Режим чтения
Скачать книгу

Моя сестра читать онлайн - Мишель Адамс

Моя сестра

Мишель Адамс

На грани: роман-исповедь

Когда Айрини было почти четыре года, родители отдали ее на воспитание другим людям, а старшую дочь, Элли, оставили в семье. Всю жизнь девушка пыталась понять, почему родители отказались от нее. А что, если они сделали все, чтобы сохранить Айрини жизнь?

Однажды Айрини вернется в родной дом после долгих лет отсутствия, чтобы узнать правду о своей семье и о своей родной сестре.

Мишель Адамс

Моя сестра

MY SISTER

by Michelle Adams

Публикуется с разрешения литературных агентств Madeleine Milburn Ltd и The Van Lear Agency LLC

Фотография автора на обложке Doros Theodorou

© Michelle Adams, 2017

© Пахомова В. А., перевод, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

***

Мишель Адамс – британка, последние несколько лет проживает на Кипре. По профессии Мишель – врач-кардиолог, а писательство – ее основное хобби. Она опубликовала под псевдонимом шесть научно-фантастических романов, но главной страстью Мишель остается изучение человеческих взаимоотношений, и зачастую совсем непростых. Таких, как в ее дебютном психологическом романе «Моя сестра».

***

Первое издание своей книги я посвящаю тебе, Стасинос, – без тебя всего этого никогда не было бы.

Все остальные – тем, кто в какой-то момент своей жизни чувствовали себя бесполезными. Я надеюсь, теперь вы знаете, что ошибались.

Глава 1

Сигнал моего телефона можно сравнить со снующим под кроватью тараканом. Ничего по-настоящему опасного. И все же меня переполняет неприятный страх. Такой же страх внушает, например, стук в дверь перед отходом ко сну – непременно недобрые вести, или это убийца пришел воплощать свои фантазии. Я оглядываюсь и вижу спящего рядом Антонио; складки белой простыни, словно свободная тога, надежно укрывают его тело. Дыхание размеренное, спокойное и умиротворенное. Я знаю, ему снится что-то хорошее, потому что он причмокивает и подергивается как довольный младенец. Бросаю взгляд на красные цифры, светящиеся на будильнике. 2:02, недобрый знак.

Я тянусь за телефоном – мои движения заторможены – и смотрю на экран. Неизвестный номер. Нажимаю зеленую кнопку, чтобы ответить, и слышу бодрый, жизнерадостный голос. Но это – ложь, чтобы одурачить, пустить пыль в глаза.

– Привет. Это я. Алло? – голос ждет ответа. – Ты меня слышишь?

Я подтягиваю одеяло выше, пытаясь защититься от холодка, пробежавшего по коже. Прикрываю груди, левая у меня чуть ниже правой. Спасибо второй степени сколиоза. Это голос Элли, и я знала, что услышу именно его. Последняя нить, связывающая меня с прошлым, которое я пыталась забыть. И вот, после целых шести лет тишины Элли удалось выкарабкаться со дна пропасти, которую я оставила между нами, пробраться ко мне, как червь сквозь грязь, и найти меня.

Я приподнимаюсь, включаю лампу, освещая самые темные, кишащие монстрами углы комнаты. Когда подношу трубку к уху, я все еще слышу дыхание Элли, она будто бы выползает из тени, ожидая, когда я заговорю.

Я откатываюсь от Антонио, поморщившись от того, что бедро больно пульсирует при движении.

– Что тебе нужно? – спрашиваю, пытаясь придать голосу уверенности. Я научилась не быть вежливой, держаться отстраненно. Чтобы не поощрять ее.

– Мне нужно поговорить с тобой, поэтому даже не думай бросить трубку. Почему ты шепчешь? – Слышу, как она хихикает, будто бы мы друзья, будто это просто обычный разговор глупеньких девочек-подростков. Но это не так. Мы обе знаем это. Я должна положить трубку, несмотря на ее угрозу, но я не могу. Уже слишком поздно.

– Сейчас середина ночи, – я слышу дрожь в своем голосе. Меня знобит. С трудом глотаю слюну.

Шуршание – она проверяет часы. Где она сейчас? Что ей нужно в такое время? Вообще-то раннее утро, но как бы то ни было. Я снова спрашиваю:

– Что тебе нужно? – чувствуя, как она через расстояние дотрагивается до моей кожи, пытаясь проникнуть под нее.

Элли – моя родная сестра. Единственный человек из той, прошлой жизни, о которой у меня почти нет воспоминаний. А те, что есть, расплывчаты, как если бы я смотрела на них сквозь оконное стекло, мокрое от ливня. Я даже не уверена, что они все еще соответствуют реальности. Двадцать лет – достаточный срок для того, чтобы воспоминания исказились, превратились во что-то иное.

Моя новая жизнь – та, в которой я застряла по сей день – началась, когда мне было три года и пять месяцев. Это был ясный весенний день, холода отступили, и звери в близлежащих лесах совершали первые робкие вылазки из своих нор. Я была закутана в толстую шерстяную кофту, слои ткани делали меня неподвижной. Женщина, которая родила меня, натягивала красные рукавицы на мои руки, не говоря ни слова. Вот что я помню с того возраста.

Она несла меня по пыльной тропинке, поросшей молодой травой, пока мы не добрались до уже поджидавшего нас впереди автомобиля. Я развивалась медленно, и некоторые части моего тела, например, бедро (плохо сформированное, стянутое слабыми волокнистыми сухожилиями), были и вовсе недоразвиты. Сам процесс хождения был для меня почти не осуществим. Я не сопротивлялась, когда она резко усадила меня на заднее сиденье и пристегнула ремнем. Во всяком случае, не помню, чтобы я сопротивлялась. А может, я на самом деле не помню ничего, и это просто уловка моего разума, чтобы создать иллюзию, что у меня есть прошлое. Жизнь, где у меня были родители. Прошлое, где есть кто-то еще, кроме Элли.

Иногда мне кажется, что я могу вспомнить лицо своей матери – оно похоже на мое, только старше, краснее, с паутинкой морщин вокруг губ. Но я уже не столь уверена в своих воспоминаниях. Но я знаю точно, что не было ни напутственного совета «быть хорошей девочкой», ни короткого поцелуя в щеку, чтобы приободрить меня. Я бы такое запомнила, правда? Она захлопнула дверь, отошла на шаг назад, и дядя и тетя увезли меня, как будто в этом не было ничего из ряда вон выходящего. И уже тогда я чувствовала, что чему-то пришел конец. Меня отдали, выгнали, бросили.

– Ты слушаешь меня, Айрини? Я же сказала, хочу поговорить с тобой. – Ее резкий голос пронзает тишину, словно лезвие, возвращая меня в настоящее.

– О чем? – шепчу я, понимая, что вот, все начинается сначала. Я чувствую ее напор, как она скользит обратно на свое место.

Слушаю, как она вдыхает, пытаясь успокоить себя:

– Сколько времени прошло с тех пор, как мы общались?

Я отодвигаюсь еще дальше от Антонио, не хочу разбудить его.

– Элли, сейчас два часа ночи. Мне завтра на работу. У меня нет времени на разговоры. – Жалкая попытка, но стоило попробовать. Последнее усилие, чтобы оттолкнуть ее.

– Ложь, – выплевывает она. И я знаю: вот оно, я сделала это. Я ее разозлила. Сбрасываю одеяло, свешиваю ноги с кровати, смахиваю с глаз челку. – Завтра воскресенье. Ты не работаешь.

– Пожалуйста, просто скажи, что тебе нужно?

– Это насчет мамы. – Меня задевает, когда она так небрежно произносит это слово. Бросает его так, как произносят прозвище друга. Оно чуждо мне, и я чувствую себя уязвимой. Насчет мамы, значит. Как будто я ее знаю. Как будто имею к ней какое-то отношение.

– Что с ней? – спрашиваю тихо.

– Она умерла.

Проходят мгновения перед тем, как я снова начинаю дышать. «Ее больше нет», – думаю я. Я снова ее потеряла. Закрываю рот вспотевшей ладонью. Элли ждет реакции, но поскольку мне нечего ей
Страница 2 из 20

сказать, в итоге она спрашивает сама:

– Ну, приедешь на похороны?

Логичный вопрос, но у меня нет на него ответа. Потому что для меня мама – это не более чем детская безнадежная мечта. Но мучительное любопытство подстегивает меня. Есть то, что мне нужно узнать.

– Похоже, что да, – произношу с заминкой.

– Не заставляй себя. Не то чтобы кто-то заметит, если тебя не будет.

Я бы хотела, чтобы меня это не задевало, но осознание того, что никто не заметит моего отсутствия даже после стольких лет – это весьма горькое напоминание о реальности.

– Тогда почему ты зовешь меня? – чувствую, как сползает моя маска уверенности в себе.

– Потому что ты нужна мне там, – она говорит это так, будто бы удивлена, что я еще сама не догадалась, будто бы не знает, что я сбрасываю ее звонки или что я меняла номер телефона двадцать три раза и меняю место жительства только ради того, чтобы она не могла найти меня. Шесть лет я держала дистанцию, и достигла лучшего результата на данный момент. Но она изматывает меня, и то, что она якобы нуждается во мне, лишает меня сил. Делает уступчивой.

– И ты все еще в долгу передо мной, Айрини. Или ты забыла о том, что я для тебя сделала?

Она права. Я должна ей. Как я могла забыть. Родители, может, и отдали меня, но Элли так и не смогла с этим смириться. Она всю жизнь потратила на то, чтобы прорваться ко мне, она присутствует в моем прошлом, как мусор, который перекатывает по земле сильный ветер.

– Нет, я не забыла, – подтверждаю я, поворачиваясь, чтобы взглянуть на Антонио, он все еще спит. Сжимаю веки, как будто могу таким образом отогнать от себя все это. Меня здесь нет. Ты не сможешь меня увидеть. Так по-детски. Слеза сбегает по щеке, а я крепко сжимаю одеяло. Хочу спросить, откуда она узнала мой телефонный номер на этот раз. Он у кого-то есть, однозначно. Видимо, тетя Джемайма; единственная из знакомых, кто хоть как-то связан с матерью. Если она еще поднимает трубку на мои звонки, я смогу спросить ее. Сказать, что я думаю об этом очередном предательстве своих родственников.

– Позвони мне завтра, если надумаешь, – говорит Элли. – Надеюсь, ты сможешь. Не вынуждай меня приезжать за тобой в Лондон. – Она кладет трубку, не давая мне шанса ответить.

Глава 2

Я сижу на краю кровати в оцепенении и вижу, как цифра на часах сменяется с 2:06 на 2:07. Хватило всего пяти минут, чтобы обесценить усилия этих шести лет, и вот Элли снова в моей жизни, как ни в чем не бывало. Встаю, не чувствуя уверенности в ногах, как будто сила притяжения Земли резко увеличилась. Я закутываюсь в домашний халат и плотно его завязываю, чудом избежав по дороге столкновения с упакованной дорожной сумкой, что стоит у кровати. Антонио, похоже, собирался куда-то и, скорее всего, без меня.

Я легонько отталкиваю сумку в сторону и ныряю в серые тапочки из кашемира. Это подарок, один из многих подарков Антонио за те три года, что мы вместе. Все казалось таким простым в самом начале. Но потом реальность стала подкрадываться все ближе, и мысль о том, что Элли может объявиться в любой момент и все разрушить, брала свое. Конечно, тогда он ничего не знал о ней, и когда все начало рушиться, понадеялся, что подарки это исправят. Теперь, глядя на то, как тень нашего прошлого нависает над ним, спящим, и на сумку, которая уже не раз стояла вот так, собранная, я понимаю, что никакие подарки не смогли бы предотвратить того, что мы отдалились друг от друга. Элли – это моя судьба. Совершенно неизбежная. Моя сестра снова здесь, чтобы разрушать. В общем-то, я всегда знала, что она вернется.

Бесшумно скольжу прочь из спальни по ламинату своей унылой квартирки, расположенной в блочном доме одного из темных закоулков Брикстона. Смотрю в окно на лестнице, улица окутана полумраком, ни души. Чуть поодаль одинаковые дома сливаются в единую массу, теплые огни города словно бы напоминают, где я нахожусь. Это огромный город, в котором ты можешь исчезнуть, будучи у всех на виду. Почти целиком.

Если бы Антонио не спал, он бы обнял и выслушал меня, а после сказал бы, что я должна почувствовать облегчение, поскольку сняла с души этот камень. Он где-то услышал это выражение, и как часто делают люди, изучающие новый язык, использует его не в самые подходящие моменты. Оно слишком общее для конкретной ситуации. Так же было, когда я рассказала ему, что Элли убила собаку. Свою собаку. Он ответил, что теперь все хорошо и что я сняла камень с души. Как будто после разговора об этом все вернется на свои места, и мертвый песик с пробитой головой, высунув язык, примчится обратно, веселый, как Тотошка. «Нет места лучше, чем родной дом». Вот ведь ахинея.

Я спускаюсь по деревянным ступенькам, осторожными шажками продвигаюсь в темноте к кухне, одной рукой облокачиваясь на стену.

«Итак, – думаю я. – Моя мать умерла».

Стою у столешницы и верчу в руках запятнанный винный бокал, раскручивая капли кьянти, оставшиеся на дне. Отставляю его в сторону и достаю из буфета две кружки, стараясь произвести побольше шума. Быть может, Антонио проснется, если услышит. Возможно, он придет и сядет рядом, скажет, что все будет хорошо, как он всегда и говорит. Этого будет достаточно. Это поможет унять панику, которую вызывало возвращение Элли. Я даже делаю шаг к спальне, уверенная, что его присутствие облегчит мое одиночество. Но потом я вспоминаю про сумку у кровати, и вновь, только на этот раз тихо, открываю буфет и ставлю вторую чашку обратно. Он собирается уйти от меня? Возможно. Видимо, таков мой удел. Мне нужно будет привыкнуть к одиночеству, когда он уйдет. Вставляю капсулу в кофемашину и, когда загорается красный огонек, забираю чашку. Делаю обжигающий губы глоток.

Перед тем как сесть за свой скучный стеклянный стол и включить компьютер, прохожу вдоль стены, включая везде свет. Мне нравится современная мебель. Безликие предметы без истории и воспоминаний, с ними связанных. Ставлю кружку рядом, открываю браузер, погружаясь в холодный синий свет. На некоторое время замираю, уставившись в экран и едва дыша. Что я здесь делаю? Я действительно собираюсь поехать туда? Мне кажется, что я слышу нечто похожее на шаги и оборачиваюсь, надеясь увидеть Антонио, но здесь никого нет. Я отклоняюсь, еще раз проверяя лестницу, но вижу только темноту, из которой пришла. Поворачиваюсь обратно к компьютеру и печатаю «Эдинбург» в поисковом окне, чтобы найти рейс, все еще не слишком уверенная, что достаточно проснулась для принятия такого решения. Я действительно собираюсь вернуться? Следующая опция. Туда-обратно или в одну сторону?

– Что ты делаешь? – спрашивает Антонио.

– Черт! – кричу я, практически вскочив с места. – Не подкрадывайся ко мне так! – Сердце стучит отбойным молотком в груди.

– Боже, Рини! – он отпрянул от неожиданности. – Вообще-то это ты кралась в темноте. Напугала меня.

Он стоит в белых трусах, которые ему маловаты, и в качестве оружия держит в руке мою туфлю на небольшой шпильке. Голос у него насыщенный, как шоколад, и крепкий, как мой эспрессо.

– Так что ты здесь делаешь?

– Ищу кое-что в Интернете, – говорю я, все еще задыхаясь. Он двигается ближе, кладет туфлю на стол, я чувствую на его коже запах своих духов, когда он наклоняется ко мне. Антонио легонько касается моих плеч, и, когда я не отталкиваю его, растирает
Страница 3 из 20

мою шею, после чего позволяет пальцам скользнуть по груди. Антонио никогда не переставал быть человеком с обостренным чувством осязания. Он всегда был очень тактильным. Даже когда сердится, хочет быть ближе ко мне.

– Просто расслабься, о'кей? Сделай глубокий вдох, – говорит он, массируя пальцами мою шею. Я вспоминаю, чем мы занимались всего час назад, и мечтаю, чтобы можно было вернуться в тот момент, такой же неловкий, как и сам секс после ссоры. Между нами все так непросто. Он продолжает разминать шею, наклоняясь, чтобы прочитать текст на экране. После этого останавливается, смотрит на меня в недоумении:

– Ты едешь куда-то?

Я вновь думаю о собранной им сумке, и о том, что могла бы задать тот же вопрос. Вместо этого делаю еще один глоток кофе, просто радуясь, что больше не одна, и отвечаю:

– Кассандра умерла.

У него уходит некоторое время на то, чтобы сообразить, кто это, он не привык слышать это имя.

– Когда? – спрашивает Антонио, как только пазл складывается. Он приседает на корточки, мой халат раскрывается, обнажая ноги и нижнюю часть шрама. Сильной рукой он растирает мое слабое левое бедро по всей длине вплоть до красной раны с уплотненной кожей, и продолжает анализировать выражение моего лица, чтобы понять, как я приняла эту новость. Я же пуста и неинформативна, как белый лист бумаги.

– Как? – спрашивает он, а я отодвигаюсь, его пальцы раздражают неровную кожу покрытой шрамами ноги.

Только сейчас я осознаю, что не спросила Элли, что произошло с матерью. Я не знаю, умерла она во сне или в ужасной автокатастрофе. В боли или в умиротворении. Я бы и рада сказать, что не спросила, потому что меня это не волнует, но сама-то я знаю, что это не так. Меня до сих пор это беспокоит, хотя я пыталась на протяжении двадцати девяти лет делать вид, что мне все равно.

– Я не знаю.

Антонио не настаивает, хотя знаю, он не очень понимает мою отрешенность. У него слишком много своих собственных представлений о семье. Там все начинается со свадьбы. Но он здесь, и простил меня за вчерашний скандал, который я устроила: началось с чего-то банального, вроде его безразличия к домашним делам, а закончилось моим нежеланием становиться матерью.

– Ты поедешь? – спрашивает.

Я пожимаю плечами. Столько причин, чтобы не ехать. Я еще могу вывернуться, сменить номер, переехать раньше, чем Элли удастся выяснить, где я живу. Притвориться, что ничего ей не должна. Но если поеду, то отец может рассказать мне правду. Как я могу упустить шанс выяснить, почему они отдали меня, а Элли оставили?

– Ну, думаю, нужно ехать. – Сказав так, он дотягивается до мышки и прокручивает доступные рейсы. Он выбирает рейс в 15:30 и водит курсором, привлекая мое внимание. – Вот этот, кажется, подойдет. Будешь там не позже сегодняшнего вечера.

