Режим чтения
Скачать книгу

Мортальность в литературе и культуре читать онлайн - Коллектив авторов

Мортальность в литературе и культуре

Коллектив авторов

В сборник вошли статьи, посвященные широкому кругу вопросов, связанных с гуманитарной и литературоведческой танатологией. Задача – исследовать художественный и социокультурный опыт осмысления и описания смерти. Мортальность рассматривается на обширном материале с разных научно-теоретических позиций. Анализ танатологической проблематики ведется с учетом организации художественной речи, особенностей повествования, семиотических механизмов репрезентации, национального и гендерного аспектов, жанра, топики и т. д. Издание адресовано филологам, а также всем гуманитариям, интересующимся мортальным дискурсом в культуре.

Мортальность в литературе и культуре

Сборник научных трудов

МОРТАЛЬНОСТЬ: АСПЕКТЫ ИЗУЧЕНИЯ

Эпистемологические проблемы гуманитарной танатологии

    Р. Л. Красильников

    Вологда

Задачи данной статьи таковы: я постараюсь, во?первых, очертить контуры танатологии как специфической области научного знания (прежде всего гуманитарного и литературоведческого), во?вторых, наметить ее объектно-предметную сферу, в?третьих, обозначить ключевые, с моей точки зрения, задачи современных танатологических исследований. Надеюсь, что в итоге перед читателем предстанет картина определенной танатологической традиции, которая, возможно, кому?то будет интересна, но, естественно, не претендует на статус единственно верного взгляда на этот вопрос.

Эпистемологическая рефлексия вызвана многочисленными сомнениями различных исследователей по поводу необходимости и даже самого существования танатологии как специфической области знания. Я не раз сталкивался с такой радикальной позицией по отношению к своим разработкам и поэтому чувствую настоятельную необходимость в апологии танатологических изысканий.

Ключевым пунктом этих споров является проблема определения объекта танатологии. Напомню, что К. Исупов в статье «Русская философская танатология» (1994) характеризует данную проблему следующим образом: «…танатология – это наука без объекта и без специального языка описания; ее терминологический антураж лишен направленной спецификации: слово о смерти есть слово о жизни, выводы строятся вне первоначального логоса проблемы, – в плане виталистского умозаключения, в контексте неизбываемой жизненности. Смерть не имеет собственного бытийного содержания. Она живет в истории мысли как квазиобъектный фантом, существенный в бытии, но бытийной сущностью не обладающий. Танатология молчаливо разделила участь математики или утопии, чьи “объекты” – суть реальность их описания, а не описываемая реальность»[1 - Исупов К. Г. Русская философская танатология // Вопр. философии. 1994. № 3. С. 106.].

Чтобы сформулировать свою точку зрения на эту проблему, необходимо окинуть хотя бы беглым взглядом историю танатологии как области науки, в том числе возникновение ее гуманитарной и литературоведческой отраслей.

На мой взгляд, в эволюции танатологического научного знания можно выделить три основных этапа: 1) период ее возникновения и утверждения в качестве естественной науки (вторая половина XIX – первая половина ХХ в.); 2) период ее трансформации в междисциплинарную науку и усиления в ней гуманитарного начала (вторая половина ХХ в.); 3) ее распространение в России и разработка специальных литературоведческих исследований в данной области (рубеж XX–XXI вв.).

I этап. Оксфордский словарь отмечает использование понятия танатологии или его производных словоформ в медицинских и естественно-научных книгах за 1842, 1861, 1881, 1901 гг.[2 - The Oxford English Dictionary. Oxford, 1978. Т. XI. P. 246.] В России это слово фиксируется в «Большой энциклопедии» 1896 г.[3 - Большая энциклопедия: в 20 т. СПб., 1896. Т. XVIII. С. 275.]

Одним из основателей научной танатологии по праву считается российский ученый И. Мечников. В работе «Этюды оптимизма» (1907) он приводит слова Л. Толстого, восстававшего «против ученых, которые изучают разные бесполезные, по его мнению, вопросы (как, например, мир насекомых, строение тканей и клеток) и не в состоянии выяснить ни судеб человеческих, ни того, что такое смерть!». В ответ Мечников дает «общий очерк современного положения вопроса о естественной смерти», пытаясь «облегчить» ее дальнейшее изучение[4 - Мечников И. И. Этюды оптимизма. М., 1987. C. 90.].

Идеи И. Мечникова были развиты Г. Шором в книге «О смерти человека (введение в танатологию)» (1925). Разрабатывая терминологический аппарат новой дисциплины («танатолог», «танатологическое мышление», «танатологические задачи»), Шор, по сути, становится основателем танатологического подхода. «…Эти термины придают определенный смысл излагаемому, подчеркивая, что данный вопрос имеет то или другое отношение к танатологии в целом и к тому углу зрения, который ею должен проводиться»[5 - Шор Г. В. О смерти человека (введение в танатологию). СПб., 2002. С. 19.].

В этот же период наблюдается возникновение научного интереса к проблеме смерти в психоанализе. В начале 1910?х гг. в работах В. Штекеля и С. Шпильрейн появляются термины «инстинкт смерти» и «Танатос»[6 - Решетников М. Влечение к смерти // Фрейд З. Мы и смерть; По ту сторону принципа наслаждения; Рязанцев С. Танатология – наука о смерти. СПб., 1994. С. 9–10.]. Решающее значение в обосновании и распространении этих понятий сыграли работы З. Фрейда, в первую очередь «По ту сторону принципа наслаждения» (1920) и «Продолжение лекций по введению в психоанализ» (1933). Напомню, что в психоанализе инстинкт смерти (Танатос) наряду с инстинктом жизни (Эросом) – это одно из базовых бессознательных влечений человека, побуждающее его к агрессии или самоубийству[7 - Фрейд З. По ту сторону принципа наслаждения // Там же. С. 59–60.].

В конце XIX – первой половине ХХ в. появляются и специальные научные танатологические исследования культурологического характера: «Смерть и бессмертие в представлениях древних греков» (1899) Ю. Кулаковского[8 - Кулаковский Ю. А. Смерть и бессмертие в представлениях древних греков. Киев, 1899.], «Жизнь мертвых в религиях человечества» (1920) К. Клемена[9 - Клемен К. Жизнь мертвых в религиях человечества. М., 2002.], «Об образе и смысле смерти» (1838) Ф. Хуземана[10 - Хуземан Ф. Об образе и смысле смерти: история, физиология и психология проблемы смерти. М., 1997.] и др. Возникают и первые литературоведческие танатологические работы, например «Проблема жизни и смерти в творчестве Толстого» П. Бицилли (1928)[11 - Бицилли П. М. Проблема жизни и смерти в творчестве Толстого (1928) // Л. Н. Толстой: pro et contra. СПб., 2000. С. 473–499.] и «Размышления о смерти в немецкой поэзии от средневековья до романтизма» В. Рема (1928)[12 - Rehm W. Der Todesgedanke in der deutschen Dichtung vom Mittelalter bis zur Romantik. Darmstadt, 1967.]. Танатологические мотивы в литературе активно изучаются психоаналитиками: З. Фрейдом («Мотив выбора ларца», 1913), И. Нейфельдом («Достоевский», 1923), Н. Осиповым («Страшное у Гоголя и Достоевского», 1927)[13 - Фрейд З. Мотив выбора ларца // Классический психоанализ и художественная литература. СПб., 2002. С. 35–46; Нейфельд И. Достоевский // Там же. С. 162–216; Осипов Н. Страшное у Гоголя и Достоевского // Там же. С. 237–257.] и др.

II этап. Определяющими для развития танатологии во второй половине ХХ в. стали последствия Второй мировой войны. Многие танатологи принимали
Страница 2 из 16

непосредственное участие в реабилитации участников боевых действий. В результате возникло целое научное сообщество, объединившее людей самых разных профессий: врачей, психиатров, психологов, философов и др. В 1959 г. прошел определяющий для становления танатологии симпозиум «Понятие смерти и его связь с поведением человека», и тогда же был издан первый междисциплинарный труд – «Значение смерти» (под редакцией Г. Фейфеля)[14 - The Meaning of Death / ed. H. Feifel. New York; Toronto; London, 1959.]. С тех пор в зарубежной науке, прежде всего в США, существует устойчивый междисциплинарный интерес к теме смерти. Его результатом стало появление множества работ по танатологической психологии, в первую очередь книг Э. Кюблер-Росс («О смерти и умирании», 1969)[15 - Кюблер-Росс Э. О смерти и умирании. М.; Киев, 2001.] и Р. Кастенбаума и Р. Айзенберга («Психология смерти», 1972)[16 - Kastenbaum R., Aisenberg R. The Psychology of Death. New York, 1972.]. Развитию науки о смерти способствовало создание в 1968 г. Фонда танатологии, в 1976 г. – Ассоциации образования и консультирования по вопросам смерти, или Танатологической ассоциации (www.adec.org). В рамках этих организаций в США проводятся ежегодные конференции междисциплинарного характера.

В европейской танатологии изначально активно разрабатывался гуманитарный аспект, представленный книгами В. Янкелевича («Смерть», 1966)[17 - Янкелевич В. Смерть. М., 1999.], Ж. Бодрийяра («Символический обмен и смерть», 1976)[18 - Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. М., 2000.], Ф. Арьеса («Человек перед лицом смерти», 1977)[19 - Арьес Ф. Человек перед лицом смерти. М., 1992.], Т. Махо («Метафоры смерти: к логике пограничного опыта», 1987)[20 - Macho T. H. Todesmetaphern: zur Logik der Grenzerfahrung. Frankfurt/M., 1987.], К. Харта Ниббрига («Эстетика смерти», 1989)[21 - Харт Ниббриг К. Л. Эстетика смерти. СПб., 2005.] и др.

Первооткрывателем данной темы для советского читателя стал академик И. Фролов, писавший в работе «Перспективы человека» (1979) о необходимости междисциплинарного, диалектического подхода к феномену смерти: «Чрезвычайно плодотворно, мне кажется, вообще подойти к проблеме смерти не просто “с точки зрения естествознания”, дополненной эмоциональными переживаниями, или с чисто нравственно-философских позиций, пытаясь “снять” эти переживания, а в единстве того и другого, причем с учетом не только личностных переживаний и размышлений по поводу твоей смерти как явления, относящегося именно к тебе самому, но и того, как оно отражается в другом, для которого твоя смерть является чистой рефлексией сознания и эмоций»[22 - Фролов И. Т. Перспективы человека: опыт комплексной постановки проблемы, дискуссии, обобщения. М., 2008. С. 280.].

Во второй половине ХХ в. значительно расширилась танатологическая литературоведческая библиография. Из многочисленных исследований этого периода отметим концептуальные статьи М. Бланшо («Художественное пространство и пространство смерти», 1955)[23 - Бланшо М. Пространство литературы. М., 2002. С. 81–162.], Ф. Хофмана («Смертность и современная литература», 1958)[24 - Hoffman F. J. Mortality and Modern Literature // The Meaning of Death. P. 133–156.], М. Бахтина (заметки 1961 г.)[25 - Бахтин М. М. Собрание сочинений: в 7 т. М., 1997. Т. 5. С. 329–360.], Х. Дэммриха и И. Дэммрих (словарная статья в книге «Темы и мотивы в западной литературе», 1987)[26 - Daemmrich H. S., Daemmrich I. G. Themes & Motifs in Western Literature: A Handbook. T?bingen, 1987. P. 78–82.] и др. В 1970?е гг. В. Казак начинает работу над своим фундаментальным трудом о теме смерти в русской литературе («Гоголь и смерть», 1979)[27 - Kasack W. Gogol’ und der Tod // Russ. Lit. 1979. № 7. S. 625–664.].

III этап. Рубеж XX–XXI вв. – период повышенного внимания к танатологии в России, очевидно обусловленный долгим табуированием этой проблематики. Организуется Ассоциация танатологов Санкт-Петербурга (сейчас – Санкт-Петербургское общество танатологических исследований), которая занимается изданием альманаха «Фигуры Танатоса» (1991, 1992, 1993, 1995, 1998, 2006)[28 - Фигуры Танатоса: Символы смерти в культуре. СПб., 1991. [Вып. 1]; Фигуры Танатоса: Философские размышления на тему смерти. СПб., 1992. [Вып. 2]; Фигуры Танатоса. СПб., 1993. Вып. 3 (специальный): Первая междунар. конф. «Тема смерти в духовном опыте человечества»; Фигуры Танатоса: философ. альм. СПб., 1995. Вып. 5 (специальный): Вторая междунар. конф. «Тема смерти в духовном опыте человечества»; Фигуры Танатоса: Искусство умирания. СПб., 1998. [Вып. 4]; Фигуры Танатоса: философ. альм. СПб., 2001. Вып. 6: Кладбище; Memento vivere, или Помни о смерти: сб. ст. М., 2006.]. Переводятся труды зарубежных авторов, публикуются оригинальные работы.

Первые отечественные статьи и книги по танатологии П. Гуревича, А. Лаврина, С. Рязанцева[29 - Гуревич П. С. Жница с косой: Жизнь после смерти // О смерти и бессмертии. М., 1991. С. 3–37; Лаврин А. Хроники Харона. Энциклопедия смерти. М., 1993; Рязанцев С. Танатология – наука о смерти // Фрейд З. Мы и смерть; По ту сторону принципа наслаждения; Рязанцев С. Танатология – наука о смерти. С. 85–379.] и др. отличались научно-популярным характером. Большой вклад в осмысление танатологии как области научного знания внесли К. Исупов («Русская философская танатология», 1994)[30 - Исупов К. Г. Русская философская танатология // Вопр. философии. С. 106–114.], А. Демичев («Философские и культурологические основания современной танатологии», 1997)[31 - Демичев А. В. Философские и культурологические основания современной танатологии: дис. … д-ра филос. наук. СПб., 1997; Он же. Дискурсы смерти. Введение в философскую танатологию. СПб., 1997.], Д. Матяш («Танатология: социокультурный контекст», 1997)[32 - Матяш Д. В. Танатология: социокультурный контекст: дис. … канд. филос. наук. Ростов н/Д, 1997.], М. Шенкао («Смерть как социокультурный феномен», 2003)[33 - Шенкао М. А. Смерть как социокультурный феномен. Киев; М., 2003.], Т. Мордовцева («Трансформация феномена культа в контексте отечественной танатологии», 2004)[34 - Мордовцева Т. В. Трансформация феномена культа в контексте отечественной танатологии: дис. … д-ра культурологии. М., 2004.] и др. Специальные словарные статьи о танатологии появились в справочной литературе, например в «Философском энциклопедическом словаре» (1997), энциклопедии «Культурология. ХХ век» (1998), «Проективном философском словаре» (2003)[35 - Философский энциклопедический словарь / под ред. Е. Ф. Губского и др. М., 1997. С. 447; Культурология. ХХ век: энцикл.: в 2 т. СПб., 1998. Т. 1. С. 245; Проективный философский словарь: Новые термины и понятия. СПб., 2003. С. 392.] и др. В. Варава, выделяя различные направления в современной российской танатологии, называет ее состояние «танатологическим ренессансом»[36 - Варава В. В. Современная российская танатология (опыт типологического описания) // Парадигма: Философско-культурологический альманах. СПб., 2008. Вып. 10. С. 61.].

