было, я не разобрал. Но, судя по голосу, тот, что в капюшоне, был у них за главного. К тому же лошадь тоже черная.

– Всерьез думаешь, что Вертинген осмелится так близко подобраться к крепости отца? – изумилась Агнес.

– Во всяком случае, мы здорово ему насолили. Может, он решил проверить, хорошо ли крепость охраняется по ночам и можно ли взять ее штурмом? – Матис понизил голос: – Как бы то ни было, ты должна рассказать обо всем отцу.

– Ну, и что я должна ему сказать? – возразила Агнес и насмешливо сморщила лоб. – Что я после наступления темноты отправилась с тобой в лес, хотя он настрого мне это запретил? И это после того, как ты стащил одну из его ар…

Она замолчала и хлопнула себя по лбу.

– Что такое? – растерянно спросил Матис.

– Аркебуза! Я и думать про нее забыла… Хайдельсхайм хочет, чтобы Райхарт показал ему арсенал. Еще вечером отец поручил ему выбрать орудия на продажу! – Агнес прикусила губу. – Если они заметят, что одной аркебузы не хватает, то лишних вопросов нам не избежать. У отца и так есть подозрения, что ты опять возился с порохом.

– Не у него одного. – По лицу Матиса пролегла тень. – Твой отец, мой отец, старина Райхарт, а теперь еще и пустомеля-казначей! Похоже, весь Трифельс против меня сговорился… – Он яростно пнул по поваленному, поросшему грибами стволу. – Проклятье, черт меня дернул взять эту ржавую железяку!

– А если б не взял, то я оказалась бы в руках фон Вертингена. И мой отец в пылу ярости сжег бы, наверное, половину Пфальца… – Агнес погладила его по щеке, и Матис почувствовал, как кровь прилила к лицу. – Мне следует поблагодарить тебя, Матис. Немало храбрости надо иметь, чтобы в одиночку встать против четверых головорезов.

– Чепуха, – проворчал Матис. – Любой… любой другой поступил бы так же. К тому же…

Он замолчал и взглянул на платье Агнес. Только теперь ему бросился в глаза порванный корсаж.

– Что с тобой сталось? – спросил он. – В зарослях запуталась?

– И… именно. – Глаза у Агнес на мгновение вспыхнули. – Жаль, конечно. Но платье-то зашить можно, чего не скажешь о другом… – добавила она мрачно и увлекла за собой Матиса. – Идем уже домой. А завтра можно будет обо всем поломать голову.

Матис пошел следом за Агнес. Поравнявшись с ней, он почувствовал вдруг тяжесть мешочка, по-прежнему спрятанного за пазухой.

Черт возьми, порох! Я же обещал маме избавиться от него…

Неожиданно для себя Матис решил пока его не выбрасывать. Слишком уж дорог был этот порох, чтобы рассыпать его по ветру, как песок. Он закопает его за домом, так, чтобы отец никогда не нашел.

Кроме того, порох еще мог ему пригодиться.

* * *

Спустя полчаса Агнес лежала в кровати у себя в комнате и смотрела в дощатый потолок.

Сначала она отнесла все еще беспокойного Парцифаля в вольер, устроенный во дворе. Сокол кричал и рвался с кожаного ремешка. Только когда Агнес дала ему большой кусок голубиного мяса, он немного угомонился. Ей же самой, особенно после сегодняшних событий, о спокойствии оставалось только мечтать.

Агнес бросила тревожный взгляд на дверь. После ужасного происшествия с Хайдельсхаймом она на всякий случай заперлась на засов. Комната ее была обставлена довольно просто: грубо сколоченный сундук для одежды, скамья и одна из немногих печей, которые еще топились в крепости. Но зимой в окна тянуло ледяным холодом: стекла еще несколько лет назад пошли трещинами. Конюший Радольф наскоро затянул их кожей – на новое стекло не хватало денег. Единственное имущество Агнес составляли несколько книг, которые она хранила в сундучке под кроватью и ревностно оберегала.

Спать ей не хотелось, поэтому она достала одну из книг и стала ее листать. Это была старинная книга сказаний, Агнес совсем недавно взяла ее из библиотеки Трифельса. Больше всего ей нравился рассказ об английском короле Ричарде Львиное Сердце, который когда-то томился здесь в плену и сложил несколько окситанских баллад. Кроме того, она с удовольствием перечитывала легенды о безвестно пропавших сокровищах, и в первую очередь о нормандских сокровищах.

Однако ее любимой книгой была копия знаменитого трактата о соколиной охоте, написанного императором
Страница 16 из 26

Фридрихом II. Год назад Агнес получила его в подарок от своего духовника, отца Тристана. Почти всю зиму священник проводил в монастыре Ойссерталь и помогал вести дела недееспособному настоятелю Вейганду. Но как только становилось теплее, он возвращался в Трифельс, где заботился о библиотеке, проводил воскресные службы или обхаживал больных и увечных крестьян. Агнес никогда у него не спрашивала, как эта книга попала к нему в руки. Скорее всего, настоятель не распознал ее ценности и отдал своему помощнику. При этом иллюстрированный, переплетенный в кожу труд когда-то стоил, наверное, больше, чем крестьянин мог заработать за целую жизнь. Но в течение долгих десятилетий книга покрылась плесенью, страницы пожелтели и обтрепались по углам…

Агнес осторожно достала из-под кровати потрепанный фолиант и стала перелистывать толстые пергаментные страницы. Цвета на многочисленных рисунках успели уже поблекнуть, на даже теперь нарисованные соколы, ястребы и орлы выглядели настолько живыми, что, казалось, вот-вот вспорхнут со страниц. Вместе с ними на картинках теснились старомодно одетые короли и преклонившие колена сокольничие, зайцы и косули, совы и цапли. А кроме них, еще и лошади, крепости и даже плывущий по морю человек. И нарисовано все на удивление правдоподобно.

Обычно книга всегда ее успокаивала, но сегодня девушку не оставляло какое-то напряженное состояние. Сердце билось с такой яростью, что отдавало болью в груди. В конце концов Агнес отложила книгу и попыталась уснуть. Ей не давали покоя мысли о сегодняшнем взрыве, о домогательствах Хайдельсхайма, о странных людях и навьюченных лошадях в лесу. И о кольце.

В первую очередь о кольце.

Оно лежало на сундуке прямо возле кровати, твердое и холодное. Агнес взяла его и снова внимательно присмотрелась к печати. Одна лишь голова бородатого мужчины, и больше ничего. Никаких имен или инициалов, даже датировки не было. Золото тускло поблескивало, поверхность его испещряли мелкие царапины, словно кольцо это сменило не одного владельца. Именно эта простота делала его таким странным. Агнес даже показалось, что в руках у нее одно из тех заколдованных колец, о которых она читала в старинных легендах и сагах.

Как же оно могло попасть к Парцифалю?

Агнес не сомневалась, что кто-то надел его соколу на коготь. Вот только зачем? Какой смысл надевать кольцо на лапу залетной птицы? Да к тому же золотое, которое наверняка стоит кучу денег.

Разве что этот кто-то знал, кому принадлежит сокол…

Агнес взволнованно поднялась с кровати. А что, если кто-то хотел с помощью кольца о чем-то ей сообщить? Вот только о чем?

Кольцо было приятным на ощупь, как маленький зверек, золото скользило в ладони. Агнес надела его на палец, и оно подошло, как родное. Так, как если бы его сделали специально для нее.

Девушка со вздохом опустилась на подушку, подтянула теплое одеяло до подбородка и закрыла глаза. Под кольцом пульсировала кровь, и Агнес постепенно успокаивалась. Сердце билось все медленнее, и через несколько минут она забылась тревожным сном. Во сне вокруг нее носились соколы и вороны, гремели взрывы, и кровь ручьями стекала по платью. Затем все эти видения вдруг рассеялись. Агнес бормотала во сне и хваталась за кольцо. Ее волнами захлестнули новые образы и повлекли к берегам дальней страны. Никогда еще ей не доводилось видеть столь ясных и выразительных сновидений.

В эту ночь Агнес впервые пережила…

…играет тихая музыка. Звук ее все нарастает, и вот уже отдается в ушах колокольным звоном. Звуки бубенчиков, шарманок и свирелей сливаются со смехом множества людей, ритмичным притопыванием множества ног. Бард напевает до боли знакомую песню:

– В роще под липкой приют наш старый…

Агнес поднимает глаза. Она стоит в сводчатом зале, установленные на козлах столы источают смолистый аромат, за столами сидят мужчины и женщины в длинных, пестрых нарядах. Такие же наряды нарисованы в книге Агнес: широкие, отороченные горностаем туники и зауженные штаны всевозможной расцветки. У всех присутствующих – будь то женщина или мужчина – длинные волосы, у некоторых на голове серебряный обруч или цветочный венок. В руках у гостей тяжелые чеканные кубки, из них на запачканные жиром столы плещется вино. Под громкие крики четыре слуги вносят в зал зажаренного лебедя. Перед камином выстроились музыканты и играют повторяющуюся раз за разом мелодию.

– В роще под липкой приют наш старый…

Агнес оглядывается по сторонам и с удивлением узнает камин, стреловидные окна, скамьи в нишах вдоль стен, накрытые дорогими мехами, и лепные скульптуры, которые скалятся на нее с потолка.

Это крепость ее отца, Трифельс.

Более того, это настоящий Трифельс, крепость королей! Не мрачные развалины, в которых гуляет ветер и гнездятся голуби с ласточками. Здесь встречаются короли и императоры, здесь неумолчно играет музыка, и отсюда рыцари выступают в великие битвы. Агнес чувствует неодолимое желание остаться здесь навсегда. Словно та, другая Агнес из необитаемой груды камней с худыми, продуваемыми стенами, ей всего лишь снилась.

«Может, так оно и есть? – приходит в голову мысль. – Может, это все наяву?»

Агнес тянется ради интереса к одной из женщин, и в это мгновение в зале появляется молодой мужчина, юноша. Гости умолкают. В отличие от остальных мужчин, на нем кольчуга, усиленная на локтях и плечах стальными пластинами. На поясе у него висит длинный меч. Юноша несет его неуверенно, словно не привык еще к тяжелой ноше. Гости поднимают кубки в его честь, и он, смущенно улыбаясь, кланяется. При этом мечом задевает один из бокалов и вызывает сдержанные смешки.

Вот рядом появляется широкий, седовласый мужчина и поднимает руку. Мягко берет юношу за руки и тянет к полу, пока тот не преклоняет перед ним колена. Старик берет у юноши меч и касается его плеч. При этом он произносит странные слова – они звучат для Агнес как заклинание:

– Сим жалую тебя в рыцари…

У юноши худое, чуть ли не аскетическое лицо, как у молодого монаха. Волосы у него черные как смоль, а глаза переливаются, точно глади изумрудных озер.