Я киваю и улыбаюсь, понимая, что он уверен: единственно верное решение – быть там.

– Подай мне мой кошелек с карточками, – говорю, нажимая кнопку «Купить» дрогнувшей рукой. Я выбираю билет в один конец, поскольку не знаю, когда смогу вернуться, и тут же теряю уверенность. Антонио не предложил поехать со мной. Вероятно, он только порадуется перерыву. А может, и я тоже.

– А теперь давай вернемся в постель, – говорит он.

Мы идем обратно, Антонио впереди, ведет меня за руку, как будто я девочка-подросток перед первой ночью. Скользнув обратно в кровать, он заключает меня в объятия. Я скучала по этому в течение тех недель, когда он был отчужденным и недоступным. Я расслабляюсь, мечтая, чтобы это ощущалось так же, как и раньше. Но, увы, его поза нескладна, как будто бы мы два кусочка пазла, не подходящие друг к другу. И его присутствие рядом уже не обволакивает прошлое дымкой, как раньше.

Смотрю на часы, на них сейчас 2:46. Время замедляется, оно уже утягивает меня вниз, на дно, как бы я ни сопротивлялась и отбивалась. Скоро оно начнет обратный отсчет: тик-так, тик-так, пока я не окажусь рядом с замолчавшей навек женщиной, которая должна была быть моей матерью. И теперь, в темноте спальни в объятиях Антонио я задумываюсь, какого ж черта я натворила.

Надо было сказать Элли, что я не приеду. Надо было игнорировать голос, утверждающий, что я ей чем-то обязана. Я должна была бежать от нее точно так же, как я бежала пятнадцать лет назад: в пижаме, со слезами, струящимися по лицу, и кровью, стекающей по руке, с осознанием, что у меня есть шансы на будущее, только если я отпущу ее. Тот день заставил нас разделиться, но тот же день и связал нас навеки. День, когда она одновременно и спасла меня, и вселила в меня ужас.

Но не одна лишь жажда узнать правду влечет меня туда. Мне нужна Элли, и я ей тоже. Несмотря на всю опасность, меня тянет к ней. Не могу это изменить. Все эти годы я пыталась оттолкнуть ее, но не могла. Я думала, что она не нужна мне, но это не так. И тем страшнее от этой мысли, поскольку есть причина, по которой я не спросила Элли, как именно умерла мама. Я предположила, что уже знаю ответ: ее убила Элли.

Глава 3

В последний раз Элли настигла меня в отделении «скорой помощи» больницы, в которой я работала. Находясь на втором этаже, я с безопасного расстояния наблюдала, как она пробивается через стоянку. Когда она влепила пощечину медсестре, пытавшейся ее утихомирить, мой коллега в шутку удивился, как это, мол, пациент смог выбраться из психушки. Я посмеялась и добавила от себя пару язвительных комментариев об ее одежде. Просто на заметку: она была одета в шерстяной свитер не по сезону. Он торчал из-под воротника и рукавов чего-то вроде школьной блузки, которую она по ошибке надела сверху, неправильно застегнув. Короткие шорты. Мартинсы. Как будто она собралась на тусовку в середине зимы. Был июнь, весьма солнечный. Она взывала ко мне, тянулась, размахивая руками, медсестра рядом с ней осела, скорчившись. В результате охранники насели на нее, прижали к земле, разорвали рубашку. Они не стали рисковать, поскольку в руке у нее был кухонный нож.

Ей так и не удалось поговорить со мной в тот день. Но она знала, что я была там. Я чувствовала это и съеживалась каждый раз, когда ее взгляд останавливался на окне, за которым я стояла. Перед уходом домой я сдала заявление о переводе в другое место и последующие шесть лет убегала от нее настолько далеко, насколько возможно. Толку, впрочем, было мало.

Ведь вот она я, сама иду ей навстречу, несмотря на все, что мне о ней известно. По дороге в аэропорт я позвонила в больницу «Квинс Колледж» и оформила отпуск по чрезвычайным обстоятельствам на три дня. Не стала уточнять, что чрезвычайная ситуация – у меня.

Я сажусь на место 28А и крепко пристегиваю ремень безопасности. Небольшой салон начинает вибрировать, пока мы трясемся по взлетно-посадочной полосе, и я чувствую, как прихватывает желудок, когда мы отрываемся от земли. Напоследок загадываю желание, чтобы крыло прогнулось, или наш самолет свалился бы на землю, создав жуткий прецедент, достойный попадания в новости. Но оно не исполняется. Мы поднимаемся все выше, Лондон остается миниатюрным городком внизу, пока мы не прорываемся к слою серых облаков.

В моей сумке документы, два комплекта одежды на смену, пачка сигарет и баночка с валиумом без этикетки. Я стащила ее из своей больницы сегодня утром. Еще в сумке лежит книжка, и я знаю, что не буду ее читать. Открываю
Страница 4 из 20

бутылочку и кидаю одну таблетку в рот, запивая глотком бренди. Такой смеси наркотических веществ достаточно, чтобы вырубить обычного человека, но я привычная. Видимо, будучи анестезиологом, я обретаю смелость, когда дело касается самолечения. Это только со своей семьей я слаба. Валиум начинает работать, и тревога отступает, так что я больше не стучу зубами.

Достаю телефон и прокручиваю сообщения, понимая, что пропустила одно от Антонио. Нажимаю изображение конверта, сообщение открывается: «Желаю тебе спокойного полета. Сообщи мне, когда приземлишься. Ti amo, A.[1 - Люблю тебя. А. (итал.)]».

Я была на медицинской конференции, посвященной обезболиванию, когда встретила его. Он занимался сервировкой ужина и раздавал булочки, оставляя за собой дорожку из крошек. В те счастливые первые недели наших отношений я даже понятия не имела о его девушке, ее бдительность он усыпил, а от меня – прятал. Потом она узнала обо мне и вышвырнула его из дома, пока я ждала в машине снаружи. В тот же день он переехал ко мне, рассуждая о том, какое это облегчение – стать свободным. Он старался, чтобы звучало так, будто бы эта его мечта, наконец, сбылась, но, если сейчас взглянуть на ту ситуацию, ему просто некуда было идти. Я даже поверить не могу, что приняла это так просто, или что была такой вот понимающей. Но лежа с ним в постели, когда его голые ноги переплетались с моими, я могла забыть о своем прошлом, притвориться, что жизнь начинается с этого самого момента. Я чувствовала себя поглощенной им. С ним я как будто переставала существовать. Однако это было хорошо: я могла больше не быть собой, этой несчастной одинокой Айрини. Айрини превратилась в Мы. Я была частью Нас. Ну, он немного подыграл мне, подумаешь, большое дело. Он не сделал ничего такого, соразмерного тому, что сделала со мной моя семья. И, кроме того, я тоже была ему нужна.

Удачно, что мы встретились в тот период моей жизни, в котором не было Элли, потому что это позволило нам проживать свои жизни такими, какие они есть. В них мы разделяли любовь к документальным фильмам о природе и домашней еде. Первые два года – лучшие времена – я даже не говорила, что у меня есть сестра, и жить во лжи было для меня блаженством. У меня был он, и я больше не нуждалась в ней.

После поездки в Италию на встречу с его семьей он заговорил о свадьбе и детях. Я отказалась. Что я буду за мать, если у меня самой матери никогда не было и не с кого брать пример? С тех пор все разваливается. Если честно, то ленивое итальянское лето, когда мы, непременно свернувшись калачиком в шезлонге, наблюдали, как солнце уходит за горизонт, было на моей памяти последним моментом, когда мы еще были похожи на счастливую пару.

Сначала я думала, что он уйдет. Но он остался, рыдал, говорил, что не может без меня. Это было большим облегчением, потому что я не была уверена, что тоже могу без него; как я буду одна? Окунуться в книжки и работу – вариант, но я пробовала раньше и знала, какую пустоту это приносит. Я уже распробовала вкус отношений с ним и знала, что даже хрупкая связь лучше одиночества. Я не хотела опять становиться Айрини, девочкой, у которой нет ни семьи, ни друзей.

Но теперь все меняется, мы как будто разлагаемся, как будто моль пожирает нас. Я постепенно становлюсь Айрини, и единство, за которым я пряталась, исчезает. Он не принимает моего решения не допускать женитьбы и детей, а я не могу признаться, что на самом деле тоже хочу семью. Ведь даже само это желание кажется мне опасным. Я не могу рассказать ему правду, поэтому бросаю телефон обратно в сумку и прошу еще бренди.

Самолет приземляется под неуместные аплодисменты, и я встаю со своего места. Хромая, иду к выходу, бок болит из-за пребывания в неудобном положении. Чувствую, что чем ближе к воссоединению, тем больше нарастает нервное напряжение; меня подташнивает, немного тяжело дышать. Я напоминаю себе, что эта поездка ненадолго, что я остановлюсь в отеле, и нужно будет только появиться на похоронах. Говорю себе, что сама решила приехать. Что мне даже не нужно встречаться с Элли наедине, если я не хочу. Последний момент для того, чтобы поторговаться с нервами и воспоминаниями. Здравый смысл пробивается на поверхность. Но я прохожу таможню и вижу ее среди встречающих, хотя я не говорила, каким рейсом лечу.

Замечаю, что ее внешний вид изменился за годы, пока мы не виделись, и, несмотря на сухость в горле и вспотевшие ладони, позволяю себе понадеяться, что все также могло измениться. Раньше в ней всегда было что-то бунтарское, какое-то неумение приспособиться к идеалам общества как физически, так и морально. Любой мог заметить это. Ее странный тусовочный прикид тогда, рядом с больницей – лишь один из примеров. Но теперь она выглядит ухоженно, стрижка «боб» с резкими линиями, светлые волосы аккуратно уложены. Спортивная одежда облегает ее гибкое тело, в руках она сжимает бутылку воды «Эвиан». В ушах жемчужные сережки размером с шарики-марблы, такие большие и тусклые, что можно принять их за сделанные из кости. Эдакая энергичная степфордская жена, с двумя одетыми с иголочки отпрысками, мясной запеканкой в духовке и манерой элегантно вытирать рот после минета, как леди. Как она может измениться? Это что, улыбка на ее лице? Единственное, что не изменилось – это маленький розовый шрам в виде треугольника на лбу. Не везет нам со шрамами. Плохо заживают.

Я перехожу к размышлениям о том, какова Элли под маской? Внешне она – моя полная противоположность. Она ходит с высоко поднятой головой, тогда как я продолжаю хромать. Моя хромота усугубляется в холода, привет от дисплазии тазобедренного сустава. Элли худая, а я скорее пухленькая. Исключение составляет только мое левое бедро, которое отказывается набирать вес, несмотря на тщательный уход. Антонио всегда уделяет ему внимание, когда мы занимаемся сексом, целует и гладит, скользит руками по сморщенной коже, как будто это моя эрогенная зона. А она таковой не является. Может, это для того, чтобы напомнить мне, что я калека, что я должна быть благодарна за то, что он меня любит, и, соответственно, быть посговорчивее, когда он предлагает мне выйти замуж. Ни один мужчина не рискнет так вести себя с Элли.

Но я приближаюсь к ней и вижу, что ее челюсти напряжены, зубы стиснуты. Это не улыбка, я вижу, как она немигающим взором сканирует толпу. Ускоряю шаг, минуя ограждения, проглатываю комок в горле. Она замечает меня; не сводя глаз с цели, она отталкивает женщину с плачущим ребенком и врезается в коляску. Выражает недовольство, как это делают люди, не имеющие детей, дабы пристыдить родителей, чей ребенок их раздражает. Напоминание о ее беззастенчивой уверенности в том, что в отличие от меня, ей не нужно сомневаться в том, кто она есть. Эта уверенность пленяет, и я понимаю – ничего не изменилось. Она может выглядеть иначе, но это все та же Элли. И это также напоминает мне, что когда речь идет о моей сестре, я могу быть уверена в одном: она – единственный человек, которому никогда не надоест искать меня.

Сперва я облегчила ей поиск. Всего лишь смена номера телефона и новый адрес в том же городе. Быть одной тяжело, и вопреки тому, что заставило меня бежать от нее в мои восемнадцать лет, мысль о том, что она меня ищет, грела душу. После я стала проверять ее, повышая
Страница 5 из 20

ставки с помощью ложных следов и тупиков, заставляя ее доказывать свою решимость раз за разом. Осознание того, что она ищет меня, было наркотиком, и я подсела. О, быть кому-то нужным! Какая же это радость. Однако хуже ее отсутствия было только ее присутствие.

– Уж и не знала, как долго еще ты заставишь меня ждать, – объявляет она. – Я здесь с тех пор, как получила твое сообщение. – Она оглядывает меня оценивающим взглядом с головы до ног, челюсти все так же сжаты, губы растянуты в кислой ухмылке. Я улыбаюсь, пытаясь выглядеть дружелюбной, как будто не избегала ее большую часть своей жизни.

– Я приехала недавно. Только что тебя заметила, – произношу я, теребя ручку своей коричневой сумки, не в силах посмотреть ей в глаза как следует. И тут она двигается вперед, внезапно заключая меня в объятия. Я пошатываюсь по направлению к ней на своей ненадежной ноге и замечаю, как мужчина средних лет с надутым пузом улыбается нашему воссоединению. Элли тоже замечает его и старается еще больше, прижимая меня сильнее, издавая звуки, напоминающие мурлыканье довольной кошки. Моя щека касается ее прохладной шеи, холодок пробегает по спине. Фальшивая улыбка возникает на ее лице сразу, как только появляются зрители. Она отодвигается, обвивает меня рукой и тянет куда-то. Я пытаюсь убедить себя, что ее хватка ничуть не крепче, чем нужно, но уже ощущаю, что уверенность моя теперь сравнима с потрепанным штормом парусом, изодранным и бесполезным.

«Ты сама захотела приехать, – напоминаю себе. – Ты хотела правды. И что теперь? Пять минут, и я уже попала под ее чары, слепо следую за ней. Кем же я стану к завтрашнему дню?»

– Посмотри на себя, – говорит она, пока мы двигаемся к выходу, и ее слова сочатся фальшивым сочувствием. – Ты так растолстела! – она произносит это с таким энтузиазмом и даже треплет меня за щеку пальцами с идеальным маникюром. Забирает сумку из моих рук, я не сопротивляюсь. Пробивается сквозь толпу, удерживая меня рядом, позади себя.

Мы выходим навстречу сильному ветру, и мои глаза слезятся. Вытираю уголки глаз тыльной стороной руки. Останавливаюсь, вынуждая остановиться и ее:

– Элли, перед тем как мы пойдем дальше, я должна спросить у тебя кое-что.

Но похоже, что она меня не слышит.

– Так много времени прошло, – она поворачивается ко мне. С усилием глотает слюну, и на мгновение мне кажется, что она вот-вот заплачет. Я чувствую прилив сочувствия, даже вины. Но я знаю, что это одна из ее уловок, способность, с помощью которой она заставляет меня думать, что я нужна ей.

Я пробую снова:

– Элли, – тихо произношу, зная, что если не спрошу сейчас, потом не найду на это сил. – Как она умерла?

Элли пристально смотрит на меня с блеском в голубых глазах, холодных, словно лед. Берет меня за руку, переплетая пальцы с моими, как она могла бы, наверное, делать, если бы мы когда-нибудь имели возможность быть сестрами. Сдавливает мою руку, усиливая хватку. Так ничего и не сказав, ведет меня по парковке, левый уголок ее рта дрожит в усмешке. Я решаю, что молчание подтверждает ее вину, и смелость покидает меня.

И я понимаю, что сейчас происходит. Годы без Элли позволили мне забыть, кто я такая. Я притворялась кем-то другим, не той маленькой девочкой, которую бросили. Но теперь, когда мы вместе, я существую. Я приехала за правдой и сейчас, всего за несколько минут, проведенных с Элли, уже выяснила один факт: я всегда останусь той маленькой девочкой, которую они отвергли. Неважно, как я буду бороться с этим, как буду врать себе и твердить, что отношения с Антонио – это все, что мне необходимо.

Я размышляю обо всех тех случаях, когда я сбегала от сестры, пытаясь стать самой собой. О времени с Антонио, когда я думала, что нашла что-то стоящее, что с ним я полноценна и могу, наконец, попрощаться с бедной Одноногой Айрини. О годах учебы на доктора, чтобы создать маску, за которой люди не увидят меня настоящую. Обо всем этом потраченном впустую времени. Я уже могу почувствовать, как Элли, словно яд, проникает в трещины моей жизни, заполняя меня, так что я становлюсь целой. Я иду, глядя на то, как острый край ее остриженных волос, словно нож, разрывает воздух с каждым шагом, и мне хочется заплакать. Потому что теперь я понимаю, что всегда имела право только на одну роль. На роль маленькой нежеланной девочки, которой и была с самого рождения.

Глава 4

Элли отдает мне сумку, когда мы забираемся в «Мерседес» Е-класса цвета серый металлик, прячась от сурового шотландского ветра. Она поворачивает ключ, и двигатель оживает, а из колонок раздается громкая оперная музыка. Элли протягивает руку к CD-плееру, погружая нас в тишину. Внутри холодно, хотя обогреватели включены на полную и воздух обдувает лицо, вытесняя слезы. Я, как дурочка, сижу на пассажирском сиденье, не имея ни малейшего понятия, что можно сказать, ведь она так и не ответила на вопрос.

– Элли, – тихо произношу я извиняющимся тоном, убирая челку с глаз. – Я просила тебя рассказать, как она умерла.

Она пристегивает ремень, регулирует натяжение, как будто бы я сейчас ничего и не говорила.

– Мне отвезти тебя туда, чтобы ты на нее посмотрела? – спрашивает она, изучая шкалы со скрупулезностью пилота перед вылетом. – Думаю, тебе было бы полезно ее повидать, – предполагает она с болезненной улыбкой и пустым взглядом. – Маленькая птичка возвращается в гнездо после стольких лет.

– Я так не думаю, – отвечаю я, отрицательно качнув головой, мои глаза широко распахнуты, взгляд выдает волнение. Я уже чувствовала себя подобным образом, когда была не уверена, куда именно она тащит меня, подростка. Элли продолжает проверять исправность дворников, хотя дождя нет. Они так и ерзают по стеклу «вжик-вжик», «вжик-вжик», пока она не впрыскивает туда пенящуюся жидкость зеленого цвета. Мы трогаемся, а я оборачиваюсь на табло вылетов и глазею на пассажиров.

– Почему ты решила, что я захочу увидеть ее тело? Учитывая, что ты даже не хочешь рассказать, как она умерла.