На рубеже XX–XXI вв. начинаются также спецификация литературоведческой танатологии, разработка ее терминологического и методологического аппарата. Из работ такого плана в первую очередь необходимо отметить исследования Ю. Лотмана («Смерть как проблема сюжета», 1992)[37 - Лотман Ю. М. Смерть как проблема сюжета // Ю. М. Лотман и тартуско-московская семиотическая школа. М., 1994. С. 417–430.], О. Постнова («Пушкин и смерть: Опыт семантического анализа», 2000)[38 - Постнов О. Г. Пушкин и смерть: Опыт семантического анализа. Новосибирск, 2000.], А. Бабаянца («Несколько замечаний о категории смерти в литературе», 2002)[39 - Бабаянц А. Несколько замечаний о категории смерти в литературе // Начало: сб. ст. М., 2002. Вып. 5. С.
Страница 3 из 16

52–64.], Ю. Семикиной («Художественная танатология в творчестве Л. Н. Толстого 1850–1880?х гг.: образы и мотивы», 2002)[40 - Семикина Ю. Г. Художественная танатология в творчестве Л. Н. Толстого 1850–1880?х гг.: Образы и мотивы: дис. … канд. филол. наук. Волгоград, 2002.], В. Кисселя («Культ мертвого поэта и русский модерн», 2004)[41 - Kissel W. S. Der Kult des toten Dichters und die russische Moderne: Pu?kin, Blok, Majakovskij. K?ln, 2004.], В. Казака («Смерть в русской литературе», 2005)[42 - Kasack W. Der Tod in der russischen Literatur. M?nchen, 2005.] и др. В 2006 г. в Мюнхене состоялась конференция «Танатология, танатопоэтика, смерть поэтов, поэты смерти», а в 2007 г. был опубликован сборник ее материалов, который открывался парадигмальной статьей А. Ханзена-Лёве «Основные положения танатопоэтики»[43 - Hansen-L?ve A. A. Grundz?ge einer Thanatopoetik. Russische Beispiele von Pu?kin bis Cechov // Thanatologien, Thanatopoetik, der Tod des Dichters, Dichter des Todes (Tagung M?nchen 2006). M?nchen; Wien; Bamberg, 2007. S. 7–78.].

На мой взгляд, такая богатая и разнообразная история является убедительным доказательством существования танатологии как специфической области научного знания. Исходя из целей и стандартов деятельности, декларированных на Национальном конгрессе по танатологии в Нью-Йорке в 1990 г. (необходимость международного сотрудничества; формирование комплексной танатологической базы данных; необходимость объединенных, мультидисциплинарных исследовательских действий; улучшение кооперации между теоретиками и практиками; передача обществу информации о последних открытиях и достижениях в сфере клинической, исследовательской, образовательной танатологии; необходимость танатологического образования на протяжении всей жизни человека)[44 - The Thanatology Community and the Needs of the Movement / ed. E. J. Clark, A. H. Kutscher. New York, 1992. P. 2.], позволю себе сформулировать основные задачи гуманитарной танатологии:

1) изучение сущности смерти и ее видов, способов их репрезентации и представлений о них в различных культурах, исторических эпохах, философских и художественных системах;

2) классификация форм и смыслов (моделей) умирания, способов защиты от страха смерти, которые могут использоваться в образовательных целях и для помощи умирающим;

3) исследование опыта умирания и наблюдения за умиранием, а также физиологических и ментальных (религиозных, философских, социальных) механизмов и причин умирания;

4) определение влияния танатологических представлений на тип культуры, иначе – последствий принятия обществом или индивидом той или иной танатологической концепции;

5) анализ понятий и форм, связанных с Танатосом в истории человеческой культуры (жизнь, зло, грех, война, кладбище, женщина, хаос, эсхатология, потусторонний мир и др.), их взаимодействия с Танатосом;

6) рассмотрение танатологических метафор («смерть души», «смерть автора», «смерть искусства») и их влияния на культуру;

7) общественное обсуждение и решение вопросов эвтаназии, сопровождения тяжелобольных, распространения танатологической информации в обществе;

а также задачи литературоведческой танатологии:

1) определение объектно-предметной сферы литературоведческой танатологии;

2) изучение танатологической проблематики и танатологических элементов на всех уровнях литературного произведения;

3) выявление и классификация танатологических концепций, функционирующих в мировой литературе;

4) исследование генезиса литературных элементов и форм, связанных с танатологической проблематикой;

5) описание истории и методов танатологических изысканий;

6) анализ возможностей использования в литературоведении опыта осмысления смерти из других областей человеческого знания;

7) трансляция литературного опыта осмысления смерти в другие области человеческого знания и человеческой деятельности.

Накопленный опыт в сфере танатологии позволяет наметить и примерную структуру данной области знания. Кроме традиционного выделения теоретической и исторической, фундаментальной и прикладной танатологий, с ней можно связать также суицидологию (Э. Дюркгейм, Н. Бердяев, Э. Шнейдман, А. Граф, И. Паперно, Г. Чхартишвили)[45 - Дюркгейм Э. Самоубийство: Социологический этюд. М., 1994; Шнейдман Э. С. Душа самоубийцы. М., 2001; Бердяев Н. А. О самоубийстве: Психологический этюд. М., 1992; Graf A. … Jahrhunderts. Frankfurt/Main etc., 1996. (Heidelberger Publikat. zur Slavistik; Bd. 5); Паперно И. Самоубийство как культурный институт. М., 1999; Чхартишвили Г. Писатель и самоубийство. М., 2000.], теорию агрессивности, опирающуюся на психоаналитические и культурно-антропологические исследования (Э. Фромм, А. Назаретян)[46 - Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. М., 1994; Назаретян А. П. Антропология насилия и культура самоорганизации: Очерки по эволюционно-исторической психологии. М., 2007.], тафологию (В. Багдасарян, А. Гришков)[47 - Багдасарян В. Э., Гришков А. М. История погребальной культуры: Танатологическая семантика. М., 2003.], иммортологию (И. Вишев, О. Пугачев)[48 - Вишев И. В. Проблема жизни, смерти и бессмертия человека в истории русской философской мысли. М., 2005; Пугачев О. С. Идея бессмертия в русской религиозной философии. Конец XIX – начало XX века. Пенза, 1996.] и т. д.

Наконец, важнейшим вопросом, заявленным в начале статьи, был вопрос об объектно-предметной сфере танатологических исследований.

Не буду останавливаться на спорах в естественных науках об определении смерти. Устраивает ли человека толкование его кончины как «прекращение функций сердца или мозга»? Мое глубокое убеждение заключается в том, что гуманитарные науки в танатологической области имеют приоритет перед естественными. Их задача – выявлять концепции отношения к смерти, заключенные в различных источниках мировой культуры, в том числе в литературных произведениях. Следовательно, гуманитарные науки имеют дело не с самой смертью, а с ее феноменом, представлениями о ней, ее художественным воплощением и т. д. Гуманитарная танатология, таким образом, изучает общекультурный опыт осмысления и описания смерти.

А с чем имеет дело литературоведение? Оно обладает, пожалуй, самым разнообразным терминологическим аппаратом для работы с указанным феноменом: «тема смерти», «мотив смерти», «образ смерти», «художественная танатология» и т. д. Выбор того или иного понятия зависит от исследуемого уровня литературного произведения.

Существуют различные подходы к художественному тексту в русле танатологии: герменевтический, психоаналитический, нарратологический, структуралистский антропологически ориентированный, эстетическо-категориальный и др.[49 - См.: Красильников Р. Л. Образ смерти в литературном произведении: модели и уровни анализа. Вологда, 2007; Он же. Танатологические мотивы в художественном творчестве: эстетический аспект. М.; Вологда, 2010.] Здесь хочу акцентировать возможности комплексного осмысления объектно-предметной сферы литературоведческой танатологии с позиций семиотического подхода. Триада Ч. Морриса «семантика – синтактика – прагматика» позволяет говорить о 1) танатологических значениях (смыслах, концептах, в том числе из области бессознательного) и их репрезентации; 2) месте танатологических мотивов в нарративной организации и структуре литературных произведений; 3) взаимодействии танатологических мотивов с действительностью, их эстетической рецепции, общественной реакции на них, «смертетворчестве» в литературном быту[50 - См.:
Страница 4 из 16

Доманский Ю. В. «Тексты смерти» русского рока. Тверь, 2000.] и пр. Соссюровское понятие парадигматики дает возможность соотнести танатологические мотивы с различными историко-культурными и литературными парадигмами: типами поэтики, направлениями, родами, жанрами и т. д.[51 - См.: Красильников Р. Л. Танатологические мотивы в художественной литературе: дис. … д-ра филол. наук. М., 2011.]

Ключевой вопрос – выполняют ли танатологические элементы (мотивы, персонажи, хронотопы и т. п.) особые функции в литературном произведении? Представлю хотя бы некоторые свои наблюдения.

1) Семантика танатологических элементов разнопланова и во многом зависит от ментальных установок периода создания произведения. Основными историческими эпохами, определяющими трансформацию танатологической семантики, являются эпохи традиционного общества (до XVIII в.) и общества Модерна (с XVIII в.). При смене этих эпох, продолжающейся до сих пор, происходит переход от восприятия смерти как метафизического явления к отношению к ней как биологическому, физиологическому факту, особенно в XIX–XX вв. Другими факторами, влияющими на семантику танатологических элементов, являются религиозное или секуляризованное сознание, этническая ментальность, философские и научные концепции, индивидуально-авторское мировоззрение. Танатологическая семантика репрезентируется с помощью различных выразительных средств. Возможна прямая номинация танатологических элементов и переносная с использованием широкого диапазона метафорических и метонимических эвфемизирующих приемов.

2) Синтактическая специфика танатологических мотивов заключается в их «интенции к завершению», изоморфной реальной жизни. В то же время данные элементы способны выполнять не только сюжетопрерывающие функции в конце произведения, но и нарративообразующие, сюжетообразующие, давая толчок к развитию семантики и повествования в начале или середине текста, формировать тему произведения (темообразующая функция).

Изображение танатологических сюжетных ситуаций зависит от типа наррации: «смерть извне» (повествование с точки зрения умирающего «я»), «смерть изнутри» (безличное повествование), «смерть изнутри, но извне» (повествование с точки зрения «я», наблюдающего за танатологической ситуацией), «смерть извне, но изнутри» (повествование с точки зрения «всеведущего» автора, передающего внутреннюю речь и внутреннее состояние умирающего персонажа).

Танатологические мотивы участвуют в формировании сюжета. Танатологическая рефлексия (пророчество, воспоминание) трансформирует темпоральный порядок в нарративе, оформляет внутритекстовую модальность. Танатологические мотивы предстают как реализуемая или нереализуемая возможность в «сюжете становления» Нового времени.

3) Танатологические элементы обладают прагматическими свойствами. В контексте произведения они воздействуют на читателя эстетически, транслируя определенную идеологию. В результате они способны влиять на поступки отдельных людей (самоубийство А. Радищева, Г. фон Клейста, Ю. Мисимы и т. д.) и даже на социальное поведение в целом (феномен «вертерианства»). Особым феноменом культуры и литературного быта является смерть писателя, провоцирующая возникновение мемориальных текстов и сигнализирующая о смене литературного «лидера», а иногда и целой эпохи.

4) Танатологические элементы вписываются в различные литературные парадигмы. Писатель не только организует танатологические элементы на горизонтальной оси высказывания, но и осуществляет их выбор (с точки зрения семантики и выразительных средств) по вертикали. Этот выбор зависит от рода литературы, типа организации художественной речи, жанра, парадигм художественности (типов поэтик, направлений, стилей, школ), национального и гендерного аспектов. Танатологические элементы являются релевантными для определенного круга жанров (эпитафия, элегия, детектив, житие) и жанровых направлений («готическая», «военная» литература).

Намеченные специфические задачи, структурные компоненты, объектно-предметная сфера, обширная история вопроса литературоведческой танатологии позволяют надеяться на перспективность развития данной области.

Мертвое тело (не только мощи святых) и его описания в русских паломнических хождениях в Святую землю и в Египет XVI–XVIII вв

    О. А. Баженова

    Санкт-Петербург

Мощи святых – один из видов реликвий, которым уделялось внимание в русских паломнических хождениях к Иерусалиму и к святым местам Египта. Вместе с тем некоторые сравнительно поздние (не ранее XVI в.) русские описания паломничеств включают рассказы о мертвых телах или их частях, которые не принадлежали святым. При этом данные останки долгое время сохраняют целостность, неповрежденность после смерти или захоронены непривычным для русских паломников образом; они могут вовсе не поддаваться захоронению в земле либо обнаруживаться на поверхности при особых обстоятельствах и в определенные сроки (например, в период со Страстной пятницы до Вознесениева дня) и др.

Сведения, которыми пользовались русские паломники – авторы хождений, восходят к разным источникам. Кроме того, рассказы о человеческих останках проживают свою жизнь в составе рукописного текста как целого, обнаруживая связи с разными традициями почитания мощей, разным пониманием нетленности и целостности тел после смерти.

Этому посвящена статья Ф. Б. Успенского «Нетленность мощей: опыт сопоставительного анализа греческой, русской и скандинавской традиций»[52 - Успенский Ф. Б. Нетленность мощей: опыт сопоставительного анализа греческой, русской и скандинавской традиций // Восточнохристианские реликвии. М., 2003. С. 151–160.]. По отношению к нетленным и неповрежденным, не утратившим целостность останкам автор считает возможным выделить некоторые типологические константы. Так, у русских и скандинавов в период после христианизации обнаруживаются устойчивые представления о нетленности как признаке святости; при этом нетленность тесно связана с сохранением тела святого в целости, т. е. с неразделенностью его на части. Греки также судили о святости усопшего по сохранности останков, однако о ней (святости) могло свидетельствовать скорее отсутствие плоти на костях. Кроме того, была широко распространена практика расчленения мощей, часть которых заключала в себе всю святость целого. Нетленность умершего, выявленная спустя значительное время после захоронения, могла во многих случаях, с точки зрения греческого духовенства, указывать на грехи покойного, на его неугодность Богу. Греческие примеры в статье Успенского приводятся как из византийской, так и позднейшей афонской традиции. Речь идет не о строгих правилах без исключений, а о тенденциях. Обращается внимание и на то, что один и тот же признак (нетленность тела) может истолковываться противоположным образом при вскрытии могилы «нечистого» покойника (в контексте соответствующей фольклорной традиции) и при обретении мощей святого[53 - Там же. С. 153.]. Успенский почти не привлекает к анализу паломнические тексты (за исключением путешествия инока Парфения, которое относится к XIX в.), но сделанные им наблюдения сохраняют значимость и в интересующей
Страница 5 из 16

нас области.