Неожиданно он смотрит в сторону Агнес и улыбается. Это улыбка юноши, стоящего на пороге мужества.

– В роще под липкой приют наш старый…

Агнес чувствует, как по спине бегут мурашки, что-то щекочет в животе. Она смущенно улыбается в ответ и приветственно поднимает руку.

Затем видение расплывается. Юноша, старик и прочие гости скрываются в дымке. Перед глазами остается только пустой, холодный зал. Внезапный порыв ветра гасит огонь в камине. Искры кружатся, кружатся в вихре, все быстрее, пока не образуют ярко-красный круг.

Кольцо…

Агнес вскрикнула и проснулась. Лоб и сорочка взмокли от пота. Она не сразу поняла, где находится. Это ее комната, она в крепости своего отца, в Трифельсе. Все утопало во мраке, тишину нарушали лишь отдаленные крики сыча. Должно быть, перевалило за полночь.

Агнес тряхнула головой, чтобы вернуться в действительность. Это был далеко не первый раз, когда ей снилась крепость. В детстве такое случалось особенно часто, тогда она тоже видела
Страница 17 из 26

рыцарей и фрейлин. Потом сновидения стали реже. Но в этот раз сон был настолько живым, что Агнес буквально чувствовала запахи людей. Их пот, аромат смолы, даже дым из камина – так, словно ей стоило лишь спуститься по лестнице, чтобы все это увидеть.

Агнес со вздохом улеглась обратно. Почему нельзя было жить в те времена, столь богатые яркими историями, как этот сон? Почему крепости больше не были такими, как прежде? Порой жизнь казалась ей серой, как поблекший рисунок в старой потрепанной книге. Как загадочная монограмма с пергаментных листов, которые так усердно переписывали монахи. Ничего не происходило, все словно замерло.

Но потом Агнес вспомнила, что ей довелось пережить прошлым днем. Она подумала о кольце. Может, оно ей тоже только приснилось? Девушка взволнованно коснулась пальца и нащупала кольцо. Только тогда она закрыла глаза и провалилась в глубокий сон, в этот раз уже без сновидений.

Поэтому она не слышала скрежет лопат и удары молотков, которые доносились из стороны леса и проникали в ее открытое окно.

Люди в лесу взялись за дело.

* * *

Примерно в тридцати милях, в епископском городе Шпейер, секретарь Йоханнес Майнхарт до поздней ночи корпел над актами в городской канцелярии.

Оставалось лишь переместить в архив несколько закрытых судебных процессов, а почерк у помощника оказался до того ужасным, что половину протокола Майнхарту пришлось переписывать заново. Секретарь тихо вздохнул, а перо все царапало по тонкому пергаменту. Молодой и честолюбивый, он усердно взбирался по карьерной лестнице. Поговаривали, что в скором времени Высший суд Германии снова переедет в Шпейер. А у того, кто метил на высокую должность, сверхурочная работа должна войти в привычку. Кроме того, Майнхарт не скрывал, что ему даже нравилось задерживаться здесь после наступления темноты. В это время, кроме него, в канцелярии никого не оставалось: только он, куча старых пергаментов да свеча бодро разгоняет тьму. Дома его ждали лишь сварливая жена и пятеро плаксивых детей. Шелест бумаги был куда приятнее.

Майнхарт как раз склонился над особенно сложным участком документа, как тихий шум прервал его работу. Он выпрямился и прислушался. Звук повторился: скрип и треск, как если бы ветер распахнул окно в соседней комнате.

Вот только ветра-то нет…

Секретарь почувствовал, как волосы на загривке встали дыбом. В соседнем особняке Ретчер всего пару дней назад объявились призраки: служанка патриция Ландауэра услыхала на верхнем этаже какой-то стук, но, поднявшись в комнату, ничего не обнаружила. Что, если привидения явились теперь в городскую канцелярию?

– Кто там? – просипел Майнхарт, и голос его прошелестел не громче бумаги.

Он поднялся и собрался уже проверить, все ли в порядке, как дверь в его кабинет распахнулась, да так резко, что со стола сдуло все пергаменты. При виде незваного гостя Майнхарт сдавленно пискнул.

Ему, вне всякого сомнения, явился дьявол.

Секретаря бросило в пот. Не могло у человека быть такой черной кожи! В дрожащих отсветах она лоснилась, как полированное эбеновое дерево, и глаза белели на ее фоне. В остальном же облик у вошедшего был вполне человеческий. Одет он был в штаны и камзол, а поверх него – дорогой, подбитый мехом плащ, который стоил, наверное, дороже, чем весь гардероб Майнхарта. Кроме того, гость не хромал, и серой от него не воняло. Майнхарт боязливо отступил на шаг. Пусть этот чернокожий незнакомец и не дьявол, но он явно не так прост. И в городской канцелярии в такое время делать ему нечего.

– Что… что вы хотели? – выдавил Майнхарт хоть и с трудом, но сдержанно.

Незнакомец отвесил ему легкий поклон.

– Простите за позднее вторжение, господин секретарь, – проговорил он с необычным акцентом, но при этом вычурно, как благородный вельможа. – Не смог прибыть раньше, дорога из Цвайбрюкена заняла много времени. У меня к вам письмо от герцога.

Плавным движением он извлек из-под плаща запечатанный конверт и протянул его Майнхарту. Секретарь сломал печать и прочитал письмо. После чего поднял на гостя растерянный взгляд:

– Предоставить вам доступ ко всем актам?

– Уверен, городской совет не откажет герцогу в столь ничтожной просьбе. К тому же мне и нужно-то несколько совершенно определенных документов.

Странный незнакомец поправил плащ таким образом, что Майнхарт заметил под ним изогнутую саблю; обычно такие носили язычники-мусульмане. Откуда, черт возьми, взялся этот человек?

– В сущности, мне нужна лишь информация об одном месте, – пояснил гость. – В Васгау есть старая крепость под названием Трифельс. Вы что-нибудь знаете о тех местах?

Майнхарт нахмурился. Этот старинный лен давно уж никого не интересовал. Поговаривали, что от крепости остались одни развалины, а наместником ее был запойный оборванец. Так с чего бы незнакомцу понадобились сведения о ней?

– Ну, когда-то Трифельс был чем-то вроде центра Германии, – неуверенно начал Майнхарт. – Громадный замок, окруженный целым рядом вспомогательных крепостей. Там короновались некоторые из императоров. Там часто бывал кайзер Барбаросса, и именно оттуда его сын, Генрих, выступил в поход против норманнов. Но те дни давно в прошлом. – Секретарь позволил себе осторожно улыбнуться. – Хотя некоторые и поговаривают, что старый Барбаросса до сих пор спит где-то в недрах крепости и проснется, когда над империей нависнет опасность.

– В самом деле? Это… очень интересно.

Незнакомец на мгновение задумался, а затем продолжил:

– Мне нужна любая информация об этой крепости. О ней самой, о ее славном прошлом, о местности вокруг. Деревни, города – все, что удастся найти… Прямо сейчас.

Майнхарт покачал головой в изумлении:

– Но это невозможно! Документы рассортированы не лучшим образом. Кроме того, уже поздно, и моя возлюбленная супруга…

– Вы забыли приказ герцога? – Чернокожий гость почти вплотную шагнул к Майнхарту, так что ноздри защекотал сладковатый, экзотический аромат вроде ладана. – Сомневаюсь, что городской совет будет в восторге, если узнает, что какой-то секретарь ослушался приказа имперского князя. Шпейер могуществен, но настолько ли?

Майнхарт кивнул, словно одурманенный сладким ароматом.

– Я… посмотрю, что там можно сделать.

– Сделайте, и побыстрее. Или мне для начала известить герцога?

Незнакомец устроился в кресле за письменным столом и нетерпеливым жестом отослал Майнхарта.

Напуганный до смерти, секретарь скрылся в соседнем архиве и принялся судорожно обыскивать полки. Так ему хотя бы не пришлось находиться рядом с этим странным чернокожим, который явился если и не из ада, то уж точно из страны, очень близкой к преисподней.

Прошло без малого три часа, пока Майнхарт не отыскал все, что более-менее касалось Трифельса и его окрестностей. Сведений оказалось гораздо больше, чем он мог ожидать. В прежние времена эта крепость и вправду играла в империи далеко не последнюю роль. Майнхарту попались заметки о так называемых сокровищах норманнов, с которыми император Генрих VI вернулся в Трифельс из похода против Сицилии. Кроме того, имелся список Имперских инсигний –
Страница 18 из 26

священных атрибутов императорской власти, хранившихся когда-то в крепости. Некоторое время Майнхарт провел за изучением актов, посвященных кельнскому епископу Бруно фон Зайну, которого пленником держали в Трифельсе. Епископ был сторонником Вельфов, которые наряду с Гогенштауфенами составляли одну из могущественнейших правящих династий Германии. В борьбе за корону Вельфы и Штауфены противостояли друг другу в течение долгих поколений. И Трифельс всякий раз оказывался предметом споров между двумя родами.

Приободренный и довольный собой, Майнхарт вернулся в кабинет с кипой документов под мышкой. Незнакомец по-прежнему восседал там, как черный истукан. Он прикрыл глаза, но, заслышав секретаря, резко их открыл:

– Ну? Есть успехи?

Майнхарт радостно закивал:

– Эта крепость много интереснее, чем я предполагал. Даже жалко, что нынешний наместник так ее запустил. Если верить печатям, то влиятельнейшие из правящих династий с давних времен лелеяли это место. Салическая династия, потом Штауфены, Вельфы, Габсбурги… У меня вот только вопрос…

– Оставьте при себе ваши вопросы, мне от вас нужны только сведения. Благодарю за старания.

Незнакомец выхватил у растерянного секретаря документы и направился к выходу.

– Но это ценные документы! – воскликнул ему вслед Майнхарт. – Вы не можете просто взять их и уйти. Дайте мне хотя бы расписку!

Незнакомец обернулся, и губы его растянулись в ослепительной улыбке.

– Полагаю, в этом нет необходимости, – ответил он. – Или вы уже позабыли о приказе герцога? Я действую исключительно в его интересах.

Он скрылся, точно привидение, и Майнхарт задумался, уж не повстречался ли ему один из тех призраков, о которых сейчас толковали по всему Шпейеру. Но потом взгляд его упал на оставшееся на столе письмо от герцога. Что ж, если это и призрак, то отправили его хотя бы из высших кругов.

Майнхарт снова пробежал глазами по торопливо набросанным строкам. Затем взглянул на сломанную печать, на которую до этого в страхе даже не обратил внимания.

С нее на секретаря смотрел мавр с высунутым языком.

Какого черта…

Крепко выругавшись, Майнхарт бросился к окну и выглянул во мрак. По площади в сторону собора скользнула тень и скрылась между домами. Секретарю послышался даже тихий, едва уловимый смех.

