Режим чтения
Скачать книгу

Любви подвластно все читать онлайн - Джулия Энн Лонг

Любви подвластно все

Джулия Энн Лонг

Пенниройял-Грин #11Шарм

Многие годы тяготеет проклятие над семействами Редмонд и Эверси. В каждом новом поколении враждующих кланов кто-то должен пострадать из-за несчастной любви.

Казалось бы, ничто не предвещало добра и на этот раз – прекрасная Оливия Эверси разбила сердце молодому Лайону Редмонду, и он бесследно исчез. А Оливия, год за годом отвергавшая всех поклонников, наконец собралась под венец с виконтом.

Но неожиданно Лайон Редмонд возвращается – уже не наивный юноша, а мужественный морской волк, прошедший через множество опасностей. И такой человек не намерен отдавать другому женщину, которую по-прежнему любит больше жизни.

Джулия Энн Лонг

Любви подвластно все

Julie Anne Long

The Legend Of Lyon Redmond

© Julie Anne Long, 2015

© Перевод. А. И. Вальтер, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

* * *

Глава 1

Первая неделя февраля

«Она выходит замуж. Свадьба намечена на вторую субботу мая».

Девять слов, небрежно нацарапанных на листе бумаги. Он пристально смотрел на них, пока буквы не расплылись в одно неясное серое пятно. Когда же поднял голову, в ушах у него звенело, и он был потрясен – словно и впрямь совершил прыжок сквозь время (для Лайона Редмонда всегда существовала только одна-единственная «она»).

Он на мгновение утратил ощущение пространства и был несколько обескуражен, обнаружив себя на палубе пришвартованного в Плимуте корабля, а не на холмах Суссекса под раздвоенным вязом с вырезанной на коре буквой «О».

Дюжина пар глаз была прикована к нему в терпеливом ожидании приказа. Его команда состояла из тщательно отобранных опытных мужчин и одной женщины – весьма разносторонней взбалмошной мисс Делфинии Дигби-Торн. Эта дама владела множеством языков и отличалась на удивление полезными сценическими способностями. Между собравшимися на судне людьми не было ничего общего, кроме неизвестного происхождения, сомнительной нравственности и непоколебимой преданности ему, Лайону, в отличие, увы, от Оливии Эверси. Однако все они преуспевали, после того как связали с ним свою судьбу. Лайон был достаточно циничен, чтобы понимать: их преданность обусловлена процветанием, которое он им обеспечивал, – но его это нисколько не огорчало.

Слуга в ливрее, доставивший записку, принял молчание Лайона за разрешение удалиться и развернулся, собираясь уйти.

– Стоять! – приказал Лайон.

Сабли, мгновенно выхваченные его людьми, преградили посланцу путь.

– Но я безоружен, – сказал слуга, поднимая руки. – И пришел один, даю честное слово.

Губы Лайона тронула зловещая улыбка, от которой многие непроизвольно мочились в штаны.

– Пока я верю, что ваше слово действительно чего-то стоит, вам нечего опасаться. Я недавно почистил свою саблю и не собираюсь ее пачкать, по крайней мере в ближайшие несколько часов.

Эти слова вызвали смех среди его команды. Слуга робко улыбнулся, а Лайон в раздражении поморщился и тут же понял, что причина тому – стыд: он не имел обыкновения ради забавы запугивать безоружных, не представлявших опасности. Но если вспомнить давние традиции и то, как прежде обходились с теми, кто приносит дурные вести… Возможно, парню очень повезло, что он еще дышит.

– Ваше имя?

– Рамзи, сэр, – ответил слуга.

– Вы в безопасности, пока я полагаю, что вы правдиво отвечаете на мои вопросы, Рамзи.

– Да, сэр, – кивнул слуга, но тут же побледнел: вероятно, уловил скрытую угрозу.

– Кто вас послал, Рамзи?

– Прошу прощения, сэр, но лорд ла Вей сказал, что вы сразу все поймете, когда прочтете записку. Я у него на службе, сэр. – Слуга коснулся серебряного галуна на своей ливрее и добавил: – Я выиграл жеребьевку, когда решали, кто именно отправится к вам.

– Выходит, я был призом, да, Рамзи?.. – протяжно произнес Лайон, вызвав новый взрыв смеха. – Пожалуйста, опишите мне лорда ла Вея.

Слуга наморщил лоб.

– Ну… он довольно крупный джентльмен. Возможно, такой же высокий, как вы, сэр. Он француз и часто размахивает руками, когда говорит. Вот так… – Рамзи взмахнул было руками, но тотчас их опустил, так как люди Лайона предостерегающе схватились за сабли. – В недавней схватке был серьезно ранен, но теперь уже здоров и…

Слуга продолжал, а Лайон внимательно его рассматривал, пытаясь обнаружить хоть какие-то признаки вероломства в его поведении. Ему все было известно об этой схватке и об этом ранении. Он со своей командой наткнулся на истекавшего кровью ла Вея на пристани Хорслидаун в Лондоне. Так что ла Вей перед ним в долгу.

В то же время и сам Лайон был некоторым образом обязан лорду ла Вею и его другу графу Ардмею тем, что остался жив. Они пожертвовали значительной суммой, позволив ему ускользнуть. Но в первую очередь Лайону следовало благодарить за это свою сестру Вайолет. Ради женщин мужчины готовы пойти на такое, чего при иных обстоятельствах никогда бы не сделали, находясь в здравом уме. И никто не знал этого лучше, чем сам Лайон.

– Довольно, – произнес он наконец. – Я вам верю.

Ла Вей славный малый, а Лайон отлично знал, что хороших людей в этом мире не так уж много. К тому же ла Вей единственный человек, кто знал, где найти его в данный момент. Кроме того, он один из немногих, кому были известны все три ипостаси Лайона. Разумеется, и та, что могла привести его на виселицу.

Даже если это послание ловушка, призванная заманить его обратно в Суссекс или в тюрьму, – это уже не имело значения. Ведь теперь Лайон стал человеком, способным избежать любой западни. Но скорее всего ла Вей отправил эту записку, повинуясь долгу чести.

– Лорд ла Вей – прекрасный человек, лучший из всех, кого я знаю, – добавил слуга. – Знаете, он женился на своей экономке, миссис Фонтейн.

– В самом деле? Потрясающее известие! Просто какая-то свадебная эпидемия наблюдается в Суссексе последнее время, не правда ли? – с горечью проговорил Лайон и тяжело вздохнул. – Но где же находится лорд ла Вей в данный момент?

– Полагаю, что он по-прежнему в городке Пеннироял-Грин, в Суссексе, где я его и оставил, – ответил Рамзи. – Видите ли, учитывая, что он недавно женился… В общем, ему очень понравилось это место. Замечательный городок! – воскликнул слуга, просияв.

– Неужели? – произнес Лайон с такой мрачной и горькой иронией, что все члены его команды в удивлении повернулись к нему, широко раскрыв глаза.

Он заставил своих людей встревожиться. Он и сам начинал тревожиться. Потому что впервые за долгие годы не знал, что делать.

Черт бы побрал эту Оливию Эверси! Она перевернула весь его мир с той самой минуты в бальном зале, когда обернулась к нему, улыбнулась и…

Даже сейчас, спустя столько лет, при одном лишь воспоминании об этой улыбке у него перехватывало дыхание.

В последний раз он видел Пеннироял-Грин глубокой ночью почти пять лет назад. А потом стал неустанно метаться по свету. Конечно, не только из-за тех слов, что сказала ему Оливия тогда в темном саду, под проливным дождем. Но именно эти ее слова стали причиной его полного безразличия к собственной судьбе на какое-то время. Тот период его жизни оставил в его душе очень глубокие шрамы, и никто из обитателей Суссекса не видел его с тех пор. Хотя кое-кто определенно пытался…

Губы Лайона тронула едва заметная улыбка, когда он
Страница 2 из 18

подумал о Вайолет.

Что ж, у него имелся собственный метод получать некоторые сведения о жизни тех, кого оставил. Ему многое пришлось испытать за прошедшие пять лет. Сначала он считал, что все это из-за Оливии, но теперь уже не был в этом уверен. Он пытался изгнать ее из своей жизни. Даже выбросил ее миниатюру. Но, увы, это не сработало.

И сейчас никто на свете не знал – даже его команда, – что это было его последнее плавание. Лайон предпринял столь рискованный рейд в Лондон, чтобы докопаться до сущности некой тайны… И теперь получил ответ. Как ни странно, сюрпризом для Лайона он не стал.

Но Лайон еще не был готов к окончательному решению…

«Ох, Лив…» – подумал он.

Ему вдруг стало трудно дышать; обрывки воспоминаний, а также целые картины прошлого внезапно обрушились на него – отчетливые, как цветные витражи.

Вот Оливия идет по дороге к дому Даффи, а потом вдруг бросается бежать, увидев его, ожидающего под вязом. И лицо ее светится от радости – словно даже секунда без него ей в тягость.

Он всегда вызывал в памяти эту картину в самые мрачные мгновения своей жизни.

А теперь она отдает себя другому мужчине.

Его пальцы невольно сжались, но он сдержался и не разорвал послание.

«Она…». Если ла Вей написал это слово, то, возможно, видел ее, даже говорил с ней. Или же…

Нет, он не мог этого сделать. Не мог, черт возьми!

Эти раздумья положили конец сомнениям. Редмонд сунул послание в карман и проговорил:

– Можете идти, Рамзи. Благодарю вас.

Слуга развернулся… и его словно ветром сдуло с палубы – только серебряные галуны ливреи сверкнули на солнце.

Лайон окинул взглядом свою команду и сказал:

– А мы остаемся в Англии.

Пришло время платить по счетам.

Три недели спустя…

Оливия Эверси вздохнула с облегчением, оказавшись в уютном убежище семейного экипажа на отличных рессорах. Наконец-то у нее появилась возможность побыть в одиночестве – хотя бы на недолгом пути от Сент-Джеймс-сквера до Стрэнда. Возможно, из-за того, что она стала совершенно невыносимой в последнее время, родные позволили ей отправиться одной в мастерскую мадам Марсо.

Они все вместе обсуждали вопрос: следовало ли расшить серебром ее свадебное платье, как у бедняжки принцессы Шарлотты. А может, еще и отделать бисером подол, хотя это обойдется значительно дороже. И разве тогда она не будет «сиять словно ангел» (слова ее матери)? Беседа протекала до нелепости бурно, даже проскальзывали легкие оскорбления, а ее всегда сдержанная и спокойная сестра Женевьева и вовсе хлопнула дверью, вернее – весьма решительно закрыла ее за собой, что свидетельствовало о крайней степени раздражения.

Но через несколько минут, полные раскаяния, они с извинениями бросились друг другу в объятия. Оливия знала, что отличалась вспыльчивым характером; и к тому же каким-то образом ухитрялась пробуждать все худшее в окружающих. Так что она сделала всем одолжение, отправившись к модистке одна, хотя до сих пор так и не решила, как отделать свое свадебное платье.

Неужели никто не заметил иронии в выборе той же отделки, что и у несчастной принцессы Шарлотты? Та вышла замуж за мужчину, которого сама выбрала, а не за того, кого предпочел ее отец! Вскоре после этого она умерла в страшных мучениях при родах, погрузив всю Англию в траур.

Интересно, сколько родителей в Англии использовали Шарлотту в качестве назидательного примера для дочери: мол, видишь, что ожидает тебя, если не будешь слушаться?

Слава богу, Оливия в конечном итоге сделала разумный выбор среди многочисленных поклонников, осаждавших ее все эти годы. И все в семье одобрили ее выбор.

Она выглянула из окошка ландо, катившего среди шумной разношерстной толпы, переполнявшей Стрэнд: бродяги, лоточники, кукольники и воры-карманники сновали среди роскошно одетых мужчин и женщин с безупречным происхождением. Но пестрая разноголосица Стрэнда вполне соответствовала душевному состоянию Оливии. А еще ей нравилась мастерская мадам Марсо, очень нравилась. Это был тихий и спокойный уголок – женский рай. И только из-за многочисленных примерок она иногда чувствовала себя жертвенным тельцом, которого готовили к закланию.

Ох, ей необходимо было приобрести так много всего!.. Шелковое белье и изящные батистовые ночные сорочки. Дорожные и прогулочные платья. Костюмы для верховой езды. Перчатки лайковые и хлопчатые. Чулки шелковые и шерстяные. Бальные платья шелковые и атласные, а также всевозможные шарфы и шали, перья… и прочие украшения. В общем – лавина роскошных нарядов. «Или, возможно, заградительный вал», – подумала Оливия. Потому что отказ от всего этого наверняка вызвал бы у нее ужасное чувство вины. Так что она даже не осмеливалась мечтать о побеге.

И дело не только в чувстве вины. Ведь почти все ее родственники должны были приехать в мае в Пеннироял-Грин, где состоится не только торжественное венчание, но и бал. «Боевое подкрепление» – так она называла всех этих родственников. Не вслух, разумеется.

Оливия, последняя из молодых Эверси, вступавшая в брак, должна была стать женой виконта. Все ее братья были женаты на необычных, выдающихся женщинах, но ни одна из них не отличалась знатностью рода. А вот сестра Женевьева вышла замуж за герцога – к тайной радости и огромному удовлетворению их отца. Потому что тем самым им удалось превзойти Редмондов, заполучивших в зятья всего-навсего графа. Но Женевьева и Фолконбридж венчались скромно, по специальной лицензии. Так что Оливия была последней надеждой семьи на пышную и торжественную церемонию. И она отлично знала, что все, кто ее любил, вздохнут с облегчением только тогда, когда она весело помашет им ручкой из кареты Ланздауна, отправляясь в свадебное путешествие. Конечно, никто не говорил ей ничего подобного, но все родственники пребывали в напряжении. Им не следовало беспокоиться – она совершенно определенно собиралась выйти замуж за виконта.

По книге записей пари в клубе «Уайтс» все представлялось иначе. О как же она устала от этих бездельников, одержимых спорами! Она не желала служить поводом для заключения пари! Но Оливия кое-чему научилась за эти годы. Она прекрасно знала: желать чего-либо и получить желаемое – это совсем не одно и то же. Даже для Эверси.

Тяжело вздохнув, Оливия откинулась на мягкую спинку сиденья, хранившую запах любимого табака ее отца, действующий на нее успокаивающе. Внезапно она вздрогнула и принялась рыться в ридикюле.

– О черт! – Там оказалось всего лишь два шиллинга, не считая мешочка со швейными принадлежностями, визитных карточек в черепаховом футляре и, конечно же, неизменного лоскутка льняной ткани, который она сложила в несколько раз еще в свои шестнадцать и который всегда находился при ней (хотя Оливия старалась этого не замечать).

Вот уже много недель Оливия исполняла своеобразный ритуал – общалась с нищими, обосновавшимися возле мастерской мадам Марсо. Заключалось же это общение в том, что она произносила в их адрес несколько добрых слов, а затем опускала им в кружки несколько монет. Нищие постоянно появлялись в этом месте, несмотря на нескончаемые попытки мадам Марсо их прогнать. Эти люди были неустрашимы как муравьи, знали, где найти средства к существованию, поэтому и искали их у состоятельных женщин,
Страница 3 из 18

часто посещавших мастерскую модистки. Оливия же, как обычно, хотела дать им побольше, дабы таким образом исполнить свой христианский долг.

Вскоре в поле ее зрения появилась кричащая и сверкающая позолотой вывеска, раскачивавшаяся на цепях. «Мадам Марсо, модистка» – значилось на ней. Оливия выпрямилась и насторожилась. Сегодня на Стрэнде было еще более оживленно, чем обычно. Слышалось даже хоровое пение. Подумать только!

Мелодия была ей незнакома, но песня звучала весело и живо, и Оливия невольно притопывала ногой, ожидая, когда слуга отворит дверцу кареты. Затем, широко улыбаясь, вышла из экипажа.

Перед входом в мастерскую мадам Марсо расположились полукругом мужчины – человек десять. Положив руки друг другу на плечи и ритмично раскачиваясь, они весело распевали во все горло. Еще один человек, по всей видимости «дирижер», руководивший действом, расхаживал перед ними с пачкой листков в руке. Одним из них он размахивал в воздухе и громко кричал:

– Приобретайте превосходную балладу! Всего два пенса! Станьте первым, кто ознакомит своих друзей с песней, которую весь Лондон будет распевать веками!

Весьма интригующее заявление… Ведь одна из популярнейших в Лондоне песен была посвящена Колину, брату Оливии. И подобно самому Колину, избежавшему повешения, эта песня отказывалась умирать.

Годы общественной деятельности и распространения памфлетов по вопросам, близким ее сердцу – искоренение рабства и защита бедных, – побудили Оливию протянуть руку за листовкой.

Мужчина мгновение колебался, но увидев, что протянутая рука обтянута дорогой голубой лайковой перчаткой, позволил девушке взять листок.

– Два пенса, миледи, если хотите взять ее с собой, – сказал он, глядя на Оливию с надеждой.