– Она просто умерла, о'кей? Она мертва. М Е Р Т В А, чтоб ее. Что еще тебе нужно знать? – она вздыхает. – Тогда куда мы едем, если ты не хочешь смотреть на нашу мертвую мать?

Это прозвучало так, будто мы выбираем между «Костой» и «Старбаксом». Она съезжает на ближайшее шоссе, по направлению к границе с Англией, управляя автомобилем безупречно, несмотря на досаду. Зеленые просторы кажутся бесконечными, их разбавляют только возвышающийся замок и часовая башня отеля «Балморал», иногда виднеющиеся сквозь просветы в живой изгороди. Думаю, я могла бы справиться, затеряться здесь среди бетона и людей, несмотря на воспоминания, которые разделяю с Элли об этом городе. Но сельская местность как открытый океан, глубокий, безбрежный, непреодолимый. И будто бы нет от него спасения.

– Если ты не хочешь ее видеть, давай займемся чем-нибудь вместе.

Она похлопывает меня по колену, как мать мягко подбодрила бы ребенка. Как делала тетя Джемайма когда-то своим детям, которые входили в их планы, о чем она любила мне напомнить. Но это только больше меня настораживает, вызывает дрожь. Чувствую себя напряженной, как сжатая пружина.

– Я хочу поехать в отель, – говорю, стараясь, чтобы это звучало уверенно, чтобы не забыть, каким человеком я стремилась стать до сих пор. Я хочу
Страница 6 из 20

принять ванну и поспать. Немного покурить, выпить вина. Пожевать валиума. Это и правда поможет. Поможет все что угодно, если Элли не будет рядом. Но ее молчание нервирует, убеждая меня, что попытка оказалась неудачной. Теперь я вижу, что не надо было приезжать.

– Где-нибудь рядом. В любой, что придет на ум, – добавляю взволнованно в неубедительной попытке смягчить непреклонность своих слов.

Не глядя на часы, она говорит:

– Сейчас всего пять минут шестого. Что ты будешь делать в отеле сейчас, когда мы только-только встретились после… – и она поворачивается, чтобы посмотреть мне прямо в глаза, в то время как мы едем по трассе со скоростью восемьдесят миль в час, – шести лет? Ты едешь со мной.

Этого достаточно, чтобы дать мне понять: не только я здесь пребываю в смятении и из вежливости скрываю свои истинные чувства.

– Я устала после самолета, – настаиваю, уже осознавая, что проиграла этот спор. Она ждала долгих шесть лет, чтобы увидеть меня. Когда я была моложе, нам обеим было проще. Меня тогда тянуло к ней сильнее. Но кого бы не тянуло к ней в тринадцать лет?

Столько мне было, когда Элли впервые объявилась без приглашения, несмотря на все попытки наших родителей держать нас на расстоянии. Она вошла в мою жизнь героем, спасла меня от Роберта Нила и его банды. Как же он жалел, что выбрал меня своей мишенью, в день, когда она разделалась с ним. Потом были ночные вылазки в парк, тетя Джемайма думала, что я сплю; мелкие кражи, которые Элли совершала для меня. Алкоголь, который она мне покупала, и ее робкая забота, когда меня им тошнило.

– В общем, ты не будешь останавливаться в отеле, – говорит она, брызгая слюной, ее терпение на пределе. Я знаю, к чему она клонит. К тому, что я должна остаться с ней, в доме. В доме, который почти можно назвать родным. Но остаться в месте, которое никогда не было мне домом, немыслимо. Издевка.

– Да и вообще, мы живем в такой дыре. Здесь нет отелей. Ты будешь жить в доме со мной.

Я открываю рот, чтобы поспорить, но я жалка в своем бессилии. Я как щепка, подхваченная волной, отданная на милость моря. Она снова похлопывает меня по ноге, ее самообладание восстановлено, и мы едем дальше в тишине. Мне не верится, что ей удалось провернуть все с такой легкостью на этот раз.

Через час я замечаю, что мы сбавляем скорость, петляем по дорогам помельче, ведущим к деревне, которая, как мне говорили, находится лишь чуть севернее границы. Украдкой смотрю в окно, впервые с тех пор, как она сказала, что привезет меня сюда. Взгляд не ухватывает ничего кроме разросшихся деревьев и далеких гор, укутанных слоем удручающих серых облаков, которые повисли невысоко над землей, словно для того, чтобы поглотить меня. Здесь негде спрятаться. Нет оранжевого мерцания города, напоминающего мне, что я в Лондоне. Я даже не вижу солнца. Но я вижу заляпанный грязью знак «Добро пожаловать в Хортон» в окружении розовых наперстянок. Я знаю, это здесь. Почти на месте.

Пока мы подъезжаем к родовому поместью, я откусываю заусенец на большом пальце. Детская привычка, которая толком и не исчезала. Кожа отрывается, и на пальце выступает кровь, а мы проезжаем мимо черной таблички, на которой выгравировано: «Матушка Гора». Закрываю ранку пальцем, не решаясь поднять голову и посмотреть за окно. Я и без этого понимаю, что мы приехали. Продолжаем движение по длинной дороге, ухабистой и неровной. Замедляемся у ворот, и я заставляю себя взглянуть вокруг. В конце аллеи из высоких деревьев вижу здание. Чем ближе мы подъезжаем, тем сильнее тошнота подступает к горлу.

Поместье представляет собой чудовищное симметричное здание, способное вместить семей пять. Пока мы проезжаем ворота, я успеваю заметить оранжерею, и окутанное туманом скопление деревьев вдали, которое, я предполагаю, является фруктовым садом. Справа я вижу еще одно здание и гаражи, всего шесть. Шесть долбаных гаражей.

– Оно было построено в семидесятых строительной компанией моего отца. – Она говорит это в манере тургида перед тем, как засмеяться. – Прости. Я хотела сказать «нашего» отца.

Мои губы дергаются то ли от улыбки, то ли от судороги. Части, где располагаются окна, оформлены в псевдо-викторианском стиле и немного выступают вперед, я различаю полосы драпировочной ткани, массивной и тяжелой, облегающей рамы. За ними я не вижу ничего, как будто само это место – гигантская черная дыра, готовая втянуть меня внутрь.

Элли тормозит перед гаражами, гравий скрипит под шинами. Она хлопает дверью так, что машина сотрясается, и бежит трусцой к двойной двери в своих супер-пупер-модных кроссовках и спортивном костюме, быстро и легко, словно перышко. На фоне этого дома ее дорогие шмотки приобретают особое значение.

Это потому что раньше мне было легко убеждать себя, что семья, в которой я родилась, бедная. Что они бедные и такие же чокнутые, как Элли. Что есть плюсы в том, что я не с ними. Но это неправда. Уж про бедность точно. Мне блевать хочется от осознания, что они вполне обеспечены, и я задаюсь вопросом, а подержит ли в таком случае Элли мне волосы и вытрет ли щеки, как она всегда делала раньше.

Для меня это имеет значение, потому что я всю жизнь была ребенком в обносках, в немодной одежде, которая раздражает кожу и никогда не сидит так, как надо. Ненужные вещи для ненужного ребенка. Тетя Джемайма не собиралась тратить на меня деньги своей семьи и зажимала те деньги, которые присылал ей мой отец, впрочем, надолго их обычно и не хватало. Однажды мне дали пару «рибоков», коричневых и стертых предыдущим хозяином, но все-таки это были «рибоки». Впервые в жизни я испытывала гордость. В тот день я зашла в школьный спортзал, будучи на седьмом небе от счастья, я словно бы парила в облаках. Но этот дом – точно ведро грязи на те кроссовки. Он такой большой, что становится ясно: те, кто живут в нем, могли бы позволить себе сотни новых «рибоков».

Я вылезаю из машины и вместе с дверью прихлопываю свою шерстяную кофту. Дергаю ее на себя и наблюдаю, как серебряной змейкой тянется из нее нитка. Делаю вдох, уговаривая себя успокоиться. Шепчу себе:

– Ты здесь ради правды.

Смотрю на отражение моего лица и дома в окне автомобиля, и вижу, что оставила внутри сумку. Дергаю ручку, но машина уже закрыта.

– Моя сумка, – зову я Элли, и жду, пока она обернется и нажмет на кнопку. Фары автомобиля мигают, и я снова дергаю ручку, но она все так же заперта. Слышу хихиканье Элли, она насмехается надо мной, исчезая в доме.

Шаркаю по дорожке, этот звук напоминает мне звук ломающихся костей. Сзади раздается металлический скрип, оборачиваюсь – железные ворота закрывают меня тут, деревья извиваются и заворачиваются, образуя полог. За оранжереей возвышается холм, усеянный каменными глыбами, земля черная, пропитанная недавним дождем.

Налегаю на тяжелую дубовую дверь, которую Элли оставила приоткрытой. За дверью я не вижу ничего, кроме пустого пространства прихожей, заполненного длинными тенями и облаками пыли. Слышу тиканье часов где-то вдалеке, и нажимаю на дверь еще немного. Не для того, чтобы войти, просто хочу впустить через проем немного солнечных лучей. Не хочу заходить в темноту.

Картины маслом украшают стены, ряд благородных лиц, все они почему-то выглядят одинаково. Наверное, дело в глазах, отмечаю, что на мои
Страница 7 из 20

они не похожи. Предки? Род? Китайская погребальная урна, установленная на обелиск, стоит рядом с дверью, и все здесь несет отпечаток музея, вплоть до затхлого запаха. В каком-то смысле так и есть, это музей моего прошлого, которое мне не давали узнать. Я как археолог, Индиана Джонс, только без классной шляпы и верного напарника, копаюсь в юных годах своей жизни. Осматриваюсь и замечаю винтовую лестницу, которая, словно змея, вьется к потолку. Я не хочу знать, что там, наверху.

Элли прибегает обратно этой своей легкой пружинящей походкой со свежей бутылкой «Эвиана» в руках. Щелкает по выключателю, и люстра загорается резким светом, он разбегается по стенам узорами, напоминающими вырезанные из бумаги снежинки.

– А что с твоей сумкой? – спрашивает она с ужасно серьезным видом, как будто она ожидала, что я приду с ней.

– Машина закрыта. Ты ее закрыла.

– Ну, тебе же понадобится сумка, да?

Она протягивает мне воду, но я отказываюсь, несмотря на жажду.

– Нет, спасибо, – отвечаю, занося одну ногу за порог. Она приближается ко мне, втягивает внутрь и плотно закрывает входную дверь. На секунду наступает тишина, здесь нас всего двое. А потом я вижу его, неподвижно взирающего на меня с середины лестницы.

– Айрини.

Это, должно быть, он, мой отец, хотя я не вижу его отчетливо, его лицо скрыто тенью. Я открываю рот, чтобы ответить, и чувствую, как сжимается на моей руке ладонь Элли. Шевелю губами, но слова не выходят наружу. Что я могу сказать? С чего мне начать? Я произвожу звук, больше похожий на скрип.

– Ты здесь, – он говорит это… с теплотой. – Почему бы нам не подать чаю, и мы могли бы… – Элли не дает ему закончить фразу, он делает шаг назад, когда она резко поворачивается к нему лицом.

– Она устала после дороги, – утверждает она. Берет меня за руку и тянет прочь, а по всему моему телу резко, как трещина по льду, проходит дрожь. Элли ни на миг не сводит с него глаз. Я опускаю глаза, когда она уводит меня, ее хватка крепка, а я украдкой бросаю взгляды по сторонам. Я промолчала, несмотря на отчаянное желание спросить его: «Почему? Почему вы отдали меня?»

– Позволь показать тебе твою комнату.

– Да. Возможно, так будет лучше, – говорит он нам вслед, спустившись на пару ступенек. – Мы можем поговорить, когда ты отдохнешь.

Мне кажется, мое сердце остановилось, и я не могу раскрыть рта. Я глотаю воздух, но он не доходит до легких. Он и в самом деле хочет поговорить со мной?

Элли втягивает меня на кухню и закрывает за нами дверь. Здесь светлее, воздух кажется чище, не такой застоявшийся, как в прихожей. Я продолжаю думать об отце, но когда обращаю внимание на голые окна и замысловатый узор мозаики на полу, меня накрывает воспоминание. Появляется из ниоткуда, словно оплеуха. От падения меня, пошатнувшуюся, спасает разве что хватка Элли. Я вижу себя маленьким ребенком, я перетаскиваю свое хиленькое хромое тельце по черно-белому полу, смеюсь, а кто-то сзади окликает меня: «Молодец!». Голос женский. «Сильные руки», – думаю я. У меня всегда были сильные руки. Они должны быть сильными, потому что я не могла ходить. Я помню ощущение холодного пола под собой, кроме одной плитки рядом с раковиной, там ощущалось тепло от трубы с горячей водой. Это действительно так? Возможно ли, что у меня сохранились воспоминания об этом месте?

Элли тянет меня дальше, закрывая собой обзор. Я оглядываюсь, перед тем как зайти в следующую дверь, но воспоминание, если это было оно, уже пропало. Резко дергая мою руку, она проводит меня по лабиринту коридоров, которые извиваются по дому, как рваная сеть туннелей, становясь все темнее и у?же, пока мы не приходим к лестнице. Горло першит от пыли. Мы как будто ступили на неиспользуемую половину старого замка, территорию для работников и слуг. Я даже слышу бойлер. Эта лестница, в отличие от лестницы в прихожей, маленькая, прямая, прилегает к стене. Здесь почти нет украшений: на стенах нет ни портретов, ни картин, ни причудливых фамильных ценностей.

Поднимаемся по ступенькам, покрытым темно-красным ковром, ощущение, что он в этом доме с момента постройки. Потолок украшен завитками восхитительной лепнины, филигранная работа. Все очень старое, практически антикварное, и словно не использовалось много лет. Это так не похоже на мой дом в Лондоне, где я сделала все, что могла, чтобы убрать даже намек на индивидуальность. Мы попадаем на лестничную площадку, освещенную таким же тусклым светом, как в прихожей. Несколько филенчатых дверей с элегантными коваными ручками, плюс тупиковый коридор глубиной не более метра. В нем стоит высокий комод с редкими полками, весь в фотографиях. Я наклоняюсь, чтобы рассмотреть, но Элли встает у меня на пути.

– Ванная, – выплевывает она со злостью, указывая на одну из дверей. – Спальня, – на другую. Ее непринужденная и надменная манера поведения исчезает. Что-то давит ей на плечи, оно нависает над ней извне. Она сгорбилась и затихла, скользнув по лестнице обратно, не прощаясь. Я смотрю, как она уходит, ничуть не удивленная тем, как быстро меняется ее настроение. Это еще один звоночек, сообщающий, что она все та же Элли. Оборачиваюсь и смотрю на изображения, задаваясь вопросом, есть ли на них я. Но когда я слышу, что на кухне Элли и мой отец разговаривают на повышенных тонах, мной овладевает желание сбежать. Может, я и жажду правды, но, кажется, сейчас ее слишком много, еще слишком рано.

Пытаясь открыть дверь в спальню, трясу ручку, заело. Когда дверь поддается, я вижу, что внутри спальни ничуть не лучше. Пахнет сыростью и плесенью. Кровать выглядит маленькой, и облачко пыли окутывает меня, когда сажусь на ее край. Немного старой мебели, ничем не примечательная картина с бабочкой на стене, цвета то ли приглушенные, то ли выцветшие. Крюк над кроватью – видимо, остался от люстры. Узкая щель окна, двойной стеклопакет низкого качества с ромбовидном узором. Легкий сквозняк со свистом проникает внутрь, я понимаю, насколько ненадежна рама, когда пытаюсь открыть окно. Если ребенок облокотится на такое окно, то непременно выпадет. Впускаю немного воздуха в комнату. Долгожданное облегчение. Наконец-то я могу дышать.

Чуть левее, за шестью гаражами, вижу рабочих, они чем-то заняты на строительных лесах. Наблюдаю за тем, как они рубят елки, ряд посажен так, что ведет к входу в лес, и исследую память на предмет других воспоминаний. Помню ли я эти деревья? Пытаюсь представить их лет тридцать назад приземистыми, как кустики. Вероятно, тогда даже гаража еще не было. Однако ничего не вспоминается так, как тогда, на кухне. Замечаю механика перед гаражами, он вытирает машину, на которой я приехала. Двери раскрыты, и я вижу внутри свою сумку. Два моих джемпера и смена нижнего белья. Сигареты и валиум. И телефон. Непрочная связь с внешним миром, миром без прошлого, где воспоминания не выпрыгивают на меня из-за угла, просто потому что их не существует. На меня нисходит озарение, что я должна была наладить отношения с Антонио до того, как уеду. Потому что он – последняя ниточка к человеку, которым я так хочу быть, и это делает его моим спасательным кругом. Я смотрю на дверь, хочу спуститься. Хочу заполучить телефон, я действительно должна поговорить с Антонио. Но сейчас я чувствую себя в этой комнате как в западне.

Осматриваюсь и
Страница 8 из 20

обнаруживаю старый телефон на прикроватном столике. Черный, с хрупким проводом, обмотка которого местами слезла. С раритетным дисковым номеронабирателем. Отклоняюсь назад, поднимая клубы пыли, матрас скрипит и стонет, не могу до конца согнуть колени, потому что кровать слишком маленькая. Поднимаю трубку, чтобы позвонить Антонио. Но вместо гудка слышу голоса:

– Да, она здесь, – говорит первый. Мужчина. Это он? Мой отец?

– Так что, она настояла? – спрашивает другой мужчина.

– Да. – Долгая пауза, дыхание. – Но это ненадолго. Надеюсь, ее можно будет держать под контролем.

– Ты скоро избавишься от нее, Морис. Немного осталось.

Морис. Да, Морис. Это его имя. Морис и Кассандра. Мои почти что родители.

– Ты прав. Как скоро ты сможешь приехать, чтобы закончить с бумажками?

Я плавно нажимаю на сброс, опуская трубку. Сползаю с кровати и накрываю уши руками.

– Я не хочу быть здесь, – шепчу, но даже сейчас знаю, что это не совсем правда. В глубине души, я знаю, зачем приехала. Выяснить правду, которую мне никто никогда не расскажет. Ни Элли, ни тетя Джемайма. Я приехала, потому что хочу знать, почему. Мне всегда нужно было знать почему. Почему я должна была покинуть это место и свою семью и жить с женщиной, которой была не нужна? Почему они оставили Элли, а меня отослали? И что же со мной не так, что после стольких лет, они ждут – не дождутся моего отъезда. Я приехала за недостающей частью себя, частью, которая осталась позади, частью, которую, я убеждена, мне нигде больше не отыскать.