Секретарь с трепетом запер окно и решил, что последние несколько часов ему только приснились.

Так ему хотя бы не придется отвечать на множество неудобных вопросов.

Глава 3

Анвайлер, 24 марта 1524 года

от Рождества Христова, поздним утром

Город еще не показался, но Матис уже чуял его запах. При западном ветре вонь была особенно ужасной, и требовалось некоторое время, чтобы к ней привыкнуть. Приторный запах гниющего мяса смешивался с навозом, дымом и едкими испарениями дубильной жидкости, получаемой из разваренной дубовой коры. Это был запах Анвайлера. После тоскливых дней в крепости он предвещал яркую и шумную городскую жизнь. И за это Матис любил его.

Старая, почти заброшенная дорога круто сбегала по склону. Когда поля остались позади, Матис двинулся через лес и вышел на большак. Там грязь доходила почти до колен, хотя местами земля еще не оттаяла. Миновав последний изгиб дороги, Матис увидел наконец раскинувшийся внизу городок Анвайлер, обнесенный высокой, местами уже разрушенной, крепостной стеной. Дым из труб плотным серым облаком навис над домами. В лучах восходящего солнца поблескивали серебром бесчисленные мельничные колеса, приводимые в движение небольшим ручьем. Колокольный звон возвещал об окончании утренней службы, уже слышны были смех и гул голосов. Матис глубоко вдохнул, закинул на плечо тяжелый мешок с гвоздями и коваными топорами и направился к воротам.

Юноша был бесконечно рад, что отец отпустил его в Анвайлер. За последние два дня старик буквально загонял его в кузнице. Следовало заготовить гвоздей, выковать кучу подков, ножей и других инструментов. Матис все переносил безропотно, чтобы отцу не представился повод запретить сыну эту вылазку. Поэтому утром, наскоро проглотив несколько ложек каши, парень отправился в город.

Трактирщик Анвайлера, Дитхельм Зеебах, сделал у Виленбахов крупный заказ. Еще две недели назад после долгих уговоров отец позволил Матису самому отнести ценный товар в город. Кузнец, похоже, не стал удивляться, почему этот день пришелся именно на воскресенье. Но для Матиса крайне важно было закончить работу накануне, пусть для этого и пришлось пожертвовать выходным. Все-таки не каждый день получаешь приглашение от самого Йокеля. От одной только мысли об оказанной ему чести сердце Матиса переполнял восторг. Конечно, Йокель не раз беседовал с ним о нуждах крестьян, но встречи эти проходили где-нибудь в поле, с глазу на глаз. А сегодня Матиса впервые пригласили на тайное собрание в Анвайлере.

Но, несмотря на радостное предвкушение, Матиса не покидал страх. Ведь на тайное сборище могли нагрянуть стражники и схватить его. Ему даже думать не хотелось о том, что с ним сделают в таком случае отец и, что хуже, Эрфенштайн.

Прошагав еще с четверть часа, Матис подошел к городским воротам. В прохладной воде обводного рва неспешно плавало несколько карпов. Стражник сидел со скучающим видом на скамейке у ворот и подставлял лицо весеннему солнцу.

– А, Матис, – пробормотал часовой, непринужденно ковыряя в носу. – Ну, как там твой старик? Говорят, одышка у него никак не пройдет?

Матис кивнул и постарался ответить по возможности спокойно:

– Жить будет, спасибо. По крайней мере, чтоб работать за троих, здоровья ему хватает. – он с улыбкой поднял тяжелый мешок и погремел содержимым. – Гвозди и топоры для трактирщика, надо бы занести их в «Зеленое древо». Зеебах решил наконец крышу подлатать.

– Тогда давай-ка поживее. Я там чихнуть лишний раз боюсь, как бы не развалился.

Стражник по-козьи засмеялся и отворил небольшую дверцу в правой створке ворот. Матис вошел в город.

– И Агнес от нас поблагодари! – крикнул ему стражник вслед. – Здорово она ворон проучила в тот день. Тварей и вправду убавилось! – Он хихикнул. – Ну, если не считать тех, что у виселиц. Там еще есть чем поживиться.

Матис оглянулся еще раз:

– Я… передам ей, если увижу.

И поспешил по забрызганным грязью и нечистотами улицам к мельничному ручью. Запах кожи и дубильной кислоты стал до того едким, что окутывал Матиса, словно плащом. Вскоре показался искусственный ручей. В мутной воде со скрипом вращалось с дюжину мельничных колес. Несколько кожевников полоскали полученные кропотливым трудом лоскуты кожи и потом вешали их сушиться на деревянные рамы. Грязные дети со смехом пускали по волнам маленькие кораблики, другие помогали матерям скрести шкуры. Особенно храбрый мальчишка балансировал по колышкам и столбикам над ледяной водой.

Матису представилось, каким великолепным городом был когда-то свободный город Анвайлер. Сотни лет назад император Фридрих Гогенштауфен лично даровал ему право чеканить монету. Но, как и Трифельс, Анвайлер постепенно предавался забвению. Теперь город представлял собой селение не крупнее деревни, платил дань
Страница 19 из 26

герцогству Цвайбрюкен и жил зловонным кожевенным ремеслом. Стены и дома приходили в негодность. Богатые купцы объезжали грязный городишко стороной, предпочитая торговать в Шпейере или Вормсе.

Пока Матис брел вдоль ручья к трактиру, мысли его то и дело возвращались к Агнес. В эти дни он ее почти не видел – слишком уж много свалилось на него работы. А если и улучал минутку, чтобы выбраться в крепость, отцу всякий раз что-нибудь приходило в голову. Матис все ждал, что Эрфенштайн вызовет его по поводу украденной аркебузы. Но, судя по всему, наместник пока не обнаружил пропажи. После того странного случая в лесу Агнес тоже ни разу его не навестила. Матис никогда не видел ее такой закрытой, как в тот вечер, когда она нашла кольцо на когте у сокола.

По-прежнему в раздумьях, юноша добрался до трактира, расположенного в конце тесного переулка прямо у городской стены. Как и все окружающие его дома, он представлял собой выкрашенное белым фахверковое строение. Когда-то трактир имел роскошный вид, однако теперь краска поблекла, и само здание покосилось, словно пострадало от сильной бури. «Зеленое древо» был одним из трех трактиров в городе. Так как располагался он вблизи ручья, то и посещали его в основном кожевники, составлявшие крупнейшую гильдию Анвайлера. Хотя временами сюда заглядывали, чтобы обсудить сделку, и более зажиточные ткачи и суконщики. На небольшой площадке перед входом росла высокая раскидистая липа. Отсюда трактир и получил свое название.

Матис нерешительно постучался. Через некоторое время дверь чуть приоткрылась, и за ней показалось свирепое лицо Дитхельма Зеебаха. Узнав Матиса, трактирщик облегченно кивнул.

– А, это ты! – проворчал он. – Я уж думал, стражники явились из-за налога на пиво. Наместник, будь он проклят, снова его задрал, а я отказываюсь платить. Пусть только вытащит меня на городской суд, уж он у меня получит!

Трактирщик нетерпеливо увлек Матиса внутрь.

– Давай, заходи. Йокель уже сказал про тебя, остальные ждут в дальней комнате. – Он едва взглянул на мешок, протянутый Матисом, и отставил его в угол. – Да-да, гвозди и топоры, я уж и позабыл про них… Заплачу потом, сначала представлю тебя остальным.

Дитхельм Зеебах повел Матиса по низкому, душному залу. После богослужения трактир только начинал заполняться народом. Несколько беззубых стариков дремали за кружкой вина, откуда-то доносились приглушенные голоса. Зеебах отворил дверь в дальнюю комнату, и голоса зазвучали вдруг ясно и отчетливо. Матис оглядел комнату: за большим дубовым столом собралось десятка полтора мужчин. Они о чем-то яростно спорили. Матис узнал некоторых из кожевников, канатчика Мартина Лебрехта и богатого ткача Петера Маркшильда. Даже аптекарь Конрад Шперлин среди них затесался. Этот щуплый человечек в очках и выбеленном берете был одним из немногих в Анвайлере, кто умел читать.

Но все внимание Матиса было приковано к Пастуху-Йокелю.

Сгорбленный, он сидел во главе стола. Крепкое туловище его беспокойно покачивалось из стороны в сторону. Он был жилист, с жидкой бородкой и длинными черными волосами, собранными в пучок. Над правым плечом торчал небольшой горб, что придавало ему некоторое сходство со злобным придворным шутом. В рваной льняной рубахе и потертых штанах из телячьей кожи Йокель по сравнению с другими ремесленниками походил на нищего. И все-таки, когда он взял слово, остальные тут же замолчали.

– В прошлую неделю мне довелось побродить в окрестностях Ойссерталя, – начал он.

Голос у Йокеля был тихий, но при этом пробирал до костей, как нежные звуки флейты. Голос этот служил пастуху оружием, и он умело им пользовался.

– Пас там своих овечек. Вы же знаете, в этом году кормиться им особо нечем. А тут в нос мне бьет такой аромат! Жаркое и солонина, колбасы и сало… Я думал, уснул невзначай!

Йокель залился звонким, едва ли не детским смехом. Но потом в голосе его зазвучали резкие, почти угрожающие нотки:

– А в окна вижу, как монахи в монастыре подносят жирному настоятелю блюда, полные мяса. Так его много, что нашему брату даже в Кирмес[5 - Кирмес – в Германии традиционный праздник урожая и окончания полевых работ; отмечается в третье воскресенье октября.] не видать. Мясо ваших коров и ваших свиней. А вы при этом голову ломаете, как следующую зиму пережить… И в петле болтается мальчишка только за то, что застрелил одну-единственную косулю! Вот я и думаю: справедливо это? Скажите, люди добрые, справедливо ли это?

Ремесленники согласно забормотали. Речь Йокеля так их увлекла, что они только теперь подняли головы и увидели в дверях Дитхельма Зеебаха с Матисом.

– Это Матис, – отечески произнес Зеебах, заметив недоверчивые взгляды мужчин, и похлопал Матиса по плечу: – Сынок замкового кузнеца, вы все его знаете. Он…

– На что нам сдался этот малец? – перебил его кожевник Непомук Кистлер низким, не терпящим возражений голосом. Будучи главой своего квартала, седовласый старик заседал в совете Анвайлера и уже не одно десятилетие представлял интересы общины. – Дитхельм, это мужской разговор! Да и кто тебе сказал, что мальчишка сегодня же не отправится к наместнику и не доложит о нашем собрании?

– Кистлер прав, – подал голос ткач Петер Маркшильд, еще один советник. По красному, отечному лицу видно было, что сегодня он уже принял кружку-другую вина. – Скверно ты придумал – приглашать сюда парня. Вышвырни его вон!