В контексте обозначенных выше типологических констант в составе «Хождения в Святую землю» Иоанна Лукьянова интересны рассказы об останках святых и тех, кто не был свят или праведен. Это – описание путешествия, которое московский священник, тесно связанный со старообрядцами[54 - См.: Ольшевская Л. А., Травников С. Н. Житие и хождение Иоанна Лукьянова // Хождение в Святую землю московского священника Иоанна Лукьянова, 1701–1703. М., 2008. С. 397–398, 402 и др.], совершил в 1701–1703 гг. Авторский список хождения не сохранился. Первая редакция создана не ранее 1703 и не позднее 1734 г., вторая и третья, скорее всего, относятся ко второй половине 70?х – первой половине 80?х гг. XVIII в., причем временной разрыв между ними незначителен[55 - См.: Ольшевская Л. А., Решетова А. А., Травников С. Н. Археографический обзор списков и редакций «Хождения в Святую землю» // Там же. С. 487, 514, 531.].

В Киево-Печерском монастыре по пути в Иерусалим Иоанн Лукьянов и его спутники видели, что святые отцы лежат «в нетленныхъ плот?хъ – что живыя». Этому дана вполне определенная оценка: «И толь множество ихъ, что зв?здъ небесных, все яко живы лежат – дивное чюдо! Тако Богъ прославилъ своихъ угодниковъ, боящихся его» (здесь и далее курсив мой. – О. Б.)[56 - Хождение в Святую землю московского священника Иоанна Лукьянова, 1701–1703. С. 19 (ср. на с. 140, 256–257). Здесь и далее цитируется первая редакция, соответствующие страницы указываются для всех трех редакций.].

Хождение Василия Гагары, путешествовавшего на 70 лет раньше Иоанна Лукьянова (1634–1637 гг.), позволяет заключить, что нетленные останки святых для русского паломника (и для его читателей, переписчиков, редакторов) во многом определяют значимость Киево-Печерской лавры как места поклонения на пути в Иерусалим. Гагара, в отличие от Лукьянова, был в Киеве по пути в Москву, уже совершив паломничество из Казани в Иерусалим, Египет, Синай через Грузию, и в первой редакции его текста рассказано о киевских пещерах: «…и я многогр?шный рабъ не моглъ [вид?ти] нигд? во всей Палестинской стран? столько мощей; а т? мощи вси нетл?нны суть»[57 - Житие и хождение в Иерусалим и Египет казанца Василия Яковлева Гагары 1634–1637 гг. // Православный палестинский сборник. СПб., 1891. Т. 11, вып. 3 (33). С. 44.].

Текст второй редакции[58 - С. О. Долгов разделил известные ему списки хождения Василия Гагары на две редакции, хотя впоследствии правильность такой разбивки подвергалась сомнению (см.: Адрианова-Перетц В. П. Хождение в Иерусалим и Египет Василия Гагары // Сборник Российской Публичной библиотеки. Пг., 1924. Т. 2: Материалы и исследования. С. 230–247; Белоброва О. А. О ленинградских списках древнерусских хождений в Грузию // Русская и грузинская средневековые литературы. Л., 1979. С. 169–170. Обе редакции представлены списками XVII и XVIII вв.).] хождения Василия Гагары уже различает святых, лежавших «во плоти», и «токмо мощи» в узком смысле (останки, не сохранившиеся целиком) и указывает на способность первых к чудотворению: «Да много Палестинския земли прошелъ и Грузинскую землю, и Сурьянску, и копты, и Ефиопскую, и Маронскую, и Угорскую, и Мытьянскую, и Сербьскую, и Башиятскую, и Волоскую землю, и нигд? столко не нашелъ мощей святыхъ чюдотворецъ, что въ Киев? въ пещерахъ: мнозии святи во плоти опочиваютъ, нетл?ниемъ отъ Бога почтени, чюдотворцовъ за дв?сти, а инии токмо мощи лежатъ, и т?хъ сказываютъ не одна тысяща святыхъ; помолимся ихъ»[59 - Житие и хождение в Иерусалим и Египет казанца Василия Яковлева Гагары 1634–1637 гг. С. 77.].

В хождении Иоанна Лукьянова рассказывается, что в лавре Св. Саввы Освященного греческие монахи провели паломников ко гробу основателя своей обители, а также показывали и другие реликвии: «Мы же гроб его [св. Саввы] лобьзахомъ. А мощи его где – про то Богъ вестъ, и сами греки не в?даютъ. Потом нам в церкви вынесли 3 главы, Ксенофонта и сыновъ ево Аркадия и Иоанна Цареграцкихъ. И тако мы т? главы целовахом.

Потомъ повели насъ в пещеру; тутъ з?ло костей много, в той пещере. Мы же вопросихомъ: «Что ето за мощи?» И старцы сказали: «Ети?де мощи новыхъ мученикъ»[60 - Хождение в Святую землю московского священника Иоанна Лукьянова, 1701–1703. С. 86 (ср. на с. 201, 350).].

Согласно дальнейшему рассказу, турецкий султан, завладев Иерусалимом, отдал приказ перебить «калугеров», живших в лавре Св. Саввы, поскольку получил сведения, что они «лихи з?ло» и могут отвоевать город. В монастыре началось кровопролитие, старцы не воспротивились туркам и сами стали клонить головы под меч. После того как были убиты 8000 монахов, паша, выполнявший приказ султана, сообщил ему, что сопротивления нет. Царь (т. е. султан) «умилися», по его распоряжению резня прекратилась, а оставшиеся в живых покинули лавру. Они сложили в пещере «мощи избиенныхъ» и отправились на гору Афон. «А нын? в т?хъ пещерах живутъ арапы, з?ло много. Нам же старцы приказывали, чтоб от т?хъ мощей не брали ничего: “А естъли де кто возметь, а когда придетъ на море, такъ?де кораблъ с т?ми мощами на море не пойдетъ. И турки станутъ обыскивать, а когда у кого найдут, так?де того человека совсемъ в море и кинутъ”. Мы же того з?ло опасалися и не брали ничего»[61 - Там же. С. 87 (ср. на с. 201, 350).].

В процитированных здесь отрывках хождения речь идет только об отдельных главах (т. е. черепах) или костях. Мощей св. Саввы, увезенных в Венецию, русские странники не могли видеть, ни об одном целом теле святого речь не идет, поэтому в тексте отсутствуют выражения особого благоговения и радости по поводу встречи с «гражданами небесными». Представляется, что такое положение дел («рассыпанность» останков) соответствует практике почитания мощей, характерной для греческой церкви, и вызвано рядом внешних обстоятельств (таких, как увоз мощей и т. п.).

Вместе с тем названная обитель в другие периоды была известна именно нетленными останками. Согласно житию св. Саввы, составленному его современником Кириллом Скифопольским в VI в., тело преподобного после смерти оставалось целым и это воспринималось как прославление от Бога[62 - См.: Житие св. Саввы Освященного, составленное св. Кириллом Скифопольским в древнерусском переводе. СПб., 1890. С. 451.]. По утверждению игумена Даниила, совершившего паломничество из Русской земли в Палестину в начале XII в.[63 - Известно около 150 списков хождения Даниила, древнейшие из которых принадлежат второй половине XV в.], в лавре Св. Саввы «лежат мнози святии отци телесы яко живы» (в тексте перечислены имена)[64 - «Хожение» игумена Даниила в Святую землю в начале XII в. СПб., 2007. С. 58 (ср. на с. 204).]. Впрочем, именно в таких словах Даниил не единожды описывает останки святых, виденные им в разных монастырях[65 - Там же. С. 60 (ср. на с. 206, 80, 222).], т. е. такова стандартная приличествующая данным объектам формула.

В хождении Иоанна Лукьянова часто демонстрируется скептическое отношение к благочестию греков и их верности православию. Этому вопросу иногда уделяется немало строк, по тексту хождения разбросаны краткие свидетельства не в пользу греческого духовенства. Даже у монастыря Св. Саввы странники видели «столпника на час», а именно только на время посещения лавры богомольцами. Несмотря на эти обстоятельства и на явное предпочтение русскими нерассыпанных и нетленных мощей в качестве объекта поклонения, в монастыре паломники находятся в обстановке, которая
Страница 6 из 16

побуждает их верить услышанному о новых мучениках и их останках («Мы же того з?ло опасалися и не брали ничего»). Сами кости не являются исчерпывающим свидетельством, они сопровождаются словами живых.

Примечательно, что рассказ о воздействии христианских костей на движение корабля и о действиях турок заимствован из хождения, широко распространенного под именем Трифона Коробейникова[66 - См.: Хождение Трифона Коробейникова // Православный палестинский сборник. СПб., 1888. Т. 9, вып. 3 (27). С. 37.]. В хождении Иоанна Лукьянова встречаются как прямые ссылки на Коробейникова[67 - См., например: Хождение в Святую землю московского священника Иоанна Лукьянова, 1701–1703. С. 90 (ср. на с. 206, 329).], так и заимствования без имени, например рассказ о погребении христианских странников. Разумеется, в связи с историей текста Коробейникова[68 - Трифон Коробейников – участник посольств с царской милостыней в Царьград, на Афон и в Иерусалим в 1582 и 1593–1594 гг. Как было установлено в 1884 г. И. Е. Забелиным, самостоятельного, авторского рассказа о путешествии Коробейникова не существует: составитель хождения, в заглавии которого стоит это имя (скорее всего, не сам Коробейников), использовал целиком сочинение Познякова, включая повествование о местах, которых Коробейников не посещал. Василий Позняков – один из царских послов, ездивших с милостыней и грамотами для православных иерархов; в течение поездки, длившейся с 1558 по 1561 г., побывал в Царьграде, Александрии, Каире, монастырях Синая, Иерусалиме. В основе текста Познякова лежит переводный путеводитель «Поклоненье святого града Иерусалима» (см.: Послание царя Ивана Васильевича к александрийскому патриарху Иоакиму с купцом Васильем Позняковым и Хождение купца Познякова в Иерусалим и по иным святым местам 1558 года // Чтения в имп. Обществе истории и древностей российских. 1884. Кн. 1. М., 1884. С. I–XII; Белоброва О. А. Коробейников Трифон // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 2 (вторая половина XIV–XVI в.). Ч. 1: А–К. Л., 1988. С. 490–491; Она же. Позняков Василий // Там же. Ч. 2: Л–Я. Л., 1989. С. 296–297).] соответствующий фрагмент есть и в хождении Василия Познякова[69 - См.: Хождение купца Василья Познякова по святым местам Востока // Православный палестинский сборник. СПб., 1887. Т. 6, вып. 3 (18). С. 55.]. Не исключено, что предупреждение, сходное по содержанию с данным рассказом, действительно было общим местом в речах, которые странники выслушивали от греческих старцев в Святой земле.

В хождениях Познякова и Коробейникова нет известий о мощах новых мучеников из лавры Св. Саввы. В этих текстах объяснение, почему нельзя брать никаких останков, относилось к костям не местных монахов-мучеников, а чужестранных паломников (праведных или грешных), умерших в Святой земле и похороненных в селе Скудельниче. Рассказ об этом захоронении также использован в хождении Иоанна Лукьянова, но без финальных строк о влиянии костей на ход корабля.

Согласно Евангелию, село Скудельниче – участок земли, который на деньги Иуды Искариота, полученные им за предательство Христа и затем брошенные в храме, иудейские первосвященники купили «в погребание странным» (Мф. 27: 7). В Средние века и Новое время так называлось место захоронения странников-христиан.

Рассказ об этом захоронении, как было отмечено, попал в хождение Лукьянова из текста Коробейникова, во многом повторившего хождение Познякова. Последнее основано на переводном греческом путеводителе, где сообщение о селе Скудельниче не читается. М. А. Голубцова, установив связи между хождением Познякова и проскинитарием «Поклоненье святого града Иерусалима» 1531 г., считала, что русский паломнический текст имеет также и устные источники: «Легенды, слышанные Позняковым, по?видимому, на месте, составляют вторую довольно обширную часть хождения»[70 - Голубцова М. А. К вопросу об источниках древнерусских хождений во Св. землю: «Поклоненье св. града Иерусалима» 1531 г. М., 1911. С. 46.]. Рассказ о селе Скудельниче исследовательница относит именно к таким легендам, носящим «местный характер»[71 - Там же.].

В тексте Иоанна Лукьянова присутствует следующее сообщение (очень близкое к соответствующему фрагменту в хождении Трифона Коробейникова):

А которыя православныя християне, от вс?хъ странъ приходящие во Иерусалимъ на поклонение, монахи и б?лцы, и кто из нихъ умретъ, и т?хъ християнъ погребают в томъ сел? Скуделниче. В томъ сел? ископан погреб каменной, какъ пещера, а дверцы малы зд?ланы; и в томъ погреб? переделаны закромы. А кладут християн в том погреб? б?з гробовъ на земли. А лежит т?ло 40 дней нетл?нно, а смраду от него нетъ. А егда исполнится 40 дней, и об одну ночъ станет т?ло его з?мля, а кости его наги станутъ. И пришедъ той человекъ, кой приставленъ в той пещере, и ту з?млю лопатою соберетъ в закромъ, а кости в другой; а кости т? целы и до сего дни. А земля ихъ прежде сего, сказываютъ, голубая бывала, а нын? черна, что и прочихъ челов?къ, толко смраду нетъ. А в пещеру когда войдешъ, такъ духъ тяжекъ; мы ходили в ту пещеру, платом ротъ завязавши. А закромовъ в той пещере много; а ходятъ со свечами, а то темно в пещере, ничего не видать[72 - Хождение в Святую землю московского священника Иоанна Лукьянова, 1701–1703. С. 104–105 (ср. на с. 222, 346).].

Здесь оба «идеальных» состояния – нетленность тела и превращение плоти в землю в сочетании с чистотой и сохранностью костей – сменяют друг друга. Причем полный переход совершается только за одну ночь. В целом это описание, по?видимому, выражает представление греческого духовенства о должном: второе состояние «побеждает», оказывается последней стадией, которая продлится до воскресения мертвых перед Судом. Отсутствие «смрада» и других признаков разложения в течение 40 дней возможно за счет святости самого места, купленного кровью Христа.

Говоря о происходящем по истечении 40 дней, паломник XVIII в. строго придерживается источника. Однако о предшествующей стадии в хождении Коробейникова можно прочитать: «…а кладутся християне въ томъ погребе безъ гробовъ на земли; а егда положатъ християнина праведнаго или гр?шнаго, а лежитъ т?ло 40 дний и мяхко и ц?ло, а смраду отъ него н?тъ»[73 - Хождение Трифона Коробейникова. С. 37. Ср.: Хождение купца Василья Познякова по святым местам Востока. С. 55.]. Автор мог по своему почину убрать из текста неуместную, с его точки зрения, вариативность (праведность / грешность покойного) и заменить «и мяхко и ц?ло» на более определенное «нетл?нно». Нельзя, однако, полностью исключать тот факт, что он имел дело со списком Коробейникова (всего их в наши дни насчитывают около 400), где эти изменения уже были произведены.