Но она его не услышала. Оливия в ужасе замерла при виде первой строки на странице: «Легенда о Лайоне Редмонде». У нее перехватило дыхание, и сердце болезненно сжалось. Но худшее было еще впереди.

Ну кто б мог подумать – кого ни спроси, —

Что станет невестой Олив Эверси?

Пойдемте же, парни, со мной, пойдемте со мной!

На ней уж давно все поставили крест,

Но нет, она скоро идет под венец.

Все знали: ее уж ничто не проймет,

Иссохнет она и бесславно умрет.

Разве что Редмонд вернется назад

И пламя давнишней любви разожжет…

У Оливии онемели руки и ноги.

Куда, о, куда же наш Редмонд пропал?

Ну почему он отсюда бежал?

Может быть, он, оседлав крокодила,

Решил прогуляться по омутам Нила?

Иль он, бросая вызов стихии,

Бороздит на чужбине воды морские?

А может, его сожрал каннибал,

Или давно уж он в рай попал?

Неужто мисс Эверси так он страшится,

Что даже в гареме готов схорониться

И нежиться там средь шелков словно шейх?

Ошеломленная прочитанным, Оливия словно окаменела. И все это время хор продолжал петь. Она наконец-то взглянула на певцов. «У кого-то из них очень приятный баритон», – промелькнула дурацкая мысль.

Глава 2

Закрыв глаза – все равно почти ничего перед собой не видела, – Оливия подумала: «Так вот что чувствуешь, перед тем как теряешь сознание». Она никогда еще не падала в обморок.

«Но ведь все это только слова, только слова, только слова», – говорила себе Оливия. Она сделала глубокий вдох, затем медленно выдохнула, и ей стало немного легче.

А хор все еще продолжал петь.

– Так как же, миледи? – Голос мужчины прорвался в ее сознание, и Оливия поняла, что он, видимо, уже не в первый раз к ней обращался. – Миледи, всего два пенса за это замечательное сочинение.

Оливия открыла глаза и тотчас же встретила проницательный взгляд сверкающих карих глаз. Пуговицы на камзоле мужчины едва не отрывались под мощным напором его величественного живота, а из-под касторовой шляпы выглядывали два пучка волос.

– Два пенса?.. В самом деле?.. – пробормотала она. – Весьма впечатляющее произведение. И довольно ловко срифмовано.

Мужчина просиял:

– Это мое собственное сочинение! Говорят, у меня дар. В балладе раскрывается абсолютно все. То есть все то, чем, вероятно, занимался Редмонд за время своего отсутствия. – Мужчина указал на листок. – Я узнал про шейха, крокодилов и прочее на лекции его брата, мистера Майлза Редмонда, известного исследователя.

– Какая ирония, – прошептала Оливия.

– Редмонды – очень образованная и талантливая семья, – с гордостью добавил мужчина, словно являлся их преданным слугой, а заодно и трубадуром, воспевавшим их подвиги.

– Да, верно, – согласилась Оливия. – Скажите, а шейхи действительно… «нежатся»? Видите ли, мне не удалось побывать на лекции мистера Майлза Редмонда.

– Ну… я не могу утверждать это с уверенностью. Признаюсь, здесь я дал волю воображению, а слово «нежиться» – довольно музыкально. Вам так не кажется?

– Да, оно создает определенный образ. Тем не менее… Боюсь, мне придется оспорить первую часть вашего произведения.

Собеседник тут же ощетинился.

– Миледи, на каком основании? Вы что, поэтесса?

– Я Оливия Эверси.

Мужчина замер на мгновение, после чего резко развернулся и, взглянув на хор, яростно взмахнул рукой. Певцы умолкли. Внезапно воцарившаяся тишина казалась оглушающей.

А поэт, сорвав с головы шляпу, прижал ее к сердцу и низко поклонился Оливии.

– Боже мой, неужели это вы?! – воскликнул он. – Очень приятно познакомиться с вами, мисс Эверси. Вы прекраснее весеннего дня.

– У вас определенно особая склонность к преувеличениям, мистер…

– Пиклз.

– Мистер Пиклз, – кивнула Оливия и пристально взглянула на собеседника.

А тот, как ни странно, густо покраснел и пробормотал:

– Простите меня за «Иссохнет она и бесславно умрет». Ведь я писал это… не видев вас ни разу.

– Да, несомненно.

– И я думал, это придает пафос…

– Да, это придает песне определенный драматизм, – согласилась Оливия.

Она вдруг почувствовала, что руки ее были холодны как лед, а в ушах стоял какой-то странный гул. Вероятно, ей следовало присесть. Возможно, даже прилечь.

– Да-да, драматизм, – закивал Пиклз. – Вы очень проницательная женщина, мисс Эверси, – произнес он с робкой улыбкой.

Оливия внезапно вздрогнула – кто-то, подошедший к ней сзади, выхватил злосчастную балладу из ее обтянутых перчаткой пальцев. Она резко обернулась и увидела лорда Ланздауна, своего жениха. В своем безупречном сюртуке от Уэстона, со сверкающими серебряными пуговицами, и в начищенных до блеска гессенских сапогах он выглядел виконтом до мозга костей. И от него, подобно лучам благодатного солнца, исходили дружелюбие и неоспоримая уверенность в себе, столь свойственная титулованным особам.

Оливия радостно улыбнулась ему, но он этого не заметил, так как был всецело поглощен стихотворным кошмаром, который держал в руке. И прямо на глазах лицо его менялось – становилось все мрачнее. Оливия никогда еще не видела его таким, хотя была с ним знакома многие месяцы, прежде чем они официально обручились. Впрочем, она ни разу не упоминала про Лайона Редмонда в разговорах с ним. По правде сказать, она вообще ни с кем о нем не говорила все эти годы. Однако несколько раз прибегала к местоимению «он», когда этого никак нельзя было избежать. Как будто Лайон был всемогущим… Или Вельзевулом.

Да, конечно, подобная нелепая щепетильность казалась смехотворной. И если бы она взяла
Страница 4 из 18

за обыкновение время от времени произносить его имя в праздной беседе, то оно, возможно, утратило бы свою магическую силу и стало бы просто бессмысленным сочетанием звуков – как всякое другое слово, если достаточно часто его повторять.

С другой же стороны… В ту первую ночь – после того как она танцевала с Лайоном – она долго не могла уснуть, охваченная какой-то странной безымянной радостью… А потом выбралась из постели, схватила листок бумаги и лихорадочно исписала его с обеих сторон его именем – казалось, оно изливалось из глубин ее души как хвалебная песнь. И даже сейчас, спустя столько лет, это имя не утратило ни капли своего могущества.

– Не поставите ли в таком случае ваш автограф на моем сочинении, мисс Эверси? – Теперь мистер Пиклз олицетворял само смирение; вернее – смирение вкупе с коммерцией. – Вполне возможно, эта баллада с вашим автографом сделает меня богатым человеком. Я продам ее в музей Монморанси, где она будет демонстрироваться наряду с костюмом вашего брата, мистера Колина Эверси, тем самым, в котором его едва не повесили.

Проклятье! Она забыла о распоряжении Колина! Оливия тяжело вздохнула.

– Она ничего не станет подписывать, – спокойно произнес Ланздаун, но взгляд его был жестким как кремень. – Я дам вам шиллинг, чтобы вы убрались отсюда и никогда больше не возвращались.

Оливия с удивлением взглянула на жениха. Он все еще не поздоровался с ней, даже не посмотрел на нее, что немного ее обеспокоило и одновременно заинтриговало.

Очевидно, виконт защищал ее честь. И свою, конечно же, тоже.

Но Оливия всегда считала недопустимым, чтобы кто-либо другой говорил за нее. И сейчас Ланздаун впервые позволил себе нечто подобное.

Их взгляды наконец встретились, и она, искренне недоумевая, спросила:

– Какой вред от того, что я это подпишу? Ведь если мистер Пиклз действительно разбогатеет, ему, возможно, не потребуется продавать эти свои листки. И вообще, зачем разочаровывать талантливого человека?

– Мисс Эверси, позвольте вмешаться? – снова заговорил Пиклз. – Если честно… Боюсь, я целиком под властью моей музы, которая, точно полноводная река…

– Тогда сообщите, во что обойдется постройка плотины, – проворчал Ланздаун.

– Мы попросим мадам Марсо принести перо, – сказала Оливия. – Я подпишу листок и оставлю у нее с указанием передать мистеру Пиклзу после моего ухода. Она была уверена, что Ланздаун не сможет устоять перед ее улыбкой, поэтому улыбнулась ему – улыбнулась чарующе и в то же время с вызовом.

Виконт, однако, колебался – словно обдумывал, как изменить ее решение. Глядя на него, Оливия невольно нахмурилась. «Таким вот и будет наш брак, – подумала она. – Бесчисленные обсуждения и переговоры…» При этом оба, конечно же, будут чрезвычайно вежливы и предупредительны, потому что нет на свете более благоразумных и рассудительных людей, чем они. Во всяком случае, ее жених был именно такой. Что ж, это станет истинным утешением после всех тревог, связанных с выходками ее братьев. Те то повисали на шпалерных решетках под окнами замужних графинь, то отправлялись на виселицу, чтобы затем исчезнуть с нее в облаках дыма. Кроме того, женились на своевольных американских наследницах и получали многочисленные ранения во время войны…

К тому же Ланздаун никогда не станет среди ночи бросать камешки ей в окно.

Внезапно перед ней возникло бледное лицо Лайона. Рубашка под дождем облепила его тело, потому что своим сюртуком он укутал ее… Это видение возвращалось снова и снова, и оно стало для нее настоящей пыткой. Сделав над собой усилие, Оливия отбросила его обратно, в темные глубины памяти – отбросила туда, где оно и должно было находиться.

Тут Ланздаун наконец улыбнулся и проговорил:

– Что ж, моя дорогая, если вы так решили…

«Моя дорогая…». Он начал вплетать эти слова в разговор вскоре после их помолвки, а затем стал употреблять все чаще и чаще. Это звучало очень мило и вполне по-супружески, но в то же время вызывало весьма неприятное чувство – ей казалось, что на шее у нее затягивается алмазный ошейник.

А Лайон называл ее «Лив». Он называл ее и по-другому. Называл по-разному. Например – «душа моя». А также – «любовь моя». Он использовал слова с простодушием человека, которого никогда не заставляли страдать. Увы, они оба узнали, какое зло могли причинить слова.

Заставив себя улыбнуться, Оливия сказала:

– Ведь лучше показать всем, как мало нас волнует вся эта чушь, не так ли?

Ланздаун тоже улыбнулся. Сунув мистеру Пиклзу два пенса – Оливия оставила листок у себя, – он насмешливо проговорил:

– А теперь, мистер Поэт, вот вам шиллинг за то, чтобы вы передвинулись с вашим замечательным хором на несколько кварталов дальше.

Мистер Пиклз с радостью принял шиллинг и тотчас увел своих певцов. Виконт же взял невесту под руку и повел к мастерской мадам Марсо. Однако Оливия внезапно остановилась и, высвободив руку, наклонилась к сидевшим у стены нищим. Все они были настолько оборванными и грязными, настолько жалкими, что почти невозможно было отличить одного человека от другого. Оливия взглянула на нищего с повязкой на лице. По всей вероятности, он скрывал какое-то увечье, возможно – полученное на войне. Впрочем, какое это имело значение?

Ее два шиллинга глухо звякнули в одной-единственной кружке.

– Простите, – тихо сказала она, – это все, что у меня есть сегодня… Но этого, возможно, хватит на оплату проезда в почтовой карете до Суссекса. Преподобный Силвейн в Пеннироял-Грин поможет вам найти работу, пищу и, может быть, приют…

Оливия больше ничего не смогла сказать, потому что смрад, исходивший от немытых тел, был совершенно невыносим. Выпрямившись, она поспешно отступила к своему ухоженному жениху. Тот снова взял ее под руку, а нищий с повязкой безмолвно поднял руку, затем медленно опустил – так он обычно благодарил и благословлял Оливию.

Оливия вовсе не была суеверной, но почему-то ей очень хотелось получить это благословение перед посещением мастерской мадам Марсо.

Ланздаун протянул ей свой носовой платок с запахом лавровишневой воды. Прижав его к носу, Оливия с облегчением вздохнула и почему-то вдруг подумала о том, что вскоре ее обязанностью – нет, привилегией – станет вышивание инициалов виконта на уголках его носовых платков. Как на платке, который она хранила в своем ридикюле. На нем тоже были инициалы. И кровь.

Следовало бы сжечь этот платок, как она сожгла листок бумаги, исписанный именем Лайона Редмонда…

– Эти проходимцы, похоже, просто пропьют ваши шиллинги, – тихо проворчал Ланздаун.

– Они могут делать с ними все, что сочтут нужным, – заявила Оливия, возвращая виконту носовой платок.

– Похоже, они не так уж и нуждаются, – заключил Ланздаун.

– В самом деле?.. Просветите меня.

Виконт едва заметно нахмурился, и Оливия поняла, что была слишком уж резка. Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, она улыбнулась жениху и с некоторым смущением сказала:

– Ох, давайте начнем снова. Вы простите мою нервозность? Так много ошеломляющих событий, а ведь день только начался… Мне ужасно неловко, что я оказалась такой сварливой мегерой.

– Вас не за что прощать, – поспешно ответил виконт. – Это вы должны меня простить. Я всего лишь сделал безобидное
Страница 5 из 18

замечание и вовсе не хотел, чтобы оно прозвучало как нотация. И вы ангел, а не мегера. Без сомнения, вы знаете о неимущих гораздо больше, чем я.

– Ох, я новичок по сравнению с миссис Снид.

– Все и во всем выглядят новичками по сравнению с миссис Снид.

Оливия рассмеялась, а жених добавил:

– От всех этих приготовлений к свадьбе даже у адмирала Нельсона расшатались бы нервы. Вы уверены, что не хотите отправиться со мной в Гретна-Грин? – пошутил виконт, но это была лишь отчасти шутка.

– Звучит соблазнительно, но моя мама и мадам Марсо сделают меня вдовой в тот же день, как узнают об этом, – ответила Оливия. – В последнее время у нас в семье было уже несколько венчаний, но все прошли без особой помпы. Думаю, мои родные считают, что теперь-то уж заслуживают пышного торжества.

– Но ведь и мы заслуживаем того же, – с улыбкой заметил виконт. – Сказать по правде, моя мать и сестры тоже требуют пышного торжества. Что ж, моя дорогая… Тогда позвольте мне по крайней мере повести вас выпить чаю у Акермана. Или, может быть, у Туайнинга, когда здесь закончат суетиться вокруг вас с булавками. Ведь именно это делают у портних? – Он кивнул в сторону мастерской и добавил: – Оба эти заведения расположены на Стрэнде, так что мы сейчас совсем рядом. Я узнал, что вы здесь: заехал к вам в особняк и немного побеседовал с вашей матерью и братом, – вот и я… просто надеялся украсть немного вашего времени.

– Прекрасная идея! – воскликнула Оливия. – И, пожалуйста, не рассматривайте это как похищение моего времени. Я охотно дарю его вам. Дарю с огромной радостью!

– Возможно, нам удастся найти у Акермана новую гравюру для нашего городского особняка, – продолжал виконт. – Я хочу, чтобы вы обставили его по своему вкусу, потому что у меня его совсем нет.

«Нашего особняка», – мысленно повторила Оливия слова жениха. Они собирались стать близкими людьми. У нее появится новый дом. Новая обстановка. Новая… кровать. Новая жизнь.

– Не говорите глупости! – Оливия заставила себя улыбнуться. – У вас превосходный вкус, так что не скромничайте. Но со мной будьте осторожны, иначе окажетесь по уши в расшитых шелком подушечках.

– Замечательная перспектива. Не страшно споткнуться в доме, если знаешь, что приземлишься на что-то мягкое.

Оливия рассмеялась.

– Значит, заедете за мной в два часа? К тому времени портниха и ее швеи достаточно меня намучают.

– До скорой встречи, моя дорогая, – сказал виконт, кланяясь. Он повернулся, собираясь уйти, но вдруг споткнулся о ногу нищего, которую тот неожиданно вытянул перед собой.

Ланздаун тихо выругался и зашагал к своему экипажу. Посмотрев ему вслед, Оливия невольно улыбнулась, потом наконец вошла в мастерскую мадам Марсо (французское имя было, конечно же, вымышленным, а лицо этой милой дамы казалось вполне английским).

При виде Оливии модистка радостно захлопала в ладоши, затем присела в почтительном реверансе и тут же в отчаянии заломила руки.

