Режим чтения
Скачать книгу

Свобода слуг читать онлайн - Маурицио Вироли

Свобода слуг

Маурицио Вироли

Политическая теория

В книге знаменитого итальянского политического философа, профессора Принстонского университета (США) Маурицио Вироли выдвигается и обсуждается идея, что Италия – страна свободных политических институтов – стала страной сервильных придворных с Сильвио Берлускони в качестве своего государя. Отталкиваясь от классической республиканской концепции свободы, Вироли показывает, что народ может быть несвободным, даже если его не угнетают. Это состояние несвободы возникает вследствие подчинения произвольной или огромной власти людей вроде Берлускони. Автор утверждает, что даже если власть людей подобного типа установлена легитимно и за народом сохраняются его базовые права, простое существование такой власти делает тех, кто подчиняется ей, несвободными. Большинство итальянцев, подражающих своим элитам, лишены минимальных моральных качеств свободного народа – уважения к Конституции, готовности соблюдать законы и исполнять гражданский долг. Вместо этого они выказывают такие черты, как сервильность, лесть, слепая преданность сильным, склонность лгать и т. д.

Книга представляет интерес для социологов, политологов, историков, философов, а также широкого круга читателей.

Маурицио Вироли

Свобода слуг

Copyright © 2010, Gius. Laterza & Figli All rights reserved.

© Перевод на рус. яз., оформление. Издательский дом Высшей школы экономики, 2014

* * *

Некомпетентность и слабое внимание к законности взаимосвязаны. Берлускони, чтобы удержаться у власти, нуждается в камердинерах, которые имеют свойство повиноваться, но почти никогда не обладают культурой. Они способны только служить. Тот, кто наделен какой-либо ценностью или компетентностью, не может быть слугой до конца, поэтому у Берлускони он долго не протянет. Своему другу, пошедшему за Берлускони, я сказал: «Смотри, прогибаться недостаточно». Теперь он понял, что я был прав, только я с ним больше не здороваюсь. Мои отношения с ближним сходят на нет, когда я вижу, что он стал слугой. Так рождается презрение.

    Паоло Силос Лабини (30 октября 1920 г. – 7 декабря 2005 г.)

Предисловие

Я написал эту книгу по просьбе Яна Малкольма, редактора «Princeton University Press», обратившегося ко мне с просьбой попытаться объяснить англосаксонской публике, что происходит в итальянской политике. Если книга сначала выходит на итальянском языке, то это прежде всего заслуга Джузеппе Латерца. Он уговорил меня назвать книгу «Свобода слуг», считая, что это название как нельзя лучше передает основной тезис, который в ней выдвигается. (Американское издание книги вышло в 2012 г.)

В самом деле, я утверждаю, что Италия – свободная страна в том смысле, что в ней есть свобода, но это свобода слуг, а не граждан. Свобода слуг или подданных заключается в том, что нам не препятствуют в достижении наших целей. Свобода гражданина, в свою очередь, состоит в том, чтобы не испытывать на себе своевольную или огромную власть одного или нескольких человек. Поскольку в Италии утвердилась огромная власть, мы находимся – в силу самого факта существования такой власти – в положении слуг. Описываемая власть – это власть Сильвио Берлускони, владельца несметных богатств, собственника телевизионных каналов, газет и издательств, основателя и главы политической партии, которой он руководит, как ему вздумается. Подобная власть, которая никогда еще не проявляла себя внутри либеральных и демократических институтов ни в одной стране, порождает то, что я назвал придворной системой, т. е. форму власти, характеризующуюся тем, что один человек стоит наверху и в центре более или менее значительного числа индивидов – придворных, чье богатство, положение и слава зависят от него.

В данной работе я использую и развиваю, надеюсь, что с пользой, одну удачную мысль Джованни Сартори: «Сегодня меня многое пугает; но уровень подчинения и интеллектуальной деградации, которые проявило по этому случаю (принятие закона Альфано, гарантировавшего приостановку уголовного обвинения людей, занимающих высокие должности в государстве. – М. В.) большинство наших “достопочтенных” (sic), пугает меня больше всего. Они как домашняя прислуга. Какая там двухпартийная система! У нас здесь султанат, худший из дворов!»[1 - Sartori G. Il Sultanato. Roma; Bari: Laterza, 2009. R 127.] Главная характеристика придворной системы как раз и есть ее способность распространять и поддерживать сервильные обычаи: заискивание, притворство, цинизм, презрение к свободным умам, продажность и коррупцию. Если добавить сюда то, что человек с огромной властью может без труда подчинить себе законы, то легко сделать вывод – там, где образовался двор, не может быть свободы граждан.

Я спросил себя – в частности, задумавшись об издании на английском языке – почему именно в Италии увенчался успехом политический эксперимент по трансформации – ненасильственной – демократической республики в двор с господином в центре, окруженным кучкой придворных, которыми восхищаются и которым завидуют множество людей с раболепной душой. Ответ, показавшийся мне наиболее правдоподобным, состоит в том, что это произошло из-за нашей вековой моральной слабости (несмотря на блестящие примеры величия, делающие честь нашему прошлому и будущему). Под моральной слабостью я понимаю то, на что указывали многие политические авторы, а именно недостаток самоуважения, который порой маскируется под высокомерие, заставляет мириться с зависимостью от других людей: «поскольку я немногого стою, то почему бы мне не послужить власть имущим, если я извлекаю из этого хорошую выгоду?»

Наряду с этой причиной общего характера, или же по контрасту с ней, чтобы понять произошедшее в Италии, необходимо учитывать то, что я назвал «предательством элит», т. е. неспособность политической, интеллектуальной и предпринимательской элиты воспрепятствовать образованию огромной власти одного человека, которая уничтожила свободу граждан. Можно спорить о том, было ли возможно воспрепятствовать такому ходу вещей и каковы были самые тяжелые ошибки того или иного политического лидера. Можно и нужно спорить о том, чего в большей мере не хватило – мудрости или воли. Но главное – факты, а они неоспоримы: тот, кто должен был защищать Республику, этого не сделал.

Я не поддался соблазну закончить эту книгу предсказаниями о будущем итальянской политики и предпочел выдвинуть некоторые соображения, которые, как я надеюсь, окажутся полезными для тех, кто возьмет на себя смелость вступить в борьбу с придворной системой и возродить на ее месте свободу граждан. Поскольку, по моему убеждению, причина итальянских неурядиц – обычаи, а не институты (еще меньше Конституция), я предложил лекарства главным образом этического характера, прежде всего попытки научить презирать двор, любить по-настоящему свободную жизнь и являть образцы непреклонности. Этого рецепта более чем достаточно, чтобы сделать предлагаемую читателю книгу чуждой тому, как ныне принято чувствовать и рассуждать в Италии.

Анализ еще менее актуален, чем предписания. В предлагаемых мною доводах за основу принимается республиканская система политической свободы – идеал, имевший в Италии долгую и славную историю, но ныне полностью забытый
Страница 2 из 12

или пренебрегаемый. Сознавая это, я предполагал издать эту книгу только на английском языке, но, как я уже говорил, Джузеппе Латерца убедил меня выпустить ее и на итальянском. Как бы то ни было, по завершении работы я благодарен ему за то, что он прочел первый вариант и дал мне прекрасные советы. Так же, как признателен всем тем, кто помог мне своими советами и критикой, в первую очередь Фернанде Галло, Марчелло Джизонди, Джорджо Вольпе и моей жене Габриэлле.

I. Свобода слуг и свобода граждан

Италия – свободная страна, если быть свободным означает, что ни другие индивиды, ни государство не мешают нам действовать наилучшим, по нашему мнению, образом. Все, если у них есть к тому средства и способности, могут выбирать виды деятельности, которыми хотят заниматься, места, где жить, могут выражать свое мнение, создавать объединения, голосовать за того или иного кандидата, критиковать правительство, воспитывать детей так, как они находят нужным, исповедовать ту или иную религию или не исповедовать никакой.

Можно вполне обоснованно утверждать, что на самом деле многие итальянцы не могут осуществить цели, к которым стремятся; у них нет возможности жить в безопасности, пользоваться школьным образованием, достойным этого названия, адекватной медицинской помощью, приличным социальным обеспечением, не задумываясь о том, что доступ к общественным почестям и карьерам регулируется железной логикой личных связей и что обширные территории страны контролируются организованной преступностью. Но препятствия, мешающие многим людям добиться своих целей, вызваны плохим управлением, коррупцией или неравенством, а не ограничениями, навязываемыми силой, если речь не идет об организованной преступности или мафии. Если и позволительно говорить о нарушении свободы, то только когда душат фундаментальные гражданские и политические права, а так, мы, итальянцы, в целом свободный народ.

Идею о том, что страна, в которой граждане могут спокойно осуществлять и пользоваться политическими и гражданскими правами, – это свободная страна, поддерживают авторитетные философы. Бенжамен Констан, например, в речи «О свободе у древних в ее сравнении со свободой у современных людей» различает свободу у древних, которая состоит в «коллективном, но прямом осуществлении нескольких функций верховной власти, взятой в целом, в обсуждении в общественном месте вопросов войны и мира, заключении союзов с чужеземцами, голосовании законов, вынесении приговоров, проверки расходов и актов магистратов, их обнародовании, а также осуждении или оправдании их действий», и свободу у современных людей, которая представляет собой «право каждого подчиняться одним только законам, не быть подвергнутым ни дурному обращению, ни аресту, ни заключению, ни смертной казни вследствие произвола одного или нескольких индивидов», право каждого «высказывать свое мнение, выбирать себе дело и заниматься им; распоряжаться своей собственностью, даже злоупотребляя ею; не испрашивать разрешения для своих передвижений и не отчитываться ни перед кем в мотивах своих поступков», право каждого «объединяться с другими индивидами либо для обсуждения своих интересов, либо для отправления культа, избранного им и его единомышленниками, либо просто для того, чтобы заполнить свои дни и часы соответственно своим наклонностям и фантазиям», наконец, право каждого «влиять на осуществление правления либо путем назначения всех или некоторых чиновников, либо посредством представительства, петиций, запросов, которые власть в той или иной мере принуждена учитывать»[2 - Констан Б. О свободе у древних в ее сравнении со свободой у современных людей // Полис. 1993. № 2. С. 97–106.].