Следует особо выделить в хождении Иоанна Лукьянова случаи, в которых говорится о целых и нетленных мертвых телах. «Что живыя лежат» не только святые в киевских пещерах, но и пр?клятые митрополитом изменники из города Акко (текст XVIII в. знает его как Птоломаиду, Втоломаиду, Акри, Аскри), во время осады указавшие туркам, где легче всего прорвать оборону. После смерти тела их, как и их потомков, не принимает земля. «А когда мы ходили, и увидели башни много плотей челов?ческихъ не в разсыпани, целы и саваны, какъ топерво положены. И мы спросили старца, кой нас водилъ: “Что, молъ, ето за т?ла лежать, что они в целости и чего ради в таком м?сте и в презорств?
Страница 7 из 16

[пренебрежении]?” И онъ намъ сказал: “Дивная вещь над етими людми сотворилася, уже?де инымъ от нихъ 300 л?тъ”»[74 - Хождение в Святую землю московского священника Иоанна Лукьянова, 1701–1703. С. 69 (ср. на с. 184, 310).]. В действительности Акко был завоеван турками-османами в 1517 г. По рассказу старца, изменники были прокляты в церкви тогдашним митрополитом: «И тот?то де весь род тут лежить: коего?де не погребуть, а земля и выкинетъ вонъ; так?де потму знаемъ, что тотъ челов?къ того роду. Да все-д? их от т?хъ пор тутъ кладутъ; так?де, бывало, ужасъ от них: мимо проитти нельзя, что живыя лежат»[75 - Там же. С. 104–105 (ср. на с. 222, 346).]. Итак, в хождении Иоанна Лукьянова целостность, нерассыпанность останков могут означать в разных случаях либо святость, либо проклятость покойных, но слова «неистление», «нетленный» и т. п. автор избегает применять к целым телам проклятых и грешных.

Возвращаясь к повествованию о селе Скудельниче в хождениях Познякова, Коробейникова и Лукьянова отметим следующее: на русской почве этот рассказ изменялся так, что усиливался контраст между двумя состояниями останков, в том числе утверждалась нетленность на стадии, предшествовавшей разложению.

Для сравнения можно привести соответствующий фрагмент греческого проскинитария, который был написан иеромонахом Арсением Каллудой, напечатан в Венеции в 1679 г. и переведен на церковнославянский чудовским монахом Евфимием в 1686 г.: «Тая земля имать свойство и поядаетъ т?леса, и въ опред?лении 24 часовъ не бываетъ ниже плоть, ниже кости т?лесъ тамо погребаемыхъ. Пов?ствуютъ, яко святая Елена насыпа полны 270 корабли тоя земли и посла тыя въ Ромъ въ Ватиканъ, и имать туюжде мощь изтомлятельную, и изтомляетъ т?леса мертвыхъ»[76 - Проскинитарий святых мест святого града Иерусалима, на греческом языке написал критянин иеромонах Арсений Каллуда и напечатал в Венеции в 1679 году, с греческого на славянский диалект перевел чудовский монах Евфимий в 1686 году. СПб., 1883. С. 39.]. Телам странников здесь совсем не отводится сорокадневный срок, во время которого (согласно учению отцов церкви IV–V вв., византийскому житию Василия Нового и впоследствии многим славянским книжным, а также фольклорным текстам) душа проходит посмертные испытания, или мытарства[77 - См.: Пигин А. В. Комментарии к «Хождению Феодоры по воздушным мытарствам» (из «Жития Василия Нового») // Библиотека литературы Древней Руси. СПб., 2003. Т. 8: XIV – первая половина XVI века. С. 575–578; Он же. Видения потустороннего мира в русской рукописной книжности. СПб., 2006. С. 184–185.]. Кроме того, от умерших не остается не только плоти, но и костей (которые нельзя никуда увезти). Примечательно, что согласно данному проскинитарию землю вывезли не столько ради того, что это часть Святой земли, купленная кровью Христовой, сколько ради «изтомлятельной мощи». Таким образом, представлению об особом процессе разложения мертвых тел в селе Скудельниче в греческих путеводителях суждена несколько иная жизнь и иная система смыслов, чем в русских паломнических текстах.

Материал хождения Иоанна Лукьянова (1701–1703 гг.) обнаруживает существенные соответствия положениям статьи Ф. Б. Успенского в той ее части, которая относится к русской и греческой традициям.

Нетленностью и целостью после смерти выделяются тела святых, что характерно для русской традиции. Останки святых также могут сохраняться в виде отдельных костей (мнение присущее грекам и разделяемое русскими). Мертвые тела могут сохраняться в целости из?за проклятия иерея – такая точка зрения была свойственна греческой церковной традиции и могла быть принята русским священником.

Если тема мощей и святых, лежащих «в теле», была актуальна для русских паломнических хождений с самого начала (со времен игумена Даниила), то известия о человеческих останках, святым не принадлежавших, передают в разном объеме некоторые поздние хождения начиная с XVI в. Интерес к таким объектам описания выражен вполне отчетливо (по отдельным поводам информации может быть больше, тогда как объяснений и простых схем, по которым выстраиваются смыслы, – меньше).

Помимо хождений Познякова, Коробейникова, Лукьянова, другие русские паломнические тексты разного времени тоже знают «село Скудельниче, еже его купиша ц?ною Христовою на погребение странным»[78 - «Хожение» игумена Даниила в Святую землю в начале XII в. С. 64 (ср. на с. 208). См. также: Прокофьев Н. И. Хождение Агрефения в Палестину (Текст и археографические примечания) // Литература Древней Руси: сб. тр. М., 1975. Вып. 1. С. 147; Хождение архимандрита Агрефенья обители Пресвятыя Богородица // Православный палестинский сборник. СПб., 1896. Т. 16, вып. 3 (48). С. 13; Прокофьев Н. И. Хождение Зосимы в Царьград, Афон и Палестину (текст и археографическое вступление) // Учен. зап. / Моск. гос. пед. ин-т им. В. И. Ленина. М., 1971. Т. 455: Вопросы русской литературы. С. 34, 38; Хожение инока Зосимы // Православный палестинский сборник. СПб., 1889. Т. 8, вып. 3 (24). С. 19, 22; Повесть и сказание о похождении во Иерусалим и во Царьград Троицкого Сергиева монастыря черного диакона Ионы по реклому Маленького 1649–1652 гг. // Православный палестинский сборник. СПб., 1895. Т. 14, вып. 3 (42). С. 17, 47.]. В хождении игумена Даниила (начало XII в.) рассказывается о пещерах, иссеченных в камне, и устроенных в них каменных гробах, в которых погребают странников, не взимая платы за место. У архимандрита Агрефения (70?е гг. XIV в.) читаем: «И въ тех пещерах видехом множество преставльшихся костии мрътвых и телес». В хождении диакона Зосимы (1419–1420 гг., наиболее ранний список – вторая половина XV в.) упоминается, что в этом месте «кладутся христиане». Текст Ионы Маленького (паломничество 1649–1652 гг., списки XVII в.) содержит сведения о том, что умерших хоронят, не засыпая землей, а лишь заваливая камнями двери в пещеру. Эти сообщения весьма кратки, о состоянии останков в них нет никаких сведений.

Между тем Арсений Суханов, совершивший поездку на Восток в 1649–1653 гг., в своем «Проскинитарии» (сохранился в нескольких десятках списков, среди которых два – с авторскими пометами) говорит о селе Скудельниче более подробно. Он описывает аналогичное захоронение под церковью Рождества Христова в Вифлееме и рассказывает, что видел «закромы великия, а вс? полны костей челов?ческихъ, которыя истл?ютъ т?леса, ино кости въ особую полатку собираютъ, а плоть во иную, та тл?нная плоть яко земля черная; а иныя многия лежатъ кости и жилы и т?ло сухо и не развалилося, а т?ло б?ло, а иныя истл?ли, а иной челов?къ лежитъ весь ц?лъ, и руц?, и ноз?, и глава, и утроба, и на нихъ т?ло сухо и б?ло и вс? составы частей ц?лы, токмо уста мало и носъ отпалъ; а что на немъ саванъ, и то все яко прахъ тл?нно, а ц?ло; да и много ихъ подъ исподомъ лежатъ, а смраду отъ нихъ отнюдь нимало н?тъ, токмо духъ тяжекъ, яко сырая земля, какъ бы въ земляномъ сыромъ погреб?»[79 - Проскинитарий Арсения Суханова // Православный палестинский сборник. СПб., 1889. Т. 7, вып. 3 (21). С. 171–172.].

Суханов был книжным человеком, говорил и читал по?гречески, располагал различными письменными источниками для своего сочинения. С Иоанном Лукьяновым его сближает настороженно-критическое отношение к благочестию современников-греков, а осведомленность в обрядовой практике греческой церкви и богословских воззрениях ее иерархов превосходит познания Лукьянова.
Страница 8 из 16

Однако из текста «Проскинитария» не ясно, как его автор воспринимал греческую традицию почитания мощей: у Арсения Суханова нет последовательного разделения мертвой плоти (и костей) на останки праведных и грешных. Можно говорить об отсутствии четкой семантизации тления / нетления, целости / рассыпанности. При этом автор предоставляет читателям подробные, тщательно составленные отчеты об увиденном, как в процитированном выше фрагменте[80 - Если говорить только о святых, то к их мощам Арсений Суханов относится с традиционным благоговением. Вместе с тем нельзя утверждать, что ему интересны только или в первую очередь святые, лежащие «в теле, аки живы». См., например, рассказ о мощах (отдельных костях и «многих мелких частях»), хранящихся в Грузии в монастыре Кафтискеви, т. е. Кватахеви вблизи селения Кавтисхеви (см.: Проскинитарий Арсения Суханова. С. 106).]. Эмоциональная оценка в таких случаях не выражена. Арсений Суханов, подобно Иоанну Лукьянову, отметил раздельное хранение черной земли, в которую превращаются тела, и костей. Однако наряду с этим он описал многообразие состояний и степеней разложения, в которых находятся останки. Это отличает его текст от хождения Лукьянова, который предполагает только две стадии: нетленность и превращенность в землю.

Рассказывая о самом селе Скудельниче, Суханов также сообщает о помещении истлевшей плоти и костей в разные емкости и о черном цвете земли. Вместе с тем в его рассказе ничего не говорится о переходе от нетления к земле за одну ночь: «…изс?чены изъ тогожъ камени кровати великия, и на т?хъ кроват?хъ полагаютъ безъ гробовъ т?леса; а иныя учинены якобъ закромы великия, полны накладены какъ дровъ; а иныя закромы опорожниваютъ, которыя истл?ютъ, ино кости во иныя собираютъ, а плоть тл?нную лопатами выгребаютъ въ особые закромы и тако порожнятъ для иныхъ преставившихся; а та персть черна, яко черная земля, а смраду какъ мы были не было ничего, токмо какъ зайдешь въ дальния полатки глухия, ино духъ тяжекъ земляной, якоже въ земленномъ глухомъ погреб?, а во иное время были, ино смрадъ великъ, понеже двери скутаны, смраду выходить некуда, оконъ н?ту…»[81 - Там же. С. 182–183.]

Итак, как видно на примерах Арсения Суханова и Иоанна Лукьянова, некоторые паломники XVII – начала XVIII в. проявляли большой интерес к мертвым телам и костям (не только святых), к непривычному для них способу захоронения, к материальной стороне смерти, причем именно к таким свойствам, как нетленность и целостность, в том числе к обстоятельствам, когда эти признаки не сопутствуют друг другу («все яко прахъ тл?нно, а ц?ло»). Наличие или отсутствие данных признаков тщательно фиксировалось, даже если они не соотносились с праведностью или греховностью (проклятостью) покойных, т. е. если автор воздерживался от подобных заключений. Предполагалось, что эти сведения уместны в хождениях. Такое внимание, конечно, связано с представлениями о нетленности мощей святых, но распространяется на более широкий круг объектов[82 - Вообще, внимание поздних хождений к мертвым телам и костям (со всеми их значениями и смыслами) тесно связано с почитанием, которого удостаивались мощи святых, точнее – с представлениями о тлении и нетленности, которым придавалось особое значение в культе святых.].

В XVI–XVII столетиях в поле зрения авторов хождений попали человеческие останки, не принадлежавшие святым. Рассказы о них различны, акценты расставлены неодинаково, что можно рассматривать как косвенное подтверждение «живых» процессов, которые проходили в культурном сознании.

Хождения выявляют интерес к посмертному состоянию человеческих останков, особенно к отклонениям от нормы, хотя сама «норма» ввиду внешних факторов (например, святость места, в котором лежат останки, святым не принадлежавшие) может видоизменяться. Описания мертвых тел различаются степенью легендарности, «фантастичности», натурализма, но выходят за рамки традиционного почитания материальных носителей святости – нетленных усопших, которые посмертно наделены даром чудотворения и способны на обличение противников христианства. От этих «граждан небесных» авторы поздних хождений время от времени отводят свой взгляд. Вместе с тем представленные рассказы лишены и естественно-научного назначения. В них проявляется интерес к посмертной участи человека (не только святого). Этот интерес в период, примыкающий к Новому времени, отчасти удовлетворялся вниманием к материальной стороне смерти. При этом речь идет не о секуляризации культуры, но о существенных изменениях некоторых составляющих самой религиозности и связей между ними.

Кладбища в Селивановском районе Владимирской области (на материале экспедиций ГРЦРФ 2007–2009 гг.)

    А. Г. Кулешов

    Москва

Предлагаемый обзор, отражающий современное состояние кладбищ в Селивановском районе Владимирской области, дает в какой?то мере исторический срез, связывающий разные временные уровни. Это тот конкретный материал, характерный как для прошлого, так и для настоящего, который оказывается более целостным на глубинных российских территориях. Кроме того, этот материал (более, чем в других районах Владимирской области) дает представление о новых тенденциях, которые просматриваются в связи с темой «Кладбища и погребальный ритуал».

Кладбища в Селивановском районе во многом похожи на кладбища в других районах Владимирской области. Это вполне объяснимо, так как связаны они с одним регионом и с общими культурно-историческими традициями. Вместе с тем в каждой местности есть свои устоявшиеся правила, есть новые подходы к оформлению захоронения, которые продиктованы нашим временем, изменившимся мировоззрением, возможностями и вкусами.

Входные ворота, ведущие на территорию кладбища, обычно представляют собой очень простое сооружение (реже каменное, чаще деревянное, а иногда металлическое): две вертикальные опоры, поперечная балка и двухскатный навес, под которым размещаются крест или распятие. Иногда ворота получают более художественное решение, но чаще имеют символическое значение и потому особого внимания не привлекают. Некоторым исключением являются входные ворота на кладбище села Дуброво, в строении которых использована резьба в вертикальных частях и с особым старанием выполнено распятие под навесом. В их оформлении принимал участие известный местный мастер – С. И. Агеев. Он выполнил и несколько надгробных резных крестов на этом кладбище.