– О, мисс Эверси, я так взволнована! Ведь сегодня мы примеряем ваше свадебное платье! По красоте оно не уступает даже платью принцессы Шарлотты! Но, видите ли, у нас возникли кое-какие затруднения. Девушка, помогавшая мне, мадемуазель Мари Анна, неожиданно меня оставила: получила небольшое наследство и переехала в деревню, вот так! – Мадам Марсо щелкнула пальцами. – А меня срочно вызвали по неотложному делу в другую мою мастерскую, на Бонд-стрит. По счастью, Провидение послало мне новую помощницу, очень толковую. Послало именно теперь, когда я больше всего в ней нуждаюсь! Мне так жаль, что я не смогу лично обслужить вас сегодня…

– Не беспокойтесь, мадам. Я полностью полагаюсь на ваше суждение и уверена, что ваша новая помощница, мадемуазель…

– Лилетт.

Лилетт?.. Оливия постаралась скрыть усмешку.

– Я очень надеюсь, что мадемуазель Лилетт прекрасно справится. Насколько мне известно, вы всегда нанимаете самых лучших помощниц.

Мадам Марсо радостно закивала, и в этот же момент из-за ее спины появилась та самая мадемуазель, о которой шла речь. Это была невысокая, бледная, в меру полная девушка с темными выразительными глазами и темными волосами, собранными на затылке в тугой пучок. Ее безупречно сшитое, но весьма скромное платье являлось как бы намеком на то, что только клиенткам позволительно блистать.

– Мадемуазель Лилетт, не могли бы вы заняться мисс Эверси? А я постараюсь вернуться как можно скорее, – попросила модистка.

– Mais bien sur[1 - Ну конечно (фр.).], мадам Марсо. Будьте любезны пройти со мной, мисс Эверси.

Оливия последовала за девушкой и разделась за ширмой – сняла с себя одежду. После этого ее облачили в то, что должно было стать свадебным платьем, как только она примет окончательное решение относительно отделки и прочих мелочей. Мадемуазель Лилетт присела у ее ног со всеми портновскими орудиями пытки, включая булавки и сантиметр.

Вскоре выяснилось, что шиллинга не хватило на оплату дистанции – снаружи снова зазвучала проклятая песня. Певцы дошли уже до строчки «Бороздит на чужбине воды морские?», когда мадемуазель Лилетт вновь заговорила:

– Мисс Эверси, если вы не будете стоять спокойно, ваш подол получится не ровным, а волнистым. А волнистый ведь здесь неуместен, согласны?

– Извините меня, мадемуазель Лилетт. – Оливия послушно замерла.

– У вас такой изысканный вкус, мисс Эверси, – продолжала мадемуазель Лилетт.

– Благодарю вас, – сухо ответила Оливия, и это прозвучало так, как если бы она сказала: «Помолчите, пожалуйста».

– Очень удачно, что вы выходите замуж за такого великолепного мужчину, n’est-ce pas?[2 - Не правда ли? (фр.)] Виконт такой обаятельный, oui?[3 - Да (фр.).]

– Oui, – тихо ответила Оливия, невольно прислушиваясь к словам баллады.

О, если бы у нее была другая фамилия… Сильвер, например. К «Сильвер» сложно подобрать рифму.

О, если бы в ее жизни не случилось того, о чем говорилось в этой песне.

О, если бы Лайон был здесь! Они бы вместе посмеялись над этой песней. И смеялись бы до тех пор, пока слезы не заструились бы по щекам и они не начали бы задыхаться от смеха.

Оливия закрыла глаза, охваченная гневом и тоской – такой мучительной, что ей даже стало нехорошо, – но она по-прежнему стояла как изваяние, и боль наконец, отступила. За эти годы Оливия научилась с ней справляться. Для этого прежде всего требовалась неподвижность.

– Должно быть, вы очень влюблены в вашего жениха, – проговорила портниха.

Влюблена? Оливия нахмурилась. Какого дьявола?! А впрочем… Ведь эти проклятые французы все время только и говорят что о любви. Вопрос же портнихи внезапно вызвал у нее головную боль – словно она решала алгебраическую задачу.

Любовь… Это слово когда-то представлялось ей всеобъемлющим, бесконечным, магическим. Как слова «небеса» и «вселенная». Теперь же оно казалось колючим, ядовитым, глупым. И ей вдруг захотелось… смахнуть его с себя – как нечто отвратительное и холодное, ползающее по коже…

– Надо бы выдворить отсюда этот хор, – пробормотала она в раздражении.

Мадемуазель Лилетт притихла на несколько секунд, потом сказала:

– Но мы можем… Как это у вас говорят? Мы можем использовать их. Да-да, именно так, мисс Эверси.

– Использовать? – переспросила Оливия, явно заинтригованная. – Продолжайте,
Страница 6 из 18

пожалуйста.

– Можно дать им всем… Как же это сказать?.. Да-да, памфлет. Что-нибудь о правах и нуждах неимущих. Они тогда станут просвещенными – или уберутся отсюда. Может, и то и другое.

Оливия невольно рассмеялась.

– Мне нравится ход ваших мыслей, мадемуазель Лилетт. Похоже, вы изобретательная женщина.

Мадемуазель Лилетт тихо хмыкнула.

– Нельзя подняться из трущоб до работы у magnifique[4 - Великолепный, блестящий (фр.).] мадам Марсо, если не быть изобретательной. Однако вы должны стоять неподвижно, пока я орудую булавками, потому что мне не хотелось бы пустить вам кровь. – Властность, похоже, была свойственна портновскому сословию повсеместно, и благородные дамы повсюду подчинялись.

– Простите, вы сказали «трущобы»?

– Mais oui[5 - Да, конечно (фр.).], – пробубнила мадемуазель Лилетт, не выпуская изо рта булавки. – Самые мрачные из всех трущоб.

– Поразительное достижение! – воскликнула Оливия.

– Merci. – Француженка пожала плечами. – Но только нужно быть… Как это по-вашему? Tetu comme an annu… чтобы выжить и преуспеть.

– Упрямой как мул?

– Oui. И я такая.

– Думаю, у нас с вами это общее, мадемуазель Лилетт.

– А мужчины предпочитают называть нас слабым полом. Бедняги…

– Если бы только они знали… – с улыбкой прошептала Оливия.

И женщины дружно захихикали.

– Oui, c’est vrai[6 - Это правда (фр.).], – закивала француженка. – Знаете, я тоже восхищаюсь вами, мисс Эверси. Я слышала о вашей деятельности в поддержку неимущих и против треугольной торговли[7 - Характерный для конца XVI – начала XIX в. трансатлантический торговый обмен между тремя частями света – Европой, Африкой и Америкой. Груженные товарами европейские суда отправлялись к берегам Гвинейского залива, где приобретали рабов, затем пересекали Атлантический океан, сбывали рабов в Америке и вывозили в Европу товары, произведенные с использованием рабского труда: сахар, кофе, хлопок, какао, табак, индиго. – Здесь и далее примеч. пер.].

Оливия невольно вздрогнула, потом осторожно повернула голову и взглянула на швею.

– Во имя всего святого… как вы об этом узнали?

Мадемуазель Лилетт вскрикнула, уколов палец.

– Не дергайтесь, мисс Эверси! Скажем так: я с одобрением отношусь к подобным вещам. И я знаю, что ваше имя часто упоминают с большим уважением среди тех, кто поддерживает идею искоренения рабства. Вы раздаете людям памфлеты, oui? И посещаете лекции, верно? Возможно, наши пути там пересекались. И если сейчас положение улучшилось, то только благодаря таким людям, как миссис Ханна Мор[8 - Мор, Ханна (1745–1833) – английская писательница, поэтесса и драматург, автор религиозных и морально-этических сочинений, в том числе – направленных против рабства; сподвижница Уилберфорса.], мистер Уилберфорс[9 - Уилберфорс, Уильям (1756) – британский политик и филантроп, член парламента, активный борец против рабства и работорговли.] и вы, мисс Эверси.

– Ох, едва ли я заслуживаю упоминания в одном ряду с миссис Мор и мистером Уилберфорсом, – проговорила Оливия. – Но если мои скромные усилия вызвали кое-какие перемены, то я очень рада. И все же я думаю, что те из нас, кто осуждает рабство, должны больше благодарить Le Chat[10 - Кот – (фр.).] за тот ущерб, который понесла незаконная треугольная торговля. Теперь все стали бояться выходить в море.

Кот было прозвище пирата, ставшего на какое-то время грозой морей и притчей во языцех в светских салонах и бальных залах. Никто не знал, кто он на самом деле. Возможно, его имя было Эдгар – так, во всяком случае, его очень многие называли, – но в последнее время он, видно, затаился. Впрочем в этом не было ничего удивительного: все знали, что графу Ардмею, известному также как капитан Ашер Флинт, и его первому помощнику лорду ла Вею было приказано передать этого пирата в руки правосудия. Однако им это не удалось. Или, возможно, не очень-то старались. Кроме того, стало известно, что граф сочетался браком с Вайолет Редмонд, а лорд ла Вей женился на своей экономке мисс Элис Фонтейн.

– Но ведь Le Chat – пират, преступник! – воскликнула мадемуазель Лилетт.

– Тем не менее я бы хотела пожать ему руку, – заявила Оливия. – Потому что он, похоже, нашел единственное средство обуздать безнравственность и алчность. А средство это – страх.

– Но он может очаровать вас и похитить, если вы пожмете ему руку. Ведь именно так поступают пираты, да?

– Ну… не могу с уверенностью сказать, поскольку не имела чести встречаться с пиратами, – с усмешкой ответила Оливия.

«Очаровать»… Еще одно очень французское слово. Еще одно слово, принадлежавшее ее прошлому. Хотя следовало признать: они тогда друг друга очаровали, так что оба были виноваты…

– Пожалуйста, постойте спокойно, мисс Эверси! – взмолилась мадемуазель Лилетт.

– О, простите… – пробормотала Оливия. – Но я ничего не слышала о новых нападениях Кота. Правда, я сейчас перестала следить за новостями из-за приготовлений к свадьбе… Ох, мне уже начинает казаться, что эти приготовления продолжаются почти всю мою жизнь, – добавила она со вздохом.

Мадемуазель Лилетт улыбнулась и проворковала:

– Поверьте, вы будете счастливы, когда все станут говорить, что вы прекрасно выглядите в этом платье. А этот пират… вероятно, погиб.

– Похоже на то, – согласилась Оливия. – Я думаю, большинство пиратов, занявшись своим опасным промыслом, прекрасно понимают, что вряд ли умрут от старости в своих постелях.

– В любом случае ваша работа крайне необходима. И вообще: у каждой женщины должно быть дело, которому отдаешь душу, этакая страсть… Я уверена, что ваш жених восхищается вами. Думаю, он по-настоящему счастлив.

Оливия снова вздохнула. «Страсть». Вот и еще одно ужасно раздражавшее ее французское слово. Еще одно слово, от которого ей очень хотелось бы отказаться, ибо оно стало для нее теперь синонимом слова «боль».

– Не думаю, что виконт рассматривает эту мою деятельность как… страсть, – заметила Оливия.

– Но ведь наверняка все это очень важно для вас самой. Ну… ваша работа с бедняками и все остальное…

– Да, конечно. Для меня это важно. Но я думаю, что жених воспринимает эти мои занятия как обычное женское увлечение – что-то вроде вышивания или игры на фортепиано. То есть он не придает этому никакого значения. Полагает, что я таким образом развлекаюсь.

– Вот как? Не думает, что в этом смысл вашей жизни?

– Oui, – в очередной раз вздохнув, произнесла Оливия.

Глава 3

– Полагаю, это ваши братья, – пробормотал виконт, взглянув на свою спутницу.

И в самом деле, перед художественным салоном Акермана стояли Колин и Йан Эверси; они сразу же бросались в глаза, поскольку оба были высокими и красивыми. К тому же братья, внешне очень похожие друг на друга, вели серьезнейшую дискуссию, сопровождая свой спор весьма выразительными жестами.

Поток пешеходов слегка завихрялся, обтекая их. И почти все, проходя мимо, поворачивали головы, чтобы полюбоваться красавцами. Оливия улыбнулась, подумав о том, что ее братья будут всегда привлекать к себе внимание – даже когда им исполнится лет по девяносто. Она очень гордилась ими. Они вернулись с войны бесшабашными повесами, но теперь оба женились и были счастливы. Колин женился на очаровательной Мэдлин, к которой относился покровительственно, с нежной заботой, а Йан – на
Страница 7 из 18

потрясающей, очень хорошенькой американской наследнице, наделавшей много шума в Пеннироял-Грин и заставившей даже Оливию призадуматься (ее первенство в свете долгое время не оспаривалось).

– Да, верно, – кивнула Оливия, глядя на братьев с подозрением. – А вы, случайно, не упоминали при них, что мы с вами можем отправиться к Акерману? Ну… когда заезжали к нам на Сент-Джеймс-сквер…

Оливия знала, что братья за нее беспокоились. Они наблюдали, как ее комнаты каждый день наполнялись цветами от поклонников, не имевших ни малейшего шанса на успех. И видели книги регистрации пари в клубе «Уайтс» – мужчины день за днем делали ставки, превращая в забаву ее отчаяние и сердечную боль. Впрочем, об этом люди могли только догадываться, а правду знали лишь двое – она и Лайон.

Что же касается ее братьев, то им очень нравился Ланздаун, но они почему-то вели себя так, словно чего-то боялись. Но чего именно? Ведь она действительно намеревалась выйти замуж за этого мужчину, хотя и не любила его. А вот братья женились на женщинах, которых любили…

– Их не было в доме, когда я заезжал в ваш особняк, – ответил Ланздаун. – Должно быть, их появление здесь просто счастливое совпадение.

«Интересно, насколько «счастливым» оно может стать?» – подумала Оливия.

– Вот так встреча! – радостно воскликнул Йан, увидев сестру с виконтом. – Какое удачное совпадение…

– В самом деле? – насторожилась Оливия.

Мужчины сняли шляпы и обменялись поклонами.

– Прекрасная погода сегодня, – произнес Йан.

Колин же стоял неподвижно и был непривычно молчалив – совсем как часовой на посту.

– Полагаю, что так, – кивнула Оливия.

– Ты чем-то недовольна, дорогая сестренка?

– Йан, можно мне сказать тебе кое-что?

– С каких это пор ты спрашиваешь у меня разрешения, Оливия? Хочешь произвести впечатление на будущего супруга?

– Будущий супруг и так уже совершенно очарован, – с улыбкой заметил Ланздаун.

– Что-то не припомню, Йан, чтобы мы с тобой когда-либо обменивались банальностями по поводу погоды, – сказала Оливия. – И ты никогда не называл меня «дорогая сестренка». – Она с вызовом посмотрела брату в глаза.

– Значит, я проявлял нерадивость, – ответил Йан, ухмыльнувшись. – Потому что ты действительно моя дорогая сестренка. Мне следовало бы чаще говорить тебе об этом. Мы только что оттуда. – Он кивнул в сторону салона. – Там сегодня масса совершенно неинтересных гравюр. Не правда ли, Колин?

– Да, совершенно неинтересных, – подтвердил Колин. – Почему бы нам всем четверым не зайти к Туайнингу, чтобы выпить… чего-нибудь горячего?

– Мы предпочитаем выпить чаю в чайной у Акермана, – решительно заявила Оливия и взяла Ланздауна под руку, собираясь пройти в художественный салон.

Но братья тут же преградили им путь.

– Как прошла примерка у мадам Марсо? – спросил Йан. – Я уверен, что твое платье прекрасно.

Оливия в ответ насмешливо фыркнула. Йан только тогда заинтересовался бы ее примерками, если бы начал носить женские платья. По-прежнему держа жениха под руку, она попыталась обойти братьев, но те, проявив ловкость и проворство, снова преградили ей дорогу.

– Не терпится нарваться на неприятности, джентльмены? – проговорил Ланздаун с деланым спокойствием, и Оливия поняла, что виконт пытается скрыть свой гнев.

Ее братья обменялись взглядами – между ними состоялся безмолвный братский разговор, – после чего Колин тихо, но отчетливо проговорил:

– Оливия, я полагаю, что тебе не следует ходить туда сегодня.

Но Колин допустил серьезнейшую ошибку. Сказать Оливии, что ей не следовало что-либо делать, было равносильно приглашению сделать именно то, чего делать не следовало. Но Колин осознал это слишком поздно. Братья вновь обменялись взглядами и, смирившись с неизбежным, с мрачной покорностью отступили в сторону.

Оливия чуть ли не вбежала в салон. И сразу остановилась, оглядывая зал. Вроде бы ничего необычного… И все выглядело превосходно – как всегда.

Оливия снова осмотрелась. Ах, она очень любила салон Акермана… Здесь было просторно, радостно и светло, а лучи солнца, проникавшие в зал сквозь ряд высоких окон, придавали произведениям искусства особое очарование.

Покосившись на братьев, хранивших молчание, Оливия направилась к стене, где на почетном месте висела ослепительно яркая гравюра.

– Должно быть, это Кот, – сказала она, обращаясь к Ланздауну, тотчас же последовавшему за ней. – Все-таки забавно… Ведь совсем недавно мы с модисткой говорили о нем.