Глава 5

Первый раз Элли нашла меня, когда я училась в школе, мне было тринадцать. Я не торопилась уходить домой, потому что был мальчик, Роберт Нил, которому не нравилось то, как я хожу: тогда моя левая нога порядочно тряслась, а правая, компенсируя это, делала слишком большие шаги. Вкупе с немного сгорбленной спиной это подарило мне кличку Бизон, неприглядную альтернативу Одноногой Айрини.

Нил был худощавым коротышкой, руки – слишком длинные для рубашек, штаны – коротковаты, так что лодыжки торчат. Он был беден, и это было заметно. Кожа всегда болезненно бледная, сероватая, как будто ему не хватает железа из бесплатных школьных обедов, которые ему приходилось есть, потому что родители не могли позволить себе кормить его дома. Каждый день без отдыха и выходных он слонялся за школьными воротами, поджидая меня.

Я думала, что выждала уже достаточно, но спустя сорок минут после звонка он все еще ждал. К тому моменту, когда я его увидела, повернуть обратно было уже невозможно. Тогда я низко опустила голову и пошла быстрее. Раздался звук «хххххуууумммммммм», подражающий бизону, гортанный и низкий, насколько мог позволить ломающийся голос мальчишки. «Ххххууууммммммм» – затянули три его дружка, их голоса быстро слились в единый хор. Они дадут мне пройти, но тут же сядут мне на хвост, эта часть игры еще больше выбивала меня из колеи.

Именно в тот момент Элли появилась передо мной, какой я ее раньше не видела. Ей было семнадцать тогда. Розовые волосы убраны в хвостики, колечко в носу блестит на солнце. Сначала я ее не узнала, но потом заметила у нее на лбу маленький треугольный шрам, который всколыхнул смутные воспоминания о единственной нашей встрече в мои девять лет. Встречу устроили наши родители, но жалели об этом, наверное, всю жизнь. После того случая тетя Джемайма сказала, что нам нужно переехать, чтобы Элли не смогла нас найти. Она бы с радостью уехала и в другую страну, если бы дядя Маркус согласился. Потом Элли отыскала в Эдинбурге одну из наших кузин, проследила за ней до дома. После этого найти мою школу не составило труда.

– Привет, – сказала она настолько радостно, насколько это вообще возможно. Мальчишки остановились сзади, уперев руки в колени, пытались отдышаться. Она сказала это так, будто мы были закадычными друзьями, как будто я ее знала.

– Привет, – ответила я, мой голос дрожал, потому что я готова была заплакать, щеки налились румянцем от усилий, боли и позора. Но она прошла мимо меня, направляясь прямо к Роберту Нилу, и радостное выражение сошло с ее лица. Мальчики пытались убежать, понимая, что игре пришел конец, но она поймала Роберта за капюшон. В девяносто шестом все трудные подростки, даже совсем нищие, носили под униформой такие кофты, хотя это было запрещено.

– Ты, мелкий ублюдок, – сказала она и залепила ему пощечину. Он вырывался и дергался, молотя ногами и брыкаясь, я же могла думать только о том, что завтра, когда ее здесь не будет, я получу сполна. Я думала, что он даже может меня убить.

– Отвали, чокнутая сучка, – орал он. Он еще не успел закончить фразу, как она приложила его об землю. Я имею в виду – она именно что бросила его оземь, как бросают шар для боулинга, или как бьют посуду, или как поступают тогда, когда основная цель – сломать, разбить. Я завизжала и отпрыгнула, когда он ударился о землю. Один из передних зубов вылетел из его рта, по подбородку потекла кровь. Элли повернулась ко мне и улыбнулась, немного приподняв брови, а потом ударила его прямо между ног. Он закричал от боли, но она только смеялась. Я не могла поверить своим глазам. Посмотрела по сторонам, есть ли свидетели, словно я ее сообщница. Но никого не было рядом. Окна домов не выходили на этот участок дороги. Она подобрала хорошее место.

– Маленьким ублюдкам не нужны яички между ног, – сказав это, она еще раз ударила его. – Я наблюдала за тобой последнее время. – После двух дополнительных ударов она схватила меня за руку и пустилась в бег. Я плелась сзади, и рюкзак, весь разрисованный в прошлом году моей кузиной, подскакивал вверх и вниз.

Мы добежали до зеленого «Вольво», припаркованного за углом. Помню, что почувствовала большое облегчение, потому что мое бедро не выдержало бы больше. Я села на место пассажира, и глядя на нее, когда она везла нас к «Макдоналдсу», не могла поверить в то, что она только что сделала. Мы взяли бигмаки и шесть порций картошки фри на двоих, Элли смеялась над тем, как она отмутузила Роберта Нила. Я тоже смеялась, но как-то неубедительно. Я не могла сосредоточиться, в моей голове был только неукротимый страх: что же будет завтра? Потом она купила мне горячий пирожок с яблоком, и я так старалась выглядеть благодарной, что обожгла губу. Когда мы ели, она непрерывно жгла спички, держа их до тех пор, пока огонь не дойдет до кончиков пальцев. В какой-то момент я даже почувствовала запах жженых ногтей.

– Я твоя сестра, ты же знаешь, да? – спросила она позже, когда мы сидели на скамейке, кидая голодным уткам камешки. Я смотрела на круги на воде, чувствуя ее взгляд, но что мне ответить? Я не была уверена, поэтому после долгой паузы кивнула, так и не обнаружив верного ответа.

– Это значит, мы должны проводить больше времени вместе, – она развернула мое лицо к себе и убрала пряди волос с глаз. Не зная куда смотреть, я уставилась на ее пирсинг.

– Они этому не будут рады, знаешь. После того раза. Помнишь, что тогда было, да?

На этот вопрос я кивнула без промедления. Я не хотела думать ни о том, что произошло в тот день, когда мне было девять лет, ни о машине «скорой помощи», ни о холоде, ни о том, что тете Джемайме пришлось переехать вместе со всей семьей, чтобы держаться подальше от Элли.

– Да, я помню.

– Хорошо. Они ведь не могут
Страница 9 из 20

остановить нас, Айрини. Никто не сможет, – она наклонилась и поцеловала меня в губы. Я почувствовала ее язык у себя во рту, мокрый, сладкий, как яблочный пирожок, который она только что съела, но холодный от шоколадного коктейля. Я не двигалась. Это не было чем-то сексуальным, скорее, похоже на лягушку, поймавшую муху. Думаю, она просто хотела проверить, позволю ли я. После того как она отбила Роберту Нилу яйца, я бы позволила ей что угодно. И хотя я не могу отрицать, что ощущала какой-то смутный страх, она была для меня героем, и этот образ закрепился за ней на следующие пять лет.

– Ничто не может разделить нас, ты должна знать это. Но это будет нашим маленьким секретом, – сказала она перед тем, как бросить меня там с молочным коктейлем, не имеющую ни малейшего понятия, как добраться домой.

Роберт Нил больше не приставал ко мне. Родители отвезли его в больницу, где ему удалили одно яичко, потому что оно воспалилось и стало чернеть. С тех пор все звали его Однояйцевым. В школе меня спрашивали про это происшествие, и я подтвердила, что была там. Сказала, что не знаю нападавшую, и что я сбежала, ударив ее рюкзаком. Помогло также, что один из парней утверждал, что у нее были розовые волосы, а другой – что голубые. Когда я увидела ее в следующий раз, они были черными.

Это был конец. Элли все сошло с рук. Конечно, тетя Джемайма знала правду, и они с дядей Маркусом ругались по поводу «чокнутой семейки» ее брата. Тетя хотела снова переехать. Дядя Маркус отказал. Они хотели, чтобы я сменила школу. Отказалась я. Наверное, я должна была бы им посочувствовать, я ведь доставляла столько хлопот. Но сочувствия не было. Да и вообще, они пытались держать меня подальше от моей спасительницы. От Элли.

Я должна бы испытывать жалость и в отношении Роберта Нила, но его я никогда не жалела. Даже сейчас, будучи взрослой, я не могу соболезновать его потере, хотя мне снятся сны о нем не реже раза в месяц. Честно сказать, он еще должен быть благодарен Элли: он только-только восстанавливался после операции и не ходил в школу, когда дело дошло до разборок с Марго Вульф – еще одного человека, который меня ненавидел. Иначе имел бы все шансы обрести звание насильника с одним яйцом.

Глава 6

Я стою перед окном и вдыхаю прохладный вечерний воздух. Здесь, на севере, значительно холоднее, здесь меня не согреет жар кипящего жизнью бетонного города. Я шарю по карманам, достаю пачку сигарет и закуриваю. Вдыхаю дым, втягиваю его внутрь себя. Снова смотрю наружу, выпускаю дым и замечаю, что невысокий мужчина, что вертелся у «Мерседеса», оставил машину без присмотра с открытыми дверьми. Перед тем как потушить сигарету об стену, затягиваюсь последний раз, машу, прогоняя дым в окно, и шагаю к двери. Готовлю себя к открытому столкновению, прислушиваясь, нет ли за ней, случаем, привидений, но распахнув ее, не слышу и не вижу никого. Жертвую тишиной в пользу скорости и мчусь через дом по красному ковру, словно некая вип-персона. А я-то всегда думала, что ирония – вещь забавная.

Продолжаю движение по коридорам, жалея, что не уделяла им должного внимания, когда мы шли с Элли. Только два поворота на выбор, но они выглядят совершенно одинаково, а возможность столкнуться с кем-то из обитателей этого дома при неверном выборе как-то не внушает мне трепетных мыслей о семейном воссоединении.

Я решаюсь повернуть направо, и – о, удача – оказываюсь на кухне. Меня снова посещают воспоминания. Вновь я вижу себя ребенком, ползающим по полу. «Молодец! Смелая девочка! Время раскрыть свои крылья», – я слышу это так, будто бы она, кем бы она ни являлась, сейчас здесь, со мной.

Итак, в прихожую. В глубине дома слышу голоса, в одной из смежных комнат. Уверена, один из них я слышала по телефону. Элли здесь нет, она не помешает мне. Я могу пойти и поговорить с ним прямо сейчас. Но нужно достать телефон. Поэтому я неловко пробираюсь к двери, восстанавливая дыхание, только когда оказываюсь снаружи.

Подходя к машине, я слышу, что рядом с одним из гаражей кто-то есть. Не хочу, чтобы меня заметили, поэтому быстренько хватаю сумку и поворачиваю к дому. Проверяю ее содержимое, но телефона не обнаруживаю.

– Вы не это ищете? – сзади меня стоит тот тучный мужчина, который вытирал автомобиль. В руках он держит мой телефон.

– Да, именно, – забираю его. В центре экрана идеально ровная дырка, от которой паутинкой расходятся трещины.

– Вы, должно быть, выронили его, когда выходили. – Он вытягивает грязную тряпку из-под слишком уж сильно затянутого пояса и вытирает руки. Мы обмениваемся легким рукопожатием, и он указывает на пол:

– Я нашел его прямо здесь. – Он сует тряпку обратно за пояс и поправляет складки на рубашке. Она неопрятная, с полосами грязи на животе, там, где неоднократно соприкасалась с машиной.

Я присаживаюсь на корточки и провожу пальцами по земле, как детектив в поисках улики. Нахожу осколки и, соглашаясь, киваю перед тем, как встать. Жму кнопку включения несколько раз, мерцание вспыхнувшего экрана напоминает последние удары сердца перед смертью. Телефон скопытился, и мое раздражение выплескивается наружу, как будто я неконтролируемый подросток:

– Не могу поверить, что он сломался.

– Может, вы наступили на него, – откликается мужчина, пытаясь рассмотреть его поближе.

– Я так не думаю.

Я показываю ему свою миниатюрную ступню, как будто ее размер может доказать мою невиновность.

– Да, кто знает, уже неважно. Так или иначе, спасибо, – бормочу, в моем голосе не слышно благодарности даже отдаленно. Уже собираюсь смыться с сумкой на плече, когда он обращается ко мне:

– Мисс Айрини, – говорит он. Так странно слышать здесь свое имя. Как будто я имею к ним отношение, как будто какая-то часть моей жизни привязана к этому месту. Обернувшись, вижу, как он ковыряет гравий на дорожке носком ботинка.

– Если вам что-нибудь будет нужно, пока вы здесь, я буду рад помочь. Если вы захотите уехать, просто скажите, в любое время. Я отвезу вас куда вам понадобится.

Я киваю, улыбаюсь, стараясь, чтобы улыбка не казалась неблагодарной.

– И в то же время будьте помягче с мисс Элеанор. Она, хм…

Он останавливается, и я удивляюсь, что же это ему так трудно озвучить.

– Ей не по душе отвечать на вопросы. Знаю, здесь может быть неуютно. Атмосфера такая… – Он умолкает, возвращая потревоженный камешек на место.

– Ох, – улыбается с легким смешком, – только послушайте, вы только приехали, а я тут начинаю.

– Ничего страшного, – уверяю его. – Но что вы имеете в виду?

Я уже поняла, что этот дом полон секретов, и что-то в его взгляде, таком жалостливом, убеждает меня, что некоторые из них – обо мне.

– О, да знаете, просто большой старый дом, – смеется он, но не выглядит искренним. – Ночью то скрипит, то стучит что-то.

Я снова смотрю на первый этаж, облицованный плоскими деревянными панелями в стиле семидесятых, на уродливые двойные окна, на коринфские колонны на крыльце. В сером свете сегодняшнего дня выглядит даже уродливее, чем я могу представить в солнечный день, например. Какая-то сборная солянка из всего, что мои родители, видимо, считали элегантным.

– В любом случае, просто сообщите мне, если вам что-то понадобится. Меня зовут Фрэнк.

– Хорошо, спасибо, Фрэнк, – отвечаю, направляясь обратно.
Страница 10 из 20

Добравшись до входной двери, я бросаю взгляд назад, обнаруживая, что он все еще смотрит на меня с таким сочувствием, которое я никак не могу понять, ведь я всего лишь посторонний человек.

Вернувшись в комнату, я бросаю сумку рядом с кроватью. Ложусь, ноги приходится согнуть, ступнями касаюсь края кровати. Переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок. Он белый, с редкими коричневыми пятнами от воды, видимо, они здесь очень давно. Взгляд блуждает по вещам в комнате в поисках чего-то, на чем можно сфокусироваться. Я утыкаюсь глазами в картину с блеклыми бабочками и вспоминаю слова, которые услышала на кухне. «Молодец! Смелая девочка! Время раскрыть свои крылья!» Через какое-то время я поднимаюсь с постели и снимаю картину со стены. Образовывается окошко – краска чистого лимонного цвета. Я засовываю ее за комод. На комоде стоит статуэтка: гриб, на нем сидит маленький мальчик, ногой он играется с шерстью кролика, который сидит под грибом. Открываю ящик и кладу статуэтку туда.

Поднимаю трубку старого телефона. Набираю домашний и надеюсь, что Антонио ответит. Мне нужно поговорить с кем-то, кто находится вне этого дома, и кто это может быть, кроме Антонио. После трех гудков он берет трубку.

– Эй ты, – говорит он.

– Привет, – удивляюсь. – Как ты узнал, что это я?

– Рини, привет, – он замялся. – Определитель номера, междугородный звонок. В общем-то просто угадал.

Наступает тишина, и я понимаю, что он все еще зол на меня. Не за ссору, которая случилась прошлой ночью, но за все то, что осталось недосказанным.

– Я добралась благополучно, – начинаю с чего-то легкого, с очевидного. – Но мой телефон сломался.

– Я рад, что ты в порядке, – он опять делает долгую паузу, а потом я слышу, что он расслабился, его голос смягчился и потеплел:

– Как дела?

Теперь моя очередь молчать. Понимая, насколько все хрупко между нами, я решаю солгать:

– Со мной все хорошо. Никаких проблем.

– Хорошо, – говорит он. Да, все хорошо. Идеально. Чудесно, просто превосходно. Два идиота врут друг другу, потому что ни один из них не хочет смотреть правде в лицо. «Прости» крутится у меня на языке. Было бы правильно произнести это слово, но я не уверена, за что именно прошу прощения. Не уверена, что знаю, с чего начать.

– Долетели нормально. Она забрала меня из аэропорта.

– Твоя сестра? О, правда? – Не дожидаясь подтверждения, он снова спрашивает:

– И как все прошло?

Я делаю глубокий вдох перед тем, как ответить:

– Думаю, нормально, – делаю паузу. – Она привезла меня сюда, в дом. Я в одной из спален. Это их телефон.

Секунду он молчит, а потом пытается скрыть удивление.

– Как комната? Удобная?

– Нормальная.

Приподнимаюсь на кровати и облокачиваюсь на подушку. Я перестала прислушиваться к признакам жизни за пределами этих четырех стен. Вместо этого я смотрю на верхушки деревьев, что колышутся за гаражами, там, где их подрезают рабочие. Чувствую, как на глазах наворачиваются слезы, и надеюсь, что голос не подведет и не выдаст мое состояние.

– Когда похороны? – я слышу, как он зажигает сигарету, и тоже хочу покурить, так что лезу в карман, достаю из пачки красных «Мальборо» одну штуку и зажимаю ее в зубах.

– Я не знаю, – отвечаю, поднимаясь с постели, чтобы прикурить. Беру в руки телефонный аппарат и двигаюсь к окну. Негибкая петля провода вытягивает за собой из-за шкафа клочки грязи и еще больше пыли. – Думаю, скоро.

Прислоняюсь к окну и смотрю наружу, теперь я вижу там своего отца. Тело покрывается мурашками. Он что-то держит в руках, бокал с чем-то коричневым, от этого у меня чуть ли слюнки не текут. Небрежно пуская клубы дыма сигарой, он смотрит на то, как рабочие хлопочут у деревьев. Подъезжает автомобиль, из него выходит другой мужчина, низкий, толстый в талии, с красными щеками и ярким всполохом рыжих волос. Отец выходит ему навстречу, они пожимают руки. Мужчина достает из машины дипломат. Они поворачивают к дому, и мой отец поднимает взгляд на меня. Теперь тени не мешают мне рассмотреть его.

Я отхожу в глубь комнаты. Я пока не готова наложить его настоящее лицо на собственное представление о том, как он должен выглядеть. Столько раз я его представляла персонажем из моих фантазий о семье. Он всегда был сильным и широкоплечим, а я маленькой и нуждающейся в его помощи. Идеальные отец и дочь. Когда я обдирала коленку, я представляла, что он успокаивает меня, берет мое лицо широкими ладонями, приговаривая, что все будет хорошо, пока тетя Джемайма обрабатывает рану. Так же и когда я просыпалась бы от кошмара. Но теперь он передо мной куда более тщедушный, чем я надеялась. Закрываю окно, чтобы стать лишь тенью за стеклом. Мы два незнакомых друг другу человека, но он точно знает, кто я. Так же как и я знаю, кто он. Сила крови.