Когда?то кладбища в больших селах существовали при храмах, теперь это правило не соблюдается, но кое?где такой порядок сохранен. В селе Тучково, например, кладбище находится на старом месте, рядом с храмом Владимирской Божьей Матери (1874), в селе Дуброво – рядом с Троицкой церковью (1838), в урочище Спас-Железино – с церковью Спаса Преображения (1800–1825). Иначе – в селах Никулино и Ильинское. Там кладбища располагаются на новом месте, в стороне от храмов. В 1920–1930?е гг. этого требовали новые исторические условия. Сегодня происходит восстановление часовен при кладбищах (например, в поселке Красная Горбатка, где на месте разрушенной старой Никольской церкви построен небольшой деревянный храм).

Раньше на кладбище рядом с храмом хоронили почетных граждан,
Страница 9 из 16

старейших жителей села или священнослужителей. Их могилы существуют и сегодня, хотя действующее кладбище может находиться в другом месте. Так, рядом со Спасским храмом в селе Никулино (1777) сохранилась могила одного из графов Воронцовых, владевших этими землями с XVIII в. Последний из этого дворянского рода, почетный гражданин Степан Васильевич Воронцов, умерший в 1916 г., покоится под строгим гранитным надгробием (рис. 1). Изначально оно, видимо, завершалось чугунным или кованым крестом, который утрачен. Не сохранилась и икона, укрепленная над надписью «Господи, да будет воля Твоя». Она размещалась под аркой романского типа на мощных выступающих колонках. На обеих боковых сторонах памятника в верхней части каменного блока остались овальные углубления с отверстиями для крепления рельефных медальонов и надписи – «Мир праху твоему». Имя умершего и дата его смерти начертаны на основании, в нижней части надгробия.

Еще одно надгробие, по?видимому принадлежавшее лицу с высоким статусом, обнаружено нами на кладбище в урочище Спас-Железино. Оно относится скорее всего к концу XVIII в. На это указывают пирамидальная форма известнякового памятника с рельефным крестом у вершины и богатое барочное скульптурное оформление в виде гирлянд и картуша, в котором некогда находилась икона (рис. 2). Доска с надписью утрачена, поэтому восстановить имя и социальное положение умершего невозможно. Довольно крупная плита содержала, вероятно, не только имя и сан покойного, но и герб семейства. Церковь Спаса Преображения была заложена в 1800 г. и завершена в 1825 г. На ее месте находилась более ранняя постройка. Не исключено также, что позднебарочная стилистика надгробия могла быть связана с началом XIX в.

Рис. 1.Село Никулино. Гранитное надгробие графа и почетного гражданина С. В. Воронцова, скончавшегося в 1916 г.

Рис. 2. Кладбище в урочище Спас-Железино. Известняковый памятник с рельефным крестом у вершины и богатым барочным скульптурным оформлением в виде гирлянд и картуша. Конец XVIII или начало XIX в.

Типичные для XIX в. белокаменные надгробия встречаются в основном на больших кладбищах: в урочище Спас-Железино, селах Дуброво и Тучково. Это – памятники в виде стелы с рельефным изображением Голгофского Креста и орудий Страстей Христовых, находящихся под аркой на витых колонках, или памятники в виде «голбца» (придорожной часовенки). Здесь арки на колонках представлены на всех четырех сторонах, на лицевой дается либо Голгофский Крест с сиянием над ним, либо небольшая ниша с иконой. Больше всего таких надгробий в селе Тучково. Их завершали, как правило, кованые металлические или чугунные кресты, которые почти все были сбиты в 20–30?е гг. XX в. Иногда металлический крест заменяли каменным. На неизвестной могиле в Спас-Железино такой большой каменный крест сохранился, на другом памятнике (кладбище в селе Тучково) он гораздо меньшего размера, но отличается высоким мастерством в обработке материала. Хорошо сохранившийся памятник может быть образцом для надгробий такого типа. Он установлен на могиле одного из почетных граждан села – Григория Ивановича Способина, скончавшегося, как указывает надпись на постаменте, в апреле 1886 г. (рис. 3).

Рис. 3. Типичное для XIX в. надгробие в виде голбца на могиле почетного гражданина села Тучково Г. И. Способина, скончавшегося в 1886 г.

Рис. 4. Памятник на кладбище в селе Тучково, имеющий скульптурное завершение в виде чугунного изображения Плакальщицы на высоком постаменте с эпитафией. Конец XIX – начало XX в.

Редкой разновидностью каменных местных надгробий является памятник из неполированного серого гранита в форме саркофага. Он расположен на одном из центральных участков того же кладбища в селе Тучково у храма Владимирской Божией Матери. Надпись плохо читается; бесспорно только, что на одной из продольных сторон выбито имя умершего, а на другой – имя его покойной супруги: Матвеев Иван Васильевич (скончался в 1858 г.) и Матвеева Наталия Алексеевна (скончалась в 1853 г.). Саркофаг имеет строгую геометрически правильную форму и выполнен довольно тщательно, особенно – его четко профилированная крышка. В других районах Владимирской губернии каменные саркофаги в ранних захоронениях, относящихся к концу XVIII – началу XIX в., встречались довольно часто (например, на кладбищах Судогодского и Гороховецкого районов), но они в основном изготовлены из известняка.

Изредка старые белокаменные надгробия имеют вторичное использование. В этом случае они подвергаются различным искажениям, которые серьезно меняют их облик и характер. По произведениям церковной утвари можно судить о высоком мастерстве местных селивановских кузнецов. Вполне вероятно, что кресты для кладбищ изготовлены ими. Крестов сохранилось очень мало и в основном в виде фрагментов. Мы не встретили кованых решеток для оград, хотя когда?то они, наверное, были. На деревенском кладбище в Курково имеется одна такая ограда, выделяющаяся замыслом и качеством исполнения. Однако подобные произведения здесь редки. Сегодня их сменили решетки из арматуры, чаще всего с элементарным набором декоративных деталей.

Фрагменты старых чугунных крестов на местных кладбищах также немногочисленны. Художественным достоинством обладает, например, обломок чугунного креста на низком чугунном постаменте на одной из могил в селе Тучково. Когда?то (вероятно, на рубеже XIX–XX вв.) это был равносторонний крест на известной могиле. Поверхность его покрыта сложным плетением из крупных растительных элементов, выполненных в очень высоком рельефе.

Еще один интересный памятник на кладбище в селе Тучково имеет скульптурное завершение – литое чугунное изображение Плакальщицы (скорбящая женская фигура в длинных складчатых одеждах). Она поставлена на высоком постаменте и сопровождается эпитафией, начертанной с левой стороны (рис. 4). Надпись располагается строго по вертикали и оттого синтаксически разорвана. Ее содержание поражает своей чувствительностью:

Услышъ мой

другъ изъ заг

роба печаль

ный гласъ му

жа и детей

твоих такъ

рано смертью

заставила въ

стречать пе

чальный каж

дый часъ.

На могильном участке – два надгробия. Кроме описанного – еще одно (предположительно, мужа умершей). Это постамент из розового гранита в виде тумбы, на котором, вероятно, был укреплен высокий чугунный крест. Имена покойных на памятниках не сохранились: доски с надписями сняты. Датировка обоих памятников – конец XIX – начало XX в.

Крест – неотъемлемая часть любого надгробного памятника в русской мемориальной культуре вплоть до начала XX в. Он является одновременно символом страстей Христовых, напоминающим о жертве, принесенной во искупление человеческих грехов, а также символом воскрешения и вечной жизни, которая ожидает человека в Царствии Божьем. Крест на могиле умершего мог быть и отдельно стоящим (из дерева, камня или металла) или начертанным на плите погребальной стелы либо каменного голбца, напоминающего придорожные кресты и часовни с иконой Спасителя, Богородицы или Николая Угодника. После Октябрьской революции положение изменилось, хотя окончательно кресты не исчезли. На могилах ставились стелы с различными надписями, обелиски и
Страница 10 из 16

пирамиды со звездами, однако древнюю традицию они не разрушили. Прошло время, и люди вернулись к погребальному ритуалу. Основное место на могиле снова занял крест. Мы можем наблюдать его во всех погребальных комплексах, на всех кладбищах в разных районах Владимирской области, в том числе и на кладбищах Селивановского района.

Особое внимание привлекают отдельно стоящие деревянные кресты. Они отличаются большим разнообразием форм, отсылающим к древним традициям и образцам. Первый (самый простой) вариант — довольно высокий крест с двумя неширокими верхними и косой нижней перекладинами. Иногда он имеет навес. Концы перекладин всегда прямые и ровные. Крест может быть светлым, покрытым олифой, или окрашенным. Второй вариант – крест с широкими перекладинами, имеющий закругленные края, покрашенный чаще всего серой краской. Третий вариант наиболее архаичный – крест сокращенных пропорций, с крупными трилистниками на концах, с одной горизонтальной и близко расположенной косой перекладиной. Окраска черным делает его очень массивным, напоминающим древние образцы.

Самое сложное художественное решение находим на могилах кладбища в селе Дуброво, где работал местный резчик и скульптор С. И. Агеев. На одном из участков этого кладбища – сразу три высоких деревянных креста, выполненные мастером. Один (в центре) покрыт олифой, светлый, два других – тонированные. На всех Крестах – трехгранновыемчатая резьба и рельефное Распятие по центру. Вписанные в круг розетты и ряды цепочек из резных треугольников покрывают всю поверхность перекладин крестов, имеющих округлые или заостренные сердцевидные края (рис. 5).

Рис. 5. Кладбище в селе Дуброво. Два высоких деревянных креста с трехгранновыемчатой резьбой и рельефным Распятием, выполненные С. И. Агеевым. 1990?е гг.

На другом участке кладбища – три высоких деревянных креста с навесом, выполненные в другом стиле. Скорее всего, они изготовлены одним мастером. Все – очень вытянутых пропорций, в технике накладной рельефной резьбы. Тонкий второй крест наложен на основной. Концы каждой из перекладин имеют рельефно-выпуклые декоративные детали. Можно предположить, что их изготовил всё тот же художник-резчик С. И. Агеев. Он профессионально владел разными приемами и техниками резьбы, умело обрабатывал любую породу дерева. Тонировка крестов серым цветом придает им особую выразительность – кажется, будто они сделаны из мореного дуба (очень дорогого материала).

Техника накладной рельефной резьбы, которую издавна использовали в этих местах, востребована и сегодня. Примером может служить деревянный крест на одной из недавних могил в деревне Малышево. На основу главного бордово-красного креста, имеющего фигурные завершения перекладин, наложен второй внутренний крест из светлого покрытого олифой дерева. Создается впечатление сложного рельефа. Необычны также завершения концов в каждой из перекладин: это не трилистник, а лист другого рисунка, напоминающего цветок.

На основе местных поверий складывается современная традиция, признаки которой зафиксированы на нескольких местных кладбищах. Деревянный крест не убирается с могилы даже после установления памятника (рис. 6). Крест остается позади него и продолжает выполнять защитную функцию. Он воспринимается как животворящее древо, что допускает его семиотическую замену. Вместо креста на могилах может находиться старое дерево. На его стволе укрепляют фотографию покойного (рис. 7), а на освобожденном от коры участке вырезают имя и дату смерти (захоронения на кладбище близ поселка Новлянка и на кладбище в деревне Николо-Ушна).

Рис. 6, рис. 6а. Надгробная мраморная стела И. И. Сафоновой на новом кладбище в поселке Красная Горбатка с деревянным крестом позади. На оборотной стороне стелы – изображение Богородицы с младенцем Христом. 2006 г.

Интересны в художественном отношении также некоторые памятники из металла. Отдельно стоящие современные металлические кресты отличаются оригинальными конструктивными решениями. Выполненные из самой разной арматуры, они изготовлены по?своему.

Если раньше каменный памятник на могиле близкого или родственника могла установить только зажиточная семья, то теперь это доступно многим. Строгой традиции в оформлении памятника не сложилось, поэтому вариантов существует множество. Очень распространены стелы из черного полированного лабрадорита с гравированными фотографиями умерших и дополнительными изображениями культового характера. Набор их довольно стандартный: крест и изображение храма, крест и плакучая береза, крест и цветы. На оборотной стороне плиты часто помещается изображение Богородицы или лик Христа (рис. 6а). То, что не поощрялось в атеистической стране, сегодня становится массовым, демонстрируя отсутствие художественного вкуса.

Рис. 7. Захоронение П. А. Демьянова на кладбище близ поселка Новлянка с использованием вместо креста ствола дерева. К стволу прикреплена табличка с именем умершего. 1995 г.

Более доступный вариант современного надгробия – бетонная отливка с нишей для рельефного изображения или фотографии покойного. Надписи занимают большую часть лицевой стороны памятника. Бетон может быть белым (имитация белого мрамора), а иногда тонирован бледно-голубым или розовым цветом. В рельефе часто дается изображение Христа, Богородицы или храма. Встречается также образ пятиглавого собора, известного храма на Нерли и других архитектурных памятников Владимирской земли.

Селивановский район, отдаленный от торговых путей, никогда не был экономически развит. Его населяли в основном люди среднего достатка, что подтверждает материал местных кладбищ. В соседних богатых районах на кладбищах довольно много памятников из твердых пород (гранит и мрамор), помимо кованых крестов имеются надгробия из литого чугуна. На селивановских кладбищах во второй половине XIX – начале XX в. были распространены надгробия исключительно из известняка, изготовленные местными каменотесами. Отсутствуют дорогие художественные надгробия, выполненные по заказу и за пределами района. Непосредственная и активная связь с местными ремеслами прослеживается здесь также в 1930–1950-е гг. и во второй половине XX в. В других местах мы не встретили такого количества разнообразных деревянных крестов, в том числе выполненных по старым традиционным образцам. Связь с истоками, с памятниками владимиро-суздальских земель настолько устойчива, что вызывает удивление. Мастера-резчики по дереву продолжают обращаться к образцам и мотивам древнего искусства. Тяга к своим, владимирским, древностям естественна и органична. Это – не мода, а актуальная культурная потребность. Не случайно в погребальном ритуале этих мест совершенно отсутствуют помпезность и безвкусица, которые распространены в современных больших городах[83 - Добровольская В. Е., Кулешов А. Г. Кладбища в традиционной культуре Гороховецкого края // Традиционная культура Гороховецкого края. Экспедиционные, архивные, аналитические материалы: в 2 т. М., 2004. Т. 1. С. 164–174; Кулешов А. Г. Мастера-резчики Владимирской земли (по материалам экспедиций ГРЦРФ в Судогодский, Гороховецкий, Муромский и Селивановский районы
Страница 11 из 16

Владимирской области) // Живая старина. 2009. № 3. С. 13–16.].