Почти через сто лет после Бенжамена Констана философ Исайя Берлин в работе «Два понимания свободы» (1958) объясняет, что настоящая свобода – негативная свобода, состоящая в том, что ни один человек, ни группа людей не вмешиваются в то, что я делаю, и что она совпадает с пространством, в котором «я могу без помех предаваться своим занятиям»[3 - Берлин И. Два понимания свободы // Берлин И. Философия свободы. М.: Новое литературное обозрение, 2001.С. 127.]. Существует также и другое понимание свободы как позитивной свободы, которая проистекает из желания быть хозяином самому себе, участвовать в формировании законов и норм, управляющих нашей жизнью. Каким бы законным ни было это желание, предостерегает нас Берлин, идеал позитивной свободы в истории был личиной тирании. Истинная свобода, таким образом, – это негативная свобода.

В более близкое к нам время Фернандо Саватер следующим образом резюмировал самый общий смысл, в котором слово «свобода» чаще всего употребляется в разговорах и политических дискуссиях: «(Слово “свобода”. – М. В.) отсылает к ситуациям, в которых нет физических, психологических или юридических помех для того, чтобы действовать по своей воле. В таком определении свободен (передвигаться, приходить и уходить) тот, кто не связан или не помещен под стражу, кто не стал жертвой любого рода обездвиженности, свободен (говорить или молчать, лгать или говорить правду) тот, кто не подвергается угрозам, пыткам или воздействию наркотических веществ; и свободен (участвовать в общественной жизни, претендовать на политические должности) тот, кто не маргинализирован, не исключен силой дискриминирующих законов, кто не страдает от жестоких крайностей нищеты и невежества и т. д.»[4 - Savater F. Le domande della vita. Roma; Bari: Laterza. 2008. P. 123.].

Проблема в том, что свобода, понимаемая как отсутствие помех, не является – сама по себе – свободой граждан, но может быть свободой слуг и подданных. Лучше всего это сформулировал политический философ, который первым это описал, – Томас Гоббс в главе XXI «Левиафана» (1651): «свобода означает отсутствие сопротивления», и, следовательно, «свободный человек – тот, кому ничто не препятствует делать желаемое, поскольку он по своим физическим и умственным способностям в состоянии это сделать»[5 - Гоббс Т. Левиафан // Гоббс Т. Соч.: в 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1991. С. 163.]. Во избежание всяких сомнений Гоббс далее говорит нам, что такая свобода «совмещается с неограниченной властью суверена». Это замечание, впрочем, позднее повторяет и Исайя Берлин, когда отмечает, что свобода, понимаемая как отсутствие помех, может также быть свободой слуг или подданных, данной им абсолютным правителем[6 - Берлин И. Указ. соч. С. 135–136.].

Если хозяева или правители добры или слабы, или глупы, или не питают интереса к подавлению, слуги или подданные могут пользоваться свободой делать более или менее то, что им хочется. В классических комедиях можно найти множество примеров счастливых рабов или слуг, потому что им никто не мешает или не принуждает их. Раб Транион из «Привидения» Плавта в состоянии удовлетворить любой свой каприз, в чем его упрекает Грумион, не такой удачливый деревенский раб:

Покамест любо и возможно, пей, да трать

Добро, да сына развращай хозяйского,

Прекраснейшего юношу! И день и ночь

Распутничайте, бражничайте, пьянствуйте,

Подружек покупайте, отпускайте их

На волю, параситам доставляйте корм,

Расходуйтесь на лакомства роскошные!

Не это ли хозяин поручил тебе,

Когда в чужие страны уезжал от нас?

Такой-то он
Страница 3 из 12

порядок у тебя найдет?

Ты так-то понимаешь долг хорошего

Раба – добро хозяйское растрачивать

И сына развращать ему?

У него действительно завидное положение. «Так чего ж тебе», – жалуется бедный Грумион:

Не всем же пахнуть мазями привозными,

Как ты пропах, да выше сесть хозяина,

Да наедаться блюдами отборными,

Как ты! Тебе – пусть рыба, дичь и горлинки,

А мне оставь мою приправу, лук, чеснок.

Ты счастлив, я несчастен – делать нечего.

Мое добро со мною, зло твое с тобой.

Транион прекрасно осознает свое везение и услужение ему ничуть не в тягость:

Я вижу, Грумион, ты мне завидуешь.

Мне хорошо, тебе же плохо. Так оно

И надо: мне – любить, тебе – быков пасти,

Мне сладкой жизнью жить, тебе – убогою[7 - Плавт. Привидение // Плавт. Комедии: в 2 т. Т. 2. М.: Искусство, 1987. С. 189–190.].

Труффальдино, если взять пример из Нового времени, служит аж двум господам и делает что хочет: ест, пьет и набивает карман. Жалуется на свое положение, когда считает, что хозяева не добры к нему: «Раз нас учат, что надо господам служить хозяевам с любовью, нужно и хозяевам внушать, чтоб они имели сколько-нибудь жалости к слугам»[8 - Гольдони К. Слуга двух хозяев / пер. с итал. А.К. Дживелегова // Гольдони К. Комедии. Гоцци К. Сказки для театра. Альфьеди В. Трагедии. М.: Изд-во «Худ. литература», 1971. С. 48.]. Случается ему и тумаков получить, но это не такая большая беда с учетом выгоды: «Тяжеленько было прийти в себя после взбучки; зато поел я в свое удовольствие: пообедал хорошо, а вечером еще лучше поужинаю. Пока возможно буду служить двум хозяевам, до тех пор, по крайней мере, пока не получу оба жалованья»[9 - Гольдони К. Указ. соч. С. 91.]. Служить двум господам – не самое честное занятие, но в конечном счете простительное: «Да, синьор. Я это сделал, и номер прошел. Попал я в такое положение нечаянно, а потом захотелось попробовать, что из этого выйдет. Правда, продержался я недолго, но зато могу похвастать, что никто меня не накрыл, пока я сам не признался из-за любви к этой девушке. Туго мне пришлось, и кое в чем я проштрафился. Но надеюсь, что ради такого необычного случая все вы, господа, простите меня»[10 - Там же. С. 112.].

Свобода граждан, или республиканская свобода, – это нечто иное. Она состоит не в том, чтобы вам не мешали или не угнетали, а в том, что над вами нет господина, или в том, что вы не являетесь объектом неограниченной или огромной власти другого человека или группы людей. Под неограниченной властью я понимаю власть того, кто может навязывать свою волю, как ему вздумается, не будучи ограничен другими видами власти. Огромная власть – это власть, значительно превосходящая власть других граждан, настолько сильная, что может избегать санкций закона или обходиться с ним, как ей захочется. Согласно существующему определению, нашу свободу могут подавить только действия других людей; согласно республиканской концепции, свобода гражданина умирает просто в силу существования неограниченной или огромной власти. Даже если неограниченная или огромная власть утвердилась законным образом и действует в интересах подданных, само ее существование делает из граждан слуг.

Хотя я уже касался этой темы, полезно уточнить концепцию зависимости и разницу между зависимостью и вмешательством. Для этого я обращусь к некоторым примерам: тиран или олигархия, которые могут угнетать, не боясь столкнуться с санкциями, предусмотренными законом; жена, с которой муж может плохо обращаться, но которая не может ни оказать сопротивление, ни получить компенсацию; работники, которые могут подвергаться всевозможным злоупотреблениям, мелким и крупным, со стороны работодателя или начальника; пенсионеры, которым приходится зависеть от каприза чиновника, чтобы получить пенсию, положенную по закону; больные, которым приходится надеяться на то, что врач их вылечит по доброй воле; молодые ученые, знающие, что их карьера зависит не от качества их работы, а от каприза профессора; граждане, которых полиция по своему усмотрению может бросить в тюрьму.

Во всех приведенных мною случаях нет никакого вмешательства: я говорил не о тиране или олигархии, которые притесняют, но о тех, кто может угнетать, если захочет; я не говорю, что муж бьет жену, но что он может ее избить, не страшась наказания, и то же самое относится к работодателю, врачу, профессору, чиновнику, полицейскому, которых я упомянул. Никто из них не мешает другим людям стремиться к целям, которые те наметили, никто не вмешивается в жизнь этих людей. Подданные, жена, работники, пожилые люди, пенсионеры, молодежь совершенно свободны, если под свободой понимать отсутствие ограничений или помех. Но в то же самое время они находятся в положении зависимости, следовательно, являются слугами, если рассуждать с точки зрения принципа свободы граждан.

Добавлю, что концепция свободы как отсутствия зависимости от неограниченной или огромной власти основывается не на суждениях о намерениях, а на реалистической констатации. То, какие намерения были у того, кто обладает неограниченной или огромной властью, благие или нет, не имеет отношения к делу. Проблема в том, что тот, у кого есть неограниченная или огромная власть, легко может навязать свой интерес, и в том, что такая власть порождает у подчиняющегося ей рабский менталитет вместе с подхалимажем, злословием, неспособностью ясно рассуждать, отождествлением со словами и поведением господина, презрением к людям большой души, цинизмом, равнодушием, притворством, наглостью в отношении более слабых людей и противников, бедностью внутренней жизни, погоней за внешним. Такой образ мысли и образ жизни несовместимы со свободой, потому что она требует, чтобы граждане не имели расположения ни к покорному служению, ни к высокомерному господству[11 - Макьявелли Н. Рассуждения о первой декаде Тита Ливия // Макьявелли Н. Соч. М.: ACT, 2004.].

Идея, что быть свободным означает не быть подчиненным неограниченной или огромной власти, поддерживалась многими авторитетными политическими авторами, древними и современными. Цицерон, уточнив, что истинная свобода существует «в таком государстве, где власть народа наибольшая» и где «она равна для всех», кратко передает суть концепции: «(Свобода. – М. В.) состоит не в том, чтобы иметь справедливого владыку, а в том, чтобы не иметь никакого»[12 - Цицерон. О государстве // Цицерон. Диалоги. М.: Наука, 1966.11.23. С. 45.]. Эту концепцию подхватили и развили итальянские юристы и политические философы эпохи Гуманизма. С небольшими вариациями они настаивают на том, что основной элемент политической свободы – независимость от неограниченной власти одного человека. Поэтому признак свободного города – его способность самостоятельно давать себе законы и установления. В свою очередь, порабощенным считается город, который получает законы и установления от Императора или должен просить у него одобрения. Источник, который цитируют юристы, интерпретируя политическую свободу как отсутствие личной зависимости, – Римское право, особенно те его места, где свободный человек определяется как человек, не подчиненный господству (dominium) другого человека. Противоположность свободного состояния – состояние индивида, который зависит от воли другого человека[13 - Латинские выражения,
Страница 4 из 12

которые описывают состояние свободного человека и раба соответственно – персона sui iuris и персона alieni iuris; см.: Wirszubski Ch. Libertas as a Political Idea at Rome During the Late Republic and the Early Principate. Cambridge: Cambridge University Press, 1950. P. 1–15; Скиннер К. Свобода до либерализма. СПб.: Изд-во ЕУСПб, 2006; Pettit Ph. Republicanism: A Theory of Freedom and Government. Oxford: Oxford University Press, 1998.]. На переломе той же самой традиции Макиавелли объясняет концепцию свободы гражданина с такой ясностью, которая делает излишними любые комментарии: «свободные» люди – это «неподчиненные никому» люди[14 - Макьявелли H. Указ. соч. С. 143.], при этом статус гражданина противопоставляется статусу раба: «рождаются свободными и не рабами»[15 - Там же. С. 269.].