Они остановились перед картиной. Печально известный пират стоял, торжествуя, на палубе корабля, наступив обутой в сапог ногой на грудь человека, очевидно дрожавшего от страха. Волосы пирата развевались на ветру подобно флагу, и был явственно различим, даже несмотря на скрывавшую лицо черную маску, проницательный взгляд синих глаз. Левой рукой он держал саблю у горла своей жертвы, и именно эта рука, а также синие глаза, являлись теми отличительными признаками Кота, в отношении которых была солидарна вся Европа. «Его глаза цвета самого зла!» – заявил один из выживших, и эти слова всегда забавляли Оливию, поскольку у нее у самой глаза тоже были синие. Этот же человек утверждал, что ужасный пират говорит как джентльмен. И он же сообщил, что Кот был левша – по крайней мере, пользовался левой рукой, когда орудовал саблей. А один купец заявил, что подстрелил пирата. Но Кот продолжал нападения на корабли, так что было ясно, что убить его не удалось.

– Великолепный эстамп, – заметил Ланздаун. – А этот человек… Он, конечно же, преступник.

– Да, верно. Но он почти уничтожил незаконную треугольную торговлю, насколько мне известно, – проговорила Оливия.

– Порой даже паразиты могут приносить пользу, – сказал Ланздаун. – Между прочим, о нем давно уже ничего не слышно. Возможно, кто-то наконец пробил в перестрелке черное сердце.

– Наверное, такова участь любого пирата, – согласилась Оливия, повторяя то, что уже говорила в беседе с мадемуазель Лилетт.

Она слегка нахмурилась, разглядывая пирата в маске. Он выглядел забавно зловещим, но не более того. Значит, ее братьев встревожило совсем не это.

– Может, теперь пойдем, Оливия? – предложил Колин, подошедший сзади.

Она обернулась и хмуро посмотрела на брата. Затем снова стала осматриваться, однако не видела в салоне ничего, кроме других посетителей – хорошо одетых и вроде бы вполне респектабельных.

«Как странно…» – подумала Оливия. И в тот же миг заметила ряд ярких эстампов, висевших у верхней полки на дальней стене. Но художника можно было узнать даже с того места, где она стояла.

– Новая серия Роулендсона! – радостно воскликнула Оливия.

Новые гравюры Роулендсона всегда оказывались восхитительным сюрпризом. Этот художник обладал даром поражать лондонцев остротой взгляда и язвительным остроумием.

И вот тут-то ее братья замерли – стояли абсолютно неподвижные и безмолвные, как будто им предстояло стать свидетелями казни.

И Оливия все поняла, когда подошла достаточно близко, чтобы прочесть надпись под гравюрами – она сразу бросилась ей в глаза: «Легенда о Лайоне Редмонде».

По-видимому, мистер Пиклз оказался весьма предприимчивым человеком, раз сумел подрядить Роулендсона выполнить эту работу.
Страница 8 из 18

Оливия подошла поближе, и Ланздаун тотчас последовал за ней.

На первом эстампе был изображен мужчина с густой прядью темных волос, падавших на одну бровь, и пронзительным взглядом черных глаз, – очевидно, это был Лайон. И он сжимал мускулистыми ногами бока оседланного им крокодила, поднявшегося на дыбы. Было ясно, что все это происходило на реке Нил, потому что художник изобразил в отдалении маленькие пирамиды. Причем «наездник» – он был в касторовой шляпе – с весьма решительным видом орудовал хлыстом. Но смешнее всего было выражение его лица, действительно очень точно передававшее выражение лица Лайона в те моменты, когда он был полон решимости (впрочем, таким он был постоянно – по крайней мере в то время, когда она его знала).

– Дорогая, не придавайте значения, – тихо сказал Ланздаун, и в голосе его была мольба.

Но Оливия даже не взглянула на него, лишь вскинула вверх руку, призывая помолчать, после чего перешла к следующей гравюре.

Изображенный в волнах голубых, розовых и красных шелков, Лайон нежился – и в самом деле довольно поэтичное слово – на груде украшенных кисточками подушек в окружении пышнотелых женщин, весьма соблазнительных и полуодетых. При этом он курил кальян, а его сапоги были небрежно отброшены в сторону.

Оливия обернулась к своим спутникам и проговорила:

– Он, похоже, вполне доволен жизнью, не правда ли?

Она попыталась улыбнуться, но в голосе ее прозвучала затаенная боль, заставившая троих мужчин обменяться выразительными взглядами.

А ведь Лайон прежде никогда не курил кальян. И не обходился так со своими сапогами, всегда был чрезвычайно аккуратным…

– Оливия…

Похоже, один из братьев произнес ее имя, но голос донесся до нее словно издалека. Она тихонько вздохнула. Ей было немного весело, но веселье это граничило с истерикой. И при этом на нее нахлынуло ощущение тревоги, очень походившее на ярость. И почему-то казалось, что сознание ее как будто отделилось от тела – она слыхала, что так бывает после дозы лауданума[11 - Настойка опия; применяется в лечебных целях.].

Но ярость терзала ее главным образом потому, что никто не смеялся бы над этим творением так, как Лайон. Только его здесь не было, а если бы был, то повеселился бы вволю (к тому же ярость казалась самой безопасной эмоцией, когда речь заходила о Лайоне).

Оливия перешла к следующей гравюре – вероятно, это был райский сад, потому что в центре высилось пышное дерево с единственным яблоком и змеем в его ветвях. Адам с Евой, оба прикрытые только фиговыми листочками, располагались по обеим сторонам от Лайона, стоявшего под деревом. Причем он был полностью одет – словно только что покинул «Уайтс». Стоял же в довольно вызывающей позе – подбоченившись. И все они радостно улыбались друг другу; и даже змей, казалось, улыбался.

В центре следующей гравюры огромный, в форме луковицы, черный котел громоздился над пылающим сатанинским огнем костром, изображенным резкими огненно-красными мазками. В котле же сидел Лайон. Его руки были связаны лианами, а рот, что вполне объяснимо, был открыт в виде буквы «о». Рядом с котлом стоял абориген, по всей видимости каннибал, посыпавший его голову солью. И еще один каннибал сидел с ножом и вилкой в руках, что поразило Оливию своей нелепостью – ведь каннибалы наверняка ели руками.

– А теперь ему приходится совсем не сладко, – пробормотала она.

Мужчины, стоявшие за ее спиной, снова переглянулись, после чего Йан откашлялся и пробормотал:

– Оливия, мы…

Она резко, не оборачиваясь, вскинула руку, прерывая его.

Следующая гравюра изображала Лайона, стоявшего на палубе корабля. Затеняя глаза ладонью, он подался вперед, а штормовой ветер раздувал его рубашку и паруса корабля. Это была пародия на гравюру с Котом и, пожалуй, единственная правдоподобная работа из новой серии Роулендсона. Впрочем, оставалась еще одна гравюра… Оливия сделала глубокий вдох и, собравшись с духом, направилась к ней.

На гравюре была изображена одинокая женская фигура, причем женщина была очень хорошенькой. Ее темные волосы струились по спине, и на ней было нарядное голубое платье, словно художник каким-то образом угадал, что голубой – ее, Оливии, любимый цвет. Глубокий вырез платья открывал чрезмерно выпирающие груди, что было неудивительно, если учесть вкусовые предпочтения художника. И что-то кружевное тянулось от головы женщины к земле.

– Ох, неужели на мне… – Оливия осеклась. Она чуть было не сказала «фата», но в последний момент поняла, что это паутина.

– О боже… – процедил Ланздаун сквозь зубы. – Господи, какая мерзость! Я настаиваю, чтобы мы ушли отсюда.

– Но ведь это всего лишь гравюры, – проговорила Оливия вроде бы спокойно и бесстрастно, но голос ее в последний момент чуть дрогнул.

Явный интерес четверых хорошо одетых посетителей к гравюрам Роулендсона был замечен клерком салона Акермана. Он подошел к ним и радостно воскликнул:

– Они прелестны, не так ли?! «Легенда о Лайоне Редмонде» – это иллюстрированная баллада о знаменитом молодом наследнике, который исчез после того, как некая леди разбила ему сердце. И теперь она в отчаянии. Я думаю, вскоре в каждом лондонском доме будет иметься хотя бы один экземпляр… судя по скорости, с какой они продаются. А автор гравюр – высокоодаренный Томас Роулендсон. – Клерк указал на подпись внизу.

Спутники Оливии устремили на него мрачные взгляды, а сама Оливия тихо прошептала:

– У него здесь другие глаза. Они должны быть синими.

В чайной у Туайнинга царила благословенная тишина – слышалось только умиротворяющее клацанье чашек о блюдца, звяканье ложек, а также уютное журчание напитков, льющихся из чайников. И никаких баллад, доносящихся с улицы. Никаких издевательских гравюр на стенах (Оливия надеялась, что Ланздаун не усмотрел иронии в том, что у входа в чайную Туайнинга их встретила неизменная статуя сидящего льва)[12 - «Лев» по-английски «лайон».].

Наконец, Оливия прервала молчание:

– Мои братья были правы: не стоило мне заходить к Акерману.

Ланздаун невесело рассмеялся. Они оба были ошеломлены и подавлены – словно с ними произошло какое-то несчастье.

– Жаль, что сегодня все так вышло, – добавила Оливия. – Наверное, Лондон постоянно нуждается в пикантных зрелищах, однако я не могла даже предположить что-либо подобное.

Губы виконта дрогнули в усмешке.

– А как вы думаете, что за этим последует? Может, оперетта?

– О господи… – прошептала Оливия.

– Думаю, вам следует считать это за честь, – продолжал виконт. – Будь вы невзрачной простушкой, вряд ли удостоились бы такого внимания.

Оливия с улыбкой пожала плечами, а жених заговорил вновь:

– Дорогая, вы вертите свою чашку как колесо рулетки. Выпейте же чаю. Вашим щечкам недостает красок.

Оливия и впрямь нервно вертела свою чашку, но сейчас прекратила, однако ни слова не сказала.

Немного помолчав, Ланздаун спросил:

– Вы уверены, что ничуть не обеспокоены, моя дорогая?

– О, меня можно согнуть – но не сломать. – Ей удалось произнести эти слова беспечным тоном, сопроводив их небрежным взмахом руки. Что ж, ничего удивительного. Ведь она слишком долго делала вид, что совершенно неподвластна чувствам, и теперь притворство давалось ей без особого труда.

– Видите ли,
Страница 9 из 18

дорогая, когда вы читали опус этого человека возле мастерской мадам Марсо, вы стали… бледнее, чем обычно. И я подумал… В общем, это вызывало озабоченность.

Оливия промолчала. Неужели она действительно менялась в лице?

Но если уж речь зашла о бледности… Костяшки пальцев виконта Ланздауна, сжимавшего чайную чашку, побелели. Оливия взглянула ему в лицо, ничем не примечательное, если искать в нем привычные признаки красоты – орлиный нос, байронические кудри… и тому подобное. Но оно покоряло своим спокойствием и уверенностью и очень нравилось Оливии. У него был дружелюбный, но проницательный взгляд и внушительной ширины плечи. Было совершенно очевидно, что такому человеку можно доверять. К тому же он искренне заботился о ней. И, конечно же, он никогда не станет требовать от нее больше, чем она готова ему дать. Вероятно, из-за этого его качества она из всех многочисленных поклонников выбрала именно его. Ведь став супругой виконта, она сможет жить так, как жила и до этого: то есть останется самой собой. Лайон же только и делал, что проверял ее на прочность.

– Ах, Джон… – Она ласково улыбнулась жениху и накрыла ладонью его руку.

Виконт улыбнулся ей в ответ, и пальцы, сжимавшие чашку, тотчас расслабились.

Но неужели она и впрямь имела над ним такую власть? Заставила его мгновенно преобразиться одним лишь прикосновением и одним-единственным словом… Он так ею восхищался. И так мало требовал от нее. Вероятно, она его не заслуживала. Но «заслуживать» – слишком уж неопределенное слово. Что ж, в любом случае она станет безупречной женой. Да-да, она твердо это решила. Она станет его женой.

Оливия откинулась на спинку стула и расправила плечи – совсем как миссис Снид, когда готовилась выполнить то, что ей предписывал долг.

– Думаю, нам следует обсудить «Легенду о Лайоне Редмонде», – проговорила она совершенно спокойно, словно речь шла о чем-то вполне обыденном. На самом же деле, произнося эти слова, она совершала самый отважный поступок в своей жизни.

– Вы имеете в виду ту бездарную балладу? Или героя баллады? – осведомился виконт, внимательно глядя на нее.

Заставив себя улыбнуться, Оливия ответила:

– Учитывая все, что случилось сегодня, я не могу осуждать вас за то, что вам, возможно, любопытно узнать истоки этой… так называемой легенды. Вы позволите мне вас успокоить?

– Было бы неучтиво отвергнуть столь любезное предложение.

Вот так они обычно и беседовали друг с другом – спокойно и сдержанно, с легким юмором и чуть иронично. Им было приятно находить общее в своем образе мыслей и видении мира. Казалось, что общаться с виконтом легко и приятно, к тому же – совершенно безопасно. Ведь он никогда не потребует от нее настоящей откровенности, не так ли?

– Признаюсь, мы действительно понравились друг другу, когда я была моложе, так что легенда, если угодно, основана на реальных фактах. Но это продолжалось недолго. Я не знаю, почему он исчез и где находится сейчас, но думаю… В общем, я точно знаю: что бы ни происходило тогда, это уже не имеет отношения к той женщине, которой я стала.

«Понравились». Это слово совершенно ничего не объясняло. Ведь не прошло и нескольких месяцев после того, как она встретилась с Лайоном в бальном зале, а уже лежала с ним на поляне в глубине леса возле Пеннироял-Грин. Ее руки обвивали его шею, и они целовались так самозабвенно, словно именно они двое только что изобрели поцелуи. Удовольствие было опьяняющим и затягивающим как наркотик. И им постоянно хотелось большего…

Возможно, у ее горничной и возникли какие-то подозрения по поводу появления травяных пятен на ее платье в тот день, но она не обмолвилась об этом ни словом. Что же касается всего остального… Ох, лучше об этом не думать. К тому же она почти ничего не знала. Да и какое это имело значение? Ведь Лайон исчез, а Ланздаун был здесь. И она сказала ему то, что он должен был узнать.

– Забавно, что эта… так называемая легенда оказалась настолько популярной, – с усмешкой пробормотал Ланздаун. – Логично было бы предположить, что к этому времени бездельники из «Уайтс» прекратят делать ставки и вообще забудут его имя. Но, похоже, слухи вновь поднимают головы, как лернейская гидра[13 - В древнегреческой мифологии – многоголовое чудовище, у которого на месте отрубленных голов вырастали новые.]. И мне хотелось бы оградить вас от этого.

– Да, знаю, – кивнула Оливия. – Ведь вы, дорогой – вот и она тоже произнесла это слово! – так заботитесь обо мне. Мне ужасно жаль, что у вас из-за меня столько хлопот. Но, увы, Эверси всегда были настоящим подарком для распространителей сплетен. А также для бездельников в «Уайтс», убивающих время и заключающих глупейшие пари. И знаете… Ведь к «Эверси» легко подыскать рифму. Так что я не удивлюсь, если в будущем появится еще множество баллад о моих родственниках. Вас это не пугает?

Виконт едва заметно улыбнулся.

– Я думаю, со временем россказни о ком-то другом заставят болтунов забыть вашу историю. А мы с вами, когда совсем состаримся, будем со смехом рассказывать об этом нашим внукам.

Внукам?.. Но для того, чтобы иметь внуков, нужно сначала завести детей. А чтобы завести детей, следовало заняться любовью, то есть ей придется лежать обнаженной под Ланздауном и…

– Я рада, что вы так считаете, – поспешно проговорила Оливия. – Хотя… Мне кажется, что нам с вами еще рано думать о внуках.

– Да, разумеется. – Виконт рассмеялся. – Но о детях нам вскоре предстоит подумать.

Оливия взглянула на него с удивлением и тут же потупилась, а щеки ее окрасились жарким румянцем. Ей вдруг представилось, что обнаженный Ланздаун тянется к ней, лежащей рядом с ним в постели… И так будет до конца жизни… Боже!

Она попыталась выбросить из головы эти мысли, а потом вдруг подумала о том, что ей, возможно, напротив, следовало бы почаще представлять себе все это. Ведь наверняка ей не будет неприятно. Виконт высокий и статный. У него целы все зубы. И от него восхитительно пахнет. Да-да, если она будет почаще думать об этом, то сможет успешно подготовиться к неизбежному. И конечно же, она будет принимать его ласки с радостью. Когда-нибудь…

Подняв голову, Оливия увидела, что жених пристально смотрел на нее. И она вдруг поняла, что он представлял себе то же самое, – она была в этом уверена. Да-да, Ланздаун хотел ее… И он, возможно, подумал, что румянец на ее щеках означал стыдливость и смущение. И, очевидно, решил, что потребуется деликатно обучать ее тонкостям любовных отношений.