– Парень останется, это я его пригласил. – Йокель говорил тихо и мягко, и все-таки Маркшильд вздрогнул.

Матис вспомнил, как пронзительно этот голос звучал несколько дней назад, на висельном холме Квайхамбаха. У Йокеля поистине был талант околдовывать людей речами.

– Но… но… – пролепетал Петер Маркшильд. – Что это значит, Йокель? Мальчишка может стать нам угрозой. Если он отправится к Эрфенштайну, то…

– И что он такого расскажет? Что несколько добропорядочных горожан собираются каждое воскресенье в трактире и разговаривают? – Йокель покачал головой: – Слишком долго мы трусили перед верхами. Уж разговаривать-то нам никто не запретит.

Он улыбнулся и показал Матису на стул подле себя. Юноша не в первый раз заметил, что на правой руке у пастуха осталось только три пальца. Средний и указательный ему давным-давно отрубили прихвостни герцога, потому что уже тогда он примкнул к мятежным крестьянам.

– Матис смышленый парень, уж я?то знаю, – мягко продолжал Йокель. – Он нам еще пригодится, можете мне поверить.

Красный до ушей, Матис сел рядом с пастухом, и тот похлопал его по плечу:

– Парень знает, о чем толкуют в крепости, и многое может поведать. Если герцог или же епископ в Шпейере что-нибудь задумают против простого люда, то наместник Трифельса узнает об этом одним из первых. А следом за ним и мы. Верно, Матис? Будешь нам вместо лазейки.

Юноша молча кивнул и неловко поерзал на стуле. Впервые он повстречал Йокеля примерно год назад в долинах Вингертсберга. С тех пор они виделись раз десять или двенадцать. Именно Йокель первым рассказал ему о Мартине Лютере, бывшем монахе и ученом, который перевел Библию на немецкий язык и выступал против торговли
Страница 20 из 26

индульгенциями. В Анвайлер тоже не так давно заезжали священники и за деньги обещали отпущение всех грехов.

Тихим, вкрадчивым голосом Йокель рассказывал Матису о растущем произволе, о том, как поборы становились все тяжелее, а дворяне и духовенство жили в свое удовольствие. Потом он обрушивался на крепостничество, которое превращало крестьян в рабов: они даже детей не могли поженить без позволения феодала. А если крестьянин умирал, то вдова еще и заплатить должна была рыцарям, графам и герцогам!

Матис был не единственным, к кому Йокель обращал свои речи. За несколько лет, объезжая со своим стадом луга и долины Васгау, этот бродяга собрал вокруг себя немало последователей, и число их только росло. С недавних пор к нему примкнули многие из горожан Анвайлера. Им тоже приходилось несладко от выплат герцогству Цвайбрюкен, и по воскресеньям «Зеленое древо» становилось местом встреч для всех недовольных. Под видом утреннего застолья здесь тайно обсуждали политику и религию.

– Мы как раз обсуждали то, что наместник Гесслер снова повысил хлебный налог, – объяснил Йокель Матису. – Скоро крестьяне со своего зерна и горсти муки не получат. А потом им еще и доплачивать придется! Что скажешь, Матис? Должны мы и дальше это терпеть?

Матис почувствовал на себе взгляды всех без исключения мужчин. Кровь ударила ему в голову.

– Надо… – начал он неуверенно. – Надо написать прошение императору. Уверен, ему обо всем этом ничего не известно. Вряд ли ему хочется, чтобы его подданные померли с голоду.

Йокель склонил голову, словно задумался. При этом горб его шевелился, как живое существо.

– Написать императору, хм… – начал он тихо. – Неплохая идея. Но знаешь что? Кайзер давно утратил право голоса в Германии. Даже славного Максимилиана не воспринимали всерьез, а уж его недавно избранного внука – тем более! Он сидит где-то по другую сторону мира и живет бок о бок с маврами. Насколько я знаю, изнеженный мальчонка даже по-немецки не говорит.

Некоторые из мужчин рассмеялись, и Йокель с улыбкой продолжил:

– Нет-нет, кайзер ничего не решает. Курфюрсты поделили между собой земли и выдали по клочку герцогам, графам и епископам. А те разделили ее между своими рыцарями и баронами, охотятся и пируют. И в самом низу находится крестьянин, простолюдин, и должен оплачивать их пирушки! – Он окинул присутствующих гневным взглядом. – Задумайтесь, как английские крестьяне говорили еще столетия назад: «Адам был пахарь, пряха – Ева. Кто был король, кто – королева?» Хватит это терпеть!

Аптекарь Шперлин прокашлялся и поправил пенсне.

– Может, ты и прав, Йокель. Но что нам остается делать? Уж не драться ли? – Он с грустью покачал головой. – У господ есть деньги и оружие. Так всегда было, и так оно и останется.

– Так оно останется, потому что мы безропотно все терпим, как мои овцы! – прошипел Йокель. – Если подняться всем вместе, никто нас не остановит – ни герцог, ни епископ!

– То есть ты предлагаешь поднять восстание? – выдохнул ткач Маркшильд. – Но… это же противно заповедям Божьим! Я думал, стоит только поговорить с наместником, и…

– Мы не единственные восстанем! – перебил его Йокель. – В Альгое, на Верхнем Рейне, во Франконии – всюду бурлит! Церковь тоже расколота. Этот Лютер один из нас! Он объявил войну порочным порядкам Рима.

– Лютер хочет лишь обновить церковь, – пробормотал аптекарь Шперлин, потупив взор. – Про новые порядки в городах и деревнях он ничего не говорил.

– Трусы! – вспылил Йокель и с силой ударил по столу. – Хотите изменений, но желаете, чтобы никто не нарушил вашего покоя… Хотите есть жаркое, но при этом думаете, как умаслить господ… Так не пойдет! Или вы за борьбу, или против нее; третьего не дано!

– Попридержи язык, Йокель! Ты забываешь, с кем говоришь!

Старый кожевник Кистлер поднялся со стула и грозно воззрился на пастуха. Тот скрестил руки на груди и ответил старику злобным взглядом. Но он, судя по всему, понял, что зашел слишком далеко. Во всяком случае, сказать ничего не решился. В комнате воцарилась тишина, столь непроницаемая, что Матис услышал стук собственного сердца.

– То, к чему ты нас призываешь, называется вооруженным восстанием! – продолжил Кистлер, подняв указательный палец.

Седовласый, изборожденный глубокими морщинами, кожевник излучал авторитет опытного советника, повидавшего немало войн. С дрожью в голосе, но сохраняя горделивый вид, он обратился к собравшимся:

– Поверьте, в молодости я такое уже видел. Тридцать лет назад крестьяне уже восставали. Под знаменем башмака[6 - Башмак, Восстание Башмака – название тайных боевых крестьянских союзов в юго-западной Германии в XV – начале XVI в.]. И что им это принесло тогда? Только смерть, страдания и голод, свирепее прежнего! За открытый мятеж полагается петля, если не костер. Мы, жители Анвайлера, не пойдем на такое.

– Мудрое решение. Достаточно сжечь и одного из вас.

Матис растерянно взглянул в сторону открытой двери, откуда донесся тихий голос. В возбужденной перепалке никто и не заметил, что там уже некоторое время стоял наместник Анвайлера. Как и в день казни, Бернвард Гесслер был одет в черную, подбитую мехом мантию и черный же бархатный берет, из-под которого выглядывало тощее лицо с кустистыми бровями. За его спиной три или четыре стражника, вооруженные алебардами и арбалетами, дожидались со свирепым видом приказа. Должно быть, кто-то доложил наместнику о встрече.

– Твои крамольные речи давно были для меня как кость в горле, – сказал Гесслер и смерил Йокеля взглядом, полным отвращения вперемешку с любопытством. – Теперь вот мне и самому довелось их послушать. И должен сказать, довольно… занимательно.

Он тонко улыбнулся и обратился к горожанам и ремесленникам. Те словно приросли к стульям.

– Вы всерьез полагали, что я не узна?ю об этих ваших собраниях? – Он поднял висевший на поясе мешочек с деньгами и позвенел монетами. – Всегда найдется кто-нибудь посговорчивее. Уж вам ли это не знать.

– Выше превосходительство, мы… просим прощения. Господь свидетель, это не то, что вы подумали, – ткач Маркшильд первым осмелился заговорить. Он дрожал и беспокойно потирал себя по бледному лбу.

– Да, а что же это, по-вашему? – прошипел Гесслер голосом, не терпящим возражений. – На веселое застолье добропорядочных горожан – или все-таки на заговор против меня, назначенного герцогом наместника? Говорите, Маркшильд! И хорошенько подбирайте слова. Возможно, это последнее, что я от вас услышу, прежде чем передам в руки правосудия в Цвайбрюкене.

Пока Петер Маркшильд подыскивал слова, Матис наблюдал, как наместник, сморщив лицо, вошел в пропахшую пивом и потом комнату. Бернвард Гесслер прослыл человеком осторожным, но решительным, и его неизменно окружал ореол могущества. Несколько лет назад горожане Анвайлера выступили против непосильных поборов герцога. В ответ его сиятельство Людвиг II отправил в город войска и назначил Гесслера новым наместником. С тех пор лучший человек герцога держал Анвайлер в ежовых рукавицах. Он по собственному усмотрению установил налоги и подати, конфисковал
Страница 21 из 26

в виде контрибуции дорогую телячью кожу, разорив тем самым целые семьи.

– Ваше превосходительство, мы… мы только хотели поговорить с вами на совете, – пробормотал Маркшильд, нервно перебирая руками. – По поводу высоких податей.

– А, и для этого вам понадобилось тайком собираться в дальней комнате и слушать речи этого еретика? – огрызнулся Гесслер.

– Как вы и сами слышали, господин наместник, мы не затевали восстания, – заговорил старый Непомук Кистлер примирительным тоном. – Но налоги действительно слишком высоки. Мы опасаемся…

– Я не намерен ничего обсуждать с заговорщиками. Последствия не заставят себя ждать, Кистлер!.. Ну, хватайте уже этого вшивого пастуха. Посмотрим, как он заговорит на дыбе!

Последние слова были обращены к стражникам позади него. Грозно выставив алебарды, они двинулись на бледного Йокеля. За все это время пастух не проронил ни слова. Он поджал губы, в глазах плескалась холодная ярость. Вдруг Йокель вскочил и, точно вспугнутый паук, скользнул к стене, подальше от стражников. Остальные мужчины молчали, потупив взоры, и не двигались с места, словно это не они несколько минут назад с таким почтением внимали словам пастуха. Казалось, Йокеля в одно мгновение поразила проказа.

– Это и есть ваша благодарность? – прошипел он и презрительно сплюнул. – Вот ваша благодарность за то, что я открыл вам глаза? Сначала ворчите и ругаетесь, а стоит Гесслеру пальцем погрозить, разбегаетесь, как дворняги… Трусы! Неужели никому в этой комнате не хватит смелости выступить против Гесслера и его прихвостней? Ни одного?