Эта концепция свободы получила распространение как у либеральных, так и у республиканских политических теоретиков. Достаточно двух примеров: Джон Локк и Жан-Жак Руссо. Первый утверждает, что истинная свобода индивида – свобода «человека располагать и распоряжаться как ему угодно своей личностью, своими действиями, владениями и всей своей собственностью в рамках тех законов, которым он подчиняется, и, таким образом, не подвергаться деспотической воле другого, а свободно следовать своей воле»[16 - Локк Дж. Два трактата о правлении // Локк Дж. Соч.: в 3 т. Т. 3. М.: Мысль, 1988. С. 293–294.]. Второй пишет: «Свободный повинуется, но не служит; имеет вождей, но не имеет хозяев; подчиняется законам, но только законам, и именно благодаря законам не становится рабом»[17 - Rousseau J.-J. Lettres ecrites de la montagne // Rousseau J.-J. Oevres completes, a cura di B. Gagnebin e M. Raymond. R: Gallimard, 1964. Voi. 3. P. 482. [trad. it. // Scritti politici, a cura di Paolo Alatri. Torino: UTET, 1979. P. 1017].]. Если мы обратимся к источникам политической республиканской и либеральной мысли, современным и древним, ответ на вопрос: «Что такое “свобода гражданина”?» будет одним и тем же: быть свободными означает не столько не сталкиваться с какими-либо помехами или угнетением, сколько не зависеть ни от одного человека, ни от группы людей, которые имели бы над нами неограниченную или огромную власть. Нехватка свободы, таким образом, – это не только следствие действий, которым мы подвергаемся против своей воли, она может быть просто положением. Говоря совсем кратко: если мы подчинены неограниченной или огромной власти одного человека, мы можем быть более или менее свободны делать то, что нам хочется, но при этом мы – слуги.

Прежде чем оставить историю и обратиться к нашим дням, необходимо вспомнить о двух других фундаментальных аспектах свободы гражданина и в первую очередь о связи между свободой и законом. Согласно преобладающей в наше время идее, свобода тем больше, чем меньше число и сила законов, которые ограничивали бы нашу возможность действовать. В этом случае тоже можно процитировать политического мыслителя, который больше всего ненавидел свободу гражданина, Томаса Гоббса. Так, он объясняет, что законы как «искусственные цепи», которые одним концом прикреплены к устам властителя, а другим – к ушам подданных и связывают их по рукам и ногам. Если оставить метафоры: законы связывают, мешают, препятствуют и, следовательно, «свобода подданного» состоит, строго говоря, в таких поступках, которые властитель забыл урегулировать при помощи гражданских законов. Чем меньше круг действий, попадающих в регистр законов, тем больше свободы у подданных[18 - Гоббс Т. Указ. соч. С. 165.].

Свобода граждан, в свою очередь, – это не свобода от законов, но свобода благодаря или в силу законов. Поскольку, чтобы свобода была настоящая, все должны подчиняться законам или, согласно классическому завету, законы должны быть сильнее людей. Если же в государстве есть человек, который сильнее законов, в таком государстве не существует свободы граждан. Во Флоренции в XV в., не прибегая к открытому и систематическому применению насилия, Медичи сумели создать для себя огромную власть, такую, что они могли нарушать законы и управлять ими, тем самым заставляя город себе служить. Поэтому мы читаем в «Хрониках» Филиппо Ринунччини, одного из их противников, что республика, желающая «жить вольно», не должна допускать, чтобы гражданин «мог больше, чем закон»[19 - Ricordi storici di Filippo di Cino Rinunccini dal 1282 al 1460 colla continuazione di Alamanno e Neri, suoi figli, fino al 1506 / a cura di Giuseppe Aiazzi. Firenze: Stamperia Piatti, 1840. P. 103.]. О Пьеро де Медичи, сыне Козимо Старого, Филиппо ди Чино Ринунччини писал: «Ибо ясно видно, что он проявил себя в нашем городе как тиран; что подобное происходит там, где позволяют одним сильно возвыситься над другими, что это опаснейшая вещь в республиках и что так всегда бывает»[20 - Rinunccini F. Ricordi storici. C–CV. См. также работу: Cosimo de Medici: pater patriae or padrino // Molho A. Firenze nel Quattrocento, I. Politica e fiscalit?. Roma: Edizioni di Storia e Litteratura, 2006. P. 43–70.]. Макиавелли вторит ему в «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия»: «…нельзя назвать свободным город, где власти боятся одного из граждан»[21 - Макьявелли Н. Указ. соч. С. 202.].

Контраст между свободой подданных (свободой от законов) и свободой граждан (свободой в силу законов) становится хорошо понятен, если мы прочтем один сочный пассаж из «Левиафана», в котором Гоббс хочет нас убедить, что на самом деле нет никакой разницы между двумя свободами и что свободен и гражданин республики, в которой царит верховенство закона, и подданный самого абсолютного из владык: «На башнях города Лука начертано в наши дни большими буквами слово LIBERTAS, однако никто не может отсюда заключить, что человек здесь в большей степени свободен или же избавлен от службы государству, чем в Константинополе. Свобода одинакова как в монархическом, так и в демократическом государстве»[22 - Гоббс Т. Указ соч. С. 167.]. Гоббс не понимает или делает вид, что не понимает, что в республике (не коррумпированной) те, кто правят, и те, кем правят, подчиняются гражданским и конституционным законам, тогда как в Константинополе султан стоит над законом и может по собственному произволу распоряжаться имуществом и жизнями подданных, вынуждая их жить в состоянии зависимости и, следовательно, при отсутствии свободы. Вопреки диалектическим усилиям Гоббса, свобода граждан и свобода подданных и слуг оказываются глубоко различными.

То, что свобода граждан и свобода подданных внушают несовместимые друг с другом образы жизни и мысли, хорошо видно на примере отношений между свободой и доблестью (virtu). Сегодня принято считать, что свобода есть благо, которым мы обладаем и наслаждаемся в свое удовольствие. Мы не должны жить именно так и не иначе или что-то делать для того, чтобы быть свободными. Свобода гражданина, в свою очередь, не благо, которым мы обладаем и наслаждаемся, каким бы ни был наш образ жизни, но награда, которую мы получаем, если поступаем хорошо или если исполняем наши гражданские обязанности. Причину, по которой свобода не благо, которым обладают и пользуются, а награда за исполнение обязанностей, понять легко, нужно лишь взглянуть на реальность фактов. В любом народе и в любое время (в одном месте в большей степени, в другом – в меньшей) есть люди, которые любят властвовать, подниматься все выше, быть всегда в центре. Чтобы достичь своей цели, они разными способами сосредоточивают в своих руках различные виды власти. Если мы хотим помешать тому, чтобы город попал под власть одного человека, необходимо, чтобы граждане, по крайней мере самые мудрые из них, заметили эту опасность прежде, чем станет
Страница 5 из 12

слишком поздно, и смогли найти наилучший способ защитить общественное благо. Они, кроме того, должны продемонстрировать доблесть (если воспользоваться древним, но всегда уместным словом), в особенности отвагу. Если из-за глупости или из-за трусости они не смогут воспротивиться власть имущим, которые стремятся к господству, они потеряют свободу. Для подданного или слуги быть свободным означает всего лишь обладать свободой и пользоваться ею без помех и препятствий; для граждан – это награда за поступки в соответствии с принципами доблести.

II. Двор

Если быть свободными гражданами означает не быть подчиненными огромной власти и выполнять гражданский долг, очевидно, что итальянцев нельзя назвать свободными; или все-таки можно, но если понимать свободу как свободу подданных или слуг. В Италии действительно утвердилась власть, которая не является ни неограниченной, ни авторитарной, ни деспотической, ни незаконной, но является огромной и поэтому самим фактом своего существования разрушает свободу граждан. Власть Сильвио Берлускони не является неограниченной, поскольку это не та власть, которая позволила бы ему навязывать его волю, как ему вздумается; она не авторитарная, потому что установилась и держится не за счет использования полицейского насилия или частных военных сил; она легитимная, потому что основана на консенсусе большинства итальянцев, выраженном в соответствии с правилами демократии. И тем не менее это и есть огромная власть, потому что она существенно превосходит границы власти, которой когда-либо был наделен один человек при либеральном или демократическом режиме. Сильвио Берлускони располагает личным богатством, которое не снилось никакому демократическому политическому деятелю; он контролирует политическую партию, которую сам создал и которая состоит из людей, преданных не идеалу, а лично ему; он управляет системой массовой коммуникации, которой никогда не было в распоряжении ни у кого из глав государств.