Ах, если бы он только знал…

Сообразив, что молчать больше нельзя, Оливия проговорила:

– В порядке взаимных откровений о прошлом мне, наверное, следовало бы спросить вас кое о чем… Интересно, оставили ли вы след из разбитых сердец на своем пути к браку? И если так, то каким же образом вам удавалось не попадать в газеты? Моя семья, похоже, не способна этого добиться…

Ланздаун в удивлении вскинул брови, после чего положил щипчиками кусочек сахара себе в чашку и принялся его размешивать. Поскольку делал он это довольно долго, так что стало понятно: собирался с мыслями и, следовательно, хотел в чем-то признаться.

Наконец, сделав глоток чаю, виконт откинулся на спинку стула и со вздохом проговорил:

– Ладно, хорошо. В общем… Я знал леди Эмили Хауэлл с
Страница 10 из 18

детства. Очаровательная девочка, очень добрая, и я искренне восхищался ею. Наши семьи считали, что когда-нибудь мы с ней обручимся. Я тоже так думал. А потом… я встретил вас. Слово «вас» он произнес пылко, с оттенком тревоги и печали. И казалось, что она, Оливия, была предназначена ему самой судьбой, так что у него, мол, просто не было выбора.

Однако Оливии казалось, что Ланздаун рассматривает ее как своего рода приз. Богатый и всеми уважаемый виконт – он был немного старше ее – решил добиться якобы недоступной Оливии Эверси. А их помолвка вряд ли могла превратиться в легенду, что вполне его устраивало. Но ее, Оливию, тоже все устраивало – ведь Ланздаун очень хорошо к ней относился.

Она молча улыбнулась, а виконт со вздохом добавил:

– Леди Эмили повела себя с истинным великодушием и любезно поздравила меня. Однако я полагаю, что она была… разочарована. Но могу вам честно сказать, что по-настоящему не ухаживал за ней. И едва ли кто-либо считал, что между нами существовала официальная договоренность. Но все же…

– Все же?.. – тихо переспросила Оливия.

– Я очень сожалею, что причинил ей боль.

Оливия живо представила себе леди Эмили и ее, без сомнения, благородное разочарование. Не было никаких истерик. И никаких листков, исписанных именем Ланздауна и сожженных в полночь…

Когда известие о том, что Лайон Редмонд исчез, распространилось по Пеннироял-Грин, а затем – и во всем лондонском обществе, Оливия перестала есть, словно внезапно лишилась того, что делало ее живым существом, наделяло потребностями и нуждами. Ей и жить совершенно не хотелось – казалось, что все в ней бессмысленно. И она даже не осознавала, что ничего не ела, пока ее мать не ударилась в панику. В конце концов она все-таки начала есть, потому что, как ни странно, все еще была живой. Однако с тех пор пища никогда уже не имела того вкуса, что прежде.

Лайон ее покинул.

А Ланздаун был рядом.

– Как вы добры и великодушны! – воскликнула она, глядя на жениха.

И Ланздаун действительно был хорошим, надежным и добрым. Но самое главное – он был здесь, рядом с ней.

Виконт виновато улыбнулся – как будто извинялся за что-то, – и оба отпили из своих чашек.

– У меня есть друг, который занимается выездкой лошадей и скачками, – сказал Ланздаун после продолжительного молчания. – Лошади – его страсть. Он как-то упал с одной, слишком горячей, и крайне неудачно сломал руку. Доктор сказал, что можно зафиксировать руку в одном из двух положений. Первое обеспечит ему максимальную свободу движений, но тогда он никогда больше не сможет должным образом держать вожжи. Мой друг выбрал второй вариант – тот, который позволял ему и в дальнейшем управлять лошадью.

– Значит, по-вашему, раны от пережитого заставляют нас изменяться? И если для нас что-то особенно важно, то мы полностью посвящаем себя именно этому?..

Ланздаун кивнул и расплылся в улыбке. Оливия же не улыбалась – ее охватило гнетущее чувство, медленно растекавшееся по груди леденящим холодом.

– Вероятно, вы так считаете, основываясь на личном опыте, – проговорила она с некоторым раздражением.

Виконт пожал плечами.

– О, вовсе нет. Я просто подумал, что стоит поделиться этой историей с вами. Возможно, этот случай вполне заслуживает… философского обсуждения.

– Я не уверена, что способна сейчас поддерживать философскую дискуссию, потому что в данный момент решаю сложнейшую задачу… Мне необходимо до следующей недели решить, какой нитью расшить подол платья – серебряной или кремовой. Или лучше бисером? А может, парламент окажет любезность и поставит этот вопрос на голосование? И вообще, я уверена, что ваша метафора ко мне не относится, – добавила Оливия с вызовом во взгляде.

Виконт промолчал. Лицо его по-прежнему казалось невозмутимым, но теперь уже он принялся крутить свою чашку.

– Дорогая, вы до сих пор не замужем, – проговорил он наконец. – А ведь у вас была масса возможностей…

Спустя две недели после того, как заполнила листок бумаги его именем, она исписала с обеих сторон второй. «Оливия Редмонд, Оливия Редмонд, Оливия Редмонд…» – вот что на нем было написано. Она не знала, как совладать с охватившими ее чувствами. Все это было слишком ново для нее, слишком неожиданно, слишком… огромно.

Этот листок бумаги она потом тоже бросила в огонь.

Заметив, что виконт смотрит на нее вопросительно, Оливия проговорила:

– Я еще не замужем, потому что лишь недавно познакомилась с вами.

Это было превосходно сказано, и Ланздаун, видимо оценив ее ответ, потянулся к ней и сжал ее руку. Его же рука была необычайно крепкой, теплой… и вполне реальной, потому что он, в отличие от Лайона, был здесь, рядом с ней. «Что ж, так намного лучше и безопаснее, – подумала Оливия. – А всякие безумства и безрассудство – это для совсем уж юных…»

Глава 4

Пятью годами раньше, в Суссексе, на балу в канун Рождества

– Нет-нет, Майлз, это делается вот так… – Джонатан Редмонд, ссутулившись, прислонился к стене переполненного бального зала, сунул руки в карманы и, прищурившись, свысока взглянул на молодую женщину, которая была старше его лет на пять.

Перехватив его взгляд, женщина едва заметно нахмурилась и, обмахиваясь веером, отвернулась. Было очевидно, что совсем уж юный Джонатан для нее просто не существовал.

Его брат Майлз едва удерживался от смеха.

– У тебя такой вид, будто тебя только что огрели крикетным мячом по голове. Вот, учись… Это следует делать так… – Майлз приосанился и устремил пристальный взгляд на ту же самую женщину.

Майлз Редмонд, второй сын в семье, отличался множеством превосходных качеств, но носил очки и был также слишком молод, поэтому женщина и на него не обратила внимания.

– Ну и чего ты добился? Ты выглядишь так, будто тебя мучает запор, – проворчал Джонатан. – Какая женщина польстится на это?

– Откуда ты знаешь, что не в этом секрет Лайона? – огрызнулся Майлз.

Они дружно рассмеялись. Лайон же, слышавший их разговор, с усмешкой закатил глаза. Братья постоянно насмехались над ним, и его это обычно развлекало. Постоянные насмешки друг над другом – привычное дело для братьев, что знает любой, кто имеет таковых. Братская привязанность почти всегда проявляется в виде оскорблений, тычков и все тех же насмешек, и Редмонды в этом смысле не являлись исключением.

Что же касается нынешних насмешек братьев, то они нисколько не задевали Лайона, потому что ему действительно был присущ некий особый взгляд. Стоило ему лишь задержать его на какой-либо даме на мгновение дольше, чем допускали приличия, и на щеках этой дамы вспыхивал яркий румянец.

Многие светские бездельники завидовали Лайону, ставшему в каком-то смысле выдающейся личностью. Про него также говорили, что он безо всяких усилий превосходил всех и преуспевал во всем. Но это было совсем не так, просто Лайон упорно стремился к тому, чего хотел добиться, и методично, не щадя себя, двигался к цели и в конце концов преуспевал – касалось ли это крикета, или математических расчетов, или фехтования, или стрельбы, или внимания женщины. Да, он и впрямь неизменно получал все, чего хотел, но при этом никогда не говорил о том, каких усилий ему это стоило.

Лайон от природы наделен был тонким чутьем и всегда мог определить, какое именно из
Страница 11 из 18

своих преимуществ следовало пустить в ход, чтобы добиться успеха. Он также прекрасно понимал все преимущества неожиданности – это свойство было у Редмондов в крови. И, конечно же, он никогда не распространялся о своих любовных подвигах.

В общем, учитывая все обстоятельства, Лайон был вполне доволен своей жизнью и ничего не хотел бы в ней менять, однако уже начинал чувствовать себя призовым быком, запертым за золоченой оградой до тех пор, пока его отец, Айзея Редмонд, не сочтет, что для него настало время завести потомство, соединившись со тщательно отобранной аристократической телкой. И, судя по всему, для него намечалась леди Арабелла, дочь герцога Хексфорда. Хотя ее-то едва ли можно было назвать телкой. Сногсшибательно красивая и очень застенчивая, она конфузилась и краснела каждый раз, когда ей приходилось что-нибудь сказать.

Но на этом балу ее не было. Провинциальный бал слишком уж незначительное событие для дочери герцога. Лайон же покинул Оксфорд навсегда, однако намеревался большую часть времени проводить в фамильном особняке в Лондоне. Ведь в столице развлечений было гораздо больше, чем в крохотном городке Пеннироял-Грин, где единственным местом развлечений был трактир «Свинья и чертополох» – там мистер Калпеппер и мистер Кук вели бесконечное шахматное сражение, и было совершенно ясно, что заведение это никак не тянуло на притон, прибежище порока. Впрочем, Лайон не собирался проводить время в притонах, поскольку очень дорожил своим положением наследника и точно знал, что от него требовалось, чтобы сохранить его.

– Смотрите сюда, болваны, – обратился он к братьям. – Это делается вот так…

Десятки молодых женщин кружили по залу; многие из них были в белом, некоторые – с громкими титулами, и все они сияли радостью и были прелестны, как всегда прелестна юность, окрыленная надеждой.

Позднее Майлз утверждал: мол, он мог бы поклясться, что услышал удар гонга, когда Лайон наткнулся взглядом на нее, — но он сам мог бы назвать охватившее его в тот момент чувство паническим страхом.

Да, он боялся, что она может оказаться видением, а не реальной женщиной. А если она действительно женщина, то он, возможно, никогда не сможет ее коснуться, и тогда его жизнь станет совершенно бессмысленной. Да и захочет ли она с ним говорить? А если все-таки захочет, то сумеет ли он найти нужные слова?

Эти его страхи и опасения рассмешили бы любого, кто когда-либо встречался с ним, потому что Лайон, как и его отец, имел природный дар всегда говорить именно то, что было необходимо в каждом конкретном случае, чтобы заставить людей делать то, чего он от них хотел.

На ней было белое муслиновое платье, простое и прекрасно скроенное. Но очень многие девушки были одеты так же. Что же касается ее чудесной миниатюрной фигурки – то и множество других девиц имели фигуру не хуже. Только вот каким-то образом именно она привлекла его внимание. Привлекла настолько, что у Лайона при одном лишь взгляде на нее в груди зародилась какая-то странная тупая боль.

Ее лицо напоминало сердечко на стройной белой шее, а пухлые губки тотчас же наводили на мысли о поцелуях – долгих, страстных, греховных…

Братья с удивлением смотрели на него.

– Лайон, черт возьми, в чем дело? – спросил наконец Джонатан. – Не слишком ли ты молод для человека, которого вот-вот хватит апоплексический удар? На что ты так уставил… – Он проследил за взглядом Лайона и осекся. Тот не мог отвести глаза от стройной черноволосой Оливии Эверси.

– Кто она? – произнес Лайон.

– Ты что, не узнаешь ее? – спросил Джонатан. – Да ведь это помешанная на благотворительности мисс Оливия Эверси. Она чересчур умна и слишком много мнит о себе. Одним словом – Эверси.

И в тот же миг Майлз с беспокойством в голосе проговорил:

– Нет, Лайон, нет, ты не можешь, не должен…

Он умолк и тяжело вздохнул, глядя вслед старшему брату, уже направлявшемуся к мисс Оливии Эверси.

Лайон же пробирался сквозь толпу, и все провожали его взглядами. Ему даже удавалось улыбаться и приветливо кивать знакомым, поскольку этого требовало воспитание. При встрече с ним многие дамы улыбались, сердца их наполнялись радостью, но, понимая, что он не собирался задерживаться, тут же погружались в уныние.

Когда он почти добрался до нее, она вдруг повернулась к нему, как будто тоже услышала этот гонг, и глаза ее вспыхнули. А затем она улыбнулась, улыбнулась ослепительно, но без всякого удивления – словно ждала именно его.

И эта ее улыбка… Казалось, она открыла ему дверь в неведомый мир, о существовании которого он даже не подозревал. Лайон внезапно постиг смысл слова «счастье», и это чудесное мгновение было для него как свет, неожиданно вспыхнувший в абсолютной темноте.

Он остановился примерно в трех футах от нее.

Почти минуту – а может, и целый год – они стояли, молча улыбаясь друг другу. И казалось, они уже сказали все, что когда-либо собирались сказать друг другу, возможно – в какой-то иной жизни. И было такое чувство, словно во всем мире остались только они двое – для них никто больше не существовал.

Однако в какой-то момент они вдруг обнаружили, что сотни глаз внимательно наблюдают за ними, одни – украдкой, другие – открыто, а некоторые – с откровенной враждебностью.

– Конечно, – тихо произнесла она наконец.

– Конечно? – переспросил он, сразу же нежно полюбив это слово – первое, сказанное ему. И казалось, что слово это было всеобъемлющим. «Конечно, ты тот, кого я ждала всю свою жизнь. Конечно, нам предначертано судьбой всегда быть вместе» – вот что услышал он в этом ее «конечно».

– Конечно, я потанцую с вами, мистер Редмонд. Ведь вы для этого подошли ко мне?

Лайон тут же кивнул.

– Да, разумеется. Помимо всего прочего.

Она склонила голову набок и взглянула на него из-под полуопущенных ресниц. Этот взгляд забавно напоминал его собственный – тот, особый…

– Полагаю, мы сможем обсудить «все прочее» во время вальса, – сказала Оливия с лукавой улыбкой.

«Отлично! Она не прочь пофлиртовать!» – мысленно воскликнул Лайон.

– Чтобы это обсудить, нам потребуется по меньшей мере три вальса. Возможно – вся оставшаяся жизнь.

Он прежде никогда не говорил дамам ничего подобного. И никогда ничего не произносил с такой страстью. Но все же он надеялся, что его слова не отпугнули ее. Он не понимал, что с ним происходило, и впервые в жизни не знал, что надо сказать, поэтому сказал то, что думал, то есть правду. А теперь, затаив дыхание, ждал ответа.

Она молчала какое-то время, потом проговорила:

– Почему бы нам не начать с вальса?

В ее ответе звучал вызов и вместе с тем – обещание. К тому же она произнесла эти слова хотя и беззаботно, но слегка задыхаясь. Следовательно, сердце у нее билось так же учащенно, как и у него.

А затем она вложила ладонь в его руку, и он повел ее танцевать.

Оливии никогда не доводилось находиться так близко от Лайона Редмонда, и это было так странно и необычно, что ей казалось, будто она танцевала с настоящим львом. Эверси и Редмонды никогда не танцевали друг с другом. И, по возможности, не разговаривали друг с другом и друг о друге. И никогда не имели никаких общих дел. Более того, произнести слово «Редмонд» в доме Эверси – это было все равно что пустить ветры на людях. А случайно
Страница 12 из 18

натолкнуться на них – конечно же, ужасно неприятно, но порой неизбежно. И вот сейчас он появился перед ней… и случилось необъяснимое: бальный зал внезапно задрожал, подернулся туманной дымкой, и ей вдруг почудилось, что время исчезло и она заглянула в вечность…

Оливия с облегчением выдохнула; казалось, она внезапно обрела способность дышать, после того как всю жизнь сдерживала дыхание… ожидая его.

Она еще не выезжала в свет. Ей предстояло дебютировать в следующем году. Вообще-то предполагалось, что такое важное событие вызовет в свете много шуму и соберет вокруг нее толпу поклонников. И она с огромным удовольствием фантазировала на эту тему. Разумеется, ей было известно все, что говорили о Лайоне Редмонде, и она была склонна всему этому верить. Говорили, например, что по бальному залу пробегал шепоток, когда он входил. И якобы можно было узнать о его прибытии по легкому ветерку, поднятому взмахами вееров и женских ресниц. И, конечно же, все дамы смотрели в его сторону, надеясь поймать его взгляд. А молодые люди тотчас же приосанивались – но все равно в них не было того, что так привлекало в Лайоне: он отличался великолепным самообладанием, неповторимой элегантностью и дерзким высокомерием, вызывавшим благоговейный трепет. Кроме того, он был на редкость находчив – всегда знал, кому и что сказать.