Поколебавшись, я возвращаюсь к окну, смотрю вниз, делая себя видимой в последних лучах уходящего дня. Понимаю, что пусть его лицо мне незнакомо, он похож на портреты на стенах в прихожей. Даже отсюда я вижу, что у него те же синевато-серые глаза, как у людей на портретах, а каштановые волосы похожи на мои. Ничего схожего с соломенно-желтым цветом волос Элли. Его длинный, угловатый нос, резкий и квадратный как мясной тесак, бросает тень на щеке.

– Рини, ты тут? – раздается голос на том конце провода. Я продолжаю смотреть, пока мужчины не исчезают из вида, заходя в дом. – Ты меня слышишь?

Я отхожу от окна и сворачиваюсь на кровати в позе эмбриона, слушая голос Антонио. Мне не радостно от встречи с отцом. Сначала я подумала, что он рад меня видеть, но после того, как подслушала телефонный разговор, понимаю, что я не тот человек, за которого у него болит сердце. О котором бы рыдал ночами. Впервые я задаюсь вопросом, а существует ли вообще то, что я надеялась здесь отыскать. Но хорошо уже, что он не может теперь притворяться, что меня не существует. Теперь я, вероятно, из давнего воспоминания перешла в категорию «болезненное напоминание о неудачном решении». Может быть, я для него теперь как пульсирующая болью язва в желудке. Готова поклясться, что это так.

– Рини, ты тут? – в его словах слышится отчаяние.

– Да, – шепчу, мой голос дрожит. – Я здесь. Я… – Не знаю, что сказать. Я что? Глубокий вдох, перед тем как еле-еле прошептать:

– Это он.

– Кто? Твой отец?

– Да, – накручиваю телефонный провод на палец. Осматриваю комнату, ищу что-то, что подтвердит мою принадлежность этому месту. Слезы стекают по щекам. – Нужно закончить разговор, вдруг они поднимут трубку. Я перезвоню тебе позже.

Вешаю трубку, хотя Антонио продолжает говорить. Встаю, хватаю сумку и бросаюсь к двери. Даже открываю ее так, будто бы сейчас уеду насовсем. Я могла бы спуститься вниз, попросить Фрэнка увезти меня подальше, если, конечно, смогу заставить себя переступить порог. Но я не смогу, куда мне ехать? Обратно к Антонио? Домой? Если так, то смысл был вообще сюда приезжать? Я должна знать, почему этот дом перестал быть мне родным и почему родители столько лет держали дистанцию. Бросаю сумку на кровать и принимаю валиум.

Успокоенная медикаментами, я осмеливаюсь спуститься на кухню. Такое чувство, что я прячусь, как будто должна стыдиться того, что нахожусь здесь. Ненавижу это чувство. Я приехала сюда с целью и должна ее достичь. Поэтому я иду к прихожей, на звук голосов,
Страница 11 из 20

собрав в кулак остатки смелости, уверенная, что все станет проще, если я смогу просто поговорить с ним. Слышу приглушенные голоса, но я пока слишком далеко, чтобы различить слова. Прохожу по темному коридору и вижу их, двух мужчин, один из которых – мой отец. Прячусь в нише одной из дверей, и наблюдаю за ними.

– Один раз, здесь, – отец наклонился над столом, его освещает только тусклый свет старой медной лампы. Он что-то пишет под диктовку.

– Здесь тоже?

– Да, копия будет у меня, – отвечает незнакомый мужчина. – Лучше так, на случай, если она поднимет шум.

Отец кивает в знак согласия, но шепчет:

– Потише. Она наверху. Я не хочу, чтобы она нас услышала. – Он разглаживает бумаги, и я слышу, как он говорит:

– Нет, спасибо. На этом все.

Я пытаюсь подобраться ближе, но только я подкрадываюсь, из кабинета выходит пожилая женщина в фартуке и с подносом. Сначала она меня не видит. Но заметив меня, пытающуюся спрятаться за дедушкиными часами, быстро закрывает за собой дверь. Наглухо. Степень моей уверенности резко падает, сникает, как увядший цветок. Я ретируюсь на кухню и закрываю дверь за собой. Осталось ли здесь что-то для меня?

Шарю по шкафам, пока не обнаруживаю бутылку хереса за пачкой затвердевшей муки. Когда слышу шаги, приближающиеся из прихожей, я спешу к спальне, сворачиваюсь клубочком под пыльными простынями, левая нога свисает с кровати, ноет после лестниц и спешки. Мне холодно, и я достаю еще один джемпер из сумки и накидываю на плечи. Замираю, становлюсь неподвижной, чем-то таким же позабытым, как эти картины и статуэтки, которые оставили здесь выцветать. И я, и эта комната застряли в прошлом. Закрытая книга, запечатанный сундук. Я одна продолжаю искать людей, которых, похоже, и не существует.

Перед тем как заснуть, я слышу звук автомобиля. Поднимаюсь и вижу четырех мужчин, сильных, одетых в черные костюмы. Сразу же понимаю, кто они и зачем приехали. Смотрю, как они открывают заднюю дверь автомобиля и вытаскивают черный гроб. Потом они уезжают.

Глава 7

На следующее утро я просыпаюсь со свинцовой головой, и меня переполняют сожаления. Все эти годы я ошибалась, думая, что возвращение домой поможет мне обрести чувство принадлежности к чему-то большему. Детские бредни. Здесь я не чувствую умиротворения, на меня не пролился водопад, облегчающий боль. Я все та же Айрини.

Желудок бурчит, неистово требуя еды. Я не ела уже много часов. Тянусь к тумбочке за телефоном, но потом вспоминаю, что он сломан. Бросаю взгляд на домашний телефон, раздумывая, не позвонить ли Антонио. Однако отказываюсь от этой идеи, хотя, насколько я помню, обещала перезвонить ему.

Из окна льется свет, и глаз цепляется за лимонный кусок стены, с которого я убрала картину. Сажусь, свесив ноги с кровати. Погода великолепная, облака рассеялись, и сияет солнце. Вдали я вижу горы, чуть ближе – деревню и церковь. На склонах ближайших холмов разбросаны внушительные дома, и вид весьма красивый. Достаю из сумки бутылку валиума, но убираю ее обратно нетронутой.

«Здравствуй, новый день», – говорю я себе.

Во внутреннем кармане сумки нахожу небольшую фоторамку. Антонио купил ее пару лет назад. Поместил туда нашу фотографию, обычно эта рамка стоит на его тумбочке. Похоже, он подложил ее, пока я не видела. Я хотела оставить ее в сумке, но в этом незнакомом месте вид его лица меня не задевает. По крайней мере, фото, где мы в Италии вдвоем – это неплохое напоминание, что я в состоянии строить собственную жизнь, хотя бы такую хлипкую. Мы чувствовали себя счастливыми в то время, когда была сделана эта фотография. Ставлю рамку рядом с кроватью.

Быстро прохожу мимо лестницы, и орошаю лицо водой, близкой по температуре к кипятку. Почему-то ванная покрашена в мягкий оттенок нежно-голубого. Сейчас краска уже состарилась и отваливается гигантскими кусками, как от экземы. Я полощу рот, опираясь на края раковины, потому что ноги слабеют. Провожу рукой по зеркалу, и появившееся отражение напоминает мне, как мало я похожа на отца.

Дотягиваюсь до крана и выключаю воду. Как только она перестает литься, раздается скрип половиц за дверью. Я смотрю вниз и через щель, где дверь неплотно прилегает к полу, вижу движение тени. Может быть, это та пожилая женщина. А может, это Элли. Я быстро закрываю щеколду, и тут же ручку поворачивают снаружи. Отпрыгиваю, дверь трясется.

– Ты здесь, Айрини?

Это Элли. Она еще раз дергает ручку, налегает на дверь. Я вижу, как пошатнулась дверная рама, слышу еле уловимый звук трескающегося дерева. Я налегаю со своей стороны, молясь, чтобы она остановилась. Что ей нужно?

– Я внутри. – Отступаю назад, она отпускает ручку. Почему она хочет войти? – Только что приняла душ.

Она снова проверяет дверь. Дверь не поддается:

– Приходи завтракать. Поторопись, – говорит Элли чуть более чем просто раздраженно.

Сидя на краю унитаза, слежу за тем, как исчезает тень ее ног. Убедившись, что она ушла, я сижу в тишине еще пять минут перед тем, как покинуть ванную. Ощущение, что мне снова тринадцать, и я прячусь в школьном туалете в надежде, что Роберту Нилу надоест меня ждать. Но теперь я прячусь от Элли, которая тогда была моим героем. Однако с тех пор многое изменилось. Много чего произошло с того дня, когда она выручила меня.

Делаю шаг из ванной и иду к спальне, одним глазом следя за лестницей, вдруг она еще ждет меня там. Бросаю взгляд на изображение, где мы с Антонио сидим перед фонтаном Треви во время незапланированной поездки в Рим, которую он мне подарил, оплатив моими деньгами. Сперва казалось логичным открыть ему доступ к моему банковскому счету, я знала, что он зарабатывает немного, и отчаянно желала, чтобы он был со мной. Но пока мы гуляли там вдвоем, я оплатила слишком много очаровательных итальянских палантинов, которые никогда не ношу. Потом были путешествия за границу. Ужины в ресторанах. Сначала меня это не волновало. Но потом он начал покупать подарки и себе. Мне пришлось тайком открыть еще один счет, на который я могла сцеживать деньги на оплату чеков. Я поняла, что деньги были одним из моих достоинств, и чем меньше становилось их, тем меньше становилась его привязанность.

Но я решаю забыть о раздражении, поскольку обращаю внимание на рамку, которая стоит не на том месте, где я ее оставила. Смотрю на сумку, валяющуюся на полу, я уверена, что оставляла ее рядом с кроватью. Это у меня галлюцинации после вчерашнего валиума? Или это Элли была здесь и трогала мои вещи?

Я захожу на кухню, и теперь воспоминания не всплывают в голове, как раньше. Вместо них меня встречает хрупкая морщинистая женщина, близкая к пенсионному возрасту, она делает что-то у раковины. Она одета в серое свободное платье, сверху – белый фартук. Женщина из домашнего персонала, это на нее я вчера наткнулась. То ли игнорирует меня, то ли не слышит. Я пересекаю комнату, и она замечает движение краем глаза. Поворачивается, половина ее лица расплывается в улыбке, а вторая половина застыла навечно.

– Доброе утро, – говорю я. У нее доброе, простое лицо, без ужимок и без прикрас. Именно так каждый из нас представляет бабушку. На лице нет косметики, с коротко стриженными волосами она тоже ничего особенного не сделала, на считая двух заколок за ушами. Когда-то она перенесла инсульт. Левая рука
Страница 12 из 20

заметно слабее правой, плетью повисла вдоль ноги. Я всегда испытываю естественную симпатию к больным, поэтому подхожу к ней, не скрывая хромоты, которая только усилилась после вчерашнего лихорадочного сна в малюсенькой кроватке.

– Доброе утро, – отвечает женщина, едва заметно проглатывая звуки. Вероятно, с ней поработал хороший логопед.

– Вы голодны, Айрини? – она подходит ко мне, берет меня за руку. Осматривает меня с головы до ног, уделяя особое внимание – отмечаю я про себя – моему искореженному бедру.

– Как радостно вдруг увидеть вас, хоть и при таких обстоятельствах. Вы, должно быть, совсем запутались во всем этом.

Она не ждет от меня ответа, и вообще почему-то выглядит смущенной. Может, потому что ей пришлось спугнуть меня вчера.

– Если вы ищете мисс Элеанор, то это прямо и третья дверь направо.

Махнув рукой в сторону прихожей, она отводит взгляд, как будто бы вдруг смутившись.

– Они завтракают там.

Я киваю, и пожилая женщина дарит мне еще одну асимметричную улыбку. Уперев взгляд в пол, я прохожу по увешанной картинами прихожей, мимо лестницы, прямо по коридору. Мимо нескольких комнат, на которые предпочитаю даже не смотреть. Боюсь того, что могу обнаружить в них. И даже не знаю, кого боюсь больше, живых или мертвых. Третья дверь распахивается, как только я подхожу к ней.

Увидев меня, мой отец замирает на пороге. Я отхожу назад, к стене. Он бросает короткие взгляды по сторонам в поисках выхода, его щеки розовеют от того, что он словно забыл, как дышать. Прекрасно знакомая с таким удушьем, я понимаю его нужды и отступаю в сторону, чтобы отец мог не смотреть на меня. Я предполагаю, что он сейчас промчится мимо, может, слегка поправит галстук, чтобы скрыть неловкость. Но он не делает этого, рассматривая меня всю целиком, урывками глядя по сторонам. На мое колено, обратно на пол. На пальцы, опять на пол. На шрамы на бедре, если он подключит свое воображение или, возможно, воспоминания, которых нет у меня. Мой пульс учащается, желудок ухает вниз. Я начинаю сползать по стенке, ощущая, как вздутые обои собираются под моими ладонями, словно кошачья шерсть. Отец смотрит опять – на уровень груди, потом подбородка, потом сиюминутный взгляд на лицо. Открывает рот, чтобы сказать, что-то, но не успевает, потому что пожилая женщина плетется с кухни с тележкой, проталкивая ее между нами – тележка словно откуда-то из семидесятых, с золотыми ножками и белым пластиковый подносом сверху.

Ее появление разряжает атмосферу, ну или уничтожает какую-то связь, что-то, что удерживало нас здесь. Он стремительно уходит, одной рукой держась за опущенную голову. Женщина подталкивает меня к обеденному залу, направляя своей тележкой, как фермер заблудшего ягненка. Я оборачиваюсь, смотрю на отца, который, шатаясь, уходит, и хочу, чтобы он обернулся. Но он исчезает за одним из углов, и у меня нет больше желания оставаться в коридоре.

За огромным овальным столом я обнаруживаю Элли, наблюдавшую всю эту сцену. Теребя краешек своего джемпера, сажусь, от ее взгляда у меня потеют руки. Окна комнаты выходят на просторную зеленую лужайку, такую ухоженную, что даже сам ее цвет подтверждает ее рукотворность. На мгновение мне кажется, что я чувствую запах травы, чувствую коленками влажную грязь, ползая на руках. Еще одно воспоминание? Щелчок закрывшейся двери позади сбивает меня. Я поднимаю взгляд: Элли смотрит на меня в упор, ее брови нахмурены, глаза сфокусированы. Я прямо-таки чувствую, как она пытается проникнуть своими кривыми пальцами мне в голову, пытается копаться в моих мыслях.

– Твое присутствие его расстраивает, – говорит она, даже не отдавая себе отчета в том, что эти слова могут расстроить и меня. Я понятия не имею, хочет ли она извиниться за него, поднять мне настроение или просто констатировать факт. Любой из вариантов возможен. Есть еще четвертый: она хочет задеть меня. Но его я не могу принять, потому что невыносима даже мысль о том, что я приехала туда, где она наслаждается моими страданиями.

– Мое присутствие здесь и меня расстраивает в каком-то смысле, – смело отвечаю я. – Поэтому я и хотела остановиться в отеле.

Пожилая женщина ставит передо мной тарелку с тостом и яичницей всмятку, следом за ними – стакан водянистого сока. Я ерзаю, пытаясь поудобнее устроиться на деревянном сиденье. Яичница кажется холодной, но улыбка старушки вызывает у меня желание угодить ей. Набираю полный рот, и стараюсь всем видом показать одобрение.

– Очень вкусно, – бормочу я. Женщина, вновь улыбнувшись, кладет мне руку на плечо.

– Едва ли, – комментирует Элли, постукивая по столу кончиком ножа. – После того, как она едва не умерла, у нее уже не такая твердая рука. Всегда пересаливает.

Блеск лезвия переносит меня в тот день, когда мне было восемнадцать, и когда я поняла, что нет другого выхода, кроме как вырвать Элли из своей жизни. Я помню ее слова, как будто это было вчера. Я воткну его в тебя, черт, я обещаю. Я тебя, мать твою, зарежу, если ты к нему еще раз приблизишься. Неосознанно прикасаюсь к горлу, и ее лицо озаряет тень злобной улыбки. Я знаю, что она думает о том же, о том, что сделала. Я просто знаю это. Чувствую, как будто мы единое целое, и наши мысли соединены.

Она вонзает нож в дерево, не сводя глаз с кухарки. Я нахожусь в некотором шоке, и мне отчаянно хочется исправить ситуацию, так что я, улыбаясь, глотаю ком пересоленных яиц и дотрагиваюсь до руки женщины, чтобы отвлечь ее от Элли. Но я вижу, что эти слова задели ее.

– А что? – продолжает она, ничуть не смутившись. – Думаешь, что ты все та же? Он должен был избавиться от тебя, да и докторам давно пора на тебя забить. Не понимаю, что они пытаются спасти.

Она смотрит на меня, а я запиваю яичницу глотком сока.

– Ты, конечно же, со мной не согласна, – говорит Элли. – В конце концов, ты одна из этих докторов. Думаешь, что можешь спасти мир, что лучше других.

– Яичница вполне нормальная, – тихо повторяю, а старушка стыдливо увозит тележку обратно на кухню. Когда за ней закрывается дверь, я говорю:

– Это было грубо, – надеюсь, что сказала это достаточно громко, чтобы было слышно и за дверью.

– А раньше тебе нравилось это качество во мне, – говорит Элли, намазывая треугольничек тоста маслом, а после – джемом. – Ты мне так говорила. Тебе нравилась моя способность выбивать людей из колеи. Безупречный метод, чтобы причинить боль нашим родителям.

– Они не мои родители, – неуверенно отвечаю, демонстративно загребая пересоленные яйца вилкой.

– Нет, твои. Помнится, это ты примчалась к женщине, которая лежит сейчас мертвая в соседней комнате.

Я, поперхнувшись, роняю вилку, и по накрахмаленной белоснежной скатерти разлетаются кусочки яичницы. Ехидный смешок, который вырывается у нее, звучит так же неуместно, как звучал бы на похоронах. В моей голове эхом откликается детское желание: «Пусть я буду ей нужна, пусть я буду ей нужна».

– Итак, – продолжает она, аккуратно положив нож и вилку на тарелку. – Осталось еще кое-что, что мы должны обсудить. Она приехала. Вчера, поздно вечером, когда ты была наверху с хересом и валиумом. Она лежит в главной гостиной, и ты посмотришь на нее позже. Похороны будут в ближайшие два дня.