Конечно, понятно без лишних слов, что частное состояние – это не частный факт, а самая настоящая политическая власть. Деньги позволяют раздавать милости или привилегии не в силу каких-то оснований или за какие-то заслуги, а потому, что олигарх считает, что облагодетельствованный человек отблагодарит его своей «дружбой», верностью или даже преданным служением. Тот, кто получает милости и обязан ими власть имущему, а не своим собственным заслугам, немедленно теряет образ мысли свободного человека (при допущении, что он у него был) и становится сторонником власть имущего либо в надежде на новые милости, либо чтобы не лишиться уже имеющихся. Огромное богатство может, таким образом, трансформироваться в широкую сеть электорального консенсуса[23 - На самом деле стоит перечитать то, что писал Гарольд Ласки касательно магнатов, становящихся политическими деятелями: «Знаменательно, что за всю историю парламентской демократии ни в одной стране не было великого государственного деятеля, который был бы бизнесменом. Люди, подобные Бонару Лоу в Англии, Люшеру во Франции, часто занимали высокопоставленные должности, возможно, даже самые высокие, но неизвестно случаев, когда бы они при этом сумели оказать на своих современников влияние, подобное влиянию людей уровня Вашингтона, Линкольна, Гладстона, Бисмарка или Кавура. Причина, по моему разумению, попросту в том, что общественное мнение никогда не могло смириться с претензией капиталиста на то, чтобы быть хранителем общественного интереса. Оно попросту всегда считало его тем, кем он и является, – специалистом по зарабатыванию денег, – и никогда по-настоящему не верило в то, что его чувство ответственности может выходить за ограниченные рамки своего класса. Он никогда не считал закон комплексом принципов, стоящих над его грубым интересом, и всегда пытался, праведными или неправедными путями, толковать его в своих собственных интересах. Конечно, на своем пути он продемонстрировал полную преданность своим целям и их осознание, и нет причин сомневаться в его искренности, когда он верит, что его частное благополучие совпадает с общественным благом. Когда, как в Америке, он покупал судей, губернаторов штата и даже, возможно, самих президентов, он делал это, исходя из убеждения, что их превращение в послушные инструменты для достижения его целей послужит улучшению участи американского народа. Он защищал себя единственным образом, какой считал подходящим, потому что действительно верил в свое божественное право править». Laski Н. Democracy in Crisis. L.: Allen & Unwin, 1933. P. 56–57.]. Контролировать партию, состоящую из преданных людей, значит уметь завоевывать голоса, а с голосами – доступ к политической власти. Управлять медийной империей значит иметь возможность убеждать миллионы граждан[24 - «В Италии, – писал Норберто Боббио в 2001 г., – собственно идеологическая власть сильно уменьшилась из-за заметного кризиса идеологий. Но присутствие кандидата, располагающего огромными финансовыми ресурсами, рискует исказить природу демократических выборов. Речь все еще идет о демократических выборах, но перевес с точки зрения средств у “Вперед, Италия!” таков, что затрудняет рассмотрение этих выборов в качестве демократических, т. е. как основанных на свободном консенсусе». Bobbio N., Viroli М. Dialogo intorno alla repubblica. Roma; Bari: Laterza, 2001. P. 96.]. Повторюсь: неважно, что за человек наделен подобной властью; более того, совершенно неважно, во благо или во зло он ее использует. Сам факт существования власти таких размеров и с такими особенностями превращает граждан в слуг.

Когда в стране устанавливается огромная или неограниченная власть, рождается придворная система. Двор возникает, когда один человек в силу своей огромной власти постоянно занимает более высокое и более центральное положение по отношению к более или менее значительному числу индивидов, чья возможность иметь, сохранять и накапливать богатства, статус и всеобщее восхищение зависит от него. Эта система зависит от реальной власти господина (так я называю того, кто стабильно занимает верховное и центральное положение) раздавать придворным материальные и символические блага и не менее реальной власти угрожать им лишением подобных благ. В придворной системе даже король в определенной мере зависит от придворных и всех тех, кого он может одарять или кому может угрожать. Но высшая власть господина и его центральное положение не вызывают сомнений. Норберт Элиас писал: «Все они [придворные] более или менее зависели лично от короля. Поэтому малейший личный оттенок в обхождении короля с ними имел для них значение, он был зримым показателем их положения по отношению к королю и их позиции в придворном обществе. Но эта ситуация зависимости в то же время, через множество посредствующих моментов, влияла на обхождение придворных людей друг с другом»[25 - Элиас Н. Придворное общество. М.: Языки славянской культуры, 2002. С. 114.].

Основа существования двора – это услужение. Тот же самый Бальдассаре Кастильоне, автор наиболее влиятельного труда на эту тему, подчеркивает, что придворный должен быть «принужден и верен тому, кому он служит»[26 - Castiglione В. Il libro del Cortegiano. Milano: Rizzoli, 1994. I. R xviii.]. Несколько лет спустя другой автор еще
Страница 6 из 12

лучше определил характер придворной службы: «Польза порождает любовь у того, кто служит, / И из служения он пользу извлекает, / Принужденный верно служить»[27 - Цит. no: Ossola C. Dal “Cortegiano” all’ “uomo del mondo”. Torino: Einaudi, 1995. P. 102, 107.]. Служить можно ради чести или ради долга или по какой-то иной причине, но служить – это всегда прислуживать, следовать за господином и пытаться максимально с ним слиться. Идеальный слуга – тот, кто оставляет свою собственную душу ради того, чтобы принять в себя душу своего господина, а двор – это собрание людей, объединившихся для того, чтобы преследовать одну и ту же цель служения: «Будет так, что едва только хозяин откроет рот, как проворный секретарь уже мыслью своей проник в то, на что тот собрался указать». Таким образом, придворный должен «облекаться в чувства своего хозяина» и жить его умом[28 - Цит. по: Nigro S.S. Il segretario, in L’uomo barocco / a cura di R. Villari. Roma; Bari: Laterza, 2005. R 96.].

Одно дело служить господину, другое, и об этом стоит напомнить, – служить Республике. Те, кто писали о дворе и придворных, хорошо это знали. В диалоге «Мальпильо, или о дворе» Торквато Тассо вкладывает в уста Чужака-неаполитанца, который выражает его собственные идеи, слова о том, что поскольку «республика – это не двор», то в одной и в другом ищут совершенно разные почести. Один из участников диалога замечает: «В республиках служат и властвуют поровну: поэтому те, кто занимает более низкую должность, следуют приказам сначала, и порой те, кто в начале командовал, позднее подчиняются, а те, кто сначала подчинялся, в конце командуют равными: более того, те, кто поднимаются до должности высших сановников, сами становятся слугами закона». Поэтому, по замечанию Чужака-неаполитанца, служение республике – это нечто иное, чем служение при дворе: «Одно зовется скорее свободой, хотя и имеет некоторое сходство со службой; другое называется службой, хотя многими действиями демонстрирует величие княжества»[29 - Tasso T. II Malpiglio overo de la corte // Dialoghi / a cura di G. Baffetti. Milano: Rizzoli, 1998. Voi. IL P. 607.].

Какими бы разными и враждебными друг другу ни были придворные, двор сам по себе является единым целым и способен транслировать свои модели поведения вплоть до самых отдаленных уголков страны, как паук в центре паутины. Если он двинется, то все начнет двигаться[30 - Ossola C. Op. cit. P. 132, 142.]. Поведение придворных, писал Элиас Канетти, «заразительно действует на остальных подданных» и то, что придворные «делают всегда, остальные должны осуществлять время от времени». Люди, которые образуют двор, «имеют совершенно разные функции и сильно отличаются друг от друга. Но для всех остальных они именно как придворные в чем-то равны и образуют единство, излучающее равный для всех смысл»[31 - Каннетти Э. Масса и власть. М.: Ad Marginer?, 1997. С. 427–428.]. Властитель и придворные – это образцы для подражания. «Жизнь властителя, – напоминает нам все тот же Кастильоне, – закон и учитель граждан, и от его обычаев зависят все остальные»[32 - Castiglione В. Op. cit. Р. xxiii.].

Двор – это театр учтивости и развлечений[33 - «Двор суверена, государя, синьора, в чьей юрисдикции находилась обширная территория, – пишет Вальтер Барберис, – уже много веков представлял собой точку приложения многих индивидуальных и групповых стратегий. Он был сценой, на которой выступали власть имущие; а значит, средоточием всевозможных демонстративных действий, где язык, роскошь и культуру преподносили со вкусом или высокомерно выставляли напоказ, он был местом политического обмена в самой высокой степени. Это была сфера произвола, т. е. власти решать самые серьезные вопросы либо игнорировать их, сочетая институциональные ходы с формами частных вольностей. Реальность и воображение желали, чтобы при дворе были видны тяжесть бремени правления и легкость развлечений. Благородство положения и низость чувств, казалось, почти с неизбежностью должны были соседствовать друг с другом, пусть и в крайних точках многообразия человеческих типов, связанных сожительством в этом исключительном месте. Ад и рай в их воображаемом земном воплощении и в последующих литературных трансфигурациях сосуществовали при дворе бок о бок». Castiglione В. II ИБго del Cortegiano / a cura di W. Barneris. Torino: Einaudi, 1998. P. xviii-xix.]. Исторически он возник и познал моменты своего наивысшего расцвета в княжествах, монархиях и империях, где князь, король или император стояли надо всем и в центре всего по признанному и освященному праву Существуют, однако, примеры придворной системы и при республиканских режимах или по крайней мере в тени республиканских институтов и конституций. Самый известный прецедент создали Медичи во Флоренции в 1512 г. Когда они вернулись благодаря поддержке папских солдат и угрозой оружия добились огромной власти, потомки Козимо Старого и Лоренцо Великолепного провели реформы, которые существенным образом изменили структуру политической власти, сохранив лишь видимость республиканских институтов. Но Флоренция, несмотря на институциональные изменения, оставалась республикой. Медичи всего лишь были гражданами, гораздо более могущественными, чем все остальные, в силу своего богатства и международных связей, особенно с римским двором. Настоящее изменение, однако, претерпевают нравы. Республике требовались граждане; режиму Медичи – придворные, и он принялся за искоренение из умов и душ флорентийцев гражданского образа жизни и обучение их придворной жизни[34 - В речи аристократа Луиджи Аламанни (1516) есть пассаж, обращенный как к папе Льву X (в миру Джованни Медичи), в котором содержатся советы касательно самых эффективных способов «заставить флорентийское государство замереть в обожании Медичи», заслуживающие того, чтобы прочесть их полностью. Флорентийцы «приучены к определенного рода невежеству, нежели чем к свободе, из-за которого во Флоренции не снизойдут до того, чтобы проявить к кому-либо глубокое почтение, даже заслуженное, за исключением их магистратов, да и в отношении к ним это делают с трудом и неохотно. Именно поэтому им столь чужды придворные обычаи, как мне думается, более чем кому-либо еще; тем не менее когда они [флорейнтийцы] оказываются вне стен города, они так себя не ведут. Полагаю, отсюда следует, что в принципе им должно казаться крайне неуместным снимать этот свой капюшон; и эта их нерадивость превратилась в привычку, а из привычки во вторую натуру; и поэтому я считаю, что когда они оказываются вне свой земли и привычной одежды, они умеют разговаривать с властителями. Стариков этой фантазии никак не лишить, но они мудры, а мудрецов не стоит бояться, потому что они не допускают ничего нового. Молодежь бы могла легко отвыкнуть от этих обычаев и привыкнуть к придворным нравам, если бы князь того пожелал. Князю же, чтобы этого добиться, следовало бы тщательно отобрать всех тех молодых людей, которых в нашем городе уважают – за их собственные качества или за их отца или дом – и начать посылать их то с одним поручением, то с другим, и говорить им, что было бы хорошо, если бы они пребывали с ним, и всем давать эти поручения, если ему это подходит. Никто не стал бы ему отказывать, и таким образом, когда они окажутся у него в услужении, он бы смог быстро заставить их снять эти гражданские одежды, превратить в таких же придворных, как и все остальные его люди». Albertini R. von.
Страница 7 из 12

Firenze della repubblica al princopato. Storia e coscienza politica. Torino: Einaudi, 1970. P. 383.].