Но теперь, когда одна его рука лежала на ее талии, а другая сжимала ладонь, они оба молчали, и что-то в его молчании порождало у Оливии довольно странные мысли… например о том, что его высокомерие всего лишь маскировка, прикрытие. Возможно, он таким образом скрывал свою неуверенность… И теперь им оставалось лишь одно – вальсировать по залу под изумленными взглядами окружающих. Ей очень хотелось надеяться, что среди них не было кого-то из ее братьев: обычно они сами повергали в шок всех окружающих. Но родителей сегодня здесь точно не было. Они, ясное дело, полагали, что нет ничего безобиднее рождественского бала в Пеннироял-Грин. И, конечно же, они были уверены, что их дочь Оливия никогда не сделает ничего предосудительного.

Лайон Редмонд был намного выше ее, но если он опустит голову, а она встанет на цыпочки, то их губы, по ее расчетам, соприкоснутся. Подобная мысль никогда не приходила ей в голову, но вот сейчас…

Сейчас, едва лишь она подумала об этом, по телу ее прокатилась волна жара.

Его прекрасное лицо было словно создано для того, чтобы заставлять женские сердца чутко биться. И стоило лишь взглянуть на него, сразу же возникало странное ощущение: казалось, что оказываешься где-то на огромной высоте – возможно, на самом Олимпе.

Он и впрямь был на удивление красив и волнующе мужествен, но в его теплых синих глазах было заметно смущение…

Внезапно он нарушил молчание и проговорил:

– Мне только что пришло в голову, что я, возможно, склонил вас к побегу, мисс Эверси. Этот вальс был уже кому-то обещан?

– Разумеется, был, но я незамедлительно извинюсь перед этим джентльменом, – беспечно ответила Оливия.

– Вы сказали… «незамедлительно»? – Он усмехнулся. – Не тот ли это джентльмен, что так сердито смотрит на нас? Я видел, как он насупился, когда мы миновали его.

– Это, должно быть, лорд Камберсмит. Если вы имеете в виду его, то да, вы правы.

– Боже мой, это же Мямля! Я не узнал его в костюме взрослого.

Лайон убрал руку с ее талии и весело помахал знакомцу. И Мямля непроизвольно замахал в ответ. Потом вдруг сообразил, что делает, и, опустив руку, снова насупился.

– Я раньше ходил на рыбалку с его старшим братом. Думаете, он вызовет меня на дуэль?

– И вы сразу его пристрелите?

– Постараюсь избежать этого, – ответил Лайон с притворным сожалением. – Но дело в том, что я никогда не промахиваюсь. А мне бы очень не хотелось испортить его взрослый костюм. Ведь он, судя по всему, совсем недавно облачился в него.

Оливия весело улыбнулась. Они оба отличались безмерным эгоизмом, но их это, похоже, ничуть не заботило в данный момент. Сейчас во всем мире существовали только они двое.

– Ну, он не вправе вас вызвать. В любом случае он не сделает этого. Я знаю его почти с рождения. И у него нет на меня никаких притязаний.

– А у кого есть?

Вопрос был довольно бестактный, но все же Оливия ответила:

– Ни у кого.

В следующее мгновение она поняла, что Лайон своим вопросом только что заявил о своих притязаниях на нее, какое-то время обдумывала сложившуюся ситуацию, потом спросила:

– А вы, мистер Редмонд? Вы уже разочаровали какую-нибудь молодую даму?

– Вероятно, несколько дюжин. На каждом балу танцуют лишь ограниченное число вальсов.

Это было сказано с такой высокомерной самоуверенностью, что Оливия рассмеялась, а он улыбался, глядя ей в глаза.

Внезапно его улыбка поблекла, и он с некоторым смущением пробормотал:

– Я хочу извиниться перед Мямлей. И, кажется, должен попросить так же прощения у вас. Не могу вспомнить, когда последний раз вел себя с такой вопиющей развязностью. Просто я… Мне показалось, что я во что бы то ни стало должен добраться до вас, прежде чем вы исчезнете.

– Исчезну? – переспросила она с удивлением.

Лайон немного помедлил с ответом, потом тихо сказал:

– Как улетучиваются сны, когда просыпаешься утром…

И Оливия тотчас же поняла: Лайон говорил то, что думал. Ведь он явно смутился. И это был первый намек на то, что несравненный «золотой мальчик» Лайон Редмонд, башней возвышавшийся над ней и имевший плечи шириной с милю, мог быть уязвим.

«Пусть только кто-нибудь попробует его тронуть», – внезапно подумала Оливия и непроизвольно слегка сжала его руку.

Он тотчас ответил ей тем же. «Никогда не отпускай меня», – обратилась она к нему мысленно и тут же поняла, что эта ее мысль – совершенно неразумная, лишенная логики… В особенности теперь, когда ей вдруг захотелось, чтобы вальс поскорее закончился и она могла бы сбежать. И мчалась бы, мчалась бы стремительно, как выпущенная во время праздничного фейерверка ракета. Или, возможно, отыскала бы укромный уголок и обдумала чувства, охватившие ее сейчас. Такие запутанные, сбивающие с толку… Такие ослепительные, бурные, переполняющие…

Вообще-то Оливия не отличалась импульсивностью – предпочитала досконально разобраться в происходящем и лишь потом делать какие-то выводы. Она и сейчас так бы поступила, но не могла – не могла понять, как получилось, что она танцевала с Лайоном.

Решив, что надо хоть что-то сказать, Оливия спросила:

– Вас ведь некоторое время не было в городе, не так ли мистер Редмонд?

Он коротко кивнул.

– Да, был в Оксфорде.

– И чему же вас там обучали?

– Целому ряду полезных вещей. Латынь, крикет, а еще – как стать богатым. Вернее – как можно богаче.

– В самом деле? Значит, там имеется профессор, обучающий этому?

– Они все учат именно этому. Надо только слушать их должным образом. Вопрос в том, как потом используешь полученные знания. И каких заводишь друзей.

Оливия ничего не имела против богатства, хотя часто находила недопустимо несправедливым его неравное распределение.

– И как же вы намереваетесь разбогатеть?

– Паровые машины. Это весьма разумное инвестирование.

– Паровые машины?

– А если точнее – железные дороги. Я уверен, что паровые машины – это наше будущее. Только представьте себе, мисс Эверси,
Страница 13 из 18

Великобританию, исчерченную вдоль и поперек железными дорогами. Когда-нибудь вы сможете добраться до Шотландии за считаные часы. Или в Бат. У меня есть также идеи насчет импорта и экспорта. Я думаю, дни каналов уже сочтены… Но разве уместно говорить об этом во время вальса? Не лучше ли высказать мое восхищение вашими… – Он окинул взглядом ее диадему, ожерелье, выпуклости грудей… и не сумел закончить фразу.

Но этот его взгляд словно обдал ее жаром, и Оливия почувствовала, что краснеет.

– Благодарю вас, – пробормотала она вполголоса – как будто и впрямь услышала чудеснейший комплимент.

Лайон вдруг громко рассмеялся. Настолько громко, что многие повернулись на этот смех. Он же проговорил, заговорщически понизив голос:

– Грозная миссис Снид неотступно наблюдает за нами. Я только что видел, как дернулся ее тюрбан. Думаю, это оттого, что она в возмущении приподняла брови.

Тут и Оливия рассмеялась, но тут же притихла, сообразив, что им вовсе не следовало столь откровенно веселиться на людях.

– Она и в самом деле грозная, уж я-то знаю. Видите ли, я провожу с ней много времени в Суссекском обществе попечения о неимущих. Моя обязанность – раз в неделю доставлять корзину продуктов семье Даффи. По вторникам.

– Даффи?.. Они, кажется, живут на южной окраине города, в том ветхом доме, что за высоким раздвоенным вязом. Домик вот-вот развалится.

– Да, верно! – Оливия почему-то ужасно обрадовалась, что он знал это место. В тот вяз однажды попала молния, расщепив ствол, а дерево продолжало расти как ни в чем не бывало…

– Миссис Снид всегда занималась благотворительностью, – пробормотал Лайон. – Даже еще в то время, когда я был мальчишкой.

Оливия вдруг ужасно пожалела о том, что когда-то, когда была совсем маленькой девочкой, ей доводилось видеть Лайона только издали. Или же только его спину, когда они бывали в церкви. Увы, она не сохранила в памяти его образ. А ведь было бы очень интересно сравнить нынешнего Лайона с тем мальчишкой…

Ей вдруг пришло в голову, что они оба, наверное, знали все об одних и тех же людях и об одних и тех же местах, но видели все это по-разному. В том числе – и собственные семьи.

– Мне хотелось бы походить на нее в старости, – сказала Оливия.

– У вас нет ни единого шанса стать к старости такой же, как она, – ответил Лайон.

Оливия нахмурилась.

– Почему же? Я безмерно восхищаюсь ею. Она делает так много добра…

Лайон криво усмехнулся.

– О, не сомневаюсь, что она действует необычайно успешно и добивается блестящих результатов. Подобно генералу армии она определяет потребности и нужды, созывает добровольцев – свои войска – и устремляется к цели. Однако я думаю, что дело тут отчасти в разочаровании. Ей просто необходимо направить свою энергию в другое русло. Сыновья ее по большей части уже взрослые, а супруг, как мне кажется, ей смертельно наскучил. Я ни за что не поверю, мисс Эверси, что вам предначертана судьбой такая же безрадостная и тоскливая жизнь.

Оливия едва заметно улыбнулась. Высказывание Лайона насчет супружества миссис Снид казалось немного скандальным. Но, с другой стороны, ведь он старше ее и, следовательно, опытнее. Он уже многое повидал и, наверное, лучше знал людей… Так что очень может быть, что он прав. По крайней мере – отчасти.

Ах, бедная миссис Снид! Какая удача, что у нее, Оливии Эверси, впереди целая жизнь – яркая и захватывающая! И какая удача, что Лайон Редмонд проявлял к ней интерес.

– Вы провидец, мистер Редмонд?

Он ослепительно улыбнулся, и от его улыбки у нее перехватило дыхание.

– Нет, я всего лишь наблюдатель.

Они снова умолкли на некоторое время.

– Кстати, о вложении денег. Я думаю зайти завтра в книжный магазин Тингла примерно в два часа. Хочу посмотреть, не поступили ли какие-нибудь книги об Испании. Тингл держит их рядом с разделом истории, который, как вы, возможно, знаете, находится в самой отдаленной и запыленной части магазина, у задней стены. Полагаю, именно по этой причине покупатели не часто добираются до этих полок.

Оливия мгновенно поняла, что имелось в виду, и почему-то пробормотала:

– Испания – солнечная страна.

– Да, – коротко ответил Лайон, и она почувствовала, что он тоже нервничает.

Они опять помолчали, затем он, помрачнев, произнес:

– Терпеть не могу вальсы.

Оливия невольно вздрогнула и взглянула на него с удивлением. А он вдруг улыбнулся и добавил:

– Это потому, что они слишком уж быстро заканчиваются…

Оливия потупилась, не зная, что ответить. И в тот же миг музыка смолкла. Но сердце ее все еще продолжало кружиться в вальсе.

Тут Лайон поклонился ей, она сделала реверанс в ответ, и он повел ее в другой конец бального зала, к подругам, – повел так, словно возвращал на прежнее место украденную статуэтку.

Глава 5

На следующий день

Без двадцати два Лайон бросился к двери своей спальни, но внезапно остановился. Рывком открыв ящик письменного стола, он вытащил лист бумаги, стопку которой держал под шкатулкой палисандрового дерева, той самой, что с двойным дном. Набросав две короткие фразы, он посыпал записку песком, чтобы чернила быстрее высохли, затем сложил листок и сунул в карман сюртука.

Перед зеркалом, уже у лестницы, он снова ненадолго задержался, чтобы удостовериться, что галстук в порядке. И это оказалось роковой ошибкой. Только он положил ладонь на перила – ему нравилось с их помощью перепрыгивать сразу через несколько ступенек, – как голос за спиной остановил его.

– Лайон… на несколько слов. Будь любезен.

Оглянувшись, он увидел, что дверь кабинета приоткрыта и оттуда высовывается рука отца, жестом подзывая его.

Вот дьявольщина… Вызов в «тронный зал» – так они с братьями и сестрой именовали отцовский кабинет – был весьма неожиданным. Лайон довольно часто заходил к отцу, и встречи их проходили вполне удовлетворительно. Но подобные внезапные вызовы почти никогда не сулили ничего хорошего и редко завершались благоприятно, особенно – для бедняги Джонатана, который вполне мог ради забавы совершить что-нибудь предосудительное. Но даже и ему, Лайону, обычно не совершавшему ничего дурного, зачастую приходилось несладко.

Сделав глубокий вдох, он развернулся и направился в отцовский кабинет. Обычно родитель встречал его радушно, иногда же – горделиво улыбаясь (это в тех случаях, когда хотел обсудить с ним свои коммерческие дела, что очень льстило Лайону).

Войдя в кабинет, он не стал смотреть на часы; сейчас время стало его врагом, и он надеялся, что оно, возможно, замедлит свой бег, если сделать вид, что его не существует.

– Добрый день, отец, – весело сказал Лайон.

– Присядь.

Проклятье! Если требовалось присесть, значит, затевалось что-то серьезное. И долгое.

Лайон уселся в кресло и закинул ногу на ногу, покачивая начищенным гессенским сапогом.

Он видел отражение часов в носке сапога. Их маятник предательски продолжал раскачиваться.

– Тебе понравился твой первый бал в Суссексе? – спросил отец.

– Я определенно доволен, что вернулся. Здесь все совсем иначе, чем в Лондоне. Я хотел бы ненадолго остаться, если никто не возражает. Я понял, что очень соскучился по провинциальной жизни. – Следовало подготовить отца к тому, что он не намеревался покидать Пеннироял-Грин в ближайшее
Страница 14 из 18

время.

– Мы всегда рады, когда ты приезжаешь домой, Лайон. Что-нибудь интересное случилось прошедшим вечером?

– Повидал нескольких старых друзей.

– Таких как юный Камберсмит?

– Да, конечно, – кивнул Лайон. И тотчас же насторожился.

– Его отец упомянул, что ты танцевал с мисс Оливией Эверси. Украл вальс прямо у его сынка из-под носа. – По голосу отца чувствовалось, что его это обстоятельство позабавило.

Лайона же при словах «Оливия Эверси» словно жаром опалило. Нет, он не будет смотреть на часы! Не будет, не будет!

– Да, танцевал. Как и со многими другими девушками. – Чьих имен он не смог бы припомнить, даже если бы кто-то приставил пистолет к его голове. – Разве не забавно, что этот Камберсмит постоянно сплетничает? – добавил Лайон с улыбкой.

Но отец промолчал – недобрый знак.

Когда-то Лайон – как и его братья с сестрой – побаивался зеленых глаз отца: дети предполагали, что отец может видеть их насквозь, раскрывая все их маленькие тайны. Он, казалось, всегда точно знал, кто намазал перила джемом, кто отстрелил ступню у статуи Меркурия в саду и кто стащил сигару из коробки в кабинете.

Тут отец – он по-прежнему молчал – принялся постукивать по столу кончиками пальцев. Это выглядело довольно необычно, потому что отец никогда не отличался нервозностью и не любил мешкать. Он предпочитал тотчас же отдавать приказы, причем делал это весьма решительно.

– А может, кто-то из твоих братьев или друзей подбил тебя потанцевать с ней?.. – пробормотал он наконец.

Лайон заморгал, искренне удивленный этим вопросом.

– Прошу прощения, но я…

– Ты извиняешься за то, что танцевал с ней? – В голосе отца послышалось облегчение.

– Простите меня, сэр, за мою тупость, но я не понимаю вопроса, – заявил Лайон. – С какой стати кто-то стал бы подбивать меня потанцевать с ней? Она не испытывала недостатка в партнерах, но вряд ли смогла бы мне отказать. Ведь мы Редмонды, в конце-то концов. – Сказав это, Лайон усмехнулся.

Такого рода шутки обычно нравились его отцу, но эта, казалось, не очень-то его позабавила. Что ж, ничего удивительного. Ведь танец с мисс Эверси являлся серьезным проступком, и они с отцом оба это знали. Все в их семействе были воспитаны в твердом убеждении, что Эверси и Редмонды никогда не танцуют друг с другом. И не общаются. Вообще не замечают друг друга.

– Почему же тогда ты танцевал с ней? – осведомился отец.

Лайон посмотрел на него с удивлением. Но увидел лишь собственное отражение в его глазах.

Ему ужасно хотелось сказать: «Потому что она – моя судьба». Но он, конечно же, ничего подобного не сказал.

Но что же теперь делать?

Пытаясь выкрутиться, Лайон проговорил:

– Да полно, отец… Ведь вы тоже были молоды когда-то. Я просто поддался порыву, вот и все.

Отец скорее всего сразу лишил бы его наследства, если бы он вдруг сказал: «Потому что она напомнила мне первый полевой цветок весной». Его родитель считал неумеренное использование метафор серьезным недостатком.