Но мужчины продолжали молчать. Матис вдруг увидел, насколько они слабы и ранимы; даже коренастый Дитхельм Зеебах сжался, как женщина. Матис вспомнил, с каким волнением шел на эту встречу. Он полагал, что вступает в тайное общество, которое боролось против несправедливостей этого мира. Но теперь чувствовал лишь невыразимое отвращение. Эти люди были ничем не лучше отца. Эти ничтожества только жаловались и сокрушались, вместо того чтобы действительно что-то изменить!

Не задумываясь, Матис вскочил, схватился обеими руками за дубовый стол и опрокинул его. Стол оказался легче, чем он предполагал. Бокалы и пивные кружки со звоном полетели на пол. Присутствующие попадали и загомонили, началась неразбериха. Стражники, подступившие было к пастуху, спотыкались о стулья и лежащих на полу, бранящихся людей. Йокель быстро огляделся и, несмотря на горб, с необычайным проворством бросился к выходу. Путь ему по-прежнему преграждал Гесслер.

– Держите его! – кричал наместник. – Держите подонка, чтоб вас!

Он и сам с грехом пополам попытался схватить Йокеля за рукав, но тот увернулся и толкнул тщедушного наместника. Гесслер свалился в лужу из пива и вина. Когда он вскочил, берет съехал ему на лицо, а дорогая мантия была забрызгана грязью.

– Я тебя на костер отправлю, еретик! – вопил он беглецу вслед. – Тебя и твоих треклятых пособников! Спалю тебя, Богом клянусь!

Разъяренный наместник оглядел комнату и уставился на Матиса. Тот в ужасе отпрянул.

– Это ты! – закричал Гесслер. – Ты ему помог! Хватайте мальчишку!

И снова Матис среагировал, не задумываясь. Он увернулся от стражника, перескочил через аптекаря, причитавшего в поисках очков, и бросился к открытой двери. Там по-прежнему стоял Гесслер. Наместник попытался его схватить, но Матис оказался быстрее. В общем зале некоторые из стариков провожали его растерянными взглядами. Матис пробился к выходу, вылетел в переулок и ринулся к ручью. А за спиной продолжал вопить наместник:

– Держите мальчишку! Ни Йокель, ни он не должны ускользнуть. Или я сам в башне вас запру!

Матис огляделся в поисках укрытия. Сердце выпрыгивало из груди. Чтобы хоть немного перевести дух, он спрятался в первой попавшейся подворотне. И оттуда увидел Йокеля. Пастух прятался за нагруженной навозом телегой. От его былой самоуверенности не осталось и следа, он дрожал и, точно загнанный заяц, выглядывал из-за вонючей повозки. Заметив Матиса, пастух вздохнул с явным облегчением.

– Отвлеки их, парень! – прошептал он. – Давай, беги!

– Но… они ведь тогда меня схватят! – неуверенно возразил Матис.

– Ха, тебе-то они что сделают, сорванцу безусому? Надерут задницу в худшем случае, можешь мне поверить… – И снова голос у Йокеля зазвучал мягко и вкрадчиво, каким Матис привык его слышать. – А вот меня они на костер отправят, ты сам слышал. Хочешь ты этого, мальчик мой? Скажи, хочешь ты этого?

Матис молча помотал головой.

– Вот видишь! Тогда делай, что говорю, и беги, черт возьми! Я в долгу не останусь.

Матис засомневался, но, увидев исполненный мольбы взгляд пастуха, пустился бежать.

– Вон туда! Мальчишка туда побежал! Держите, хватайте же его!

Матис не поверил своим ушам. Пастух-Йокель во все горло зазывал стражников! Была ли это всего лишь уловка, чтобы отвлечь от себя преследователей? Или же мужество окончательно его оставило? Но на раздумья не было времени: за спиной уже послышались шаги. Не оглядываясь, Матис бросился в соседний переулок и опрокинул при этом несколько обтянутых кожей стоек. Наконец впереди показался ручей. Но справа и слева Матис, к своему ужасу, увидел бегущих стражников. Он в панике огляделся. Попробовать перепрыгнуть широкий ручей? Если до другого берега ему не хватит хотя бы пары сантиметров, то все пропало.

Матис лихорадочно размышлял. Тут на глаза ему попалось одно из мельничных колес. Оно медленно вращалось в мутной от помоев и фекалий воде. Матис собрал все мужество в кулак, после чего бросился к поросшему водорослями колесу и ухватился за одну из лопастей. Его начало медленно поднимать вверх, ледяная вода стекала на лицо и волосы. Оказавшись на самом верху, Матис осторожно выпрямился. Мгновение он еще мог обозреть со своего шаткого помоста весь город, а затем, как следует оттолкнувшись, прыгнул на другой берег. Стражники в изумлении остановились. Двое из них потянулись было за арбалетами, но Матис уже скрылся в тесном проулке.

Обгоняя озадаченных горожан, он бежал по узкой, извилистой тропе вдоль городской стены, пока не добрался до безлюдного закутка. Там, в увитой плющом стене, имелся лаз. Матис уже не раз выбирался через него из города после шести часов, когда запирались ворота. Сегодня этот лаз, возможно, спас его от тюрьмы. Или чего похуже.

Матис раздвинул поросль и полез через тесную дыру, пока не вывалился с другой стороны в ров, осушенный в этой части города. Куча зловонных отбросов обеспечила мягкое приземление. Не заботясь о своем внешнем виде, Матис вскочил на ноги, выбрался изо рва и припустил к дубовому лесу.

Только когда очертания города скрылись за деревьями, юноша почувствовал себя в относительной безопасности. Хотя он понимал, что чувство это обманчиво и долго не продлится. Неважно, что будет дальше, после сегодняшних событий жизнь его в прежнее русло уже не вернется.

Сам того не желая, Матис стал беглым мятежником.

* * *

– …и дома там выше самых высоких деревьев! Даже представить трудно. Элизабет говорит, будто в Кельне едят только серебряными ложками. Она сама была
Страница 22 из 26

на каком-то празднике. Служанкой, конечно, но ложки своими глазами видела, поклясться может! А горшки и блюда, говорит, все из чистого золота…

Агнес закрыла глаза, а камеристка Маргарета все не умолкала. Они стояли в комнате Агнес, утренние лучи едва пробивались в окна. Время от времени девушка кивала, чтобы выказать притворный интерес, сама же при этом молча дожидалась, пока Маргарета снимет с нее кроваво?красное льняное платье с окаймленными бархатом рукавами. Это было ее единственное дорогое платье. Филипп фон Эрфенштайн купил его у заезжего торговца из Фландрии и отдал за него целое состояние. Лишь в угоду отцу Агнес надевала его на богослужение, которое каждое воскресенье устраивали в тесном кругу в замковой часовне.

Так как отец Тристан, ее духовник, вот уже несколько недель пребывал в монастыре Ойссерталь, то его замещал молодой монах, который при виде Агнес неизменно начинал заикаться. Как и словоохотливость Маргареты, Агнес терпеливо дожидалась окончания богослужения, а мысли ее то и дело возвращались к странному сну. С тех пор прошло три дня, и нарядное платье снова напомнило ей о сновидении. Пышно одетые гости в парадном зале Трифельса, песни, да и сам сон – все казалось пугающе достоверным. В особенности юноша в кольчуге не желал покидать мыслей Агнес.

– В роще под липой приют наш старый…

– Элизабет говорит, что Кельн – самый большой город в мире! Куда ни шагни, всюду дома. Среди них можно даже заблудиться, как в лесу. Должно быть, кое-кто уже умер от жажды и голода, потому что не сумел отыскать свой дом…

Под нескончаемый словесный поток Маргарета осторожно расстегивала пуговицы из полированного рога и серебра. С тех пор как кузина Элизабет рассказала ей о далеком Кельне, где прислуживала в вормсской торговой конторе, Маргарета не знала других тем для разговора. В течение многих лет она служила камеристкой Агнес. Маргарета всего на пару лет была старше своей госпожи и прежде даже играла с ней в куклы. Но Агнес уже тогда считала ее глупой и болтливой. Дочь ткача из Анвайлера мечтала о верном и, главное, богатом супруге, который обеспечил бы ей лучшую жизнь, нежели роль служанки в продуваемой всеми ветрами крепости. Поэтому, когда речь заходила о Трифельсе, Маргарета не особо выбирала выражения.

– …а уж уборные в Кельне – не чета нашим вонючим канавам в Васгау, – не умолкала она. – У нас-то в крепости уже хорошо, если не провалишься вместе с гнилым полом в навозную жижу по шейку. – Тут Маргарета подмигнула своей госпоже: – Но, как поговаривают, для вас в скором времени все может поменяться…

Агнес мгновенно насторожилась. Она развернулась и уставилась на камеристку:

– Что ты сказала?

– Э… ну, я имела в виду, что ваш отец заговаривал…

– Ты что, Маргарета, опять подслушивала?

Камеристка буквально съежилась под строгим взглядом Агнес.

– Ну, я… я остановилась перед дверью и услышала, как ваш отец разговаривал с казначеем. Думаю, господин фон Хайдельсхайм – не такая уж плохая партия…

Агнес схватила Маргарету за руку.

– Хочешь сказать, отец и вправду сосватал меня Хайдельсхайму? – прошептала она.

– Э… не то чтобы сосватал… Они… они скорее разговаривали о вашем будущем. А господин фон Хайдельсхайм готов даже отказаться от приданого. – Во взгляде Маргареты проявилось вдруг что-то насмешливое, и губы ее изогнулись в улыбке. – По мне, так вам бы радоваться, что казначей делает вам такое чудное предложение. Я бы на вашем месте…

– Я не выйду за Хайдельсхайма! За этого бледного, пропахшего луком секретаришку… Никогда! Раз уж замужество неизбежно, пускай отец подыщет мне рыцаря или сына наместника! – Агнес резко отвернулась от служанки. – А теперь принеси мне камзол и штаны для верховой езды. Я хочу на свежий воздух!

Маргарета несколько раз втянула воздух, как выброшенная на берег рыба, после чего бесстрастно кивнула.

– Штаны для верховой езды. Как ваша милость пожелает, – произнесла она с подчеркнутым достоинством и покачала головой.

– Раз есть что добавить, говори! – велела Агнес.

– Ну…

Маргарета долго не могла решиться, но потом все же выдала:

– Девушка в штанах – это… это просто неприлично! Да еще этот сокол… Это достойно только мужчин! – Она заговорщически понизила голос: – Вам, наверное, интересно будет узнать, что в Анвайлере люди уже языки точат…

– Боюсь, что твой язык сыграл в этом далеко не последнюю роль.