Если кто и смог понять, как придворная система сохраняется в тени республиканских институтов, так это Макиавелли в своем объяснении того, что есть два способа получить власть в республике – публичный и приватный. Публичный состоит в том, чтобы «давать хорошие советы и еще лучше действовать для общей пользы и тем самым заслужить авторитет», приватный – в том, чтобы «оказывать благодеяния тем или иным частным лицам, давая им в долг, устраивая браки их дочерей, защищая их от должностных лиц и предлагая им другие неофициальные услуги, благодаря которым людей можно привлечь на свою сторону и, обзаведясь их расположением, смелее развращать граждан и преступать законы». «Поэтому в правильно устроенной республике, – заключает Макиавелли, – открытой должна быть дорога для тех, кто добивается успеха публично, и закрытой перед теми, кто ищет его окольными путями»[35 - Макьявелли H. Рассуждения о первой декаде Тита Ливия // Макьявелли Н. Соч. М.: ACT, 2004. С. 431–432. Еще лучше сказано в «Истории Флоренции»: «Верно, разумеется, что имеются разногласия, вредящие республике, а имеются и благоприятствующие ее существованию. Вредоносны для нее те, что приводят к возникновению враждующих между собой партий и групп; благоприятный – те, которые без этого обходятся. Поэтому, если основатель республики не может воспрепятствовать появлению в ней раздоров, он обязан, во всяком случае, не допустить образования партий. В связи с этим надо отметить, что в любом государстве гражданам представляется два способа заслужить народное расположение: первый способ – общественное служение, второй – личные отношения и связи. Истинные общественные заслуги состоят в одержании военной победы, взятии города, в ревностном и рассудительном выполнении важного поручения, в мудрых и удачных советах по государственным делам. Выгоды, которых добиваются отдельные лица для себя и которые воспринимаются как их заслуги, достигаются ими путем поддержки того или иного гражданина, защиты его перед должностными лицами, помощи ему деньгами, предоставления ему незаслуженных почестей или же путем завоевания расположения черни щедрыми даяниями, устройством всевозможных игр. Именно такое поведение и приводит к возникновению партий и сект. И насколько вредит обществу полученное таким образом мнимое уважение, настолько же полезно истинное, достигнутое помимо всяких партий, ибо оно зиждется на общем благе, а не на частных выгодах. И хотя невозможно помешать разногласиям между гражданами из разных партий, эти разногласия, если они не поддержаны их сторонниками, преследующими свои личные цели, не вредят государству, более того – они ему полезны, ибо для того чтобы одолеть соперника, надо деяниями своими возвеличить республику, а, кроме того, соперники из разных партий еще и следят друг за другом, чтобы ни один не мог нарушить гражданских установлений» (Макьявелли Н. История Флоренции. Л.: Наука, 1973. С. 260–261).].

Насилие и угроза насилия над телом или имуществом играют в придворной системе важнейшую роль. Когда нет насилия, нет гнета: никого не принуждают делать то, чего он делать не хочет; никому не мешают делать то, что он хочет. Все свободны; однако есть человек, стоящий надо всеми и в центре группы индивидов, которые служат его воле. Это примерно то самое добровольное рабство, о котором писал Этьен де Ла Боэси: «Но сейчас я перехожу к вопросу, который, на мой взгляд, составляет секрет и основу тирании. По-моему, глубоко ошибается тот, кто думает, что тираны охраняют себя алебардами стражей и расстановкой часовых; правда, они этим пользуются, но скорее как пугалом и больше для соблюдения формы, чем возлагая надежды на них. Телохранители охраняют вход во дворец от безоружных бедняков, которые не могут причинить тиранам никакого вреда, а не от прекрасно вооруженных людей, способных совершить любое покушение. Так, история римских императоров показывает, что они не столько избавляли их от опасностей, сколько убивали их. Не отряды конной и пешей охраны и не оружие защищают тиранов, но, как ни трудно этому поверить сразу, однако это бесспорно: тирана всегда поддерживают четыре или пять человек, четыре или пять человек держат для него в порабощении всю страну. У тиранов всегда было пять или шесть приспешников, наушничавших ему; эти люди либо сами сумели приблизиться к нему, либо были им привлечены к себе, чтобы сделать их соучастниками его жестокостей, пособниками его удовольствий, сводниками его наслаждений и сообщниками его грабежей. Эти шестеро с таким успехом дирижируют своим вождем, что заставляют его быть злым для общества не только его собственной, но и их злостью. Эти шестеро имеют под собой шестьсот человек, пользующихся их милостями. Эти шестьсот проделывают с шестерыми то же самое, что эти последние проделывают с тираном. От этих шестисот зависят, в свою очередь, шесть тысяч других, которых они возвысили раздачей должностей, поручив одним управление провинциями, а другим – руководство финансами с тем, чтобы они служили их алчности и жестокости и выполняли в нужный момент эту роль и чтобы они совершали зло, которое может продолжаться только при них и только под их сенью оставаться безнаказанным и ускользать от законной кары. За этими шестью тысячами следует еще большой черед, и тот, кто захочет заняться разматыванием этого клубка, убедится, что не только шесть тысяч, но сотни тысяч, миллионы связаны этой цепью с тираном и пользуются ею… Ив результате получается, что люди, занимающие эти должности, имеют эти выгоды из первых или вторых рук, и этими милостями они связаны с тираном. Так что в конечном счете оказывается, что людей, которым тирания выгодна, почти столько же, сколько и тех, кому дорога свобода»[36 - Ла Боэси Э. де. Рассуждение о добровольном рабстве. М.: Литературные памятники, 1952. С. 33–35.].

Свобода слуг – это хрупкая свобода. Достаточно одной смены настроения или желания господина, и слуга мгновенно лишится своих привилегий и будет изгнан или отправлен в тень. Помимо того, что эта свобода ненадежная, ее непросто завоевать и еще сложнее сохранить. Она приносит богатство, но по милости господина, а не благодаря собственному труду и изворотливости; она дает блеск, но отраженный. Как за богатство, так и за блеск приходится расплачиваться тревогами, заботами и страхом. Под личиной жизненного триумфа придворный, на самом деле, несчастен: «Что иное означает близость к тирану, как не удаление от своей свободы, как не стремление, так сказать, удержать рабство обеими руками? Пусть они отбросят на время в сторону свое честолюбие, пусть они немного избавятся от своей алчности и пусть они затем взглянут на себя и увидят себя такими, как они есть. Тогда они ясно увидят, что горожане и те самые крестьяне, которых они всячески попирают ногами и с которыми они обращаются хуже, чем с каторжниками и рабами, – они увидят, говорю я, что эти люди, как бы плохо с ними не обращались, по сравнению с ними счастливее и по-своему до известной степени свободны»[37 - Там же. С. 36.].

Угнетенные свободны, придворные – рабы. Тот, кто испытывает на себе гнет придворной системы, сталкивается с тем, что ему отказывают в привилегиях,
Страница 8 из 12

которые принадлежат ему по праву, или же ему вменяют обязанности, которые он не должен исполнять. Он должен терпеть, но никто не говорит ему, что он обязан обращать все свои мысли и волю к тому, чтобы угодить человеку, в чьей власти он находится. Тот же, кто является частью придворной системы, должен отказаться от себя самого: «Крестьянин и ремесленник, как бы они ни были порабощены, выполнив то, что с них требуют, свободны, приспешники же тирана должны все время находиться у него на глазах и клянчить у него милости. Недостаточно, чтобы они выполняли его приказы, – им необходимо еще угождать ему; они должны расшибать себе лоб для него, мучиться, убиваться для него на работе, затем они должны радоваться его удовольствиям, как своим собственным, отказываться ради его склонностей от собственных, они должны насиловать свою природу, они должны внимательно следить за своими словами, за своим голосом, за своими жестами, за своим взглядом. Не должно быть ни глаза, ни ноги, ни руки, которые бы не находились целиком на страже его желаний; все должно предугадывать его мысли»[38 - Там же. С. 36–37.].

Если гнет связывает действия, оставляя свободной волю и ум, зависимость от другого человека и служение, к которому стремились и которого искали, проникает в волю и мысли. Слуга, ищущий служения, в отличие от слуги, принуждаемого силой, должен научиться думать, говорить, действовать, как его хозяин. То есть должен с ним идентифицироваться: «Чувства властителя, которые он держит и развивает у себя в голове, в какой-то мере уподобляют его ему самому, – как зеркало, в котором отражаются его лучшие мысли.

И если хозяин говорит его устами, пишет его рукой, он не может не быть орудием его милостей, плодом его оракулов». Как Протей, придворный должен превратиться в своего господина, уметь в совершенстве толковать движения его души, даже облекаться в его аффекты[39 - Costo Т., Bonvenga М. Il segretario di lettere, a cura di Salvatore Nigro. Palermo: Sellerio, 1991. P. 99–102.]. В результате долгой и прилежной практики уподобления своему хозяину добровольный слуга превращается в слугу в душе. Его собственная внутренняя жизнь опустошается, чтобы перейти во внешние особенности поведения, моделируемого по образцу человека, от которого он зависит. Поскольку его снедает стремление думать и желать, как хозяин, добровольному слуге даже в голову не придет иметь свои собственные убеждения и сообразную с ними волю. Таким образом, он лишен главного отличительного признака свободного человека – чувства долга. Он хорошо знает обязанности (чтобы выполнять их или уклоняться от выполнения); но чувство долга, рождающееся из внутренних исканий, ему не дано.