Губы Редмонда-старшего чуть растянулись в улыбке, не коснувшейся, однако, его глаз.

– Я и в самом деле был молод когда-то, – пробормотал он с иронией в голосе.

Лайону же в очередной раз пришла в голову давно уже беспокоившая его мысль. Он и впрямь всегда был очень наблюдательным, о чем и сообщил Оливии Эверси на балу. Так вот, он заметил, что его отец ни разу не останавливал – пусть совсем ненадолго – восторженный взгляд на какой-либо женщине.

Лайон ответил на улыбку отца столь же сдержанной улыбкой: с годами он научился сдерживать эмоции, следить за выражением своего лица и правильно выбирать слова – только таким образом можно было обеспечить себе спокойную и комфортную жизнь в семействе Редмонд.

– Но обычно ты не настолько импульсивен, Лайон, – заметил отец.

– Да, думаю, что так. – Он был достаточно умен, чтобы не пускаться в объяснения.

Лайон и в самом деле никогда не действовал импульсивно. Никогда не проматывал свои карманные деньги в игорных домах. Не распутничал со служанками. Не попадал на страницы газет из-за появления на Роттен-Роу[14 - Аллея для верховой езды в лондонском Гайд-парке.] в обществе скандально известной аристократической вдовушки.

Хотя и не отказывал себе в удовольствии понежиться в объятиях какой-нибудь вдовствующей аристократки. Порой ему даже казалось, что Господь создал аристократических вдов с одной-единственной целью – обучать импозантных молодых наследников премудростям плотских утех. Но Лайон всегда был разборчив и осмотрителен.

С раннего детства он знал, какая огромная ответственность лежит на нем как будущем главе семейства. И осознание своей миссии запечатлелось в его мозгу как оттиск печати на расплавленном воске. Лайон прекрасно понимал, что сдержанность и осмотрительность бывают иногда весьма полезны, поэтому ничего больше не сказал, однако же, – помоги ему Бог! – бросил быстрый взгляд на часы.

Отец если и заметил этот его взгляд, то ничего не сказал по этому поводу.

– Лайон, ты должен знать, как я тобой горжусь, – заявил он. – Лучшего сына нельзя и пожелать.

При этих словах отца Лайон невольно улыбнулся и даже чуть покраснел. Отцовская похвала была столь же действенна, как и осуждение, поэтому все сыновья Айзеи Редмонда стремились заслужить его одобрение. Однако младшим братьям обычно приходилось довольствоваться тем, что перепадало после Лайона (их сестра Вайолет была на особом положении: все они – в том числе и отец – обожали и баловали ее, и ей серьезно угрожала перспектива стать безнадежно испорченной).

– Благодарю вас, сэр, – ответил Лайон.

– С моим клубом «Меркурий» тебя ждет блестящее будущее, – продолжал Айзея. – Сейчас весь мир – к твоим услугам. И ты должен благодарить за это не только наше родовое имя, но и свою способность сосредоточиться, а также свой ум и дисциплинированность. Да, кстати… Тебе предоставляется возможность через несколько недель отправиться со мной в Лондон и представить членам клуба свои соображения насчет вложения денег.

Еще вчера эта новость бесконечно обрадовала бы Лайона, но сейчас, как ни странно, поездка в Лондон представлялась ему отправкой в чистилище. В раю, как он полагал, было место только для двоих.

– Благодарю вас, отец. Почту за честь.

– Сейчас, Лайон, ты уже готов к тому, чтобы заключить блестящий брак, как когда-то сделал я. Брак, который принесет тебе богатство и множество других благ и обеспечит высокое положение роду Редмондов в грядущие десятилетия. Я знаю, что твои ухаживания будут с особенной благосклонностью встречены одной юной леди. И ее семья радушно примет нас в Лондоне.

Лайон насторожился. Впрочем, он догадывался, какая именно девушка имелась в виду. Конечно же, у нее был отец, имевший обширные связи, которые Айзея сможет плодотворно использовать с целью приумножения семейного состояния. По всей вероятности, это была леди Арабелла.

Еще вчера Лайону было бы приятно услышать подтверждение этой своей догадки. Да-да, еще вчера леди Арабелла казалась ему превосходным, вполне разумным и даже желанным выбором. Выбором, который он понимал и принимал. Более того, он вырос с твердым убеждением, что заключение именно такого брака – его священный долг перед семьей и всеми последующими поколениями
Страница 15 из 18

Редмондов. Но сейчас он окончательно осознал, что для него не имело никакого значения, что скажет его отец.

Теперь-то Лайон точно знал, чего хотел. Хотя еще совсем недавно он даже понятия не имел о том, что значит хотеть чего-то по-настоящему.

– Я всегда надеялся, что смогу жениться таким же образом, как и вы, отец, – ответил он немного уклончиво.

Лайону показалось, что отец чуть изменился в лице. И он мог бы поклясться: что-то в его ответе задело Айзею за живое.

В конце концов отец лишь коротко кивнул и вновь заговорил:

– Ничто не доставляет мне большей радости, чем уверенность в том, что я всегда могу рассчитывать на тебя. Я рад, что ты всегда поступишь правильно, сынок. И я уверен, что твои поступки – отражение прекрасного характера. Более того, я абсолютно уверен в том, что ты никогда не разочаруешь меня и не навлечешь позор на нашу семью. И это огромное утешение для меня и для твоей матери.

Лайон мысленно усмехнулся. Его всегда восхищала способность отца убедить почти каждого в чем угодно. Он часто наблюдал, как Айзея с помощью обаяния и хитрости неизменно добивался своего на совещаниях в клубе «Меркурий», за выпивкой в «Уайтс» и в разных компаниях за бокалом портвейна и сигарой после званых обедов. Айзея изучал людей, выявляя их слабые и сильные стороны, их опасения и склонности, а затем использовал знакомых в своих интересах, управляя ими как дирижер – симфоническим оркестром. Лайон не раз был свидетелем ситуаций, когда богатые инвесторы один за другим подчинялись воле отца, так и не сообразив, насколько умело их подвели к тому или иному решению. В результате состояние Редмондов и их влияние в обществе все возрастало и возрастало.

Лайон в тайне всегда гордился своим отцом, но сейчас, когда Айзея применил свои способы убеждения к нему, они показались ему не совсем честными. Более того, именно в эти мгновения, около двух часов пополудни, он наконец-то все окончательно для себя решил, и вместе с этим решением на него вдруг снизошло удивительное спокойствие. Решение же состояло в следующем: он, Лайон, – самостоятельная, отдельная от отца личность. И он не любит, чтобы ему указывали, что следует делать. Кроме того, он, как и его отец, будет твердо добиваться того, чего хочет.

– Благодарю вас, отец. Ваше мнение бесконечно много для меня значит.

Айзея ничего на это не ответил. Лишь поджал губы, в задумчивости глядя на сына.

А часы неумолимо отсчитывали секунды. Теперь уже было ровно два.

Лайон поерзал в своем кресле. Записка, которую он сунул в карман, зашуршала. В конце концов, не в силах больше терпеть, он спросил:

– Это все, отец?

– Надеюсь, что так, – кивнул Айзея. И едва заметно улыбнулся.

Оливии не составило труда уговорить свою сестру Женевьеву отправиться с ней на следующий день в книжный магазин Тингла. Женевьева очень любила этот магазин, а Тингл обожал девочек Эверси, ведь они были одними из лучших его покупательниц. Оливия интересовалась памфлетами, а также готическими и приключенческими романами; Женевьева же предпочитала замысловатые романтические истории и биографии великих художников, а иногда – и занимательные статьи в лондонских газетах, над которыми они обычно вместе с Оливией смеялись.

Случилось так, что сегодня Оливия встала с постели довольно поздно, из-за того что волнующие воспоминания о вальсе с Редмондом всю ночь не давали ей уснуть. Женевьева тоже замешкалась, потому что в очередной раз попыталась завить волосы, но снова – неудачно. В результате они опоздали и прибыли на место в четверть третьего.

Ворвавшись в книжный магазин, сестры замерли у порога, с наслаждением вдыхая чудесный запах кожаных переплетов и бумаги. Магазин Тингла был довольно просторным заведением, обслуживавшим весь Суссекс. Значительная часть торгового зала освещалась солнцем – чтобы покупатели могли полюбоваться сверкавшими золотым тиснением переплетами, а потом спокойно полистать книги с уже разрезанными страницами. Другая же часть магазина была затенена, чтобы предохранить особо «чувствительные» переплеты от яркого света.

В этот час в магазине почти не было посетителей: сестры увидели лишь пожилую даму и джентльмена, которые, погруженные в мирки своих книг, ничего вокруг не замечали.

Тингл же улыбнулся сестрам и поклонился так низко, словно они были принцессами.

– О, да это ведь девочки Эверси! Вы удачно выбрали время. Мисс Оливия, у меня для вас новый памфлет. – Тингл всегда старался услужить своим покупателям.

Оливия радостно схватила листок.

– Ах как чудесно, мистер Тингл! Очень любезно с вашей стороны… Как хорошо, что вы не забыли придержать его для меня.

– Для меня это не составило никакого труда, моя дорогая. А для вас, мисс Женевьева, у меня целая партия книг, которые, я знаю, вы не откажетесь посмотреть, – сказал Тингл, подмигнув. – Только они в самом дальнем конце… – Он широко улыбнулся. – Я вернусь через минуту.

Хозяин скрылся в глубине магазина, и сестры слышали, как он в отдалении что-то весело насвистывал себе под нос.

Чуть помедлив, Оливия с самым беспечным видом – уж постаралась изобразить – направилась в сторону полок с историческими книгами. Кровь стучала у нее в ушах, а сердце гулко колотилось в груди.

– Книги по истории, Оливия? Не лучше ли тебе взглянуть на готические романы? Мне кажется, я видела на полке «Сироту Рейна». Ты ведь хотела прочесть эту книжку, помнишь?

– Тихо… – прошептала Оливия, взглянув на сестру, следовавшую за ней.

– Что с тобой? – удивилась Женевьева.

– Э-э… моя туфелька. Мне кажется, в нее попал камешек.

– Ну, наверное, тебе следует снять ее и…

– Ох, посмотри! Мистер Тингл вернулся с твоими книгами, Джен!

– О-о, замечательно! – Младшая из сестер тотчас развернулась и чуть ли не вприпрыжку побежала в переднюю часть магазина.

Оливия же, с облегчением вздохнув, обошла угол стеллажа.

Мистер Редмонд уже ждал ее. И держался он столь же непринужденно, как и в бальном зале накануне вечером: заложив руки за спину, стоял перед стеллажом, изучая корешки книг. И какая-то книга уже находилась у него под мышкой.

Оливия молча смотрела на него, а он, даже не обернувшись, сказал:

– Добрый день, мисс Эверси. – Голос его звучал чуть громче шепота.

– Добрый день, мистер Редмонд. Вы интересуетесь историей?

– Да. По той простой причине, что меня определенно завораживают события прошлого. В особенности – события вчерашнего вечера.

– Вы о том случае, когда украли вальс?..

Тут он наконец-то повернулся к ней и с улыбкой проговорил:

– Я по-прежнему ничуть не жалею об этом.

– На самом деле вы оказали мне услугу, потому что лорд Камберсмит непременно наступил бы мне на ногу. Он постоянно это делает.

– Вот видите? Я истинный Робин Гуд бального зала.

– Разве Робин Гуд не отдавал все бедным?

– Но я и отдал. Себе, бедному. До этого прожившему годы, ни разу не потанцевав с вами.

Оливия с трудом удержалась от смеха. А Лайон, снова улыбнувшись, добавил:

– Я уже сделал покупку. – Он указал на книгу под мышкой. – Я просто хотел удостовериться, что здесь нет больше ничего из того, что мне нужно.

– Очень предусмотрительно с вашей стороны, – заметила Оливия. – Мне было бы очень жаль, если бы вы упустили то, что хотели найти.

Лайон
Страница 16 из 18

одобрил этот намек очередной улыбкой, от которой по телу Оливии прокатилась волна жара.

– А что это у вас в руке, мисс Эверси? – спросил он неожиданно. – Вы принесли мне любовное письмо?

Оливия, едва не рассмеявшись, непроизвольно убрала руку с памфлетом за спину.

– О, тысяча извинений… мой вопрос показался вам слишком дерзким? – Лайон изобразил раскаяние.

– Говорите тише, мистер Редмонд. А вообще-то… Меня трудно чем-либо смутить. У меня несколько довольно необузданных братьев, знаете ли… Так что меня ничем не проймешь.

– О да. Все знают ваших прытких братцев, мисс Эверси. Что ж… Трудно смутить, говорите? Поостерегитесь, иначе я могу принять ваши слова за вызов.

– Я лично считаю вызовы пробой сил. Они очень воодушевляют.

– Смелые слова для женщины, которая не хочет показать, что у нее в руке. Может, боитесь услышать, что я скажу об этом?

Проклятье! Редмонд был прав. Оливия в растерянности заморгала, потом наконец, собравшись с духом, заявила:

– Вы правы, мистер Редмонд. Я не хочу показывать это вам.

– О господи, не покажете, потому… потому что это – стихи? – пробормотал Лайон с таким унынием в голосе, что Оливия расхохоталась, зажав рот ладонью. – Если бы вы только сказали мне, что любите стихи, я бы не ложился всю ночь и написал о вас, мисс Эверси, поэму.

– Вы ошиблись, мистер Редмонд. Это не стихи. Что же касается бессонной ночи для написания поэмы… Я бы не пожелала вам столь суровых испытаний: в особенности потому, что к имени Оливия нет рифмы.

– Трудно подобрать рифму и к слову «прекрасная», но ради вас я бы взялся за это.

Он сказал… «прекрасная»? У Оливии перехватило дыхание. Конечно, она и прежде слышала подобные комплименты в свой адрес, причем – множество раз, но то, как сказал это Лайон Редмонд… Было совершенно очевидно: он говорил вполне искренне, то есть именно так он думал и чувствовал, когда смотрел на нее.

«Прекрасная»… Это слово в его устах звучало как-то… по-особенному.

Стараясь не покраснеть, Оливия тихо сказала:

– Вы очень дерзки, мистер Редмонд.

– В самом деле? – Казалось, он искренне удивился. – Меня никогда не уличали в подобных прегрешениях. Просто я привык говорить правду.

– Скажите, мистер Редмонд, а что будет, если когда-нибудь вам и в самом деле удастся меня шокировать?

– Ничего не будет. Потому что вы меня сразу же простите, – ответил он, пожав плечами.

Оливия притворно нахмурилась, а Лайон с чарующей улыбкой проговорил:

– Ну полно вам… Покажите, что там у вас. – Он кивнул на ее правую руку, которую она по-прежнему держала за спиной. – Я не стану вас осуждать, поверьте.

Оливии не хотелось вносить диссонанс в эти волнующие минуты свидания, но она помнила его смелую откровенность на балу. К тому же она терпеть не могла неискренность.

Сделав глубокий вдох, Оливия помедлила секунду-другую, а затем вытащила из-за спины памфлет и подняла листок повыше, чтобы Лайон мог прочесть заголовок.

– «Письмо его превосходительству князю Талейрану-Перигору[15 - Талейран-Перигор Шарль Морис, князь Беневентский (1754–1838) – французский политик и дипломат, занимавший пост министра иностранных дел при трех режимах, начиная с Директории и кончая правительством Луи Филиппа; мастер политической интриги.] по поводу торговли рабами», – прочел он вслух. – Автор – Уильям Уилберфорс. – Но это же… Это ведь против рабства, – пробормотал он в некотором смущении.

Оливия молчала, а Лайон вопросительно смотрел на нее. Да, в глазах его был вопрос, но не более того. Не было ни порицания, ни насмешки, ни скуки. Он просто ждал ее объяснений.

– Видите ли, это… – Теперь уже Оливия смутилась.

– Так что же это? – Он ободряюще улыбнулся ей и подступил поближе – словно хотел успокоить и взять под защиту, если понадобится.

И, как ни странно, она действительно почувствовала себя так, будто находилась под его защитой. При этом она вновь ощутила, как по телу прокатилась волна жара. Боясь, что он вот-вот перекинется на лицо и щеки ее вспыхнут ярким румянцем, Оливия уставилась в пол. Но тут же, взяв себя в руки, снова подняла взгляд на Лайона и тихо сказала:

– Я не могу выносить такую несправедливость, понимаете? – Она никогда ни с кем не говорила на эту тему, во всяком случае с родными. Те считали Оливию умной – даже чересчур умной, – а также жизнерадостной, веселой, остроумной и язвительной. Но ко всем этим качествам добавлялось еще одно, о котором домашние не знали: Оливия страдала от несправедливостей мира и пыталась делать хоть что-нибудь, чтобы исправить этот мир.

– Не можете выносить? – переспросил Лайон с ласковой улыбкой.