Смерть в Стокгольме, или К вопросу о влиянии «мортального фактора» на «Нобелевский формат» в литературе

    А. С. Полушкин

    Челябинск

Ежегодно в октябре Нобелевские комитеты и учреждения-наделители (Шведская королевская академия наук, Шведская академия, Каролинский институт и Норвежский стуртинг) оглашают имена лауреатов. Октябрь 2011 г. был омрачен скандалом: Нобелевский комитет Каролинского института определил в качестве одного из трех лауреатов премии по физиологии и медицине Ральфа Штайнмана, скончавшегося за три дня до присуждения награды. Члены комитета слишком поздно узнали о трагическом событии и решили не изменять своего решения (денежное вознаграждение и медаль были переданы родственникам покойного). Несмотря на многочисленные заслуги лауреата в мировой медицине, позиция комитета была далеко не бесспорной – устав Нобелевского фонда запрещает посмертное номинирование. «В 1974 году в документе появился пункт, согласно которому премия не может вручаться посмертно, кроме тех случаев, когда это случилось уже после объявления лауреатов. Такое было только однажды – в 1996 году американский экономист Уильям Викри скончался спустя несколько дней после того, как он был объявлен лауреатом премии по экономике. До 1974 года премия дважды вручалась посмертно. Шведский поэт Эрик Аксель Карлфельдт получил Нобелевскую премию по литературе в 1931 году. В 1961 году премия мира была присуждена погибшему в том же году генсеку ООН Дагу Хаммаршёльду. Случаев, когда лауреат умирал за считаные дни до присуждения, в истории Нобелевской премии не было»[84 - Козенко А., Кузнецова Е. Нобелевская премия отстала от жизни. Вопреки уставу она присуждена посмертно // Коммерсантъ. № 185 (4726). 04.10.2011 [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.kommersant.ru/doc/1787312. Загл. с экрана.].

Как видим, один из трех трагических инцидентов приходится на Нобелевскую премию по литературе, что дает повод задуматься над ролью «мортального фактора» в формировании и функционировании литературного «Нобелевского формата».

«Феномен Карлфельдта»

Попробуем разобраться с ситуацией посмертного присуждения Нобелевской премии Карлфельдту, которая была прецедентным событием в истории нобелианы. Эрик Аксель Карлфельдт (Erik Axel Karlfeldt, 1864–1931), шведский поэт неоромантического стиля, принадлежавший к «поколению 90?х» (наряду с С. Лагерлёф, В. фон Хейденстамом, Г. Фрёдингом и др.), четверть века состоял членом Шведской академии. С 1905 г. он являлся сотрудником Нобелевского института Академии, с 1905 – членом Нобелевского комитета, а с 1912 г. и до конца жизни занимал пост постоянного секретаря Академии.

По контрасту с бурной «эпохой Вирсена» (предыдущего секретаря Академии, при деятельном участии которого началась история Нобелевской премии по литературе) период, когда секретарем Академии был Э. Карлфельдт[85 - Карлфельдт сменил на этом посту К. Д. аф Вирсена (1842–1912), известного своей тенденциозностью и приверженностью консервативным взглядам (по его воле премию не получили Л. Толстой, Э. Золя, Х. Ибсен и др., зато были удостоены награды полузабытые сегодня А. Сюлли-Прюдом, Р. Эйкен, П. Хейзе).], проходил достаточно спокойно. При Карлфельдте функции секретаря Академии и председателя Нобелевского комитета были дифференцированы: «должности, которые объединял деспотичный Вирсен, предпочли разделить между двумя академиками. Это тоже улучшило обстановку»[86 - Илюкович А. М. Согласно завещанию: заметки о лауреатах Нобелевской премии по литературе. М., 1992. С. 77.]. Несмотря на то что поэту пришлось руководить Академией в годы Первой мировой войны, решения Нобелевского комитета в этот период представляются в основном взвешенными и объективными. В «эпоху Карлфельдта» (1912–1931 гг.) нобелевскими лауреатами стали Г. Гауптман, Р. Тагор, Р. Роллан, К. Гамсун, А. Франс, У. Б. Йейтс, Дж. Б. Шоу, Т. Манн. С вступлением Карлфельдта в должность в жизни Шведской академии произошли перемены: «Академия стала более открытой для современных писателей, и в ее состав впервые вошла женщина (С. Лагерлёф)»[87 - Цит. по: Официальный сайт Карлфельдтовского общества [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.karlfeldt.org/Karlfeldt/Standig_sekreterare.html]. 1920?е гг., на которые пришелся основной этап деятельности Карлфельдта, часто называются периодом «высокого стиля». В это время сохраняется свойственная «эпохе Вирсена» ориентация на классические каноны (так, в 1929 г. Т. Манн получает Нобелевскую премию за роман «Будденброки», опубликованный в 1901 г., а не за «Волшебную гору», изданную в 1924 г.) и одновременно преодолевается ограниченность в понимании критериев отбора лауреатов (это позволило, в частности, ранее отвергнутым А. Франсу и Б. Шоу занять место в Нобелевском списке). Такая позиция характеризует Карлфельдта как проницательного секретаря, стремящегося принимать обдуманные решения.

Поэтическое творчество Карлфельдта укладывается в рамки неоромантизма 1890?х гг. и принадлежит к так называемой «ландшафтной поэзии», которая противопоставляла современному городу патриархальный уклад крестьянской жизни. Карлфельдт воспевал родную Далекарлию, обращаясь к этнографии и фольклору, синтезируя «неоруссоистское» почвенничество с элементами символизма и философской лирики. В мемориальной речи член Шведской академии А. Эстерлинг отметил, что если бы шведа спросили, за что он ценит поэзию Карлфельдта, то ответ был бы следующим: «За то что в своей поэзии он представляет наш национальный характер в нашем стиле и с нашей искренностью, за то, что он с невиданной силой и изысканностью воспевал традиции нашего народа и все те ценные качества, которые лежат в основе нашего чувства родины, нашей любви к стране лесистых гор»[88 - Presentation Speech by Anders ?sterling, Member of the Nobel Committee of the Swedish Academy, on December 10, 1931 // Nobelprize.org [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.nobelprize.org/nobel_prizes/literature/laureates/1931/press.html. Загл. с экрана.]. Несмотря на то, что поэзия Карлфельдта существенным образом повлияла на развитие шведской лирики в ХХ в., а его стихи переведены на немецкий, английский и другие языки, вне Скандинавии творчество Карлфельдта почти неизвестно.

Без сомнения, Карлфельдт был крупным поэтом. Но насколько оправдано присуждение ему Нобелевской премии, тем более посмертно? Некоторую ясность в этот вопрос вносят данные о номинациях на Нобелевскую премию по литературе с 1901 по 1950 г., опубликованные на официальном сайте Нобелевской премии[89 - Nomination Database – Literature // Nobelprize.org [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.nobelprize.org/nobel_prizes/literature/nomination/nomination.php. Загл. с экрана.]. Из них следует, что впервые Карлфельдт был номинирован на премию в 1916 г., впоследствии его кандидатура выдвигалась в 1917, 1918, 1919, 1929 и 1931 гг. Номинаторами были исключительно скандинавы: члены Шведской академии Н. Сёдерблум, К. Бильдт и Г. Биллинг; член Королевской Шведской академии словесности, истории и древностей Л. Леффлёр; члены Норвежской академии наук И. Алнэс и Д. Сейп; профессор Стокгольмского колледжа, лингвист Р. Берг.

В 1919 г. кандидатура Карлфельдта была утверждена на голосовании в комитете, однако номинант, пользуясь правами секретаря Академии, взял самоотвод, мотивируя это решение непропорционально большим присутствием шведов
Страница 12 из 16

в Нобелевском списке и своим положением в Шведской академии и Нобелевском комитете. Вот как это описывает С. Лагерлёф, которая на тот момент была в составе Академии и голосовала за Карлфельдта:

Вчера в Академии было голосование по Нобелевской премии и случилось нечто удивительное и достойное восхищения. Мы проголосовали за Карлфельдта. <…> Пока шло голосование, Карлфельдта не было, но как только все закончилось, он вошел и высказал одновременно и свою радость и свои сомнения. Он сказал, что до тех пор, пока он занимает пост секретаря Академии, ни о какой премии не может быть и речи. Это было так неожиданно и красиво, что всех охватило состояние какой?то приподнятости духа и ощущение величественности момента. Нам посчастливилось стать свидетелями великого события. Шюк был на седьмом небе от счастья:

– Слава Богу, что этот человек – наш секретарь!

Это был один из таких моментов, о которых я только читала в романах или писала сама, но каких мне самой ни разу не доводилось пережить[90 - Цит. по: Официальный сайт Карлфельдтовского общества [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.karlfeldt.org/Karlfeldt/Nobelpriset.html].

После самоотвода Карлфельдта в течение десяти лет номинаций не поступало. Однако в последние три года его жизни, он вновь номинировался на премию, и, возможно, это было связано с ухудшением здоровья писателя. В конце зимы 1931 г. Карлфельдт заболел бронхитом, вскоре выздоровел, но на Пасху вновь почувствовал себя плохо. Скончался Карлфельдт в ночь на 8 апреля в результате приступа стенокардии. Панихиду служил архиепископ Стокгольма Натан Сёдерблум, член Шведской академии, дважды выдвигавший поэта на Нобелевскую премию по литературе[91 - Sydow C. von. Jag ville ha sagt dig det ?mmaste ord. K?rleken mellan Gerda och Erik Axel Karlfeldt. Stockholm, 1999. S. 246–253.]. Именно его номинация, поступившая в комитет, как и положено по уставу, до 1 февраля 1931 г., дала повод обсуждать кандидатуру Карлфельдта как возможного нобелиата посмертно.

В октябре 1931 г., спустя полгода после кончины писателя, он был объявлен лауреатом Нобелевской премии, несмотря на критику в адрес Академии. Как известно, по уставу организация не имела права присуждать премию посмертно, однако «лазейка» была найдена: в случае если кандидат успел прижизненно номинироваться на премию (до 1 февраля), он может стать лауреатом после смерти. Как уже отмечалось, это правило сработало в двух случаях: в ситуации с Э. Карлфельдтом и с Д. Хаммаршёльдом. Однако в 1974 г. в устав была внесена поправка, согласно которой Нобелевская премия может быть вручена посмертно только в том случае, если кандидат был при жизни объявлен лауреатом (в октябре), но умер до церемонии награждения (как это было с лауреатом Премии Шведского государственного банка по экономическим наукам памяти Альфреда Нобеля У. Викри)[92 - См.: The Nobel Prize: The First 100 Years / ed. by Agnetta Vallin Levinovitz, Nils Ringertz. London, 2001. P. 17.]. Не исключено, что поправка 1974 г. была внесена благодаря резонансу вокруг посмертных «нобелей» Карлфельдта и Хаммаршёльда. По крайней мере, для критиков Нобелевской премии по литературе это лишний повод упрекнуть Шведскую академию и Нобелевский комитет в необъективности и стремлении любой ценой поощрить шведских писателей[93 - См., например: Кожинов В. В. Нобелевский миф // Кожинов В. В. Судьба России: вчера, сегодня, завтра. М., 1997. С. 262–276.]. Однако, по мнению С. Карповой, позиция Академии не представляется столь уж предвзятой:

Когда Карлфельдт умер, коллеги вспомнили один из пунктов завещания Альфреда Нобеля, допускавший посмертное награждение, если выдвижение произошло при жизни. Думается, здесь упрекнуть академиков не в чем.

Косвенно пострадавшим от этого оказался наш Бунин: дело шло к избранию лауреатом именно его. На следующий год кандидатуру Ивана Алексеевича отвели по схожей причине. Стало известно о тяжелой болезни Джона Голсуорси (кончина последовала через месяц после стокгольмской церемонии, которую он уже не смог посетить), и кандидатуру Бунина вновь отложили[94 - Карпова С. Нобелевская премия: Книги и люди // Литература: еженед. газ. изд. дома «Первое сентября». 2002. № 5 (428). С. 14.].

Довольно сложно судить о том, имела ли Академия право присуждать Нобелевскую премию бывшему руководителю в знак благодарности за его честное служение и за его блестящую поэзию. Между тем ситуация может быть интерпретирована по?другому: Карлфельдт получил премию еще в 1919 г., но сам момент награждения был отложен на 12 лет. Как бы то ни было, «дело Карлфельдта» стало очередным стимулом к уточнению устава премии и к решению вопроса о буквальном следовании завещанию А. Нобеля, которое формирует ядро «Нобелевского формата».

Посмертная Нобелевская премия vs. последняя воля Нобеля

Каким образом завещание А. Нобеля регламентирует соотношение «Нобелевского формата» и «мортального фактора»? Формулировка той части завещания, которая относится к Нобелевской премии по литературе, оставляет много вопросов. Текст завещания гласит:

…Капитал мои душеприказчики должны перевести в ценные бумаги, создав фонд, проценты с которого будут выдаваться в виде премий тем, кто в течение предшествующего года (2) принес наибольшую пользу человечеству (1). Указанные проценты следует разделить на пять равных частей, которые предназначаются: первая часть тому, кто сделал наиболее важное открытие или изобретение в области физики, вторая – тому, кто совершил крупное открытие или изобретение в области химии, третья – тому, кто добился выдающихся успехов в области физиологии или медицины, четвертая – создавшему наиболее значительное литературное произведение (4), отражающее человеческие идеалы (5), пятая – тому, кто внесет весомый вклад в сплочение народов, уничтожение рабства, снижение численности существующих армий и содействие мирной договоренности. <…> Мое особое желание заключается в том, чтобы на присуждение премий не влияла национальность кандидата (3), чтобы премию получали наиболее достойные, независимо от того, скандинавы они или нет»[95 - Цит. по: Илюкович А. М. Согласно завещанию. С. 38.].

По мнению члена Шведской академии, профессора С. Аллена, в формуле завещания можно выделить пять критериев, которые А. Нобель предъявлял к отбору лауреатов (в приведенной выше цитате они отмечены цифрами и курсивом), причем первые три применимы ко всем пяти премиям и только два – к премии по литературе[96 - Allеn S. Topping Shakespeare? Aspects of the Nobel Prize for Literature [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.nobelprize.org/nobel_prizes/literature/articles/sture/index.html. Загл. с экрана.]. Критерии можно сформулировать следующим образом: 1) исключительная значимость открытия или творчества в масштабах всего человечества; 2) актуальность и современность; 3) независимость от национальности номинанта; 4) высокий уровень литературного мастерства; 5) идеализм (идеалистичность). Мы видим, что по совокупности критериев А. Нобель уравнял литературную и научную премии, отказавшись принимать в расчет несоизмеримость эпохального научного открытия и художественного произведения (пусть даже гениального). Каждое из учреждений-наделителей вносило свои коррективы в формулировку завещания, хотя и старалось ему неукоснительно следовать. Подтверждением служит присутствие категории «идеализм» едва ли не в каждой третьей формуле лауреатов
Страница 13 из 16

первой половины ХХ в. (начиная с 1930?х гг. Академия решила отказаться от этого критерия, поскольку не выработала единой позиции по поводу его толкования)[97 - Кроме того, как показало исследование С. Аллена, основанное на графологической экспертизе самого завещания, Нобель несколько раз исправлял «idealiskt» на «idealiserad» (и наоборот), по?видимому не имея точного понимания данной категории.].