Я опускаю салфетку на стол, раскладываю ее параллельно к
Страница 13 из 20

неиспользованной ложке для хлопьев.

– Тебе понадобится одежда, потому что ты с собой не взяла ничего приличного. И не надо делать такой удивленный и оскорбленный вид. А что? Я видела, что у тебя в сумке. Большое дело. Мы сестры, в конце концов.

– Почему? – спрашиваю, не надеясь на ответ.

– Я приходила, чтобы поговорить с тобой. Не так уж часто мне это удается, не так ли, особенно после того, как ты перестала отвечать на звонки.

Она выделяет каждое слово, чтобы не оставалось никаких сомнений, кто именно виноват в том, что мы перестали общаться. Она хочет получить преимущество, сыграть роль жертвы.

– Шесть лет я не знала, как до тебя добраться. Только сейчас тетя Джемайма согласилась дать мне твой номер, и то, только чтобы самой с тобой не говорить.

Она выхватывает еще один кусочек тоста из хлебницы, тыкает ножом в масло и намазывает на хлеб. Упоминания тети Джемаймы достаточно, чтобы заткнуть меня. Я знала, что это она дала мой номер. Я должна быть рассержена. Я и была, пару ночей назад. Но здесь и теперь пробудить этот гнев не так просто.

Дядя и тетя старались держать со мной связь, когда я уехала учиться в университет, несмотря на очевидные опасения. Но игра в кошки-мышки, которую я вела с Элли, меняя дома и телефонные номера, затрудняла общение. В какой-то момент мы потеряли контакт. Я потом однажды попыталась возобновить его, незадолго до появления Антонио в моей жизни. Но все было не так, как прежде. Взрослая я вписывалась в их семью даже хуже, чем когда была ребенком.

– Я должна была застать тебя врасплох, рано утром, с незнакомого номера. Не знаю, что я такого сделала, что ты меня так ненавидишь, разве что была нужна нашим родителям.

Мои щеки вспыхивают, мне так неловко:

– Они не наши родители, – говорю я. – Они твои, и только твои. Сколько раз мне повторять?

– Я знаю, что ты лжешь, Айрини, но так уж и быть. Думай, что хочешь. – Она швыряет на тарелку недоеденный тост. Она снова оживлена, потирает руки, как будто бы у нее уже созрел дельный план.

– Так о чем я. Моя мать вернулась вчера. Скоро мы посмотрим на нее. А потом поедем купить тебе одежды.

Она пробегает взглядом по моему мешковатому черному джемперу, качая головой, как будто мысль, какой бы она ни была, показалась ей недопустимой.

– Не переживай, у моего отца куча денег. Я оплачу тебе одежду.

Она прерывается, как будто просматривает в голове список «Задания, связанные с Айрини», пересчитывает их по пальцам. Операция «Подготовь Айрини к похоронам».

– Потом мы пойдем в тренажерный зал. Тебя так разнесло с последней нашей встречи. Тебе нужно выпотеть жирок. Меньше всего мы хотим, чтобы ты нас опозорила.

Она встает, идет ко мне, и с совершенно разочарованным выражением лица отодвигает от меня тарелку, пока я проглатываю последний кусок яичницы.

– Я скоро вернусь за тобой.

Она выскальзывает из комнаты, оставляя меня одну. Выхода нет. Я расклеилась. Вернее, меня довели до этого. Вместо того чтобы дать ответы, это место может меня уничтожить. Ущипнув себя за небольшой слой кожи на поясе, думаю, можно ли назвать это жиром. Наверное, но только если хочешь обидеть.

Я подхожу к эркеру, выглядываю на лужайку. Ее окружает живая изгородь, деревья вдалеке также подстрижены, специально для гостей, которые приедут на похороны. Мой взгляд перемещается к маленькому белому кресту, и я тут же понимаю, что там они похоронили собаку. Ту, которую убила Элли.

Это случилось, когда мне было девять лет, после нашего с ней неудавшегося воссоединения. Тетя Джемайма рассказывала кому-то по телефону, что Элли забила собаку до смерти, кровь стекала по детским ногам, Элли была в ней по колено. Наши родители обнаружили ее в саду, пытающейся вскрыть животное ножом для масла. Они похоронили собаку с церемониями, возложили цветы, поставили крест. Тетя предположила, что это, возможно, научит Элли сочувствию.

Я опять вижу отца, он идет по лужайке. В руке у него бокал с жидкостью коричневого цвета, вероятно, бренди; он делает жадные глотки. Обращает внимание на меня, смотрит в ответ всего секунду и отводит взгляд; мотнув головой, снова ее опускает. То, что он был в прихожей, когда я приехала – это не совпадение, он сам говорил, что хотел посидеть, поговорить. Его остановила Элли. Она увела меня, разрушив надежды, которые он питал. Сегодня она снова была здесь, так что он не смог заставить себя говорить. Возможно ли, что он, точно так же, как и я, боится ее? Есть ли у нас общие секреты, или он хранит гораздо больше тайн?

Теперь я понимаю, почему он так странно себя вел, когда покидал столовую. Это не было страхом. И не было отвращением к существу, которое он породил. Наконец-то я нахожу в нем что-то знакомое. Что-то, чем мы еще схожи, помимо любви к крепким напиткам в неподобающее время суток. То, о чем Элли не имеет ни малейшего понятия, и что делает ее невероятно уязвимой. Я вижу в его глазах стыд. Не за меня, но за себя.

Глава 8

Я рада, что мы можем покинуть дом, не нанося визита мертвому телу, которое покоится в гостиной. «У нас нет времени», – сообщает Элли, подталкивая меня вперед, едва не наступая мне на пятки, щебечет о планах на день. Сестринский день, как она его называет; можно подумать, мы парочка двенадцатилетних девчонок, которые собрались учиться красить губы и тренировать поцелуи на плюшевых мишках. Мы поедем в Эдинбург, пошопимся, поборемся с моим жиром в спортзале, чтобы я никого не опозорила, поговорим, раскроем свои секреты. Уровень ее возбуждения зашкаливает, и все раздражение, которое она, кажется, ощущала раньше, куда-то делось. Я улыбаюсь и смеюсь, преимущественно через силу, чтобы ситуация была сносной, насколько это возможно. Изредка я даже смеюсь без усилий. Это одно из ее положительных качеств – остроумие.

Именно это притягивало меня, когда она в первый раз отыскала меня. Я так привыкла быть мишенью, и вдруг стать частью чьей-то команды, видеть, как она придумывает издевки с еще большей сноровкой, чем размахивает кулаками… Это было как глоток свежего воздуха после того, как едва не утонул. Когда она ворвалась в мою жизнь, я была тринадцатилетней жертвой всех и вся, а благодаря ей почувствовала себя частью чего-то большего. Общность. Я была в безопасности за ее спиной. После этого легко было отбросить в сторону мысли о том, что случилось четыре года назад, когда родители пытались нас познакомить.

Она водит меня по пяти разным магазинам в поисках чего-то подходящего на ближайшие два дня. Она выставляет меня напоказ в каждом из них, демонстративно перебирая вешалки выверенными движениями. В пятом магазине мы останавливаемся на следующем наряде: коричневые джинсы из чересчур уж блестящей ткани и бежевый джемпер с надписью «Чувствуй». Элли возмущается, говорит, что, если я не приму идею «спортивная одежда на каждый день», она наотрез откажется покупать что-либо, что соответствует моим «больничным» вкусам. Когда мы переходим к спортивной одежде, она немного смягчается, выбрав комплект из черных леггинсов и топа, но не дает мне их примерить. Единственное, на чем настаиваю я – это «рибоки». Когда мы приезжаем в зал и переодеваемся – я в отдельной кабинке, – становится очевидно, что костюм мне мал. Небольшая складка мягкой кожи нависает над стянутым поясом как
Страница 14 из 20

грыжа.

– Я не могу в этом пойти. – Я выхожу из кабинки, разводя руки в стороны. Она встречает меня голой, балансируя на одной ноге, кости ее таза выпирают, острые, как нос нашего отца. Замечает, что я рассматриваю ее гладкую кожу, идеально покрывающую рельефные кости. Элли выглядит как доведенная до совершенства картинка из анатомического пособия. Смотрит на свое бедро, а потом снова на мое. Я смотрю в сторону, чтобы отвлечься, глаза пробегают по висящим на стене объявлениям о потерянных собаках и занятиях йоги для хиппи.

– Ха, вот видишь, – говорит она, показывая на меня пальцем. – Я же говорила, что ты поправилась.

– Я надену сверху футболку, – фыркаю я и тянусь за футболкой. Но вдруг ее рука, взметнувшись, опережает меня. Она вырывает футболку из моей руки, чуть не задев меня по щеке своей идеальной левой грудью. Тело без единого волоска, как у ребенка. Она разрывает футболку напополам. Раздается треск ткани.

– Теперь тебе придется это носить. – Она выглядит довольной, но чуть запыхавшейся от того, что, бросив клочки ткани на пол, топтала их, будто бы они в огне. – Одежда не мала. Просто ты слишком большая.

Взяв свою сумку, она достает собственную одежду. Надевает шорты, но сейчас она взбудоражена, разозлена на меня. Убирает сумку в ящик, захлопывая дверь с такой силой, что, кажется, вот-вот – и дверь слетит с петель. Во мне кипит гнев от мысли, что люди будут смеяться надо мной, когда я попытаюсь заниматься в этом идиотском прикиде, да еще и с нездоровым бедром. Но я не хочу устраивать сцену, поэтому молчу. И так уже слишком много людей обратили на нас внимание, так что пусть лучше думают, что это всего лишь незначительная размолвка в этот счастливый Сестринский день.

– Прячась под слоями ткани, ты позволяешь себе забыть о том, что ты толстая, – говорит она, щипая меня за складку на животе. – А я не хочу тебе в этом помогать.

Несколько пар глаз все еще смотрят на нас, пока она натягивает на себя довольно откровенный топ. Носки, обувь. Повязка на голову. Взгляд в зеркало. Хватает мою руку и с самодовольным видом тащит меня к выходу. Одна женщина, кажется, особенно сочувствует мне, так что я одариваю ее улыбкой и непринужденно смеюсь. Убедить мне ее, похоже, не удалось, но она подбирает сумку и отходит от нас.

– Не знаю, как ты вообще смогла стать доктором при таком-то виде, – во всеуслышание объявляет Элли, как будто мой далекий от идеала животик как-то влияет на мои умственные способности.

Она настаивает, чтобы мы выпили воды перед тренировкой, потому что «обезвоживание – это очень вредно», а после – совершили круг по залу. Она показывает мне, кто из мужчин ей нравится, а кто из женщин – нет, указывает на одну из них, у которой, мол, хламидии: Элли спала с ее парнем и он ей об этом рассказал. После серии упражнений на растяжку перед зеркалом, которые я не могу выполнять благодаря своему «превосходному» телосложению, мы переходим к велотренажерам. И я даже начинаю получать удовольствие, сомнительное, но удовольствие. Сестринский день, хм. Не так уж плохо. Я даже раздумываю, не разворошить ли прошлое, спросив, знает ли она, почему меня отдали. Я пробовала раньше, последняя попытка была, когда мне было шестнадцать. Мы тусили всю ночь, обе были несколько подшофе. Когда я осмелилась задать вопрос, почему они никогда не хотели меня видеть, она сжала мое горло и придавила меня к мусорному контейнеру, больше для того, чтобы позабавить гуляк вокруг.

– Наша мать – шлюха, – сказала она мне. – Тебе они не нужны. Не слушай, что тебе говорят.

Потом она разрыдалась и, держа меня в руках, как ребенка-переростка, качала из стороны в сторону, пока мы сидели на бордюре. Но прошли годы, и она сейчас, похоже, в хорошем настроении. Я решаю подождать до конца тренировки.

Теперь мы обе крутим педали, одним глазом она осуждающе посматривает на меня, потому что я еду слишком медленно. Ей вроде бы тридцать семь, но у нее тело подростка, я впечатлена. Настолько, что выпрямляю спину и стараюсь не хромать. Я расправляю левое плечо.

Несколько мужчин неторопливо прохаживаются мимо нас во время тренировки. Рядом с тренажером Элли они замедляются, проявляя различные знаки внимания, а она улыбается и хихикает, как школьница, пока они осматривают ее с головы до пят, силой воображения избавляя ее от кусочков ткани, что на ней надеты. Они разговаривают с ее грудью, а она поощряет их, потягиваясь, как кошка во время течки. Один из них опускает руку ей на задницу, и она прижимается к руке в ответ. Она посматривает на меня практически с жалостью, как будто я почему-то должна завидовать тому, как ее лапают. Я стараюсь сосредоточиться на упражнениях, но вчерашняя смесь валиума и алкоголя пока циркулирует в моей крови. Мое лицо раскраснелось, оно все в каплях пота, на губах – соленый привкус.

Когда любитель хватать за задницу уходит, ленивой походкой к нам приближается следующая жертва, в футболке, надпись на которой гласит «Живи по максимуму!». Элли не уделяет новому поклоннику никакого внимания.

– Хорошо выглядишь и выкладываешься на полную, – говорит он. Ну этот хоть разговаривает. Он быстро осматривает тренажер сверху донизу. Рядом с ним еще один парень, он смотрит на меня. Он пониже первого, у него мягкий разрез глаз, длинные ресницы, губы чуть пухлые и влажные. Он, в отличие от друга, выглядит скорее добрым, чем красивым. Я концентрируюсь, поднажав, стараюсь держать левое плечо выше. Ускоряюсь, как ракета, и мое бедро начинает ныть, посылая болевые импульсы по всей ноге.

– Как и всегда, – отвечает Элли, не сбавляя темпа. – Что-то тебя давно не было видно, Грег. Где был?

– Так ты заметила? – отвечает мистер Живу-по-максимуму, пошарив языком за щекой и покусывая нижнюю губу. Ну и мерзость. Элли улыбается и выпячивает грудь больше прежнего. Он протягивает ей свое полотенце. Она отказывается, однако перестает крутить педали, и берет собственное, прикладывает к лицу, а следом – к выпирающей груди. Он смотрит на нее, и то, как именно он переносит центр тяжести, наводит меня на мысль, что у него встал. Этого достаточно, чтобы выбить меня из колеи, поэтому я останавливаюсь и хватаюсь за свое полотенце.

– Да не особо, – говорит она. – Слишком долго тебя не было. Сколько других было у меня на уме с тех пор, как думаешь?

Она мечтательно закатывает глаза, загибает пальцы, считая, думаю, вовсе не воображаемых мужчин. Где-то позади я слышу приглушенный топот ног и неестественно энергичный голос, раздающийся из колонок: начался урок аэробики.

– Достаточно, чтобы забыть тебя, – заключает она, когда цифра переваливает за десять. Она щелкает его по кончику носа, подняв задницу под таким углом, словно она ждет, что он возьмет ее прямо здесь.

– Только у тебя на уме? – говорит он, скользнув одной рукой по ее гладкой и влажной ляжке. Я отхожу от тренажера в отчаянном желании создать между нами хоть какое-то расстояние. Он обращается к своему дружку, не сводя с Элли глаз:

– Как думаешь, Мэтт, где они были? У нее на уме или еще где?

Его рука исчезает из виду, а Элли всхлипывает, как будто она уже на пути к оргазму прямо здесь, посреди зала. Сзади стоит женщина пенсионного возраста, с ее стороны прекрасно видно, что происходит. Она издает звук, демонстрирующий
Страница 15 из 20

отвращение, то ли фыркает, то ли вскрикивает, и прикладывает руку ко рту, как будто ей нехорошо. Делает шаг от своего тренажера и уходит к беговым дорожкам в другом конце зала.

– Без понятия, – отвечает парень по имени Мэтт, без особого интереса. Я под впечатлением от того, что он не обращает внимания на Элли. Обнадеживает и его легкий шотландский акцент. Он делает то же, что и Антонио, когда я впервые его встретила: проявляет интерес ко мне, игнорируя всех остальных. Но он немного иной. С первой же минуты я знала, что Антонио хочет меня физически. Он ясно дал это понять, как и Грег дает понять Элли. Но Мэтт не такой. От него нет ощущения опасности, как от Антонио.

– Может они посещали ее в психушке, – шепчет он себе под нос, так что только я слышу. Не могу сдержаться и хихикаю, осознавая, какая же я предательница. Пару минут назад я размышляла на тему сестринства, думая, что мы связаны друг с другом. А теперь смеюсь над ней.

– Кто твоя подруга? – Грег спрашивает Элли. – Не видел ее раньше.

– Она мне не подруга, – смеется Элли, как будто это лучшая шутка на свете. Он тоже удовлетворенно смеется, довольный собой, не очень понимая, почему смеется она. Он из тех парней, которые охотно удалили бы себе пару ребер, лишь бы попробовать сделать минет себе самому. Настолько он сам от себя тащится.

– Она моя сестра.

На его лице отражается мысль: «Ни хрена себе». Я обхватываю себя руками, позволяя плечу расслабиться.

– Приятно познакомиться, – говорит Мэтт, протягивая мне руку. Он выглядит смущенным своей шуткой про дурдом, так что я беру его руку вспотевшей ладонью и выдавливаю подходящую к ситуации улыбку.

– Мне тоже, – замечая, что Элли с Грегом уже на полпути к выходу. На мое счастье, я красная от упражнений, и это скрывает мою неловкость. Почему для меня имеет значение то, что Элли ведет себя как шлюха в местном тренажерном зале, не знаю.

– Думаю, нас кинули, – говорит Мэтт.

– Ну, у тебя положение получше моего, потому что мне придется дожидаться ее возвращения. – Он тоже смеется теперь, но не думаю, что он из тех парней, которые попытались бы унизить меня. Уж очень хороший парень, как из фильма, по-простому привлекательный, и эти его несуразные волосы, прилипшие к мокрому лбу.

– Что такого смешного? – спрашиваю я.

– Ты будешь ждать очень долго. Прошлый раз, когда они так уходили, я не видел его до конца недели.

– Супер.

Я пожимаю плечами, откидываю полотенце назад. Делаю глоток «Эвиана».

– И что же мне делать теперь?

– Я могу подвезти тебя, если хочешь, – предлагает он. – До дома или куда угодно еще. Моя машина припаркована снаружи. Дай мне минутку, чтобы собраться. – Он убегает, не ожидая от меня ответа, но не думаю, что я бы воспротивилась, даже если бы он заставил меня ждать вечность. Ухожу переодеваться, забираю свою сумку.

Он прибегает из раздевалки, мокрые волосы завились кольцами, щеки порозовели. Мы выдвигаемся к машине, идем молча, и я отстаю на пару шагов, рассматривая его. Он выглядит таким расслабленным. Открывает багажник, чтобы я могла положить туда свою новую спортивную сумку.