Теперь щеки ее вспыхнули, и она в волнении проговорила:

– Эта треугольная торговля… эти работорговцы… эта незаконная деятельность… Они покупают и продают людей. Вырывают их из семей и продают. Вы можете представить, что вас вдруг лишили свободы, вашей привычной жизни? Лишили ради прибыли… О, невыносимо такое наблюдать. А я… Я слишком мало могу сделать, но стараюсь хоть что-то делать, чтобы помочь этим несчастным, понимаете?.. Поэтому я читаю и раздаю памфлеты, когда есть возможность. А также оказываю помощь с миссис Снид и…

Казалось, он внимательно ее слушал, однако выражение его лица было трудно разгадать. Да, он, конечно же, слушал, но, возможно, думал о чем-то другом. И еще ей казалось, что от него, словно сияние солнечного света, исходили тепло и нежность.

«Да ведь он все понял, он меня понял!» – внезапно промелькнуло у Оливии. Впрочем в глубине души она уже давно знала, что он ее поймет. И, следовательно…

«Ох как я его боюсь!» – воскликнула она мысленно. Но это был особый, головокружительный, восхитительный страх! Словно стоишь на вершине высокой горы и видишь вокруг бесконечное пространство.

– Почему же вы не хотели показать памфлет мне? – спросил он с удивлением.

– Ну, считается, что все это не для женщин, разве нет? То есть и для женщин тоже, но только для старых дев, а также тех, которых называют «синими чулками». И еще, наверное, для молодых девушек, не имеющих приданого. А я не отношусь ни к одной из этих категорий. Да, забыла сказать про очень властных женщин с громкими голосами – этим тоже можно.

– Например, миссис Снид, – с ухмылкой заметил Лайон.

– И у нее рокочущий голос, верно?

– Да, просто рев.

– Родители не осуждают мои занятия благотворительностью, но сразу меняют тему, стоит мне об этом заговорить. Но у меня есть и другие темы для разговора. И другие увлечения. Я не трещу без умолку только об одном. – Забавно, но сейчас ей казалось, что она только и делала, что трещала об этом. Сказать по правде, она и впрямь разболталась.

И тут Лайон, пристально глядя на нее, проговорил:

– Работорговля – порочное занятие, губительное для всех. И я не знаю более благородного чувства, чем сострадание. Мисс Эверси, обещайте мне, что никогда не будете его стыдиться.

Оливия молчала – словно лишилась дара речи.

– Обещайте! – с жаром повторил Лайон.

– Ладно, хорошо… – пробормотала она в смущении и тут же рассмеялась. – Но скажите честно, неужели вам и впрямь не скучно говорить о подобных вещах?

– Трудно представить такие обстоятельства, при которых мне стало бы скучно с вами, мисс Эверси. Вы постоянно меня удивляете.

– Осторожнее,
Страница 17 из 18

мистер Редмонд, не то я могу не так истолковать ваши слова.

– О, вы всегда очаровательны. Даже когда спите, я уверен. Хотя, возможно, вы храпите во сне или бормочете что-нибудь себе под нос – как полковник Кефовер, который часто засыпает в клубе «Уайтс» и разговаривает во сне. Говорит что-то о тиграх, пожирающих туземцев… и тому подобное.

Ей следовало бы рассмеяться. И она непременно рассмеялась бы, если бы перед ее мысленным взором внезапно не возникла картина: она открывает глаза на рассвете, поворачивает голову на подушке и видит Лайона, лежащего рядом с ней, а ласковый взгляд его ярко-синих глаз устремлен на нее.

Оливия тихонько вздохнула и потупилась. Воцарившуюся тишину нарушал только шелест книжных страниц и негромкие голоса Женевьевы и мистера Тингла, беседовавших за стеллажами.

– Мистер Редмонд, – прошептала, наконец, Оливия, – я думаю, сейчас как раз тот случай, когда мне, возможно, потребуется время, чтобы простить вас за дерзость.

Лайон пожал плечами и немного помолчал.

– Этого времени достаточно? – прошептал он с улыбкой.

«Конечно, достаточно!» – подумала Оливия. Но она не собиралась сообщать ему об этом. Она по-прежнему молчала, глядя на него из-под полуопущенных ресниц. А он не стал менее красивым за то время, что она отводила взгляд. Хотя теперь, казалось, немного нервничал. И ей вдруг захотелось взять его лицо в ладони и успокоить нежным поцелуем…

Ох, прежде у нее никогда не возникало подобных фантазий. Тем более по отношению к такому высоченному мужчине, как Лайон Редмонд: он превосходил ее ростом… по меньшей мере на фут.

Но она чувствовала, что его действительно что-то тревожит, – пожалуй, даже угнетает…

– Простите, если я… Обычно я не… – Он досадливо поморщился, потом вдруг спросил:

– Можно мне взять этот памфлет?

– Вы хотите его прочесть? – спросила она с некоторым удивлением.

Он молча кивнул.

После некоторого колебания Оливия протянула ему листок, протянула весьма церемонно – обеими руками. И Лайон принял листок так осторожно, как будто он был величайшей драгоценностью.

Когда же пальцы их соприкоснулись, сердце Оливии радостно встрепенулось в груди. Но этого соприкосновения, конечно же, было явно недостаточно. Впрочем, она прекрасно понимала, что это только начало.

– Вот, возьмите, – прошептал он и сунул ей в руки книгу, которую до этого держал под мышкой.

– Оливия, мистер Тингл сказал, что он…

Оливия стремительно отскочила от Лайона и повернулась к сестре, только что обогнувшей угол стеллажа.

– Ах, Женевьева, ты меня напугала… – пробурчала она, пряча книгу под накидку.

Женевьева замерла в изумлении, и глаза ее округлились – стали огромными, как чайные блюдца. Но она тут же взяла себя в руки и проговорила:

– Я ведь просто обошла стеллаж. Чего же ты испугалась?… – Женевьева всегда отличалась рассудительностью – за исключением тех случаев, когда речь шла о ее волосах. Ей очень хотелось иметь кудри, но волосы у нее, увы, были прямые. – Да, я вела себя очень спокойно, а вот ты почему-то подскочила… как ошпаренная кошка. Хм… А это не наследник ли Редмонда? – Она понизила голос до шепота. – Он напугал тебя?

Теперь уже Женевьева смотрела на старшую сестру с таким беспокойством, как будто Редмонды были гоблинами из народных преданий или призраками тех разбойников, что некогда промышляли на суссекских дорогах. Лайон и в самом деле исчез как привидение.

– Вполне возможно, что это действительно был он. – Оливия пожала плечами. – Впрочем, не уверена. Я была занята памфлетом…

Женевьева внимательно посмотрела на сестру.

– Оливия, ты почему-то очень красная… Что с тобой такое?

– Просто ты слишком увлеклась живописью, милая Женевьева. Я уверена, что теперь все люди кажутся тебе сошедшими с полотен позднего Гейнсборо[16 - Гейнсборо, Томас (1727–1788) – английский художник, пейзажист и портретист; в последние годы жизни писал много картин из жизни сельских жителей.].

Женевьева рассмеялась.

– Живописи не может быть «слишком много».

Оливия улыбнулась младшей сестре. Женевьева была просто прелесть. Забавная, красивая, спокойная… Но все же она, Оливия, сейчас не была с ней откровенна. Впервые в жизни она скрыла что-то от любимой сестры.

– Ты нашла что-нибудь из того, что хотела? – спросила Оливия.

Женевьева кивнула на стопку книг, которую держала в руках.

– Надеюсь, папа не будет возражать, если я куплю все эти книги. А ты нашла то, что искала?

Оливия взглянула на угол стеллажа, за которым исчез Лайон.

– Думаю, что нашла, – ответила она.

Глава 6

Сестры вернулись из книжного магазина как раз вовремя: успели занести книги к себе в спальни и занять свои места за столом – уже подошло время ужина, и Джейкоб Эверси, сидевший во главе стола, с улыбкой оглядывал всех домашних.

– Так какие же сплетни вы слышали на вчерашнем балу? – осведомился он. Отец обращался сразу ко всем, кто сидел за столом, но никто не поторопился ответить.

– Там была очень красивая музыка, – ответила, наконец, Оливия. – И все выглядели… просто восхитительно.

– Старший Редмонд вернулся в город, – нехотя проворчал Маркус. – Это самая последняя новость.

– Наша Оливия танцевала вальс, – добавил Чейз. – Я видел, как она промелькнула, когда я тоже танцевал.

«И ты, Чейз?!» Оливия пронзила его взглядом и тут же опустила голову. Как же она не заметила вчера, что братья за ней наблюдали? А впрочем… она и не могла этого заметить. Ведь когда она танцевала с Лайоном, для нее вообще никто не существовал, кроме них двоих. И уж если совсем честно… Она не была уверена, что сможет вспомнить о чем-либо, кроме этого.

– В самом деле, Оливия? С кем же? Практикуешься для своего дебюта в следующем году? – спросил отец. Ах, ее бедный простодушный отец! Он был готов потакать ей во всем! Впрочем, нет, конечно же, не во всем…

Оливия молча смотрела на него – словно внезапно лишилась дара речи.

– С Лайоном Редмондом, – заявил Колин. – Да-да, это чистая правда.

– Мы видели его также и сегодня. В книжном магазине Тингла, – весело добавила Женевьева. – У стеллажа с фолиантами по истории.

Все сидевшие за столом замерли с вилками у рта.

– У Тингла, говоришь? – произнес, наконец, отец, потянувшись за очередным куском мяса.

Оливия не знала, куда девать глаза. Уставившись в свою тарелку, она машинально гоняла по ней вилкой горошины.

– Да, у Тингла! – радостно продолжала Женевьева. – И Оливия разговаривала… Ой! – Она с упреком посмотрела на старшую сестру, ударившую ее под столом ногой.

– Да, Женевьева прекрасно все запомнила, – с улыбкой проговорила Оливия. – Я действительно довольно долго разговаривала с мистером Тинглом, и, кроме того, он дал мне новый памфлет.

Общий вздох, сильно смахивавший на стон, прокатился по столовой – именно такое действие оказывало на родных Оливии слово «памфлет». Конечно, они к ее увлечению относились снисходительно, но все же были весьма озадачены этой «странностью». Однако все полагали, что странное увлечение скорее всего пройдет, когда она выйдет замуж.

Оливия улыбнулась про себя. Слово «памфлет» должно было положить конец разговору о книжном магазине и, следовательно, о Лайоне Редмонде.

Увы, радость ее была преждевременной.

– Довольно
Страница 18 из 18

странное совпадение, – пробормотал отец. – Выходит, мистер Редмонд оказался в книжной лавке в одно время с вами, юные леди? – Джейкоб вопросительно взглянул на старшую дочь.

Оливия замерла. Она не осмеливалась взглянуть на свою мать – та умела читать по ее лицу как по книге. Отец же всегда была любящим и веселым, поэтому все они часто забывали о том, что он к тому же отличался редкой проницательностью, а в коммерческих кругах даже иногда говорили о его прямо-таки сверхъестественной интуиции.

Оливия не привыкла прибегать к разного рода уловкам, поэтому ей сейчас было не по себе. Женевьева же, к счастью, помалкивала, однако не сводила с сестры пристального взгляда – как будто подозревала, что перед ней вовсе не она, а некая самозванка в облике Оливии.

Женевьева была далеко не дура, потому и молчала. А Оливия не знала, что сказать. Увы, их молчание усугубляло шаткость ее положения.

Помощь пришла неожиданно от ничего не подозревавшего Йана.

– Развлечения в Пеннироял-Грин, если не считать верховой езды и стрельбы по мишеням, ограничиваются пабом и книжным магазином. Куда же еще пойти Лайону Редмонду? В церковь, что ли?

– Я хочу, чтобы ты не произносил слово «церковь» с таким пренебрежением, – строго глядя на Йана, сказала мать. – Ты же знаешь, что здешний приход существует лишь благодаря нашей щедрости.

– Жаль, что никто из нас не пошел в священники, – с усмешкой пробурчал Йан.

Это замечание вызвало у братьев неловкие смешки. Давно уже было известно: все женщины семейства Эверси вовсе не возражали бы, чтобы кто-то из братьев стал священником. Вместо этого все трое ушли на войну. Чейз и Йан были тяжело ранены, а Колин, к счастью, остался относительно невредим. Все они несли армейскую службу с честью и отвагой, и просто чудо, что всем им удалось вернуться домой.

Какое-то время все ели молча. И вдруг Колин, как бы в задумчивости, проговорил:

– И все же я не понимаю, что могло задержать Редмонда в Пеннироял-Грин. – Я слышал в трактире «Свинья и чертополох», что он скоро отправится на континент по делам клуба «Меркурий». Или женится на дочери Хексфорда – так утверждается в книге записей пари в «Уайтс». В конце концов, если мужчина привык сорить деньгами, а все женщины из кожи вон ле…

Ледяной взгляд отца заставил Колина умолкнуть. С минуту за столом царило гробовое молчание, после чего Джейкоб тихо проговорил:

– Зачем портить такой прекрасный ужин пустой болтовней?

– Да, конечно, – чуть помолчав, пробурчал Колин. Еще немного помолчав, спросил: – Как вы смотрите на то, чтобы устроить завтра крикетный матч? Может, забежим ненадолго в «Свинью и чертополох» и соберем несколько человек?

Теперь мужчины заговорили о крикете, и ножи с вилками снова пошли в ход.

Оливия же не смела поднять глаза от своей тарелки. Дочь Хексфорда… Должно быть, леди Арабелла. Оливия ее знала. Робкая девушка. Красивая. И очень, очень богатая. На ярмарке невест заполучить Арабеллу все равно что завоевать главный приз Суссекса за меткую стрельбу.

Тут ей вспомнилась тревога Лайона Редмонда, когда он думал, что чем-то отпугнул ее. А потом она вспомнила, как он шагнул к ней, чтобы успокоить. И вспомнила, как ей вдруг захотелось прижаться щекой к его груди.

Оливия танцевала вальс, наверное, раза три-четыре в жизни. И множество рилов и кадрилей. Но ни разу ей не было так хорошо и уютно, как в объятиях Лайона Редмонда. И ни разу она до этого не ощущала жар от прикосновения мужской руки.

«Пустая болтовня…» – так, кажется, выразился Колин.

Задорные, смеющиеся синие глаза.

Как будто одного лишь упоминания о Лайоне или о любом из Редмондов было достаточно, чтобы испортить жареную говядину.

Оливия никогда не спрашивала, в чем тут дело. Дети доверчивы и послушны, когда любят своих родителей и горячо любимы ими. А Джейкоб и Изольда Эверси были бесконечно любящими, но вместе с тем – строгими и требовательными. У Джейкоба Эверси было множество друзей по всей Англии, и все они, насколько знала Оливия, являлись людьми весьма почтенными и уважаемыми. И она ни разу в жизни не видела, чтобы отец проявлял необоснованную вражду к кому-либо.

Значит, и в самом деле их, Эверси, неприязнь к Редмондам имела веские основания?

С другой стороны… Ведь существовала легенда. Огромные деревья на городской площади, два древних дуба с переплетавшимися ветвями, якобы олицетворяли Эверси и Редмондов. Казалось, они всю жизнь боролись за превосходство друг над другом и одновременно поддерживали друг друга, так что теперь уже не могли друг без друга существовать. Некоторые называли это проклятием.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=24158598&lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Ну конечно (фр.).

2

Не правда ли? (фр.)

3

Да (фр.).

4

Великолепный, блестящий (фр.).

5

Да, конечно (фр.).

6

Это правда (фр.).

7

Характерный для конца XVI – начала XIX в. трансатлантический торговый обмен между тремя частями света – Европой, Африкой и Америкой. Груженные товарами европейские суда отправлялись к берегам Гвинейского залива, где приобретали рабов, затем пересекали Атлантический океан, сбывали рабов в Америке и вывозили в Европу товары, произведенные с использованием рабского труда: сахар, кофе, хлопок, какао, табак, индиго. – Здесь и далее примеч. пер.

8

Мор, Ханна (1745–1833) – английская писательница, поэтесса и драматург, автор религиозных и морально-этических сочинений, в том числе – направленных против рабства; сподвижница Уилберфорса.

9

Уилберфорс, Уильям (1756) – британский политик и филантроп, член парламента, активный борец против рабства и работорговли.

10

Кот – (фр.).

11

Настойка опия; применяется в лечебных целях.

12

«Лев» по-английски «лайон».

13

В древнегреческой мифологии – многоголовое чудовище, у которого на месте отрубленных голов вырастали новые.

14

Аллея для верховой езды в лондонском Гайд-парке.

15

Талейран-Перигор Шарль Морис, князь Беневентский (1754–1838) – французский политик и дипломат, занимавший пост министра иностранных дел при трех режимах, начиная с Директории и кончая правительством Луи Филиппа; мастер политической интриги.

16

Гейнсборо, Томас (1727–1788) – английский художник, пейзажист и портретист; в последние годы жизни писал много картин из жизни сельских жителей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.