Судя по всему, именно это несоответствие предъявляемых требований формату литературной премии (он будет выработан спустя более полувека после ее учреждения) определило как сильные, так и слабые стороны стокгольмской награды. Сильной стороной является цель отмечать выдающийся литературный феномен, имеющий глобальное значение и соответствующий идеалам гуманизма. Отсюда высочайшая ответственность, которую налагает Нобелевская награда как на самого лауреата, так и на учреждение-наделителя. Эта задача не может быть решена в рамках одного произведения, хотя большинство литературных премий (Гонкуровская, Букеровская, Пулитцеровская) отмечают именно книгу, ограничивая временные рамки награждения годом публикации произведения. Этот критерий прописан и в завещании Нобеля («в течение предшествующего года»), однако впоследствии он был пересмотрен. Нобелевская премия гораздо чаще присуждается за совокупность произведений, а не за отдельный текст (за 112 лет существования премии таких случаев было всего девять).

Кроме того, подобно другим литературным премиям, Нобелевская, по замыслу ее создателя, должна была поощрять и стимулировать творчество молодых авторов. В итоге она стала, скорее, наградой за литературные достижения маститых авторов. А. Эстерлинг, один из секретарей Академии, заявлял: «Хорошее или даже превосходное произведение молодого автора не дает никаких гарантий того, что его будущие труды останутся на том же уровне… Чтобы получить более надежную основу, естественно рассматривать все книги писателя по прошествии времени, необходимого для того, чтобы мир составил представление об их литературной значимости»[98 - Цит. по: Илюкович А. М. Согласно завещанию. С. 78.].

Отсюда вывод: Нобелевская премия по литературе предназначена в первую очередь для писателей, завершающих жизненный путь, для тех, кто не сможет скомпрометировать высокую награду «ошибками» молодости. Хотя и тут не может быть гарантий (пример – Нобелевская медаль К. Гамсуна, полученная им в 1920 г. в шестидесятилетнем возрасте и спустя двадцать лет принесенная в подарок Й. Геббельсу). Тем не менее молодых писателей среди нобелевских лауреатов нет (самым молодым нобелиатом является Р. Киплинг, удостоившийся награды в возрасте 42 лет, а самым возрастным – Д. Лессинг, ставшая лауреатом в 88 лет).

Одна из глав книги Б. Фельдмана «Нобелевская премия: история гениальности, противоречий и престижа» (2000) называется вполне симптоматично «Old Age Pension Prizes»[99 - См.: Feldman B. The Nobel Prize: A History of Genius, Controversy, and Prestige. New York, 2000. Р. 57–63.]. По мнению автора, Нобелевская премия стала «пенсией за выслугу лет» для большинства лауреатов: для К. Хосе Села, получившего премию в возрасте 73 лет, для Я. Сейферта (83 года), для К. Симона (72 года), для Н. Махфуза (77 лет), для О. Паса (76 лет), для В. Шимборски (73 года), для Ж. Сарамагу (75 лет). «Средний возраст получения Нобелевских лавров по литературе, доходивший в первые годы присуждений до 73–74 лет, потом постепенно снижался, достиг минимума в 61 год в конце 30?х годов, а затем снова начал расти – на 1991 год он составил примерно 64 года»[100 - Илюкович А. М. Согласно завещанию. С. 78.].

Стремлением оценить совокупность произведений автора объясняется и дистанция между апогеем его творчества и моментом вручения премии, которая подчас достигает полувека. Так, наиболее интересные и значительные произведения Г. Грасса были созданы в 1960?х гг., а нобелиатом он стал только в 1999 г. после выхода книги «Мое столетие», подводящей итог всему ХХ в. и жизни писателя. То же можно сказать и о М. Варгасе Льоса, и о Т. Транстрёмере и др. Причем это примеры из практики Нобелевских премий последних лет, т. е. никакого изменения «Нобелевского формата» в данном аспекте не произошло.

Такая практика представляется Б. Фельдману порочной: в течение столь продолжительного времени творчество авангардного писателя успевает стать мейнстримом, как это произошло с Т. С. Элиотом. По выражению самого поэта, «Нобелевская премия – это гвоздь в крышку гроба писателя». Критик Г. Говард выражался еще более прямолинейно: «Нобелевская премия – это посмертная маска для прославленного гения»[101 - Цит. по: Feldman B. The Nobel Prize: A History of Genius, Controversy, and Prestige. Р. 57.]. Несовершенство этой практики еще и в том, что писатель может не дождаться заслуженной награды, что бывало не раз.

Вместе с тем стремление следовать завещанию Нобеля и увековечивать наиболее выдающиеся творения всех времен и народов нуждается в ограничении (в противном случае Нобелевскую премию следует присудить Гомеру, Данте, Шекспиру, Гёте, Пушкину и др.[102 - Ср. с заглавием вышеупомянутой статьи С. Аллена «Topping Shakespeare?».]). Таким образом, требование прижизненного присуждения премии, в которое трансформировался второй критерий («в течение предшествующего года»), является закономерным ограничителем «Нобелевского формата», позволяющим отмечать величайшие литературные достижения только здравствующих писателей.

Итак, завещание Нобеля поставило «Нобелевский формат» в сложные условия: Академия вынуждена откладывать момент присуждения премии до последних дней автора и в то же время ограничивать круг лауреатов живущими литераторами. Именно эти юридические и этические тонкости скрывались за напряженной атмосферой вокруг посмертного присуждения премии Э. Карлфельдту. Однако они не единичны.

Нобелевская премия как последний шанс на бессмертие

Стремление Шведской академии вручать Нобелевскую премию только «проверенным временем» кандидатам нередко приводит к тому, что награда находит героя в последний момент. И, как ни странно, именно угроза жизни известного писателя может стать стимулом для присуждения ему премии.

Наиболее яркий пример – упомянутый выше случай с Дж. Голсуорси, который стал лауреатом в 1932 г. «Когда Голсуорси присудили премию Нобеля, он был неизлечимо болен и знал об этом. Видимо, именно эта болезнь побудила Академию наконец?то принять решение по его кандидатуре – Нобелевский комитет поставил Голсуорси во главе списка еще в 1921 году, но тогда академики остановили выбор на престарелом Анатоле Франсе. На церемонию в Стокгольм Голсуорси не приезжал, а меньше чем через два месяца знаменитого романиста и драматурга не стало»[103 - Илюкович А. М. Согласно завещанию. С. 258.]. Детали присуждения премии Голсуорси в официальных отчетах не приводятся, однако они любопытны: писатель номинировался на премию шесть раз (впервые – в 1919 г.), а получил ее за два месяца до смерти.

Упомянутый случай А. Франса также заслуживает внимания. Писатель был номинирован на Нобелевскую премию девять раз[104 - См.: Nominations 1901–1950. Nominations for the Nobel Prize in Literature each year (1901–1950) // Nobelprize.org [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.nobelprize.org/nobel_prizes/literature/nomination/1901_1950.html. Загл. с экрана.]. Впервые его кандидатура была предложена комитету в 1904 г., но в «эпоху Вирсена»
Страница 14 из 16

сатирическое творчество Франса плохо сочеталось с «идеализмом». Только в 1921 г., когда под «идеалистическим направлением» академики стали понимать гуманизм, А. Франс и Б. Шоу, отвергнутые ранее Академией, получили шанс стать лауреатами. Именно «гуманизм» фигурирует в формулировке присуждения премии французскому писателю. Однако за этим кроются и более прозаичные факты. Финал жизни А. Франса был тяжелым: он потерял жену, а затем дочь. В огне Первой мировой войны сгорели все надежды писателя на гуманистический путь развития человечества. «Ему кажется, что старая культура (а может быть, и культура вообще?) оказалась несостоятельной. Как утопающий хватается за соломинку – он пытается найти прибежище своим надеждам в скороспелых социальных теориях. В 1921 году примыкает к коммунистам. <…>

<…> Последние месяцы жизни принесли непрерывные страдания: неизлечимая стадия тяжелого склероза. Но эта “собачья жизнь” не отпускает его; он просит прекратить его мучения, умирает целую неделю. Утром в день смерти, улыбаясь, говорит доктору: “Это мой последний день”»[105 - Илюкович А. М. Согласно завещанию. С. 217.]. Франс получил Нобелевскую премию за три года до смерти, но последние годы разочарованного в жизни человека не соответствуют оптимизму формулы присуждения: «отмечая его блестящие литературные достижения, характеризующиеся как благородством стиля, так и глубокой симпатией к человеку, а также изяществом и неизменным галльским темпераментом». Скорее всего, Нобелевский комитет выдавал желаемое за действительное и пытался сохранить облик Франса таким, каким он запомнился его читателям в момент расцвета творчества.

Попыткой скрасить последние годы писателя стала Нобелевская премия для Х. Р. Хименеса, жившего в изгнании и умершего в 1958 г., через два года после награждения. Тяжело больным в 1986 г. получал Нобелевскую премию Я. Сейферт, не приехавший на церемонию и скончавшийся в 1988 г. Польский писатель В. Реймонт также не смог участвовать в праздничных мероприятиях и умер на следующий год после своего триумфа. Спустя год после вручения награды ушли из жизни Т. Моммзен и Дж. Кардуччи. Возможно, эти случаи свидетельствуют о желании Нобелевского комитета успеть присудить награду величайшим писателям современности во избежание исторической несправедливости.

Смерть лауреата как «фильтр» «Нобелевского формата»

Нередко в истории Нобелевской премии по литературе «мортальный фактор» выполнял противоположную функцию: он отсеивал писателей, не вписывавшихся в «Нобелевский формат». Это могло происходить, когда писатель был неизвестен при жизни (например, Ф. Кафка, большая часть наследия которого стала доступной благодаря М. Броду, нарушившему последнюю волю писателя и опубликовавшему основную часть его произведений) или когда его творческий путь закончился раньше, чем начался путь Нобелевской премии. Так произошло с А. Чеховым, умершим в 1904 г., в то время как первая Нобелевская премия была вручена только в 1901 г.

Менее очевидными кажутся случаи, когда наследие писателя оценивалось по достоинству спустя много лет после его кончины. Перечень имен здесь может быть бесконечно длинным: Дж. Конрад, М. Пруст, Р. М. Рильке, Дж. Джойс, В. Вульф, Д. Г. Лоуренс и др. Ни один из них не был выдвинут на Нобелевскую премию. Возможно, это свидетельствует о том, что в свое время читающее сообщество еще не разглядело в этих писателях великих художников, поскольку Нобелевским комитетом рассматриваются только кандидатуры, предложенные лицами (или группой лиц), имеющими право номинировать на премию: лауреатами прошлых лет, университетскими профессорами, представителями писательских организаций или академий.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/kollektiv-avtorov/mortalnost-v-literature-i-kulture/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

1

Исупов К. Г. Русская философская танатология // Вопр. философии. 1994. № 3. С. 106.

2

The Oxford English Dictionary. Oxford, 1978. Т. XI. P. 246.

3

Большая энциклопедия: в 20 т. СПб., 1896. Т. XVIII. С. 275.

4

Мечников И. И. Этюды оптимизма. М., 1987. C. 90.

5

Шор Г. В. О смерти человека (введение в танатологию). СПб., 2002. С. 19.

6

Решетников М. Влечение к смерти // Фрейд З. Мы и смерть; По ту сторону принципа наслаждения; Рязанцев С. Танатология – наука о смерти. СПб., 1994. С. 9–10.

7

Фрейд З. По ту сторону принципа наслаждения // Там же. С. 59–60.

8

Кулаковский Ю. А. Смерть и бессмертие в представлениях древних греков. Киев, 1899.

9

Клемен К. Жизнь мертвых в религиях человечества. М., 2002.

10

Хуземан Ф. Об образе и смысле смерти: история, физиология и психология проблемы смерти. М., 1997.

11

Бицилли П. М. Проблема жизни и смерти в творчестве Толстого (1928) // Л. Н. Толстой: pro et contra. СПб., 2000. С. 473–499.

12

Rehm W. Der Todesgedanke in der deutschen Dichtung vom Mittelalter bis zur Romantik. Darmstadt, 1967.

13

Фрейд З. Мотив выбора ларца // Классический психоанализ и художественная литература. СПб., 2002. С. 35–46; Нейфельд И. Достоевский // Там же. С. 162–216; Осипов Н. Страшное у Гоголя и Достоевского // Там же. С. 237–257.

14

The Meaning of Death / ed. H. Feifel. New York; Toronto; London, 1959.

15

Кюблер-Росс Э. О смерти и умирании. М.; Киев, 2001.

16

Kastenbaum R., Aisenberg R. The Psychology of Death. New York, 1972.

17

Янкелевич В. Смерть. М., 1999.

18

Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. М., 2000.

19

Арьес Ф. Человек перед лицом смерти. М., 1992.

20

Macho T. H. Todesmetaphern: zur Logik der Grenzerfahrung. Frankfurt/M., 1987.

21

Харт Ниббриг К. Л. Эстетика смерти. СПб., 2005.

22

Фролов И. Т. Перспективы человека: опыт комплексной постановки проблемы, дискуссии, обобщения. М., 2008. С. 280.

23

Бланшо М. Пространство литературы. М., 2002. С. 81–162.

24

Hoffman F. J. Mortality and Modern Literature // The Meaning of Death. P. 133–156.

25

Бахтин М. М. Собрание сочинений: в 7 т. М., 1997. Т. 5. С. 329–360.

26

Daemmrich H. S., Daemmrich I. G. Themes & Motifs in Western Literature: A Handbook. T?bingen, 1987. P. 78–82.

27

Kasack W. Gogol’ und der Tod // Russ. Lit. 1979. № 7. S. 625–664.

28

Фигуры Танатоса: Символы смерти в культуре. СПб., 1991. [Вып. 1]; Фигуры Танатоса: Философские размышления на тему смерти. СПб., 1992. [Вып. 2]; Фигуры Танатоса. СПб., 1993. Вып. 3 (специальный): Первая междунар. конф. «Тема смерти в духовном опыте человечества»; Фигуры Танатоса: философ. альм. СПб., 1995. Вып. 5 (специальный): Вторая междунар. конф. «Тема смерти в духовном опыте человечества»; Фигуры Танатоса: Искусство умирания. СПб., 1998. [Вып. 4]; Фигуры Танатоса: философ. альм. СПб., 2001. Вып. 6: Кладбище; Memento vivere, или Помни о смерти: сб. ст. М., 2006.

29

Гуревич П. С. Жница с косой: Жизнь после смерти // О смерти и бессмертии. М., 1991. С. 3–37; Лаврин А. Хроники Харона. Энциклопедия смерти. М., 1993; Рязанцев С. Танатология – наука о смерти // Фрейд З. Мы и смерть; По ту сторону принципа наслаждения; Рязанцев С. Танатология – наука о смерти. С. 85–379.

30

Исупов К. Г. Русская философская танатология // Вопр. философии. С. 106–114.

31

Демичев А. В. Философские и культурологические основания современной танатологии: дис. … д-ра филос. наук. СПб., 1997; Он же. Дискурсы смерти.
Страница 15 из 16

Введение в философскую танатологию. СПб., 1997.