– Видишь, – говорит он, жестом демонстрируя содержимое багажника. – Никаких веревок, наручников или бутылок с хлороформом.

Я смеюсь.

– Ты будешь в безопасности.

Сажусь на пассажирское сиденье и пристегиваю ремень.

Глава 9

– Ну, куда мне тебя везти? – забравшись в машину, спрашивает он.

Что, черт возьми, мне ему сказать? Не похоже, что у меня много вариантов.

– У тебя есть номер Элли? Может, мне попробовать позвонить ей, – это определенно самый лучший вариант. Не уверена, что смогу разобраться в лабиринте проселочных дорог, которые ведут к дому моей семьи. Как же неудачно, я могла бы использовать это время, чтобы поговорить с отцом, хотя бы попытаться.

– Ага, есть, – говорит он, подавляя улыбку. – Но ты серьезно хочешь ей сейчас позвонить? – Он бросает многозначительный взгляд, как будто я слишком наивна, раз не понимаю, чем она там занимается.

– Верно. Позвоню ей позже, – говорю я. Отмечаю про себя, что нужно будет позвонить позже и Антонио.

– Может нам поехать куда-нибудь выпить кофе, подождать их вместе? – А что мне еще делать, разве что торчать в зале? А что бы сделала Элли? Уж точно бы не стала слоняться без дела в ожидании меня, однозначно.

– Звучит неплохо. – Он заводит машину, и мы отправляемся.

Мы едем по извилистым закоулкам в сторону от Эдинбурга, по бесконечным полям без границ и пределов, разделяемых только разношерстными ограждениями и, иногда, валунами вроде того, что расположен позади дома моей семьи. Сквозь окна пробиваются золотые лучи света, периодически ослепляя меня, словно какой-то пыточный инструмент. Наконец, он привозит нас к местному пабу в старинном здании, которое перекрасили в цвет слоновой кости, украсив аккуратно подстриженными шарообразными кустиками. Табличка снаружи гласит: «Грязный пес. Гастро-паб». Можно подумать, им нужно пояснять, что они за заведение, а то вдруг кто-то не поймет.

– Пойдет? – спрашивает он, вытаскивая ключ из замка зажигания.

– Да. – И он кивает мне в ответ, довольный собой.

Мы заходим внутрь, мое бедро не очень-то хорошо чувствует себя после упражнений. Меня обдает запахом пива и вина, смешанным с запахом полировки для дерева, ароматизированной лавандой. Из колонок играет микс из акустических версий хорошо известных песен в стиле рок: женщина поет «Losing my religion», потом играет слабенький кавер на «One», «U2». Мэтт заказывает напитки, а я занимаю столик и вытягиваю левую ногу. Он возвращается с двумя гигантскими бокалами бледно-желтого вина и присаживается. Мы еще не обмолвились и словом, но я опустошаю полбокала.

– Мне было это необходимо, – пытаюсь говорить непринужденно, как будто вся эта ситуация – совершенно нормальная. Оказаться здесь с незнакомым человеком и в лучшие времена было бы тяжело – я плохо приспособлена для вежливых разговоров ни о чем, – но сегодня, в Сестринский день, это даже хуже обычного. Я разочарована своими мыслями о том, что все может измениться, что я могла провести день с Элли, разговаривая о чем-то важном. Что к концу дня я могла бы докопаться до правды.

Мэтт измеряет взглядом, сколько вина осталось в моем бокале. Через некоторое время берет свой и выпивает, стараясь догнать меня.

– Ну, расскажи. Как это так вышло, что я не знал, что у Элли есть сестра?

Он шаловливо улыбается, уверенный в том, что это безопасная тема разговора для двух незнакомых людей. Я пытаюсь решить, сказать мне правду или солгать, но понимаю, что, если я выберу ложь, Элли потом меня выдаст, и я буду выглядеть по-идиотски.

– Потому что она не совсем моя сестра.

Мэтт озадаченно поднимает глаза, между бровей залегает глубокая складка. Он ничего не говорит, ожидая объяснения и понимая, что попытка выбрать безопасную тему для разговора только что провалилась.

– Мы не росли вместе.

Он чувствует облегчение, понимающе кивает:

– Развод это тяжко. Мои тоже развелись. С отцом виделись по выходным и на каникулах раз в год.

Он качает головой так, что кажется, воспоминания очень тяжелы для него. Он очень старается проявить сочувствие, разделить со мной трудности прошлого. Мне его почти что жалко, да вот только это все так обыденно. Но я
Страница 16 из 20

знаю, что это – еще не полная история. Люди всегда что-то утаивают. Мэтт немного наклоняется, и до меня доходит аромат его шампуня, знакомый запах. Белый мускус, запах моей юности; его воровала для меня Элли, чтобы скрыть запах сигарет.

– Я бы не выбрал такую судьбу для своих детей, – продолжает он, – и никогда не буду разводиться. Как бы тяжело ни было.

Он допивает остатки вина.

– Если я, конечно, вообще когда-нибудь женюсь и заведу детей, – добавляет он запоздало, и на секунду от того, как дернулся его глаз, он кажется ужасно несчастным.

– На самом деле все не так. Она жила с родителями. А я нет. Наши родители никогда не разводились. Я жила у родственников с трех лет.

Мне приятно слышать это. Я вспоминаю, сколько раз Антонио говорил мне, что я буду чувствовать себя лучше, если сниму груз со своей души, и теперь понимаю, что в его словах была доля правды.

– Ох. Это, должно быть, тяжко. – Мэтт совсем потерялся, запутался, как будто оказался в темноте, и вертит в руках карточку с меню. Но я вижу, как он борется, он не готов признавать поражение. Он думает, как ему повернуть разговор в обратное русло и сделать ближайшие часы сносными.

– И все же, я думаю, родные – это наше все. У меня есть сестра. Я люблю ее безумно.

Он покачивает головой из стороны в сторону, размышляя.

– Родителей – не настолько. Они принимали не самые правильные решения. Но мы с сестрой друг за друга горой. Не знаю, что бы я без нее делал.

Он улыбается, и я тоже. Мы продолжаем улыбаться, и как ни странно, несмотря ни на что, я чувствую себя не так уж плохо. Но есть еще воспоминания, которыми он не поделился. Я знаю, как это выглядит, когда изо всех сил стараешься не рассказывать о себе слишком много, чтобы не отпугнуть собеседника. Когда я думаю о том, что он может скрывать, он мне нравится все больше.

– Может быть, нам стоит позвонить Элли, – говорю я, стараясь вывести его из неловкого состояния, сменить тему.

– У тебя есть ее телефон?

Он выглядит смущенным:

– А у тебя нет?

– Мой телефон сломался, – достаю его из кармана куртки и показываю, словно предъявляю доказательство.

– Выглядит паршиво, – говорит он, проводя пальцем по разбитому экрану.

– Могу я взять твой?

Он протягивает свой телефон. Я сижу с ним в руке. Мэтт разглядывает мой, размышляя, подлежит ли тот восстановлению. Он человек, желающий помогать, совсем как Антонио. Но спустя пару минут он соображает, что я не знаю номера. Я думаю, это не так уж странно. Кто, в конце концов, помнит телефонные номера в наши дни?

– Посмотри в контактах, – говорит он. – Ее номер там есть.

Пролистываю список имен и без лишних слов нажимаю на вызов. Никто не подходит, и я опускаю телефон обратно на стол, туда, где нет мокрых следов от пивных кружек, оставленных предыдущим посетителем.

– Очевидно, она пока занята.

Я поднимаю брови, осознавая вновь, что кажусь ему веселой. Я улыбаюсь, не прилагая усилий, и сам этот факт заставляет меня улыбаться еще шире.

– Давай еще выпьем, – говорю я, вливая в себя остатки вина. Мэтт кивает, с готовностью поднимается, как будто мои слова – это приказ. Он возвращается с новыми стаканами, и по тому, как он шатается, и по белкам его глаз, которые стали розоватыми и блестящими, я определяю, что алкоголь уже немного подействовал на него.

– Думаю, нужно еще чем-нибудь закусить, – объявляет он, и я одобрительно киваю. Он быстро останавливает свой выбор на стейке с чипсами. Я заказываю тяжелое блюдо из пасты, в надежде, что его хватит до конца дня, так что мне не придется мучить себя ужином в столовой того дома. В ожидании еды мы болтаем о погоде и о том, какая теплая была зима. Он рассказывает про свою работу, хотя я не спрашивала, и оказывается, что он успешный инвестиционный банкир. Он работает с Грегом, у которого уже давно какая-то интрижка с Элли. Когда приносят еду, Мэтт набрасывается на нее быстрее, чем я успеваю взяться за нож и вилку.

– Ну, расскажи мне побольше о себе, – спрашиваю я, сомневаясь, не звучит ли это так, будто бы я флиртую. Он разрезает стейк и кладет кусок в рот.

– Что ты хочешь знать?

– Расскажи о своей семье.

Мэтт дожевывает, запивая глотком вина.

– Ну, я не особенно помню своих родителей вместе. Папа был хороший парень, но у них что-то не клеилось. Он утверждает, что у нее был трудный характер, и она на него давила; она утверждает то же самое про него. Говорит, что он был бабником.

Он пожимает плечами и выпивает еще вина. Теперь я понимаю, почему Мэтт производит впечатление такого хорошего человека. Он не хочет быть похожим на отца. Наверное, так.

– Они оба прекрасные люди, но не тогда, когда вместе. Как я уже говорил, они принимали неправильные решения.

– В каком смысле неправильные?

Мэтт опускает вилку с ножом и кладет их на тарелку. Он думает, рассказывать ли мне, но что-то его удерживает. Хочу сказать ему, что не буду его судить. Что я знаю, каким бывает испорченное детство, и все пойму. Вот Антонио никогда не мог понять этого. Но я молчу, и в результате, чувствую себя виноватой, что спросила.

– Прости, – говорю я после долгой паузы, мои щеки горят. – Я сую нос не в свое дело. Ты не обязан мне ничего рассказывать.

– Нет, нет, – торопливо отнекивается он. – Все нормально. Просто, ну, я всегда беспокоюсь, как это будет звучать.

Мэтт бросает взгляд в окно, чтобы собраться с силами, и только тогда поворачивается обратно ко мне.

– Я принял их развод хуже, чем ожидалось. Вышел из-под контроля. Мне пришлось провести некоторое время с психиатром. В клинике.

Я отвечаю быстро, чтобы он не успел подумать, что мне неловко.

– А может, это как раз было их хорошим решением. Это же для того, чтобы ты поправился.

Он опускает голову, отворачивается к окну. Он больше не предоставляет мне никакой информации и заполняет рот едой.

Я меняю тему:

– А что насчет Элли? Ты давно ее знаешь?

Рискованно, потому что вообще-то я и не хочу о ней узнавать. Мне и так хватает всяких мерзостей, о которых я предпочла бы не знать. И все же спрашиваю, потому что мы были разделены многие годы.

– Не очень давно. Может, год. Я встретил ее на приеме благотворительного фонда.

Он останавливается, потому что я чуть не обрызгала его вином от удивления, я прикладываю руку ко рту, стирая капли. Благотворительность? Элли?

– Ты в порядке? – спрашивает Мэтт. Убедившись что я не захлебнулась, он продолжает:

– Это было около года назад. Парнишка из нашего фитнес-центра заболел раком и должен был отправиться на лечение в Штаты. Какой-то редкий вид рака кости.

– Сколько ему было лет?

– Не помню точно, – пожимает плечами он. – Лет восемнадцать-девятнадцать, не больше.

– Наверное, саркома Юинга, – хоть теперь я зарабатываю, делая людям наркоз, но были времена, когда мои познания в медицине были весьма неплохи.

– Точно, она. Я вдруг вспомнил. Откуда ты знаешь?

Тут я понимаю, что я выдала еще одну деталь своей биографии. Ну что ж, нет пути назад на этой дороге правды.

– Я доктор.

– О, – восклицает он, глядя на дебильный джемпер с надписью «Чувствуй» и на два почти пустых бокала вина, и я впервые чувствую, как он меня оценивает. Но на это не стоит сердиться. В конце концов он знает Элли и знает, что мы с ней одной крови.

– Я даже не догадывался. Я думал…

– Что я как Элли? –
Страница 17 из 20

заканчиваю за него фразу я. – Пустышка?

Мы улыбаемся, я машу головой.

– Нет. Я ничем на нее не похожа. – Однако я сама до конца не верю своим словам. Мы с ней схожи, обе жаждем внимания тех, с кем нам хорошо.

– Так или иначе, я встретил ее именно там. Она стояла за стендом с выпечкой, которую сама приготовила.

Уж это вряд ли – я вспоминаю кухарку с ее пересоленной яичницей. Могу представить, как Элли стоит над ней, требуя от нее что-то и выкрикивая приказы.

– Грег начал суетиться вокруг нее, запал на нее надолго. Знаешь, ей легко увлечься поначалу. Она девушка привлекательная.

– Да, она очень симпатичная, – подтверждаю я.

– Но довольно быстро осознаешь, что есть в ней что-то такое… И это не в хорошем смысле. О! – Он прячет лицо в ладонях. – Я не должен был так говорить. Грубо отзываться о твоей сестре, о да, Мэтт, так держать.

Он с сарказмом смеется над собой, поднимает руки вверх, провозглашая себя королем придурков. Я понимаю, что он хочет произвести на меня впечатление, и мне это нравится.

– В любом случае, долгое время она была с ним холодна. И это его только подстегивало. А потом они начали встречаться.

Мэтт опускает голову, покусывая на удивление аккуратный ноготь, как будто ему неловко продолжить рассказ.

– И что?

– Твоя сестра. Она несколько…

– Странная?

Он ерзает немного, пытаясь найти удобное положение, а после чуть расслабляется:

– Да, но еще и немного пугающая. Спит с кем попало… То она горячая штучка, то через минуту уже как лед. Ездит, как конченая маньячка. Но Грег – идиот, он думает, что между ними что-то есть. Он, в общем-то, тоже та еще шлюха. Ой, погоди, я не хотел сказать, что Элли такая.

– Нет, хотел. И это нормально.

– У нее не только с Грегом мутки, понимаешь. Есть и другие.

– Мда, это я уже заметила.

Он пододвигается поближе, нависает над столом, чтобы поделиться секретом, подзывает меня ближе.

– У нее была связь с одним парнем. Он больше не ходит в зал. У них все было на одну ночь, но выяснилось, что у него есть девушка и она тоже ходит в тренажерку. Когда вскрылась правда об этой интрижке, была такая потасовка!

– Ты хочешь сказать, девушка узнала и взбесилась?

Он пододвигается ближе и переходит на шепот:

– Нет. Взбесилась Элли. Она ее побила. Сказала, мол, он мой и делиться не собираюсь. Выдрала у той девушки клок волос.

Он дергает себя за прядь, и я представляю бедняжку, поверженную, лежащую на мате для йоги, и клок волос валяется рядом на полу. Но не могу сказать, что я удивлена. Если уж я готова к мысли, что Элли может быть виновата в смерти нашей матери, то нападение на ничего не подозревающую девушку – это еще ничего. В голове звенят фразы, прозвучавшие в день, когда я убежала от нее. «Я воткну его в тебя, черт, я обещаю. Я тебя, мать твою, зарежу, если ты к нему еще раз приблизишься». В момент, когда я перестала нуждаться в ней, и больше всего на свете хотела выбраться. Нападение в зале – это даже не ее уровень.

– Я предупреждал Грега, но он сказал, что и так знает, что она сумасшедшая. И что сумасшедшие лучше всех.

– Ну, я не так уж хорошо знаю Элли, – соврала я. – Но всегда знала, что у нее есть проблемы.

Он, похоже, встревожен тем, что я не удивилась:

– Тогда почему ты продолжаешь видеться с ней?

– Я и не продолжаю. На деле я избегаю ее как раз по этой причине. Но пару дней назад умерла наша мать.

Мэтт выглядит ошарашенным, рот раскрыт, глаза прищурены. Он сидит по струнке, как будто я только что сообщила ему, что луна оранжевая, а солнце белое. Либо так, либо он проглотил палку.

– Я приехала на похороны.

– Она просто умерла?

– Да, – наблюдаю за тем, как его мозг лихорадочно соображает, пытаясь прийти к какому-то умозаключению, как если бы я привела достойный аргумент в пользу того, что Земля плоская.

– Что такое? Ты выглядишь удивленным.

– Я действительно удивлен. Элли сказала, что ее родители умерли много лет назад. Если честно, теперь я вспоминаю… – говорит он и краснеет, почесывая затылок. – Она говорила, что и сестра ее тоже умерла.

Повисла тишина. Я качаю головой, я знаю, что он хочет взять свои слова обратно.

– Она соврала. Наша мать умерла пару дней назад. Мой отец еще жив, как, собственно, и я.

Он благодарен моей выдержке, и хватается за эту тему, чтобы продолжить беседу.

– Соболезную твоей утрате.

Мэтт протягивает ко мне руку, касаясь моей руки.

– Спасибо, но с тех пор как я приехала сюда, я все силюсь понять, что же это такое я потеряла. Я всегда надеялась, что однажды вернусь в родной дом и обрету в нем семью. Или хотя бы узнаю, почему меня отдали. Но уже не уверена, что хоть в чем-то здесь смогу разобраться. По твоим словам, моя сестра объявила меня мертвой пару лет назад. А что касается родителей, то для них я мертва еще дольше. С трех лет. Даже теперь мой отец так толком и не поговорил со мной.

Я кусаю губы и мой многострадальный палец. Начинает болеть бедро, и я пытаюсь разогреть его массажем.

– Благодаря им мне нечего терять, – говорю я, отстраняя свою руку от него.

– Не говори так, – говорит он и, снова дотягиваясь до моей руки, гладит мое запястье. – Они дали тебе многое. Твое красивое лицо, например.

Он улыбается, очень хочет все наладить. Как будто это он отобрал у меня мое прошлое и теперь обязан вернуть его обратно.

– Мэтт, они отдали меня и оставили Элли. Они никогда не хотели меня, и я уже никогда не стану желанным ребенком. – Снова убираю руку, переплетаю пальцы в замок и ставлю на них подбородок.

– Мне от них ничего не надо, ни от них, ни от кого-либо еще. Я только хочу знать, почему они меня отвергли.

Он возвращает руку на колени, пытаясь не подавать виду, что огорчен.

– Это не может быть правдой.

– Почему нет? – спрашиваю я, выпятив подбородок, как будто бы готовясь к рукопашной схватке.