Агнес стянула расстегнутое платье и осталась стоять посреди холодной комнаты в одной сорочке. Ей захотелось поставить Маргарету на место за ее дерзость, но она отбросила эту мысль. Девушки слишком долго знали друг друга. Кроме того, Агнес опасалась, что Маргарета могла рассказать отцу о ее тайных верховых прогулках. Они заключили между собой негласную договоренность, и в качестве платы Маргарета время от времени позволяла себе подобное обращение.

– А теперь принеси мне уже штаны! – резко сказала Агнес. – Да так, чтобы никто не заметил!

– Сию минуту, ваше высочество.

Не проронив больше ни слова, Маргарета развернулась и, хлопнув дверью, вышла из комнаты.

Агнес зябко поежилась и опустилась на кровать. Кровь стучала в висках. Значит, это правда, Хайдельсхайм не соврал! Отец действительно хотел выдать ее за секретаря. При одной только мысли об этом ей становилось дурно. Агнес обняла себя за плечи, подтянула колени к груди и свернулась калачиком, словно пыталась уподобиться маленькому цыпленку, защищенному скорлупой от жестокого мира. Почему нельзя сделать так, чтобы все стало как прежде? Тогда у нее были сокол, быстрый конь отца, лес и крепость, богатая на истории. Большего ей не хотелось. Но, разумеется, она понимала, что замужества не избежать. Для большинства людей одинокая женщина до сих пор считалась кем-то вроде ведьмы. Кроме того, на что ей жить? Агнес не умела ничего такого, что ее прокормило бы. Без мужа она вряд ли сможет содержать Трифельс.

На мгновение перед глазами возникло лицо Матиса. Но Агнес больно было думать о нем. Это единственный человек, с кем ей действительно хотелось быть. Так было и в детстве, когда они играли в принца и принцессу в подвалах крепости. Каменная глыба служила им алтарем, на который Агнес поставила сорванный кустик дикой розы. Но уже тогда они понимали, что вместе им быть не суждено. Агнес была дочерью наместника, а Матис – всего лишь сыном оружейника…

Девушка задумчиво коснулась золотого кольца на пальце. Кто же мог надеть его Парцифалю на коготь? Она решила и впредь заговаривать о кольце только с Матисом. Люди и без того были о ней не лучшего мнения. А загадочное кольцо, принесенное соколом, лишь добавило бы им повод для насмешек…

Скрип двери вырвал ее из раздумий. Агнес поднялась и кивнула вошедшей Маргарете. Камеристка молча протянула ей камзол и брюки. Она явно еще не простила госпоже предыдущую отповедь.

– Благодарю, Маргарета, – пробормотала Агнес. – Мне жаль, что так получилось. Видимо, слишком много всего свалилось на меня в последнее время.

Маргарета тонко улыбнулась. Она не могла подолгу злиться на Агнес, но все же не удержалась
Страница 23 из 26

от колкого замечания:

– Вам не за что просить прощения. Тем более у глупой служанки. – она нарочито низко поклонилась: – Хорошего дня, госпожа.

Маргарета прикрыла за собой дверь, и Агнес спешно натянула камзол и брюки. Прошлой зимой она сама сшила себе эти кожаные штаны. Они сидели на ней как вторая кожа и при верховой езде были гораздо удобнее развевающихся платьев. Одетая таким образом, Агнес сбежала по винтовой лестнице во внутренний двор. Там, рядом с псарней, располагался и вольер для сокола.

Она с радостью взяла бы с собой Парцифаля, но маленький хищник еще не оправился после затяжного полета пару дней назад. Агнес уже вставила ему новые хвостовые перья и накормила сырой дроздовой печенью. Но, когда вошла в вольер, сразу поняла, что соколу еще нужно время. К тому же у него начиналась весенняя линька, и несколько перышек уже лежало на полу. Парцифаль взмахнул крыльями и тихо вскрикнул, но остался сидеть на жердочке. На кухне Агнес прихватила пару кусочков мяса, и сокол с аппетитом стал их поедать.

– Где же ты был, Парцифаль? – задумчиво бормотала Агнес, протягивая соколу сырые кровавые ломтики. – Что с тобой приключилось?.. – Она покачала головой: – Жаль, что ты не умеешь говорить. Наверняка мог бы поведать что-нибудь интересное. Al reveire!

Агнес шепнула ему на прощание пару слов на окситанском, после чего заперла вольер и направилась к конюшням. Ей хотелось на волю! На волю, в леса, где никого рядом, кроме быстрого коня. Хотя воспоминание о недавней стычке с Гансом фон Вертингеном по-прежнему наводило на нее ужас. И все-таки ей казалось, что эти стены медленно ее раздавят, пробудь она в крепости хоть на минуту дольше.

Конюшни находились сразу за дворянским собранием, в дальней части внутреннего двора. Агнес отворила покосившуюся дверь в сарай и, закрыв глаза, втянула запах соломы, дерева и навоза. Когда-то здесь наверняка стояло с дюжину роскошных скакунов. Но теперь в конюшне обитало всего три лошади, одна из которых хромала, а другая была до того старая, что ее давно следовало отправить к забойщику. Крупный конь рыжей масти, который неторопливо жевал овес в правом стойле, принадлежал отцу. Эрфенштайн позволил дочери время от времени объезжать его. Но он понятия не имел, с каким постоянством Агнес выезжала на нем на прогулку. Филипп фон Эрфенштайн отправился на старой кляче в Нойкастелль, чтобы выпросить у герцогского управляющего налоговых послаблений. Своего коня он благоразумно оставил в крепости: при его стоимости наместнику фон Лоингену наверняка взбрело бы на ум что-нибудь не то.

Роскошный, могучий конь радостно заржал при виде хозяйки.

– Умница, Тарамис, – успокоила его Агнес. – Сейчас прогуляемся вместе. Как ты на это смотришь?

Она протянула коню кусочек сушеного яблока, который заблаговременно стянула с кухни. За спиной послышались шаги. Агнес развернулась, ожидая увидеть старого конюха Радольфа. Но к ней приближался Мартин фон Хайдельсхайм.

Агнес не успела среагировать. Казначей вошел в конюшню и закрыл за собой дверь. Сквозь гнилые доски пробивался тусклый полуденный свет и отбрасывал тень на его лицо. У Агнес комок подступил к горлу.

– Маргарета сказала мне, что вы здесь, – начал Хайдельсхайм с улыбкой. – Она передает вам привет.

Предупредив возмущенный взгляд Агнес, он примирительно вскинул руки:

– Не держите на нее зла. Она вам только добра желает.

– Похоже, что все до единого в Трифельсе желают мне только добра… – Агнес упрямо скрестила руки на груди и прислонилась к одной из опор. Она старалась побороть страх, но голос предательски дрожал. – Ну? Что дальше? Хотите второй раз попытать счастья? Смотрите! Хоть пальцем тронете меня, я закричу во все горло, и отец вам все кости переломает.

– Ну, к сожалению, отец ваш пребывает сейчас в Нойкастелле и вряд ли вас услышит. – Хайдельсхайм ухмыльнулся. – Но не стоит бояться, вам ничего не грозит.

Он указал на соломенный тюк, стоявший подле него в углу. Агнес не сдвинулась с места, и казначей со вздохом сел сам.

– Я действительно сожалею о том, что произошло между нами, – начал он мягко. – Это… это было ошибкой, поверьте. Я человек чести! – Казначей хлопнул себя по груди. – Но мое предложение было искренним.

Агнес уставилась перед собой, по-прежнему скрестив руки на груди. Она лихорадочно соображала, как ей раз и навсегда положить конец ожиданиям Хайдельсхайма.

– Забудьте об этом. Я… я уже обещана другому! – выпалила она неожиданно для себя.

В тот же миг Агнес поняла, насколько смешно это прозвучало. Хайдельсхайму достаточно поговорить с ее отцом, чтобы понять, что она солгала.

Казначей насторожился. Казалось, внутри него шла борьба. Затем губы его скривились в злобной усмешке.

– Ах, и кому же вас обещали? – спросил он с деланым простодушием. – Почтенному сэру Ланселоту? Или, может, самому королю Артуру?.. Хотя нет, подождите! Уж не этому ли грязному сыну кузнеца, с которым вы так любите таскаться?

Ухмылка мигом сошла с его лица, и он продолжил серьезным, настойчивым тоном:

– Поймите же, Агнес! Я лучшее, на что вы можете рассчитывать! Не всякий согласится взять замечтавшуюся дочку наместника. Да к тому же без приданого. Если не считать сокола и нескольких платьев, которые даже пастушка носить не стала бы… – Казначей отечески взглянул на ее грязные кожаные штаны. – Поэтому подумайте хорошенько. Второй раз я предлагать не буду.

– Тем лучше. – Агнес взяла Тарамиса под уздцы и повела к прикрытой двери. – Вы не дождетесь моего согласия, Хайдельсхайм. Даже если и обведете моего отца вокруг пальца. Я скорее в леса подамся. А теперь прошу меня извинить.

Она собралась уже вскочить в седло, как почувствовала на плече руку Хайдельсхайма. Его тонкие пальцы впились ей в кожу и потянули ее обратно к полу.

– Не задирай нос… сударыня! – прошипел казначей. – Не в том ты положении, избалованная бесприданница. А если ты думаешь, что и дальше сможешь разгуливать с этим… с этим грязным подмастерьем, то позволь тебе сказать, что недолго ему осталось работать в этой крепости.

Агнес оцепенела и медленно развернулась к Хайдельсхайму:

– Что вы имеете в виду?

– Что я имею в виду? – Заметив ее озабоченный взгляд, Хайдельсхайм коварно улыбнулся. – Сегодня перед службой мы с орудийщиком осмотрели арсенал. И что мы там обнаружили? Действительно, не хватает одной аркебузы! Быть может, твой юный кузнец знает, где она? Ведь ни для кого не секрет, что он неравнодушен к этим штукам.

Глаза у Агнес сузились, но она ответила с подчеркнутым спокойствием:

– Матис не имеет к этому никакого отношения.

– Да, а что же это так громыхнуло в лесу пару дней назад? Стражник Себастьян, между прочим, Богом клянется, что видел в тот самый день, как Матис уходил с большим свертком на плече. С очень большим свертком, в котором наверняка было что-то тяжелое.

Бледное лицо Хайдельсхайма находилось так близко, что Агнес в очередной раз почувствовала отвратительный запах из его рта.

– Что, интересно, скажет на все это твой отец? – тихо спросил казначей и холодными пальцами погладил Агнес
Страница 24 из 26

по щеке.

