Режим чтения
Скачать книгу

Наследник встал рано и за уроки сел… Как учили и учились в XVIII в читать онлайн - Коллектив авторов

Наследник встал рано и за уроки сел… Как учили и учились в XVIII в

Коллектив авторов

История воспитания

Как учили и учились в России в XVIII веке? Об этом рассказывают очевидцы – русские и иностранные писатели, государственные деятели, ученые, военные, оставившие мемуары о «золотом веке» русской истории. Среди них дипломат граф А. Р. Воронцов, датский посланник при Петре I – Юст Юль, изобретатель М. В. Данилов, ученый и механик А. К. Нартов, митрополит Платон (Левшин), выдающиеся литераторы екатерининского времени Г. Р. Державин и Д. И. Фонвизин, воспитатель наследника престола Павла Петровича – С. А. Порошин… В основу книги легли тексты из двухтомного издания «Русский быт по воспоминаниям современников. XVIII век», вышедшего в 1914 г. Эти тексты были расширены, сверены по первоисточникам и дополнены комментариями.

Наследник встал рано и за уроки сел… Как учили и учились в XVIII в

В основу книги легли тексты из двухтомного издания «Русский быт по воспоминаниям современников. XVIII век», вышедшего в 1914 г. Эти тексты были дополнены и сверены по первоисточникам.

Меры относительно образования

Сначала думал он (Петр) дать достаточное образование своему дворянству отправкой его в чужие края, как насмотрелся у других европейских народов. А потому, только что воротился из первого большого путешествия, он отправил довольно значительное число очень грубых и невежественных молодых людей из самых знатных семейств страны в Англию, Голландию, Францию и Италию. Но так как они принесли оттуда немного больше способности, чем взяли с собою, то, наконец, он заметил, что им недостает и начальных оснований, а потому и думал, как бы вознаградить этот недостаток заведением необходимых училищ и академий.

Почти около того времени началась у Петра связь с бывшей потом императрицею Екатериной, находившейся в услужении у пробста[1 -

Пробст – в некоторых лютеранских церквях старший пастор в регионе.] в Мариенбурге Глюка[2 -

Эрнст Глюк (Gl?ck) (1654–1705) – немецкий пастор, богослов и педагог, переводчик Библии на латышский и русский языки.]; при покорении этого места она взята была вместе с ним в плен русскими и приведена в Москву. Это подало Петру I случай познакомиться с означенным пробстом и посоветоваться с ним о заведении училищ. Этот человек, имевший не больше сведений, сколько обыкновенно можно найти у шведского деревенского пастора, но со всем тем, по знанию русского языка, считавшийся в глазах Петра I светилом мира, был, по своим воззрениям, не в состоянии подать ему никакой другой мысли, кроме той только, чтобы завести такие же училища, какие обыкновенны в Ливонии, и дети там должны учиться катехизису, латинскому языку и другим школьным предметам. Петр I одобрил этот совет и поручил привести его в исполнение тому же пробсту, назначив ему нужные для того деньги и просторный дом в Москве. Пробст выписал потом себе лютеранских студентов богословия и устроил свое училище[3 - Курс занятий состоял из трех классов – низшего, среднего и высшего. В программу преподавания входили языки латинский, греческий, еврейский, сирийский, халдейский, немецкий и французский, философия деятельная и картезианская, ифика (учение о высшей, по вере, нравственности), политика, латинская риторика, арифметика, география, танцы, верховая езда и обучение берейторству.] совершенно по правилам шведского церковного устава; а чтобы тут не было ни в чем недостатка, перевел плохими стихами по-русски разные лютеранские песни, которые должны были дети благоговейно петь перед уроками и после них.

Смешная сторона этих заведений и плохие успехи такого обучения у русского юношества до того бросались в глаза, что эти училища не могли просуществовать долго. Так, Петр I скоро и закрыл их и предоставил на попечение родителей сообщать детям начальные научные сведения либо с помощью частных учителей, либо в лютеранских училищах в Москве, либо же посредством тамошних католических священников. Вместо того обратил исключительно свои заботы на то, как бы сделать свое дворянство сведущим в инженерной науке и мореплавании, и для этой цели завел разные академии в Москве и Петербурге, где бы обучать можно было юношество в этих обеих науках, а также и в математике.