Добровольный слуга полагает, что не в состоянии изменить свое положение, и во многих случаях считает это изменение нежелательным. Жизнь слуги – это есть его жизнь. Он даже не помышляет о свободе гражданина. Он видит причину своего рабского положения в собственной негодности, а не в злых кознях судьбы или людей. Труффальдино ясно говорит об этом: «Ох, бедный Труффальдино! Вместо того чтобы быть слугой, черт возьми, лучше бы ты занялся… А чем? Я ведь, слава богу, ничего не умею делать!»[40 - Гольдони К. Слуга двух хозяев / пер. с итал. А.К. Дживелегова // Гольдони К. Комедии. Гоцци К. Сказки для театра. Альфьеди В. Трагедии. М.: Изд-во «Худ. литература», 1971. С. 48.] Лекарь из «Семьи антиквара» жалуется на свое положение, но примиряется: «Вот высокие почести, которые получают на службе у знатной госпожи! Ради удовлетворения небольшой доли тщеславия мне нужно претерпеть сотни унижений. Но я не знаю, что делать. Я к этому привык и не могу отвыкнуть»[41 - Goldoni С. La famiglia dell’antiquario // Commedia / a cura di G. Bonini. Milano: Garzanti, 1981. Voi. 2. P. 16.]. Либо потому, что он не чувствует себя пригодным к свободной жизни, либо из-за того, что амбиции заставляют его смириться с услужением ради будущих почестей и богатств, а также потому, что он свыкся со своим состоянием, его разум и воля запирают его в невидимой, но крепкой клетке свободы слуг.

Писавшие о придворной системе подчеркивали двойственный характер положения придворного. Почитание придворными властителя «состоит в том, что они здесь, вокруг него, при нем, но в то же самое время не слишком близко к нему, ослепленные им и страшащиеся его, ожидающие от него чего угодно. В этой своеобразной атмосфере, пронизанной блеском, страхом и благодатью, они проводят всю свою жизнь. Ничего другого для них не существует. Они, так сказать, поселились на самом Солнце, тем самым показывая другим людям, что на Солнце тоже можно жить»[42 - Каннетти Э. Указ. соч. С. 427–428.]. Другие авторы подчеркивали ощущение несчастья, парализующее жизнь добровольного раба: «Но разве можно это назвать счастливой жизнью? Разве это вообще значит жить? Есть ли на свете что-нибудь более невыносимое, чем такое положение, я уже не говорю для просвещенного человека, но даже просто для человека со здравым смыслом или, наконец, для человека, не утратившего хотя бы человеческий облик. Есть ли более жалкое положение, чем жить так, чтобы у тебя не было ничего своего, так, чтобы все – и твой покой, и твоя свобода, и твое тело, и самая жизнь целиком зависели от другого»[43 - Ла Боэси Э. де. Указ. соч. С. 36–37.].

Мнение Ла Боэси и других пользуется огромным уважением. В глазах человека, обладающего хотя бы каким-то чувством собственного достоинства, никакое услужение не будет столь тягостным, как то, что порождается не силой, а зависимостью от огромной власти другого человека. Но так же верно, что этот тип власти многих привлекает. Наряду с материальными выгодами и помимо них, двор предлагает замечательные возможности проживать жизнь как роль, исполняемую на огромной театральной сцене, где за вами наблюдают властитель и миллионы других людей, жмущиеся возле стен или не допущенные в зал. Как написано в трактате о дворе, «тот, кто представит себе, что лик государя составляет счастье придворного», и что придворный всю свою жизнь наслаждается тем, что «лицезреет этот лик и сам лицезреем, может понять, как Господь может составлять славу и счастье святых». При дворе слова «господство» и «служение» теряют «свою горечь, и подобно некоторым травам в воде, размягчаются и становятся сладкими, пребывая во рту у людей»[44 - Ossola С. Op. cit. Р. 137.].

Благодаря этой свой способности приносить выгоду и очаровывать, двор легко рождается и быстро крепнет. В Италии он возродился и пустил корни в тени республиканских институтов под действием огромной власти Сильвио Берлускони и благодаря молчаливому согласию значительной части политической элиты. Его личность возвышается и находится в центре относительно всех остальных, кто участвует в политической борьбе, и относительно нормальных граждан. Он не зависит от других людей, наделенных большей властью, чем он, тогда как от него прямо или косвенно зависят сотни тысяч человек, которые, чтобы сохранить свои привилегии, должны ради него лезть из кожи вон. Берлускони никому не подчиняется, он сам отдает приказы. Ему приходится мириться с пределами своей власти, порой он даже должен идти на уступки кому-то из слишком предприимчивых придворных, но его верховное и центральное положение не ставится под сомнение.

То же самое относится и к его позиции в самом центре. Как и метафора верховенства,
Страница 9 из 12

метафора центрального положения не имеет никакого оценочного значения. Она служит только для того, чтобы описать придворную систему. С 1994 г. по сей день (март 2010) вся политическая жизнь Италии вращается вокруг Сильвио Берлускони: к нему обращены взгляды, мысли, надежды, страхи. Придворные, жившие при княжеских и королевских дворах, видели властелина своими собственными глазами и непосредственно слышали его слова, но их число не превышало нескольких сотен человек. Сегодня при дворе, рожденном в лоне демократии, придворное население насчитывает миллионы людей, которые благодаря средствам массовой информации видят властителя и каждый день слушают его слова. Положение в центре остается неизменным. Оно никогда полностью не исчезало и сохраняется уже пятнадцать лет, в течение времени, превышающего срок жизни многих дворов прошлого. Это подчеркнул не его противник, а его собственный сторонник: «В эти дни Сильвио Берлускони празднует свой триумф. Как я уже писал, с самого рождения Республики никому из политиков не удавалось добиться того, чего добился он. В качестве председателя совета министров, Кавалер побил рекорды всех долгожителей, включая рекорд такого политического бегуна на длинные дистанции, как Джулио Андреотти, который со своими правительствами провел в Палаццо Киджи более шести лет»[45 - Belpietro М. Panorama. 2009. 27 marzo.].

Любое организованное общество, достигшее определенной степени сложности, имеет в центре своем элиту, которая управляет и придает целостность ряду символических форм, выражающих присутствие и силу данной элиты. Символические формы – это разнообразные видимые знаки (образы, ритуалы, процессии, музыка, пение) благодаря которым суверен привлекает к себе внимание[46 - Geertz С. Centers, Kings and Charisma: Reflections on the Symbolics of Power 11 Culture and Its Creators. Essays in Honor of Edward Shils. Chicago; L.: The University of Chicago Press, 1977. P. 151–177. См. также: Geertz C. Negara. The Theater State in Nineteenth-Century Bah. Princeton: Princeton University Press, 1980. В частности, Еирц пишет: «Придворные церемонии были движущей силой придворной политики; и массовый ритуал был не средством поддержания государства, но скорее государство, даже на последнем дыхании, было средством разыгрывания массового ритуала. Власть служила церемониям, а не церемонии власти» (р. 17).]. Тот, кто занимает центр, правит, судит, одобряет или не одобряет, награждает или наказывает, возносит или опускает как тех, кто приближен к центру, так и тех, кто от него отдален. Но помимо всей этой деятельности и часто даже вместо нее, он затрачивает огромные усилия на то, чтобы являть себя, демонстрировать, играть роль и очаровывать. «Говорю вам, – утверждала королева Англии Елизавета I, – мы, короли, все время стоим на подмостках»[47 - Burke Р. Il Cortegiano // L’uomo del Rinascimento / a cura di E. Garin. Roma; Bari: Laterza, 1988. P. 154.].

В модерных и домодерных дворах искусство показывать себя и играть роль подчинялось четким правилам, как это показывает Кастильоне. Но деятельность центра по самовыражению не закончилась с закатом княжеских дворов. Она сохраняется и процветает даже при демократиях нашего времени. Неважно, были ли члены элиты избраны более или менее демократическим образом, существуют ли между ними глубокие разногласия (зачастую они глубже, чем может показаться стороннему наблюдателю). Они «оправдывают свое существование и организуют свои действия с учетом набора историй, церемоний, вывесок, формальностей и видимостей, которые у них есть, или которые они унаследовали, или же, в случае новых элит, сами создали. Именно эти знаки – короны и коронации, назначение и вступление в должность, клятвы, служебные автомобили, речи и манифестации – характеризуют центр как таковой и придают ему ореол того, что он не только важен, но и связан, таинственными путями, с космическим порядком»[48 - Geertz С. Centers, Kings, and Charisma… P. 152–153.].

Как структура, так и формы выражения социальной жизни меняются, но их внутренняя необходимость остается прежней. Троны и королевская пышность могут выйти из моды, но политическая власть все еще нуждается в культурной рамке, внутри которой она могла бы самоопределяться и осуществлять собственные цели. Полностью демистифицированный мир был бы миром полностью деполитизированным. Область экстраординарного еще не полностью исчезла из политики наших дней, хотя в нее проникло и продолжает проникать много банального и вульгарного. Власть продолжает отравлять ядом, но также и опьянять. Если мы действительно хотим понять харизматическую политическую власть, даже если речь идет о мелкой или преходящей фигуре, мы должны сосредоточить внимание на центре.

В Италии в центре стоит Сильвио Берлускони. Придворная система, которую он построил, по самой своей природе нуждается в постоянной демонстрации и игре. Господин, а вместе с ним и самые приближенные придворные, должны постоянно выставлять себя напоказ, играть роль и вдохновлять даже тех, кто находится дальше всех и хочет попасть ко двору или построить другой двор. Политическая жизнь, как следствие, становится огромным театром, или, как хорошо написал Филиппо Чеккарелли, «театрищем»: «Какой там политический театрик! Едва ли. Он гораздо больше. Это не что-нибудь, а театрище. Отныне это театрище. И назад дороги нет. Говоря кратко и грубо: спектакль раздавил власть и держит ее в заложниках, так что она стала бледной тенью самой себя, и даже не сообщил ей об этом ее новом злосчастном положении. Да у сегодняшней правящей элиты и нет желания считать, что она находится во власти чего-то, чего бы она сама не жаждала и полностью не осуществляла, день за днем, на общественной сцене»[49 - Ceccarelli F. Il teatrone della politica. Milano: Longanesi, 2003. P. 9. О спектакулярном аспекте политики см. также: Дебор Г. Общество спектакля. М.: Логос, 2000.].

На сцене царит Сильвио Берлускони: он выступает больше всех остальных и играет главную роль среди звезд второго эшелона, второстепенных персонажей и массовки. Другие придворные, сколько бы они ни мелькали и ни говорили, сколько бы ни суетились и ни жаловались, блещут только в той мере, в какой он позволяется им показать себя и выступить под лучами софитов. Он не жалеет сил, чтобы предстать в самом выигрышном свете, в основном на фоне нарисованных небес и облачков. Если того требует случай, он строит для себя самые настоящие декорации с павильонами, для которых характерна подчеркнутая искусственность: «Легчайшие и временные конструкции, хорошо устроенные и удобные, но призванные прежде всего создавать у гостей и телезрителей чувство чудесного оцепенения. То есть места спектакля»[50 - Ceccarelli F. Op. cit. Р. 116.].