32

Матяш Д. В. Танатология: социокультурный контекст: дис. … канд. филос. наук. Ростов н/Д, 1997.

33

Шенкао М. А. Смерть как социокультурный феномен. Киев; М., 2003.

34

Мордовцева Т. В. Трансформация феномена культа в контексте отечественной танатологии: дис. … д-ра культурологии. М., 2004.

35

Философский энциклопедический словарь / под ред. Е. Ф. Губского и др. М., 1997. С. 447; Культурология. ХХ век: энцикл.: в 2 т. СПб., 1998. Т. 1. С. 245; Проективный философский словарь: Новые термины и понятия. СПб., 2003. С. 392.

36

Варава В. В. Современная российская танатология (опыт типологического описания) // Парадигма: Философско-культурологический альманах. СПб., 2008. Вып. 10. С. 61.

37

Лотман Ю. М. Смерть как проблема сюжета // Ю. М. Лотман и тартуско-московская семиотическая школа. М., 1994. С. 417–430.

38

Постнов О. Г. Пушкин и смерть: Опыт семантического анализа. Новосибирск, 2000.

39

Бабаянц А. Несколько замечаний о категории смерти в литературе // Начало: сб. ст. М., 2002. Вып. 5. С. 52–64.

40

Семикина Ю. Г. Художественная танатология в творчестве Л. Н. Толстого 1850–1880?х гг.: Образы и мотивы: дис. … канд. филол. наук. Волгоград, 2002.

41

Kissel W. S. Der Kult des toten Dichters und die russische Moderne: Pu?kin, Blok, Majakovskij. K?ln, 2004.

42

Kasack W. Der Tod in der russischen Literatur. M?nchen, 2005.

43

Hansen-L?ve A. A. Grundz?ge einer Thanatopoetik. Russische Beispiele von Pu?kin bis Cechov // Thanatologien, Thanatopoetik, der Tod des Dichters, Dichter des Todes (Tagung M?nchen 2006). M?nchen; Wien; Bamberg, 2007. S. 7–78.

44

The Thanatology Community and the Needs of the Movement / ed. E. J. Clark, A. H. Kutscher. New York, 1992. P. 2.

45

Дюркгейм Э. Самоубийство: Социологический этюд. М., 1994; Шнейдман Э. С. Душа самоубийцы. М., 2001; Бердяев Н. А. О самоубийстве: Психологический этюд. М., 1992; Graf A. … Jahrhunderts. Frankfurt/Main etc., 1996. (Heidelberger Publikat. zur Slavistik; Bd. 5); Паперно И. Самоубийство как культурный институт. М., 1999; Чхартишвили Г. Писатель и самоубийство. М., 2000.

46

Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. М., 1994; Назаретян А. П. Антропология насилия и культура самоорганизации: Очерки по эволюционно-исторической психологии. М., 2007.

47

Багдасарян В. Э., Гришков А. М. История погребальной культуры: Танатологическая семантика. М., 2003.

48

Вишев И. В. Проблема жизни, смерти и бессмертия человека в истории русской философской мысли. М., 2005; Пугачев О. С. Идея бессмертия в русской религиозной философии. Конец XIX – начало XX века. Пенза, 1996.

49

См.: Красильников Р. Л. Образ смерти в литературном произведении: модели и уровни анализа. Вологда, 2007; Он же. Танатологические мотивы в художественном творчестве: эстетический аспект. М.; Вологда, 2010.

50

См.: Доманский Ю. В. «Тексты смерти» русского рока. Тверь, 2000.

51

См.: Красильников Р. Л. Танатологические мотивы в художественной литературе: дис. … д-ра филол. наук. М., 2011.

52

Успенский Ф. Б. Нетленность мощей: опыт сопоставительного анализа греческой, русской и скандинавской традиций // Восточнохристианские реликвии. М., 2003. С. 151–160.

53

Там же. С. 153.

54

См.: Ольшевская Л. А., Травников С. Н. Житие и хождение Иоанна Лукьянова // Хождение в Святую землю московского священника Иоанна Лукьянова, 1701–1703. М., 2008. С. 397–398, 402 и др.

55

См.: Ольшевская Л. А., Решетова А. А., Травников С. Н. Археографический обзор списков и редакций «Хождения в Святую землю» // Там же. С. 487, 514, 531.

56

Хождение в Святую землю московского священника Иоанна Лукьянова, 1701–1703. С. 19 (ср. на с. 140, 256–257). Здесь и далее цитируется первая редакция, соответствующие страницы указываются для всех трех редакций.

57

Житие и хождение в Иерусалим и Египет казанца Василия Яковлева Гагары 1634–1637 гг. // Православный палестинский сборник. СПб., 1891. Т. 11, вып. 3 (33). С. 44.

58

С. О. Долгов разделил известные ему списки хождения Василия Гагары на две редакции, хотя впоследствии правильность такой разбивки подвергалась сомнению (см.: Адрианова-Перетц В. П. Хождение в Иерусалим и Египет Василия Гагары // Сборник Российской Публичной библиотеки. Пг., 1924. Т. 2: Материалы и исследования. С. 230–247; Белоброва О. А. О ленинградских списках древнерусских хождений в Грузию // Русская и грузинская средневековые литературы. Л., 1979. С. 169–170. Обе редакции представлены списками XVII и XVIII вв.).

59

Житие и хождение в Иерусалим и Египет казанца Василия Яковлева Гагары 1634–1637 гг. С. 77.

60

Хождение в Святую землю московского священника Иоанна Лукьянова, 1701–1703. С. 86 (ср. на с. 201, 350).

61

Там же. С. 87 (ср. на с. 201, 350).

62

См.: Житие св. Саввы Освященного, составленное св. Кириллом Скифопольским в древнерусском переводе. СПб., 1890. С. 451.

63

Известно около 150 списков хождения Даниила, древнейшие из которых принадлежат второй половине XV в.

64

«Хожение» игумена Даниила в Святую землю в начале XII в. СПб., 2007. С. 58 (ср. на с. 204).

65

Там же. С. 60 (ср. на с. 206, 80, 222).

66

См.: Хождение Трифона Коробейникова // Православный палестинский сборник. СПб., 1888. Т. 9, вып. 3 (27). С. 37.

67

См., например: Хождение в Святую землю московского священника Иоанна Лукьянова, 1701–1703. С. 90 (ср. на с. 206, 329).

68

Трифон Коробейников – участник посольств с царской милостыней в Царьград, на Афон и в Иерусалим в 1582 и 1593–1594 гг. Как было установлено в 1884 г. И. Е. Забелиным, самостоятельного, авторского рассказа о путешествии Коробейникова не существует: составитель хождения, в заглавии которого стоит это имя (скорее всего, не сам Коробейников), использовал целиком сочинение Познякова, включая повествование о местах, которых Коробейников не посещал. Василий Позняков – один из царских послов, ездивших с милостыней и грамотами для православных иерархов; в течение поездки, длившейся с 1558 по 1561 г., побывал в Царьграде, Александрии, Каире, монастырях Синая, Иерусалиме. В основе текста Познякова лежит переводный путеводитель «Поклоненье святого града Иерусалима» (см.: Послание царя Ивана Васильевича к александрийскому патриарху Иоакиму с купцом Васильем Позняковым и Хождение купца Познякова в Иерусалим и по иным святым местам 1558 года // Чтения в имп. Обществе истории и древностей российских. 1884. Кн. 1. М., 1884. С. I–XII; Белоброва О. А. Коробейников Трифон // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 2 (вторая половина XIV–XVI в.). Ч. 1: А–К. Л., 1988. С. 490–491; Она же. Позняков Василий // Там же. Ч. 2: Л–Я. Л., 1989. С. 296–297).

69

См.: Хождение купца Василья Познякова по святым местам Востока // Православный палестинский сборник. СПб., 1887. Т. 6, вып. 3 (18). С. 55.

70

Голубцова М. А. К вопросу об источниках древнерусских хождений во Св. землю: «Поклоненье св. града Иерусалима» 1531 г. М., 1911. С. 46.

71

Там же.

72

Хождение в Святую землю московского священника Иоанна Лукьянова, 1701–1703. С. 104–105 (ср. на с. 222, 346).

73

Хождение Трифона Коробейникова. С. 37. Ср.: Хождение купца Василья Познякова по святым местам Востока. С. 55.

74

Хождение в Святую землю московского священника Иоанна Лукьянова, 1701–1703. С. 69 (ср. на с. 184, 310).

75

Там же. С. 104–105 (ср. на с. 222, 346).

76

Проскинитарий святых мест святого града Иерусалима, на греческом языке написал критянин иеромонах Арсений Каллуда и напечатал в Венеции в 1679 году, с греческого на славянский диалект перевел чудовский монах Евфимий в 1686 году. СПб., 1883. С. 39.

77

См.: Пигин А. В. Комментарии к «Хождению Феодоры по воздушным мытарствам» (из «Жития Василия Нового») // Библиотека
Страница 16 из 16

литературы Древней Руси. СПб., 2003. Т. 8: XIV – первая половина XVI века. С. 575–578; Он же. Видения потустороннего мира в русской рукописной книжности. СПб., 2006. С. 184–185.

78

«Хожение» игумена Даниила в Святую землю в начале XII в. С. 64 (ср. на с. 208). См. также: Прокофьев Н. И. Хождение Агрефения в Палестину (Текст и археографические примечания) // Литература Древней Руси: сб. тр. М., 1975. Вып. 1. С. 147; Хождение архимандрита Агрефенья обители Пресвятыя Богородица // Православный палестинский сборник. СПб., 1896. Т. 16, вып. 3 (48). С. 13; Прокофьев Н. И. Хождение Зосимы в Царьград, Афон и Палестину (текст и археографическое вступление) // Учен. зап. / Моск. гос. пед. ин-т им. В. И. Ленина. М., 1971. Т. 455: Вопросы русской литературы. С. 34, 38; Хожение инока Зосимы // Православный палестинский сборник. СПб., 1889. Т. 8, вып. 3 (24). С. 19, 22; Повесть и сказание о похождении во Иерусалим и во Царьград Троицкого Сергиева монастыря черного диакона Ионы по реклому Маленького 1649–1652 гг. // Православный палестинский сборник. СПб., 1895. Т. 14, вып. 3 (42). С. 17, 47.

79

Проскинитарий Арсения Суханова // Православный палестинский сборник. СПб., 1889. Т. 7, вып. 3 (21). С. 171–172.

80

Если говорить только о святых, то к их мощам Арсений Суханов относится с традиционным благоговением. Вместе с тем нельзя утверждать, что ему интересны только или в первую очередь святые, лежащие «в теле, аки живы». См., например, рассказ о мощах (отдельных костях и «многих мелких частях»), хранящихся в Грузии в монастыре Кафтискеви, т. е. Кватахеви вблизи селения Кавтисхеви (см.: Проскинитарий Арсения Суханова. С. 106).

81

Там же. С. 182–183.

82

Вообще, внимание поздних хождений к мертвым телам и костям (со всеми их значениями и смыслами) тесно связано с почитанием, которого удостаивались мощи святых, точнее – с представлениями о тлении и нетленности, которым придавалось особое значение в культе святых.

83

Добровольская В. Е., Кулешов А. Г. Кладбища в традиционной культуре Гороховецкого края // Традиционная культура Гороховецкого края. Экспедиционные, архивные, аналитические материалы: в 2 т. М., 2004. Т. 1. С. 164–174; Кулешов А. Г. Мастера-резчики Владимирской земли (по материалам экспедиций ГРЦРФ в Судогодский, Гороховецкий, Муромский и Селивановский районы Владимирской области) // Живая старина. 2009. № 3. С. 13–16.

84

Козенко А., Кузнецова Е. Нобелевская премия отстала от жизни. Вопреки уставу она присуждена посмертно // Коммерсантъ. № 185 (4726). 04.10.2011 [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.kommersant.ru/doc/1787312. Загл. с экрана.

85

Карлфельдт сменил на этом посту К. Д. аф Вирсена (1842–1912), известного своей тенденциозностью и приверженностью консервативным взглядам (по его воле премию не получили Л. Толстой, Э. Золя, Х. Ибсен и др., зато были удостоены награды полузабытые сегодня А. Сюлли-Прюдом, Р. Эйкен, П. Хейзе).

86

Илюкович А. М. Согласно завещанию: заметки о лауреатах Нобелевской премии по литературе. М., 1992. С. 77.

87

Цит. по: Официальный сайт Карлфельдтовского общества [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.karlfeldt.org/Karlfeldt/Standig_sekreterare.html

88

Presentation Speech by Anders ?sterling, Member of the Nobel Committee of the Swedish Academy, on December 10, 1931 // Nobelprize.org [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.nobelprize.org/nobel_prizes/literature/laureates/1931/press.html. Загл. с экрана.

89

Nomination Database – Literature // Nobelprize.org [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.nobelprize.org/nobel_prizes/literature/nomination/nomination.php. Загл. с экрана.

90

Цит. по: Официальный сайт Карлфельдтовского общества [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.karlfeldt.org/Karlfeldt/Nobelpriset.html

91

Sydow C. von. Jag ville ha sagt dig det ?mmaste ord. K?rleken mellan Gerda och Erik Axel Karlfeldt. Stockholm, 1999. S. 246–253.

92

См.: The Nobel Prize: The First 100 Years / ed. by Agnetta Vallin Levinovitz, Nils Ringertz. London, 2001. P. 17.

93

См., например: Кожинов В. В. Нобелевский миф // Кожинов В. В. Судьба России: вчера, сегодня, завтра. М., 1997. С. 262–276.

94

Карпова С. Нобелевская премия: Книги и люди // Литература: еженед. газ. изд. дома «Первое сентября». 2002. № 5 (428). С. 14.

95

Цит. по: Илюкович А. М. Согласно завещанию. С. 38.

96

Allеn S. Topping Shakespeare? Aspects of the Nobel Prize for Literature [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.nobelprize.org/nobel_prizes/literature/articles/sture/index.html. Загл. с экрана.

97

Кроме того, как показало исследование С. Аллена, основанное на графологической экспертизе самого завещания, Нобель несколько раз исправлял «idealiskt» на «idealiserad» (и наоборот), по?видимому не имея точного понимания данной категории.

98

Цит. по: Илюкович А. М. Согласно завещанию. С. 78.

99

См.: Feldman B. The Nobel Prize: A History of Genius, Controversy, and Prestige. New York, 2000. Р. 57–63.

100

Илюкович А. М. Согласно завещанию. С. 78.

101

Цит. по: Feldman B. The Nobel Prize: A History of Genius, Controversy, and Prestige. Р. 57.

102

Ср. с заглавием вышеупомянутой статьи С. Аллена «Topping Shakespeare?».

103

Илюкович А. М. Согласно завещанию. С. 258.

104

См.: Nominations 1901–1950. Nominations for the Nobel Prize in Literature each year (1901–1950) // Nobelprize.org [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.nobelprize.org/nobel_prizes/literature/nomination/1901_1950.html. Загл. с экрана.

105

Илюкович А. М. Согласно завещанию. С. 217.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.