Внезапно голос его снова зазвучал нежно и вкрадчиво:

– У меня к тебе предложение, Агнес. Я держу язык за зубами, и твой юный Матис сможет и дальше ковать здесь гвозди и подковы. А ты ответишь мне согласием. Поверь, так будет лучше для всех нас. – Хайдельсхайм криво усмехнулся, при этом палец его скользнул с подбородка Агнес к вырезу на груди. – Для тебя, для меня и для Матиса. Ну, что скаж…

Он вдруг разинул рот и тихо застонал – ибо Агнес врезала ему коленом точно между ног.

– Ты… ты пожалеешь об этом, стерва, – простонал казначей, скорчившись от боли. – Ты и твой драгоценный Матис. Я вас…

– Замолчите! Вы до того ничтожны, Хайдельсхайм, что мне от одного вашего вида дурно становится. – Агнес выпрямилась во весь рост и, точно разгневанная королева, взирала на скорченного казначея. – Как вы смеете угрожать мне? Мне, хозяйке Трифельса!

Как ударила, так и эти слова Агнес произнесла не задумываясь. Но, как только слова сорвались с губ, собственный голос показался ей каким-то чужим. Словно это не она говорила, а кто-то другой. В ту же секунду Агнес снова почувствовала себя юной и ранимой.

– Хозяйка Трифельса, ха! – скривившись от боли, Хайдельсхайм так и не отнял рук от промежности. – Жалкая, спесивая дочь наместника – вот ты кто! А когда отца твоего не станет, ты и этим похвастать не сможешь. И будешь никем, без земли и имущества.

– А вы – провонявший луком, тщеславный секретаришка, не более того.

Не удостоив Хайдельсхайма и взглядом, Агнес вскочила в седло и ударила Тарамиса пятками. С искривленным ненавистью лицом казначей схватил поводья, но в этот миг конь взвился на дыбы. Лишь в последний момент Хайдельсхайм отскочил в сторону. Тарамис устремился вперед и откинул прикрытую дверь в сторону. Агнес прижалась к его шее и унеслась прочь со двора.

– Никто! – вопил ей вслед Мартин фон Хайдельсхайм. – Запомни! Никто!

Но конь уже мчался по сходням во внешний двор. Копыта, как молотки, отбивали по брусчатке. Волосы развевались на ветру. Агнес пронеслась через распахнутые ворота и устремилась в сторону леса.

В течение нескольких минут девушка была не в состоянии на чем-либо сосредоточиться. Мир вокруг нее превратился в туннель бурой и зеленой расцветки. Тарамис летел вниз по склону и вдоль полей, как если бы за ним гнался дьявол. В ушах у Агнес по-прежнему раздавался голос Мартина фон Хайдельсхайма.

Они углубились в лес. Сучья и ветви, как жадные пальцы, тянулись к девушке. Она пригнулась к конской шее и втянула терпкий запах пота, пропитавшего шкуру Тарамиса. Этот запах понемногу ее успокаивал. Агнес постепенно приноровилась к скачке и позволила коню выбирать дорогу. Они скакали вдоль узкого хребта, в северной оконечности которого располагался Трифельс. Мимо пронеслась древняя крепость Анебос, от которой осталось лишь несколько фрагментов стен, за ней последовала высокая, как башня, скала. Наконец впереди показалась крепость Шарфенберг, еще одна заброшенная крепость, расположенная недалеко от Трифельса. Только теперь Агнес замедлила ход. Тропа была скользкая и крутая – не хотелось без нужды подвергать Тарамиса опасности.

Девушка взглянула на крепость Шарфенберг, которая находилась в еще более плачевном состоянии, чем Трифельс. Когда-то она служила для его защиты, как и прочие крепости в округе. Но ее наместник умер несколько лет назад, а нового герцог так и не прислал. С тех пор крепость неумолимо разрушалась, и пустые окна чернели над долиной. Крестьяне уже начали разбирать внешние стены на камни. Неужели Трифельсу грозила та же участь? Агнес самой вдруг стало смешно от гордого звания «хозяйки Трифельса». Госпожа над обнищавшей империей, коли на то пошло…

Хозяйка Трифельса… Хозяйка груды развалин и госпожа над горсткой оборванцев.

Агнес резко одернула Тарамиса и поскакала в обратном направлении, пока не оказалась у развилки, спускавшейся в долину. Посреди болотистых лугов, по другую сторону Зонненберга, дыхание у нее постепенно выровнялось. По грязной дороге, ведущей через расчищенный холм к Ринталю, она пустила коня неспешной рысью. Время от времени навстречу проезжали повозки или другие всадники, но Агнес не обращала на них внимания. Сжав губы в тонкую линию, она пыталась оценить свое нынешнее положение. Хайдельсхайм грозился рассказать отцу об украденной аркебузе. А после всего, что случилось между ней и казначеем, Агнес не сомневалась, что он исполнит свое намерение. Так что же, договориться с Хайдельсхаймом и извиниться перед ним лишь для того, чтобы немного отсрочить неизбежное? Потому что в одном Агнес была уверена, как ни в чем другом: она никогда не выйдет за казначея! Лучше подастся вместе с Матисом к бродягам и уйдет в леса.

Агнес глубоко вдохнула и пустила Тарамиса медленной рысью. За вершиной холма уже показались первые крестьянские дома. В такие моменты она всем сердцем желала, чтобы у нее была мать. Катарина фон Эрфенштайн умерла от тяжелой лихорадки, когда Агнес едва исполнилось пять лет. Поэтому воспоминания о ней были расплывчаты. В сновидениях девушка видела лишь светлое, размытое лицо, как оно склоняется над ней, и слышала тихий, успокаивающий голос. Так что с матерью ее связывали лишь мелодии и некоторые запахи. Сладкий вкус молока с медом, аромат фиалок, старинная окситанская колыбельная…

Coindeta sui, si cum n’ai greu cossire, quar pauca son, iuvenete e tosa…

Почему мать пела ей именно окситанскую песню, оставалось для Агнес секретом. Даже отец, несмотря на продолжительные расспросы, не мог дать ей ответа. Позднее Агнес разыскала песню среди старинных баллад в библиотеке Трифельса. Она оказалась одновременно и красивой, и грустной. Отец говорил, что именно такой когда-то и была ее мать – красивой и грустной. Направив Тристана по узкой проселочной дороге, Агнес напевала себе под нос старинную мелодию:

Я мила, пусть и томят меня заботы…

Ведь я мала, еще совсем девчушка…

Отец вообще был очень немногословен, когда речь заходила о матери Агнес. Боль от ее утраты слишком глубоко его ранила, настолько глубоко, что он так и не женился во второй раз. К великому сожалению для Агнес. Время от времени ей так хотелось поплакать в материнское плечо… Отец, камеристка Маргарета и даже кухарка Хедвиг – никто из них не мог заменить ей матери, пусть даже приемной, которой Агнес могла бы доверить свои заботы.

Между тем девушка снова углубилась в лес и направилась обратно в крепость. Она вспотела, дыхание ее участилось, ноги болели от быстрой езды. Но теперь она чувствовала себя хоть чуточку лучше. Низко висящие ветви гладили ее по волосам так мягко, словно хотели утешить. Агнес собралась уже пустить Тарамиса галопом, но ее остановил тихий, едва различимый шум.

Звук повторился, теперь уже отчетливо. Он доносился с дерева, прямо над Агнес.

– Пссст!

Агнес задрала голову. На одной из нижних ветвей кто-то прятался и украдкой махал ей. Это был Матис.

Агнес хотела уже радостно позвать его по имени, но заметила, какой измотанный, измученный был у него вид. Рукава разодраны, штаны забрызганы навозом, а в волосах засохла грязь, и глубокая царапина
Страница 25 из 26

пересекала лоб.

– Господи, Матис! Что случилось? – воскликнула Агнес и торопливо слезла с коня. – Тебе нужна помощь?

Вместо ответа юноша лишь прижал палец к губам.

– Ты одна? – прошептал он так тихо, что Агнес едва могла разобрать.

Она нерешительно кивнула, и Матис спустился с дерева. Они немного отошли от дороги и углубились в лес. Агнес вела за собой Тарамиса.

Лишь через некоторое время Матис остановился. Он опустился на поваленный ствол и растрепал свои золотистые волосы.

– Я влип по самое не балуйся, – сказал он все так же тихо. – Меня разыскивает наместник Гесслер.

Агнес мягко рассмеялась:

– С чего бы вдруг? Опять пытался прошмыгнуть в ворота после наступления темноты?

– Эх, если б так оно и было! Все гораздо хуже, Агнес. Я помог сбежать Пастуху-Йокелю, и теперь меня самого разыскивают, как мятежника!

Матис сбивчиво рассказал Агнес о тайном собрании в «Зеленом древе», о появлении наместника и об их с Йокелем бегстве. Закончив, он в отчаянии посмотрел на девушку.

– Я уже несколько часов болтаюсь в этом лесу! – вырвалось у него. – Агнес, я и вправду не знаю, что теперь делать! Ясно одно: к родителям мне нельзя. Если стражники меня поймают, то висеть мне на самом высоком дереве! А если у наместника день не задался, то и всю мою семью повесят рядом.

– А ты не преувеличиваешь? – спросила Агнес и погладила его по плечу. По телу пробежала приятная дрожь.

«Единственный», – подумала она.

– Это… не более чем мальчишеская выходка, – добавила девушка. – В худшем случае придется простоять денек у позорного столба на площади. Уж это ты переживешь.

– Агнес, ты не видела глаза Гесслера! Я опозорил его перед всем советом, он ни за что мне этого не простит! – Матис обмяк и спрятал голову в крепких руках. – Вспомни того мальчишку, которого повесили в Квайхамбахе пару дней назад! Он всего-то охотился в лесу с луком и стрелами… – Он горько рассмеялся: – И ты всерьез полагаешь, что наместник удовольствуется денечком у позорного столба? Как несправедлив этот чертов мир! Вельможи гуляют в свое удовольствие, а бедняков морят голодом и вешают. Как только Господь допускает такое? Узнать бы, что за свинья доложила Гесслеру о нашем собрании! Тогда, тогда…

Матис сжал губы, но не сумел сдержаться, и по щекам его покатились слезы. Агнес оставалось только гадать, от страха это или от злости.

Некоторое время тишину нарушало лишь фырканье Тарамиса. Наконец Агнес собралась с духом.

– Пойдем к моему отцу, – сказала она кратко.

– К твоему отцу? – Матис вытер слезы и ошеломленно уставился на Агнес. – Но он выдаст меня Гесслеру, если сам первым не повесит!

– Не говори чепухи, Матис. Не сделает он ни того, ни другого. Этот чванливый Гесслер отцу давно как бельмо на глазу. Да и не думаю я, что Гесслер станет развязывать вражду из-за какого-то подмастерья. – Она помедлила: – Хотя кое-что перед этим надо уладить.

– И что же?