На том несколько времени и оставалось его рвение к наукам; если же он и предпринимал еще что-нибудь для их успешности, то это относилось только к одним физическим и хирургическим опытам, в которых находил он особенное удовольствие.

Но после того как в 1717 году Французская академия наук приняла его в свои члены, это возбудило в нем сильное желание основать такую же академию и в своем царстве. Его понятия о науках были не довольно ясны, чтобы он сам собой мог выбрать из них, какие полезны для его страны и какие нет. Еще сбивчивее стали его понятия благодаря совещаниям, какие вел он по этому предмету с некоторыми учеными, вовсе не знакомыми с природными свойствами России.

Напоследок, в 1724 году, он решился сделать Французскую академию совершенным образцом для своей и для придания ей блеска в самом начале старался, с помощью большого жалованья, набрать туда несколько ученых с большою известностью, как, например, Вольфа[4 - Христиан (Кристиан) Вольф (Wolff) (1679–1754) – немецкий философ, представитель рационализма, популяризатор и систематизатор идей Лейбница, профессор математики и философии в Галле и Марбурге, где в числе его слушателей был М. В. Ломоносов, иностранный почетный член Санкт-Петербургской академии наук (1725).], Германа[5 - Яков Герман (Hermann) (1678–1733) – профессор высшей – математики и действительный, а потом и почетный член Санкт-Петербургской академии наук (1725). Составил для императора Петра II краткие учебники арифметики, геометрии и архитектуры гражданской и военной.], Делиля[6 - Жозеф Никола (Осип Николаевич) Делиль (Delisle) (1688–1768) – французский астроном. В 1725–1947 гг. работал в Рос- сии, первый директор академической астрономической обсерватории, с 1747 г. иностранный почетный член Петербургской академии наук. Положил начало систематическим астрономическим наблюдениям и точным геодезическим работам в России. Руководил составлением генеральной карты России, для чего разработал специальную картографическую проекцию (проекция Делиля).] и Бернулли[7 - Трудно сказать, кого именно из семьи швейцарских ученых Бернулли (Bernoulli) имеет в виду Х. Фоккеродт. С Россией были связаны: Иоганн Бернулли (1667–1748) – профессор математики Гронингенского (Голландия) и Базельского университетов, почетный член Санкт-Петербургской академии наук. Даниил Бернулли (1700–1782) – математик и механик, физиолог. В 1725–1733 гг. он работал в Санкт-Петербургской академии наук сначала на кафедре физиологии, а затем механики. Впоследствии состоял почетным членом Санкт-Петербургской академии наук и опубликовал в ее изданиях 47 работ. В работах, завершенных написанным в Петербурге трудом «Гидродинамика» (1738), Д. Бернулли вывел основное уравнение стационарного движения идеальной жидкости, носящее его имя (уравнение Бернулли). Николай Бернулли (1695–1726) – профессор математики в Санкт-Петербургской академии наук.], и на расходы для того назначил доходы с таможен Нарвы, Дерпта и Пернова, доходившие ежегодно до 25 тысяч рублей.

Впрочем, он
Страница 2 из 13

жил после того так недолго, что не мог иметь удовольствия видеть в ходу это учреждение. Но придворный врач его Блументрост[8 - Лаврентий Лаврентьевич Блументрост (1692–1755) – лейб-медик Петра I (с 1718), управлял также царской библиотекой и кунсткамерой, первый президент Санкт-Петербургской академии наук (1725).], который должен быть тут председателем, с 3000 рублей жалованья, пользуясь доверием к нему императрицы, так подвинул вперед это дело, что Екатерина утвердила Академию; он умел постоянно поддерживать ее и при Петре II, несмотря на большинство сенаторов, которые считали ее бесполезным и плохо обдуманным делом, не приносившим никакой пользы стране, и, следовательно, охотно бы поберегли издержки на это.