Как властители всех времен, он перемещается, трансформирует существующие города или строит новые, пусть сделанные из картона и недолговечные. К саммиту «Большой восьмерки» в Генуе в июле 2001 г. он попытался издать распоряжение, запрещающее гражданам сушить белье на виду у всех. Велел убрать рекламные щиты и антенны, чтобы все казалось более аккуратным и аскетичным. Даже заставил спрятать фасад целого здания, показавшегося ему чересчур современным, за гигантской конструкцией, достойной лучших театров, с фальшивыми цветами, дверями, окнами, балконами, крышей. По завершении работ он изрек фразу, раскрывающую его эстетические пристрастия: «Я всегда говорю, что вымысел лучше реальности». Этот фальшивый город был
Страница 10 из 12

его городом, созданным по его образу и подобию, ярким знаком его собственного величия. По преображенным улицам и площадям он мог прогуливаться с сильными мира сего внутри заколдованной вселенной, очерченной красной линией. Снаружи был настоящий город, где его власть показала свое лицо, развязав насилие и устроив жестокие расправы.

В другой раз в Пратика-ди-Маре по случаю подписания договора между НАТО и Россией господин не ограничился трансформацией реальности, а построил новую, целиком искусственную и задуманную так, чтобы добиться максимального оптического эффекта. «Мы стремимся воссоздать римскую атмосферу», – заявил он. Не жалея денег, он опустошил целые питомники, чтобы украсить аэропорт карликовыми пальмами и пучками травы. Расставил в залах статуи философов и юристов и пластиковые копии скульптур, державшие в руках букеты цветов. В зале подписания договора он захотел видеть небесно-голубой и золотой цвет травертина. Все поддельное, но кто раньше делал нечто подобное?[51 - Ceccarelli F. Op. cit. Р. 117–118.]

Даже Парламент является прежде всего театром, где он демонстрирует свое центральное место и свое превосходство. Поэтому он не любит, когда его снимают стационарной телекамерой, которая может, на его взгляд, транслировать только скованные и скучные изображения. Еще меньше он любит свое место председателя Совета министров, расположенное значительно ниже места председателя Палаты депутатов, который возвышается над ним на целых полтора метра, к тому же сидит в величественном кресле и имеет в своем распоряжении колокольчик. Во время дебатов – конфликт интересов, – которые близко его касались, он безуспешно пытался поменять декорации и ракурсы так, чтобы они должным образом подчеркивали его центральное место и превосходство. В республике спектакля, по тонкому замечанию Чеккарелли, первенство отныне полагается не Палате депутатов и Сенату, а ему, Берлускони[52 - Ceccarelli F. Op. cit. Р. 117–118.].

Его назвали «хозяином и господином образов». Показывать себя и играть – это и средство, и цель его власти. И в том, и в другом искусстве ему нет равных: «Ни один другой политик, на самом деле, не может сравниться по разнообразию представлений, на которые способен Кавалер, готовящийся к роли и в то же время импровизирующий, как все великие актеры. И он на самом деле великий актер. Одинаково натурально он может плакать при виде детей из Уганды, излечившихся по милости младенца Иисуса, и “изображать” певичку, когда оркестр карабинеров исполняет первые такты марша. Его реакции на сцене интуитивны, но он полностью себя контролирует; прикидывается и играет всерьез получше иных профессионалов. Но в отличие от комедиантов, у Берлускони много денег и, возможно, слишком много власти. Он подхватывает символы налету и играет с ними с энергией хищника, достигшего вершины институтов, которые священны до тех пор, пока есть он. Он умеет влюблять в себя, но всегда требует внимания, претендует на овации и ничего и никого не стыдится… Он лично занимается светом, цветами и облачками декоративного фона. Всегда высчитывает оптимальное расстояние между собой и публикой и высоту, с которой должен говорить. Не желает, чтобы кто-нибудь оказался сзади и выше него». Репрезентация должна всегда давать понять тому, кто смотрит, что центр – это он и что его власть значительно превосходит власть всех остальных, включая государственные институты[53 - Ibid. Р. 35–36.].

Суверен, как нас учили средневековые и современные философы и юристы, имеет два тела, тело физическое и тело мистическое. Первое – видимое и смертное; второе – невидимое и бессмертное. Именно потому, что его видят, физическое тело должно выражать истинные качества суверена: совершенство, великолепие и силу. Поэтому монархи всегда уделяли огромное внимание своему внешнему виду, украшали свое тело символами и облачали в тщательно подобранные одежды. Властелин итальянского двора им подражает. Он постоянно ухаживает за своим лицом, чтобы на нем не было никаких недостатков и чтобы оно создавало впечатление, что он способен побороть время. Подобно времени, господин может также побороть смерть. Он объявляет о поразившем его тяжелом недуге, только когда может сказать, что справился с ним. Его самые близкие сотрудники тоже должны иметь нетронутые временем тела и демонстрировать способность силой воли побеждать признаки распада. Все мы помним фотографию Берлускони, снятую на Бермудах, где он в майке и белых шортах ведет за собой когорту преданных соратников на зарядку и пробежку. Это изображение ритуала, выражающее иерархический порядок и волю к физической аскезе, в котором тело – средство репрезентации.

Когда суверен движется, он должен вызывать удивление и восхищение. В прошлые века он достигал этой цели при помощи великолепных лошадей, карет, балдахинов и кортежей из знати и солдат, которые шли впереди и сзади. Сегодня превосходство и центральное место господина должны обеспечивать кортеж автомобилей и развертывание подразделений безопасности. Даже в этом властелин итальянского двора сумел превзойти прошлые образцы. Его появлению перед сторонниками всегда предшествуют гимны и музыка. Чтобы как следует заняться предвыборной компанией, он даже приспособил большой круизный лайнер, который окрестили «Адзурра» («Голубая»), с конференц-залом, способным вместить до пяти тысяч человек. В каждом порту, где причаливал этот лайнер, Берлускони являл перед народом зрелище своего величия и величия своего двора. Успех, как рассказывает журналист, был оглушительным: «Полный энтузиазма Неаполь принимает “Адзурру”: целый флот ждет в заливе большой корабль, а в небе самолеты “свободы” приветствуют адмирала: “Вперед, Италия!” Берлускони был воодушевлен столь теплым приемом неаполитанцев: “Это трогательное зрелище. Мы продолжим наш круиз, он же крестовый поход за свободу, – заявляет он, – сохранив в сердце воспоминание об этом незабываемом дне”. Такой же теплый прием наблюдается в Катании, в Реджо-ди-Калабрия и в Бари. Жители юга приветствуют и прославляют Берлускони фольклорными представлениями и выступлениями музыкальных групп в крайне дружественной атмосфере. Прибытия “Адзурры” ждут в портах Пескары, Анконы, Римини и Венеции. Почти сто тысяч человек сменяют друг друга в конференц-зале»[54 - Ceccarelli F. Op. cit. Р. 128.]. Кажется, что читаешь хронику прибытия короля или папы. Демократическая республика многое изменила по сравнению со временами монархий и княжеств, но огромная власть все еще умеет очаровывать и воодушевлять.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/mauricio-viroli/svoboda-slug-2/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Sartori G. Il Sultanato. Roma; Bari: Laterza, 2009. R 127.

2

Констан Б. О свободе у древних в ее сравнении со свободой у современных людей // Полис. 1993. № 2. С. 97–106.

3

Берлин И. Два понимания свободы // Берлин И. Философия свободы. М.:
Страница 11 из 12

Новое литературное обозрение, 2001.

С. 127.

4

Savater F. Le domande della vita. Roma; Bari: Laterza. 2008. P. 123.

5

Гоббс Т. Левиафан // Гоббс Т. Соч.: в 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1991. С. 163.

6

Берлин И. Указ. соч. С. 135–136.

7

Плавт. Привидение // Плавт. Комедии: в 2 т. Т. 2. М.: Искусство, 1987. С. 189–190.

8

Гольдони К. Слуга двух хозяев / пер. с итал. А.К. Дживелегова // Гольдони К. Комедии. Гоцци К. Сказки для театра. Альфьеди В. Трагедии. М.: Изд-во «Худ. литература», 1971. С. 48.

9

Гольдони К. Указ. соч. С. 91.

10

Там же. С. 112.

11

Макьявелли Н. Рассуждения о первой декаде Тита Ливия // Макьявелли Н. Соч. М.: ACT, 2004.

12

Цицерон. О государстве // Цицерон. Диалоги. М.: Наука, 1966.11.23. С. 45.

13

Латинские выражения, которые описывают состояние свободного человека и раба соответственно – персона sui iuris и персона alieni iuris; см.: Wirszubski Ch. Libertas as a Political Idea at Rome During the Late Republic and the Early Principate. Cambridge: Cambridge University Press, 1950. P. 1–15; Скиннер К. Свобода до либерализма. СПб.: Изд-во ЕУСПб, 2006; Pettit Ph. Republicanism: A Theory of Freedom and Government. Oxford: Oxford University Press, 1998.

14

Макьявелли H. Указ. соч. С. 143.

15

Там же. С. 269.

16

Локк Дж. Два трактата о правлении // Локк Дж. Соч.: в 3 т. Т. 3. М.: Мысль, 1988. С. 293–294.

17

Rousseau J.-J. Lettres ecrites de la montagne // Rousseau J.-J. Oevres completes, a cura di B. Gagnebin e M. Raymond. R: Gallimard, 1964. Voi. 3. P. 482. [trad. it. // Scritti politici, a cura di Paolo Alatri. Torino: UTET, 1979. P. 1017].

18

Гоббс Т. Указ. соч. С. 165.

19

Ricordi storici di Filippo di Cino Rinunccini dal 1282 al 1460 colla continuazione di Alamanno e Neri, suoi figli, fino al 1506 / a cura di Giuseppe Aiazzi. Firenze: Stamperia Piatti, 1840. P. 103.

20

Rinunccini F. Ricordi storici. C–CV. См. также работу: Cosimo de Medici: pater patriae or padrino // Molho A. Firenze nel Quattrocento, I. Politica e fiscalit?. Roma: Edizioni di Storia e Litteratura, 2006. P. 43–70.

21

Макьявелли Н. Указ. соч. С. 202.

22

Гоббс Т. Указ соч. С. 167.