– Потому что мы и есть наши родители, Айрини. Мы – то, какими нас делают они, своим присутствием или же отсутствием. Проходил ли хоть день, чтобы ты о них не думала? Готов поклясться, что нет. А когда они умирают, с ними умирает и часть нас, вне зависимости, жили мы с ними или нет. Они забирают с собой часть нас самих, кусочек, который всегда принадлежал им, даже если мы об этом не знаем. Когда мы его лишаемся, это будто оставляет в нас дыру. Испытывать от этого боль – нормально, но ты не можешь отрицать этого.

– Ерунда. Они и так создали немалую прореху в моей жизни. Их смерть ничего не изменит. – Как только я сказала это, мне тут же хочется забрать слова обратно. Из-за них я кажусь нуждающейся, злопамятной и задетой. А я не хочу быть такой, внезапно мне хочется, чтобы Элли была здесь, как и множество раз в прошлом, когда я мечтала, чтобы она была рядом, мечтала чувствовать себя нужной.

– Я просто хочу сказать, что ничто не сможет изменить прошлого. Я была не нужна им, вот и все.

То, что он говорит после, меняет все, словно огонек, освещающий самые темные уголки моей души. Глаза вдруг распахиваются. Я словно просыпаюсь.

– Но первые-то три года ты была им нужна. Ты была с ними, они любили тебя, я в этом не сомневаюсь.

Я вспоминаю лицо отца сегодня утром: он не мог смотреть на меня, ему было стыдно. Пожалуй, впервые я вижу, что возможна другая версия событий, не та, которую я себе придумала. С моей точки зрения, вся моя жизнь – это история про меня и то, что я
Страница 18 из 20

потеряла. Я никогда не думала о других персонажах этого печального рассказа. Никогда не предполагала, что у них не было другого выхода. Никогда не думала, что они потеряли меня точно так же, как я потеряла их.

– Если бы я был на твоем месте, – продолжает Мэтт, – я бы не стал спрашивать, почему я не был им нужен. Я бы спросил, что же такое случилось, что после трех лет они вдруг решили, что не могут больше выполнять для тебя роль родителей.

Глава 10

Когда мне было восемь лет, тетя Джемайма решила взять меня с собой в Киддивинкс, клуб для детей и их родителей. Она ходила туда со своими детьми последние три года, но они никогда не брали меня. Это был важный день для меня. Я ехала куда-то с семьей, а не оставалась дома с няней. Они сказали мне, что я должна вести себя хорошо. Быть хорошей девочкой и вести себя так, как они меня учили. Я не должна была создавать проблем. Так говорят взрослые детям, склонным к плохому поведению. А у меня была эта склонность.

Об этом сообщила мисс Маккенна на родительском собрании неделю назад. Новый учебный год только начался, а я уже закатывала истерики, рушила все и портила работы других детей. До директора дошла новость о том, что я воткнула острый карандаш в руку одной девочки. Он прошел прямо насквозь, как нож по маслу. Марго Вульф. Я считала ее холеной коровкой. Она всегда была слишком идеальной. Одежда лучше, чем у меня, сумка, лучше чем у меня, карандаши новые, а мои принадлежали кому-то из кузин, зато были острыми. Я была ребенком в обносках с размазанными по лицу соплями. А ненавидела за это ее.

Поэтому родительское собрание было знаковым событием. Мне тоже пришлось пойти, и я была воодушевлена, потому что это было первое мероприятие, похожее на взаимодействие ребенка с родителем. Я знала, что они не мои родители, но это не имело значения. Я с нетерпением ждала собрания, а кровавая рана в руке Марго Вульф совершенно выветрилась из памяти. Я не думала тогда, что на собрании будут обсуждать мое поведение.

Когда мисс Маккенна изложила, что я неконтролируема – ее эта история практически довела до слез, – директриса, коренастая женщина с массивными икрами, посоветовала обратиться к психотерапевту. Я помню, как дядя Маркус утверждал, что это наследственная черта, а тетя Джемайма поникла головой от стыда. От стыда за то, что она является частью семьи с проблемами. В конце концов, она моя родная тетя. Это ее гены, и это ее брат решил избавиться от одного из своих детей, препоручив другой семье. Дядя Маркус даже предположил, что это какое-то генетическое отклонение, такое же, как у моей сестры. Я тогда не понимала, о чем он говорит.

Но они подчеркнули, стараясь, чтобы это понял каждый, что они не мои родители. Что они могут поделать в этом случае? Даже само это мероприятие рассчитано не на них. Оно для родителей и учителей. Они были обременены мной, как котенком, найденным на заднем дворе дома: он никому не нужен, но нет сил смотреть, как он умирает с голоду. Так что приходится взять его, и делая вид, что любишь кошек, надеяться, что он станет домашним. Такими людьми они были для меня. Защитники поневоле, которые, опустив руки, смотрели, как я оставляю кучки кошачьего дерьма в их прекрасной организованной жизни, в которой уже достаточно послушных и милых детишек с нормальными ногами, которые не ходят в обносках и были желанны с самого начала.

В общем, Киддивинкс был попыткой сделать меня хорошим ребенком. Психотерапевт сказал, что это поможет. Я должна научиться вливаться в общество, можно подумать, пары походов в игровую достаточно для этого. Мы должны были игнорировать тот факт, что я знаю, что своим родителям я не нужна, что в школе меня называют Одноногой Айрини, что я несу в себе гены Харринфордов. Я не знала, что такое спокойные игры с другими детьми. Очевидная причина всех моих проблем в детстве.

Даже в восемь лет я была настроена скептично. Лазать по резиновым кубикам, свисать с веревочных паутинок, скатываться по спиральным горкам, прыгать на батуте – все это весело и классно, для тех, у кого нормальное тело. К тому моменту я уже могла ходить, даже без ходунков. Но я оставалась в плохой форме, и многие просто игнорировали то, что я хромаю и отклоняюсь вправо при ходьбе. Карабкаться было не в радость. И лазать. И бегать тоже. И все же, когда они отправили меня в зону игр, предполагалось, что я буду выступать, точно животное на арене цирка. Я видела, как они смотрели с ужасом на мою неспособность интегрировать в общество, а эта способность была чем-то таким ускользающим, покоящемся, видимо, на дне детского бассейна с шариками. Поэтому я улыбалась, махала руками, старалась. Я глубже зарывалась в блоки из поролона и видела, как тетя Джемайма молится о чуде. Я смогла преодолеть одно препятствие, но потом свалилась в бассейн с шариками. Единственным доступным вариантом была веревочная паутинка, но я была не в состоянии лезть по ней вслед за кузинами. Я пошла ко дну, позволила себе утонуть. Понадеялась, что так я хотя бы смогу переждать здесь, пока не настанет время уходить.

Но потом они не смогли найти меня, и тогда словно разверзлись адские врата. Я кричала, но в суматохе меня никто не слышал. Из-за дурацкой левой ноги я не могла устоять на всех этих шариках, не могла и развернуться, чтобы встать на здоровую ногу. Вызвали полицию вместе с пожарной бригадой. Им пришлось демонтировать часть игровой площадки и вынуть все шарики. До меня добрались через час. Разумеется, они решили, что я сделала это нарочно. Мол, чтобы привлечь к себе внимание. Семейная черта, утверждал дядя Маркус, одним глазом укоризненно поглядывая на тетю Джемайму.

Больше мы не ездили в Киддивинкс. Попытки интеграции были пресечены, в первую очередь отказались от психотерапевта, который это предложил. «Знаешь, у нас и так трое своих детей. Мы не можем оплачивать тебе врача только потому, что ты не можешь вести себя хорошо». На это деньги выделять не полагалось, даже учитывая то, что присылал их мой отец.

У них закончились идеи, и они стали думать над тем, не поможет ли мне знакомство с сестрой. Тетя Джемайма однажды рассказала мне, что Элли умоляла их о встрече. Я была так воодушевлена. Именно этого ведь я желала. Быть нужной своей семье. Элли, наверное, миллион раз всех заверила в том, какой хорошей она будет, если они позволят ей увидеться со мной. Думаю, тогда у них еще оставалась надежда на ее счет.

Отец привез ее к тетиному дому. Моя мать приехала тоже, но все, что я помню о ней, это как она рыдала в коридоре, а тетя Джемайма ее успокаивала. Я надела свое лучшее платье, надеясь, что маме понравится. Тетя заплела мне волосы и повязала красную ленту. Я думала, если мама увидит мои усилия, то, быть может, осознает свою ошибку и заберет меня домой. Но они отправили нас играть в сад раньше, чем она могла меня увидеть.

Они отвлеклись лишь ненадолго, а через пятнадцать минут я уже стояла полуголая на перилах Слейтфордского акведука, глядя на Элли, лежащую на воде лицом вниз. Теперь была моя очередь прыгать, я ей обещала. Я хотела впечатлить ее, но не была уверена, что это получится, если мы обе погибнем. Возможно, поэтому я не прыгнула, а позволила заботливому прохожему уговорить себя спуститься. После этого все идеи о воссоединении семьи были
Страница 19 из 20

отметены. Более того, мы переехали, тетя надеялась, что это поможет.

Та история с Марго Вульф заработала мне дурную славу на многие годы. Марго, разумеется, ненавидела меня за это, и показывала всем шрам от Одноногой Айрини. Да-да, все еще болит, даже после стольких лет, спасибо, что спросили. Меня раздражало, что ее жалеют, хотя она не заслуживала жалости. Я ненавидела сам факт того, что она ненавидит меня. Поэтому, когда четыре года спустя Элли нашла меня и отправила Роберта Нила в больницу, я решила завершить дело, начатое в детстве. После объединения с Элли меня было не остановить. Никто даже не знал, что мы видимся. Я считала, что это путь вперед, шанс на лучшую жизнь. Возможность забыть прошлое и стать нужной. Настало время преподать Марго Вульф урок, решила я. Понятия не имея о том, каким уроком это станет для меня и что я буду жалеть о нем всю оставшуюся жизнь.

Глава 11

Еще час мы с Мэттом обсуждаем мою взрослую жизнь – где я работаю, какие чувства испытываю, когда делаю наркоз пациенту, и какие – когда вижу смерть. Потом звонит Грег. Элли с ним, они закончили. Она настаивает на том, чтобы забрать меня из «Грязного пса». После неловкого прощального поцелуя в щеку от Мэтта я сажусь в ее машину. Она полна энергии, взбудоражена и взволнована, готова продолжать Сестринский день. Но мысль о том, что произошедшее в прошлом было не во власти моих родителей, раздражает меня, точно муха, вьющаяся вокруг лампочки. Возможно ли, что они поддавались влиянию Элли не меньше, чем я? Я никогда не оправдывала их, а идея о том, что в этом во всем нет их вины, соблазнительна. Но болтовня Элли вскоре отвлекает меня, она начинает вливать мне в уши всю историю их отношений с Грегом с кучей подробностей, которые мне знать совсем не хочется.

– В любом случае хватит о нем, – произносит она, наконец. – Он скучный. СКУ-У-УЧНЫЙ. К твоему сведению, единственная тема разговора у него – это падение цен на нефть.

Она пародирует его, изображая эдакого высокомерного мерзавца.

– Позволь рассказать о последних актуальных сделках и о командировке в Нью-Йорк, в которую я собираюсь летом. А после я буду трахать тебя, параллельно разговаривая о сделках по слиянию и поглощению, и о своей невесте, и бла-бла-бла. – Она щелкает пальцами, подчеркивая, что он никогда не затыкается. Я устраиваюсь поудобнее в кресле, и частично даже рада, что Сестринский день продолжился. Но упоминание предполагаемой невесты Грега наводит меня на мысли о бедняжке, на которую Элли напала в тренажерном зале. Если невеста и правда есть, интересно, знает ли она об Элли?

– Все это чертово время. Нужно бы его связать и заколоть ножом для льда, как в том фильме. Как он назывался? – И она пускается изображать неистовые, истерические движения ножом, прыская от смеха.

– «Роковое влечение», – говорю я. Мы продолжаем ехать по прямой дороге. Огромные серые дома возвышаются над нами. Люди. Чьи-то жизни. Место, где я могла бы затеряться. После некоторой заминки я делаю выдох.

– Да, точно. «Основной инстинкт». Там еще был такой скользкий тип, Грег постоянно его вспоминает. Ну, ты знаешь его.

Она, не сбавляя скорости, подъезжает к кольцевой развязке. Я нажимаю на воображаемый тормоз, хватаюсь за дверную ручку, чтобы не завалиться, пока она завершает маневр. Накатывает знакомое ощущение, такое же, как тогда, когда я балансировала на мосту, до того как меня оттуда стащили. Не показывай ей, что ты испугалась. Сзади нас раздаются гудки, и я недоумеваю, куда же делась ее вчерашняя аккуратность в манере вождения.

– В обоих фильмах снимался Майкл Дуглас, – отвечаю я, едва поспевая за ней.

Она щелкает пальцами снова:

– Да. Гордон Гекко. Это на него Грег мечтает быть похожим. – Элли разворачивает машину по широкой дуге и вдаряет по тормозам, чтобы не сбить пешехода. Она раздражена, щеки горят румянцем, дыхание прерывистое. Мы оборачивается назад и видим старушку, которая, видимо, не видела и не слышала машину – так быстро Элли ехала.

– Чертова слепая шлюха, – говорит Элли, перед тем как открыть окно и проорать: – Эй, ты слепая или что?

В ней столько ненависти к старушке, она поворачивается обратно к рулю, ее зубы скрипят, губы плотно сжаты.

– Чертова сука, – она поворачивается ко мне и говорит:

– В любом случае я бы лучше трахнулась с Чарли Шином. Он бы связал меня своими красными подтяжками. – Она хихикает себе под нос и смотрит в зеркало, приводя брови в порядок:

– Поехали домой, я представлю тебя ей.

Я смотрю в зеркало заднего вида на старушку, продолжающую переходить дорогу. Ее поддерживает под руки случайный прохожий, подбежавший к бедняге после того, как Элли резко затормозила перед ней. Она оба смотрят на наш автомобиль, не веря своим глазам.

– Элли, я должна у тебя кое о чем спросить. Я уже столько раз пробовала раньше, и теперь нет смысла уже это скрывать. Не теперь, когда она уже мертва. – Я с трудом проглатываю ком в горле, стараюсь быть посмелее:

– Просто расскажи мне. Почему наши родители отдали меня?

Она немного сбавляет скорость и поправляет ремень безопасности. Облизывает губы.

– Что?

– Почему я? Что случилось?

– Это было давно. И как, по-твоему, я должна это помнить? – Она машет головой, смеется, но ее смех звучит не весело, а, скорее, неловко.

– Ну, ты же была там. И была достаточно взрослой, чтобы понять, о чем идет речь. И теперь ни к чему кого-то защищать. Если тогда случилось что-то значимое…

Она не дает мне закончить:

– Например?

– Не знаю. Просто «что-то».

– Что значимое? – Она вдруг хватает меня за запястье. – Что рассказывала тетя Джемайма? Точно тебе говорю – она все наврала.

Я бросаю взгляд на спидометр и вижу, как падает скорость.

– Джемайма – стерва поганая. Говорю тебе.

– Она говорила, что наша мать была в депрессии, и все. Но теперь мама умерла, и нет причин держать что-то в секрете. – Хватка Элли усиливается. – Мне просто нужно… Эй, остановись. Элли, отпусти меня. Мне больно.

Я нервничаю от того, что она меня схватила. Слышу звуки гудков и вижу в боковое зеркало, что нам моргают фарами дальнего света. Элли останавливается посередине дороги, и нас тут же обгоняют.

– Элли, отпусти. – Без единого слова она разжимает руку, заглядывая в зеркало, потом демонстрирует средний палец одному из водителей, который счел допустимым выразить свое недовольство. Слава богу, он не останавливается. Наш автомобиль вливается обратно в поток машин, и я облегченно вздыхаю.

– Говорю же, меня там не было. Я была не дома, – огрызается она. Я слышу ее быстрое и прерывистое дыхание. Она смотрит на меня:

– Меня там не было, – повторяет она, точно упрямый ребенок.

– О'кей, Элли. Забудь.

Не надо было давить. Я отвыкла. Забыла, на что она способна, и я ничего не добилась.

– Поговорим потом. – Просто хочу закончить этот разговор.

Она царапает свой лоб. Кожа покраснела, и я тянусь к ней и мягко отвожу руку, обнаруживая, что она начесала себе уже почти что дырку.

– Не трогай, – советую я, и она позволяет мне убрать ее руку. – Ты только больше травмируешь кожу.

Она поворачивается и смотрит на меня, улыбаясь так искренне и благодарно, что я невольно опускаю руку и поглаживаю ее по ноге, как любимую кошку. Она отвечает тем же.

– Чудесная Айрини. Ты всегда обо
Страница 20 из 20

мне заботилась. Я всегда это знала, да. Никогда не забывала.

Она подносит пальцы к губам и обкусывает вокруг них кожу.

Именно ради таких моментов я возвращалась. Редкие проблески той Элли, которую я считала настоящей. Доброта и взаимосвязь. Я хотела, чтобы мы были такими. Даже сейчас я рада такому моменту, хотя теперь уверена, что эта ее смягченная версия – не что иное, как маска. Но сегодня я не боюсь ее так, как раньше. Осознание того, что мы с отцом чем-то связаны, пусть даже это чувство стыда, дало мне определенную власть. Оно отделяет Элли от нас, наделяет силой изнутри.

– Мне нужно позвонить Антонио, – говорю я, используя это как отвлекающий маневр. Она дает мне свой телефон. Не спрашивая, почему у меня нет телефона и кто такой Антонио. Я набираю номер, идут гудки. В последнюю минуту перед тем, как он отвечает, я вдруг понимаю, что включен «Bluetooth», и успеваю его отключить. Она не скрывает разочарования, руки впиваются в руль, она недовольна, что ее отключили от разговора. Ее ярость практически осязаема. Настоящая Элли вернулась.

– Это я. – Мы едем по извилистым дорогам, мимо раскинувшихся на холмах особняков, оставляя позади деревенский шум.

– Буонджорно, – отвечает он, его голос звучит блекло и безразлично. Плохой знак. Язык – это тот барьер, который он использует, когда не очень хочет говорить со мной, или когда он хочет говорить обо мне. К тому же в его дыхании мне слышатся колючие нотки досады.

– Прости, что я долго не звонила.

Смотрю на часы: почти шесть часов вечера. Уже слишком поздно, не прокатит.

– Я звонил на домашний. На номер, с которого ты вчера звонила. Думаю, мне ответил твой отец.

– Ты звонил туда? Что он сказал?

– Что тебя нет дома. И что он не знает, когда ты вернешься.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=24712319&lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Люблю тебя. А. (итал.)

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.