    И. – Г. Фоккеродт

    «Россия при Петре Великом»

Патриаршие школы

1711 г. 26 мая… Мною собраны подробные сведения об устройстве и положении большой Московской патриаршей школы или гимназии. Школа эта находится возле одного монастыря, в который допускаются только православные монахи польского происхождения. Архимандрит, или игумен этого монастыря, Феофилакт Лопатинский[9 - Феофилакт (Лопатинский) (1670-е – 1741) – архиепископ православной церкви (1725), богослов, писатель, занимался исправлением перевода Библии на церковнославянский язык. Был сначала префектом, а затем ректором (1706–1722) Славяно-греко-латинской академии.], состоит в то же время ректором школы. В его классе считается 17 учеников; он преподает им богословие. Получает он от царя 300 руб. ежегодного жалованья. – Субректор, professor philosophiae Ioakim Bogo modlewskij, старшее после Лопатинского лицо, преподает – философию 16 ученикам. Затем следуют: professor rhetorices и преподаватель других менее важных предметов Иоасаф Томилович, имеет 15 учеников; professor poeseos Гавриил Theodorowitz имеет 10 учеников; professor sintaxeos Феодосий Turkiewitz с 21 учеником; magister grammatices Иннокентий Kulcyijckiy с 20 учениками; magister infimae grammatices, anologiae et lingvae germanicae Феофил Кролик с 84 учениками, professor Lijchudes, didascalus lingvae graecae, oriundus ex insula Cephalonia с 8 учениками. Кроме того, при школе находится двое проповедников: Степан Прибылович и Barnabus Wolostowskij. Каждый из профессоров и преподавателей получает от царя по 150 рублей в год. Жалованье аккуратно производится им из Печатного приказа; ученики в двух высших классах theologiae et philosophiae studiosi получают на содержание по 4 коп. в день, остальные по 3. Архимандрит Лопатинский говорит, что если б первые основатели школы живо приняли к сердцу ее процветание и развитие, то им не трудно было бы настоять на определении ученикам втрое большего содержания против нынешнего; чрез это наплыв учеников, без сомнения, значительно увеличился бы.

Кроме этой Патриаршей школы, царь основал в Москве еще одно учебное заведение[10 - Медико-хирургическое училище при госпитале, созданное, как и сам госпиталь, по предложению лейб-медика Петра I Н. Бидлова (Бидлоо). Из высочайшего указа от 25 мая 1706 г.: «построить за Яузою рекою против Немецкой слободы в пристойном месте дом для лечения болящих. А у того лечения быть доктору Николаю Бидлоо… из иноземцев и из русских всех чинов людей набрать для аптекарской науки 50 человек».], в котором первоначально ректором был германский уроженец Бидлов[11 - Николай Ламбертович (Николаас) Бидлов (Бидлоо, Бидлау, Бидло) (1670–1735) – выходец из Голландии (Ю. Юль ошибается, называя его германским уроженцем), профессор и ректор Лейденско-Батавской академии. С 1702 г. в России, лейб- медик Петра I в 1703–1704 гг., создатель в Москве госпиталя и медико-хирургического училища при нем (1707).], а преподавателями десять чужеземцев: немцев, шведов, французов и итальянцев. Но профессора Патриаршей школы, из зависти, постоянно преследовали их, а русские князья и бояре ненавидели их, и в конце концов ректор и большая часть учителей сказанного заведения были отставлены от должностей. Теперь заведение это почти уничтожено; в нем осталось всего четыре наставника: преподаватели немецкого, латинского, шведского и итальянского языков. В Москве царь учредил также школу математики, но и она пустует вследствие ухода учителей.

    Ю. Юль

    «Записки»

Новики

•I•

(1721 г.). прибыли в Санкт-Петербург 22-го числа. Расстояние от Риги 202 версты, от Дерпта до Нарвы 141, от Нарвы 165, всего 501 верста. Во весь вышеописанный вояж издержал я собственных 400 рублей да государевых 600 рублей. Каждый из нас, по приезде в Петербург, пристали у наших родственников, а я у капитана гвардии Семена Марковича Спицына.