– Мы должны рассказать отцу об украденной аркебузе. Если не мы это сделаем, то кое-кто другой…

Агнес устало опустилась на бревно рядом с Матисом и рассказала ему о Хайдельсхайме и его планах. Юноша слушал молча, даже терпеливо, и время от времени хрустел костяшками пальцев. В конце концов он вскочил и с такой силой пнул по гнилой березе, что та с треском повалилась.

– Похотливый ублюдок! – разразился он бранью. – Я убью его! Я всегда знал, что Хайдельсхайм положил на тебя глаз. Еще когда ты маленькая была, он провожал тебя гнусными взглядами… Жопу порву этому пердуну канцелярскому, пусть только на глаза мне попадется. Я его…

– Матис, Матис, прекрати!

Сначала жалостливо, затем все громче Агнес пыталась привлечь внимание разъяренного друга. В итоге она просто расплакалась.

– Ты разве не понимаешь? Хайдельсхайм женится на мне! Он договорился с моим отцом. Даже если ты избежишь петли и отец не выдаст тебя Гесслеру, ничего уже не будет как прежде! Хайдельсхайм возьмет меня в жены. И потом заберет меня в Вормс, где я буду вышивать, драить полы и реветь все дни напролет. Ты никогда больше меня не увидишь! Так уж устроен мир, и даже Господь милостивый не в силах что-либо изменить.

Голос ее так громко разнесся по лесу, что оба на мгновение испуганно замерли. Что, если кто-нибудь их услышал? Стражники Гесслера, например… Но все осталось как прежде. Только Тарамис смотрел на Агнес большими карими глазами, словно хотел сказать что-то в утешение.

– Пойдем, – сказал наконец Матис.

Агнес вытерла слезы и подняла на парня заплаканные глаза:

– И куда же?

– Куда же еще, дурочка? К твоему отцу, конечно. Нам, судя по всему, надо с ним кое-что обсудить.

– Но…

Плавным движением Матис вскочил в седло, устроился поудобнее и протянул Агнес руку:

– Идем же. Слезами тут тоже ничего не добьешься. Если уж и суждено твоему отцу взбеситься, так пусть уж разом. И кто знает – когда он поостынет, то, может, удосужится поговорить с тобой насчет Хайдельсхайма. Ему самому вряд ли хочется выдавать дочь за такую свинью.

Агнес устроилась за его спиной, и Тарамис понес их прочь из леса. Девушка с трепетом прижалась к Матису, и тот, отпустив поводья, с хмурым видом погнал коня к крепости.

Исполненный ненависти взгляд провожал их до тех пор, пока не стал затихать стук копыт. Тогда Хайдельсхайм выбрался из растущих неподалеку зарослей и презрительно сплюнул. После чего зашагал по грязной дороге в сторону крепости. Кровь стучала у него в висках.

Стерва, проклятая стерва!

Когда Агнес умчалась на коне из сарая, Хайдельсхайм думал, что вот-вот взорвется от переполнявшего его гнева. И как только его угораздило влюбиться в эту избалованную девчонку! Чахла бы себе в стенах Трифельса, а он нашел бы себе кого получше… Преданную женщину, молодую и послушную, которая не задирала бы нос, а рот открывала только тогда, когда ее об этом просят… которая по достоинству оценила бы брак с зажиточным казначеем из городской семьи…

Ослепленный гневом, Хайдельсхайм сначала двинулся через поля по ее следу. Так просто она от него не могла уйти! Догони он ее – и тогда уже не отвечал бы за свои действия… Но в скором времени казначей потерял ее след и в одиночку побрел по лесу, чтобы охладить свой пыл.

В конце концов, по воле случая, он услышал голоса и подкрался к этой парочке.

Пока он подслушивал их из своего укрытия, его снова охватила ярость. Холодная ненависть просто съедала его изнутри. Хайдельсхайм с самого начала возненавидел этого Матиса. От этого парня веяло упрямством и своеволием. Неудивительно, что Гесслер хотел его повесить… И его повесят, да, еще как повесят! Голубки? решили рассказать Филиппу фон Эрфенштайну правду? Что ж, он тоже расскажет ему всю правду. Все, что он знает…

Хайдельсхайм злорадно улыбнулся. В голове его созрел план.

Напевая себе под нос, казначей брел по лесу, залитому тусклым, нереальным светом послеполуденного солнца. Да, завтра же он исполнит задуманное. Пусть каждый об этом узнает! То, что он рисковал при этом потерять должность в крепости, его нисколько не заботило. Для умного, смышленого казначея вроде него всегда найдется местечко.
Страница 26 из 26

Шарфенеки как раз подыскивали себе нового управляющего. Еще в прошлом месяце ему довелось побывать у влиятельного семейства, чтобы передать кое-какие документы…

Хайдельсхайм решил сократить дорогу и свернул на узкую, едва заметную тропу, известную только ему. По ней он выйдет к восточной части Трифельса. Все равно он засиделся в этих развалинах, самое время осмотреться в поисках чего-нибудь нового.

Преодолев примерно половину пути, Хайдельсхайм сделал неожиданное открытие. Он в растерянности остановился и внимательно осмотрелся. Следы были свежие, хотя казначей поклясться мог, что ничего подобного здесь не видел.

– Какого черта… – пробормотал Хайдельсхайм. Он склонился над следами и провел пальцами по сырой земле.

В этот момент по усыпанной сухими листьями земле зашуршали шаги. Хайдельсхайм поднял глаза, и лицо его вытянулось в безграничном изумлении.

– Вы? Здесь? – пролепетал он. – Но почему…

Последовал тихий щелчок, и резкая боль разошлась от живота по всему телу. Казначей разинул рот и уставился на оперенный арбалетный болт, торчащий из его жилета.

– Но… но… – начал он снова.

Но вторая стрела уже впилась ему в шею. Хайдельсхайм повалился вперед и увидел, как собственная кровь полилась на листья и пропитала высушенную морозом землю.

– Я… не… понимаю…

Последнее, что он успел увидеть, – это пару начищенных сапог, стоявших прямо перед его лицом.

Сапоги стали удаляться, и вскоре наступила тишина. Лишь умиротворяюще куковала кукушка.

* * *

Уже перевалило за полдень, когда Филипп фон Эрфенштайн подъезжал к крепости Нойкастелль. На старой кляче дорога заняла около часа. Мощная крепость, в которой обитал управляющий фон Лоинген, возвышалась над небольшим селением Ляйнсвайлер и частично была вырублена прямо в скале. Далее утес обрывался в пропасть, и взору открывался вид на долину Рейна, простиравшуюся до самого горизонта.

Эрфенштайн тяжело сопел. Последний отрезок пути был самым тяжелым, дорога шла в гору, и рыцарю то и дело приходилось вести лошадь под уздцы. А он ведь далеко не молод… В какой-то момент наместник даже пожалел, что не отправился на роскошном рыжем. Но потом ему вспомнился жадный взгляд герцогского управляющего. Тарамис был ему слишком дорог, чтобы отдавать его герцогу вместо платы. Одно из последних напоминаний о бытности Эрфенштайна славным рыцарем. Конь и доспехи, которые бережно хранились в сундуке и ждали своего часа.

Филипп фон Эрфенштайн ударил хромую лошадь в бока, чтобы та шла быстрее.

– Давай, старая кляча! Или мне тебя прямиком к живодеру в Анвайлер отвести?

Скотина была упрямее старого осла! В свои почти шестьдесят лет рыцарь чувствовал каждый сустав. Былые сражения, турниры и ночи, проведенные в холодной крепости, брали свое. Кости стали хрупкими, и только выпивка немного снимала боль.

Измотанный тяжелой дорогой, Эрфенштайн взирал на герцогскую твердыню. К главным воротам вела широкая мощеная насыпь. Нойкастелль тоже переживал не лучшие свои дни, хотя крепость по-прежнему выглядела весьма внушительно. Когда-то она была вспомогательной крепостью Трифельса, теперь же служила местной управой, что позволяло герцогу Цвайбрюкена взимать подати с должников.

Подати, которые Эрфенштайн стал не в состоянии выплачивать.

Рыцарь сделал глубокий вдох и на подступах к крепости послал лошадь рысцой. Никто не должен был видеть, что он стал стар и немощен. Когда наместник проехал в открытые ворота, стражники ему кивнули. Об Эрфенштайне в этих краях были наслышаны.

К его удивлению, во внутреннем дворе у корыта с водой уже стояло несколько лошадей. Черные шкуры лоснились, и слуга как раз вытирал их насухо.

– Неужто у наместника фон Лоингена гости? – ворчливо спросил Эрфенштайн.

Слуга кивнул.

– Молодой граф Фридрих фон Лёвенштайн-Шарфенек только прибыл. Почтил кратким визитом его превосходительство Рупрехта фон Лоингена.

– Этого мне еще не хватало, – пробормотал Эрфенштайн так, чтобы слуга не слышал.

Он слез с лошади и со знанием дела взглянул на роскошных жеребцов.

– Господин граф, видно, не один прибыл? – спросил он громко.

– Нет, господин. С ним оруженосец и несколько ландскнехтов. – Слуга усмехнулся: – Там, во флигеле, пьянствуют и объедают наместника.

Эрфенштайн поджал губы. У него в животе кололо при мысли, что люди Шарфенека пировали здесь, в то время как он вынужден был забирать у крестьян последнее зерно. Как обычно, когда он злился, у него зачесалась пустая глазница под повязкой. Рыцарь молча поднялся по каменной лестнице в жилую башню и, миновав двустворчатый портал, вошел в парадный зал.

Стены зала были украшены коврами, шкурами и гобеленами. Местами они висели чуть ли не друг на друге. Пол устилали тростник и благовонные травы. В камине, шириной почти в три шага, пылал огонь. Сразу с холода Эрфенштайн едва не отпрянул от пахнувшего в лицо тепла.

– А, Филипп!.. Меня уже оповестили о твоем приезде. Надеюсь, ты ко мне с хорошими новостями.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/oliver-petch/krepost-koroley-proklyatie/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Сноски

1

1 Фуггеры – крупнейший немецкий торгово-ростовщический дом. Играли важную роль в XV–XVII вв. в Западной и Центральной Европе, активно ссужали деньгами Габсбургов, к династии которых принадлежал Карл V.

2

1 Гингат – французская деревня в департаменте Па-де-Кале, при которой войска короля Франции были дважды разбиты войсками императора Максимилиана I (1479 и 1513 гг.).

3

Апрель прошел, и май настал, и всюду птичий хор звучал…

4

1 Окситанский язык (провансальский язык, лангедок) – язык коренного населения Окситании, юга Франции, и ряда сопредельных районов Испании и Италии. Относится к романской группе индоевропейских языков.

5

Кирмес – в Германии традиционный праздник урожая и окончания полевых работ; отмечается в третье воскресенье октября.

6

Башмак, Восстание Башмака – название тайных боевых крестьянских союзов в юго-западной Германии в XV – начале XVI в.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.