23

На самом деле стоит перечитать то, что писал Гарольд Ласки касательно магнатов, становящихся политическими деятелями: «Знаменательно, что за всю историю парламентской демократии ни в одной стране не было великого государственного деятеля, который был бы бизнесменом. Люди, подобные Бонару Лоу в Англии, Люшеру во Франции, часто занимали высокопоставленные должности, возможно, даже самые высокие, но неизвестно случаев, когда бы они при этом сумели оказать на своих современников влияние, подобное влиянию людей уровня Вашингтона, Линкольна, Гладстона, Бисмарка или Кавура. Причина, по моему разумению, попросту в том, что общественное мнение никогда не могло смириться с претензией капиталиста на то, чтобы быть хранителем общественного интереса. Оно попросту всегда считало его тем, кем он и является, – специалистом по зарабатыванию денег, – и никогда по-настоящему не верило в то, что его чувство ответственности может выходить за ограниченные рамки своего класса. Он никогда не считал закон комплексом принципов, стоящих над его грубым интересом, и всегда пытался, праведными или неправедными путями, толковать его в своих собственных интересах. Конечно, на своем пути он продемонстрировал полную преданность своим целям и их осознание, и нет причин сомневаться в его искренности, когда он верит, что его частное благополучие совпадает с общественным благом. Когда, как в Америке, он покупал судей, губернаторов штата и даже, возможно, самих президентов, он делал это, исходя из убеждения, что их превращение в послушные инструменты для достижения его целей послужит улучшению участи американского народа. Он защищал себя единственным образом, какой считал подходящим, потому что действительно верил в свое божественное право править». Laski Н. Democracy in Crisis. L.: Allen & Unwin, 1933. P. 56–57.

24

«В Италии, – писал Норберто Боббио в 2001 г., – собственно идеологическая власть сильно уменьшилась из-за заметного кризиса идеологий. Но присутствие кандидата, располагающего огромными финансовыми ресурсами, рискует исказить природу демократических выборов. Речь все еще идет о демократических выборах, но перевес с точки зрения средств у “Вперед, Италия!” таков, что затрудняет рассмотрение этих выборов в качестве демократических, т. е. как основанных на свободном консенсусе». Bobbio N., Viroli М. Dialogo intorno alla repubblica. Roma; Bari: Laterza, 2001. P. 96.

25

Элиас Н. Придворное общество. М.: Языки славянской культуры, 2002. С. 114.

26

Castiglione В. Il libro del Cortegiano. Milano: Rizzoli, 1994. I. R xviii.

27

Цит. no: Ossola C. Dal “Cortegiano” all’ “uomo del mondo”. Torino: Einaudi, 1995. P. 102, 107.

28

Цит. по: Nigro S.S. Il segretario, in L’uomo barocco / a cura di R. Villari. Roma; Bari: Laterza, 2005. R 96.

29

Tasso T. II Malpiglio overo de la corte // Dialoghi / a cura di G. Baffetti. Milano: Rizzoli, 1998. Voi. IL P. 607.

30

Ossola C. Op. cit. P. 132, 142.

31

Каннетти Э. Масса и власть. М.: Ad Marginer?, 1997. С. 427–428.

32

Castiglione В. Op. cit. Р. xxiii.

33

«Двор суверена, государя, синьора, в чьей юрисдикции находилась обширная территория, – пишет Вальтер Барберис, – уже много веков представлял собой точку приложения многих индивидуальных и групповых стратегий. Он был сценой, на которой выступали власть имущие; а значит, средоточием всевозможных демонстративных действий, где язык, роскошь и культуру преподносили со вкусом или высокомерно выставляли напоказ, он был местом политического обмена в самой высокой степени. Это была сфера произвола, т. е. власти решать самые серьезные вопросы либо игнорировать их, сочетая институциональные ходы с формами частных вольностей. Реальность и воображение желали, чтобы при дворе были видны тяжесть бремени правления и легкость развлечений. Благородство положения и низость чувств, казалось, почти с неизбежностью должны были соседствовать друг с другом, пусть и в крайних точках многообразия человеческих типов, связанных сожительством в этом исключительном месте. Ад и рай в их воображаемом земном воплощении и в последующих литературных трансфигурациях сосуществовали при дворе бок о бок». Castiglione В. II ИБго del Cortegiano / a cura di W. Barneris. Torino: Einaudi, 1998. P. xviii-xix.

34

В речи аристократа Луиджи Аламанни (1516) есть пассаж, обращенный как к папе Льву X (в миру Джованни Медичи), в котором содержатся советы касательно самых эффективных способов «заставить флорентийское государство замереть в обожании Медичи», заслуживающие того, чтобы прочесть их полностью. Флорентийцы «приучены к определенного рода невежеству, нежели чем к свободе, из-за которого во Флоренции не снизойдут до того, чтобы проявить к кому-либо глубокое почтение, даже заслуженное, за исключением их магистратов, да и в отношении к ним это делают с трудом и неохотно. Именно поэтому им столь чужды придворные обычаи, как мне думается, более чем кому-либо еще; тем не менее когда они [флорейнтийцы] оказываются вне стен города, они так себя не ведут. Полагаю, отсюда следует, что в принципе им должно казаться крайне неуместным снимать этот свой капюшон; и эта их нерадивость превратилась в привычку, а из привычки во вторую натуру; и поэтому я считаю, что когда они оказываются вне свой земли и привычной одежды, они умеют разговаривать с властителями. Стариков этой фантазии никак не лишить, но они мудры, а мудрецов не стоит бояться, потому что они не допускают ничего нового. Молодежь бы могла легко отвыкнуть от этих обычаев и привыкнуть к придворным нравам, если бы князь того пожелал. Князю же, чтобы этого добиться, следовало бы тщательно отобрать всех тех молодых людей, которых в нашем городе уважают – за их собственные качества или за их отца или дом – и начать посылать их то с одним поручением, то с
Страница 12 из 12

другим, и говорить им, что было бы хорошо, если бы они пребывали с ним, и всем давать эти поручения, если ему это подходит. Никто не стал бы ему отказывать, и таким образом, когда они окажутся у него в услужении, он бы смог быстро заставить их снять эти гражданские одежды, превратить в таких же придворных, как и все остальные его люди». Albertini R. von. Firenze della repubblica al princopato. Storia e coscienza politica. Torino: Einaudi, 1970. P. 383.

35

Макьявелли H. Рассуждения о первой декаде Тита Ливия // Макьявелли Н. Соч. М.: ACT, 2004. С. 431–432. Еще лучше сказано в «Истории Флоренции»: «Верно, разумеется, что имеются разногласия, вредящие республике, а имеются и благоприятствующие ее существованию. Вредоносны для нее те, что приводят к возникновению враждующих между собой партий и групп; благоприятный – те, которые без этого обходятся. Поэтому, если основатель республики не может воспрепятствовать появлению в ней раздоров, он обязан, во всяком случае, не допустить образования партий. В связи с этим надо отметить, что в любом государстве гражданам представляется два способа заслужить народное расположение: первый способ – общественное служение, второй – личные отношения и связи. Истинные общественные заслуги состоят в одержании военной победы, взятии города, в ревностном и рассудительном выполнении важного поручения, в мудрых и удачных советах по государственным делам. Выгоды, которых добиваются отдельные лица для себя и которые воспринимаются как их заслуги, достигаются ими путем поддержки того или иного гражданина, защиты его перед должностными лицами, помощи ему деньгами, предоставления ему незаслуженных почестей или же путем завоевания расположения черни щедрыми даяниями, устройством всевозможных игр. Именно такое поведение и приводит к возникновению партий и сект. И насколько вредит обществу полученное таким образом мнимое уважение, настолько же полезно истинное, достигнутое помимо всяких партий, ибо оно зиждется на общем благе, а не на частных выгодах. И хотя невозможно помешать разногласиям между гражданами из разных партий, эти разногласия, если они не поддержаны их сторонниками, преследующими свои личные цели, не вредят государству, более того – они ему полезны, ибо для того чтобы одолеть соперника, надо деяниями своими возвеличить республику, а, кроме того, соперники из разных партий еще и следят друг за другом, чтобы ни один не мог нарушить гражданских установлений» (Макьявелли Н. История Флоренции. Л.: Наука, 1973. С. 260–261).

36

Ла Боэси Э. де. Рассуждение о добровольном рабстве. М.: Литературные памятники, 1952. С. 33–35.

37

Там же. С. 36.

38

Там же. С. 36–37.

39

Costo Т., Bonvenga М. Il segretario di lettere, a cura di Salvatore Nigro. Palermo: Sellerio, 1991. P. 99–102.

40

Гольдони К. Слуга двух хозяев / пер. с итал. А.К. Дживелегова // Гольдони К. Комедии. Гоцци К. Сказки для театра. Альфьеди В. Трагедии. М.: Изд-во «Худ. литература», 1971. С. 48.

41

Goldoni С. La famiglia dell’antiquario // Commedia / a cura di G. Bonini. Milano: Garzanti, 1981. Voi. 2. P. 16.

42

Каннетти Э. Указ. соч. С. 427–428.

43

Ла Боэси Э. де. Указ. соч. С. 36–37.

44

Ossola С. Op. cit. Р. 137.

45

Belpietro М. Panorama. 2009. 27 marzo.

46

Geertz С. Centers, Kings and Charisma: Reflections on the Symbolics of Power 11 Culture and Its Creators. Essays in Honor of Edward Shils. Chicago; L.: The University of Chicago Press, 1977. P. 151–177. См. также: Geertz C. Negara. The Theater State in Nineteenth-Century Bah. Princeton: Princeton University Press, 1980. В частности, Еирц пишет: «Придворные церемонии были движущей силой придворной политики; и массовый ритуал был не средством поддержания государства, но скорее государство, даже на последнем дыхании, было средством разыгрывания массового ритуала. Власть служила церемониям, а не церемонии власти» (р. 17).

47

Burke Р. Il Cortegiano // L’uomo del Rinascimento / a cura di E. Garin. Roma; Bari: Laterza, 1988. P. 154.

48

Geertz С. Centers, Kings, and Charisma… P. 152–153.

49

Ceccarelli F. Il teatrone della politica. Milano: Longanesi, 2003. P. 9. О спектакулярном аспекте политики см. также: Дебор Г. Общество спектакля. М.: Логос, 2000.

50

Ceccarelli F. Op. cit. Р. 116.

51

Ceccarelli F. Op. cit. Р. 117–118.

52

Ceccarelli F. Op. cit. Р. 117–118.

53

Ibid. Р. 35–36.

54

Ceccarelli F. Op. cit. Р. 128.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.