Назавтра, собравшись вся наша компания ко мне на квартиру, пошли явиться генерал-адмиралу, а потом ко всем флагманам, находящимся в Петербурге, и ко всем присутствующим в адмиралтейской коллегии. Все нас приняли весьма ласково, особливо Григорий Петрович Чернышев[12 - Григорий Петрович Чернышев (1672–1745) – русский военачальник и государственный деятель, граф, один из сподвижников Петра I.], который о вояже и службе нашей вне государства подробно и милостиво расспрашивал и обнадежил нас своим предстательством у его величества, подав нам, как отец, совет, чтобы просили генерал-адмирала быть представлены к государю, и когда его величество из нас с кем говорить изволит, то чтобы мы по истине и без робости сказали, кто что знает, и сколько кто преуспел в науках. За таковую его милость мы все, как неимущие никакого покровительства, а по нашему отлучению от отечества не токмо от равных нам возненавидены, но и от свойственников наших при первом случае насмешкою и ругательством по европейскому обычаю, в нас примеченному, осмеянные, благодарили Григория Петровича со слезами. Флагман Змиевич, человек в морской науке весьма искусный, любопытствовал у каждого из нас о нашем в навигации знании и, сколько приметить можно, Кайсарова и моими ответами был довольнее.

Назавтра пошли мы в адмиралтейскую коллегию и ожидали прибытия генерал-адмирала, который, приехав и нас увидев, сказал, что он об нас доложит, и когда приказано будет, чтобы явились в коллегию, а ныне б шли по домам.

26-го числа была ассамблея на почтовом дворе, на которой генерал-адмирал государю об нас докладывал, и от него получили повеление, чтоб нам быть представленным завтра в адмиралтейской коллегии, почему мы и получили от коллегии приказ явиться в 5 часов в коллегию. Не знаю, как мои товарищи оное приняли, а я всю ночь не спал, готовился как на страшный суд.

И по сему приказу собрались мы в назначенное время в коллегию, а между тем присутствующие съезжались, из коих генерал-адмирал, идучи мимо, сказал нам: «Я вас теперь государю представлю». А через малое время потом приехал Григорий Петрович Чернышев и, остановившись с нами, говорил то же, что и в своем доме, и ласковым и милостивым сим разговором убавил нашего страха. Наконец, и его величество прибыть изволил, но не тем путем, которым мы его ожидали; потому мы и не имели счастья путь его видеть. В 7 часов впустили нас в присутственную палату.

Мы его величеству поклонились в ноги, а прочим в пояс. Он, будучи или немощен, или не весел, чего я не знаю, изволил спросить нас только, имеем ли мы от командиров тамошних аттестаты, и все ль на галерах, или иные и на кораблях служили. Получив на сие ответ, оборотившись к генерал-адмиралу, изволил сказать следующее: «Я хочу их сам увидеть на практике, а ныне напишите их во флоте гардемаринами».
Страница 3 из 13

Не успел последней речи государь еще окончить, как великодушный покровитель всех бедных, Григорий Петрович, очень громко сказал его величеству: «Грех тебе, государь, будет: люди по воле твоей больше отлученные от своих родственников в чужих краях, и по бедности их сносили голод и холод и учились по возможности, желая угодить тебе и по достоинству своему и в чужом государстве были уже гардемаринами, а ныне, возвратившись по твоей же воле и надеясь за службу и науку получить награждение, отсылаются ни с чем и будут наравне с теми, которые ни нужды такой не видали, ни практики такой не имели». Его величество на сие изволил ему ответствовать: «Я их награжу; пусть только одну кампанию прослужат!» – «Но легко ль, государь, гардемаринами служить, – сказал Григорий Петрович, – таким, кои из них есть достойны управлять кораблем или галерою?» Государь спросил его: «Кто ж бы такие были, кто б так достоин?» Он нимало не мешкав: «Кайсаров и Неплюев». Сии слова наполнили меня благодарностью, радостью и страхом, и так меня замешало, что я уже после приметил, что государь, желая, чтоб нас двоих ему указали, и обоих изволил пристально осматривать и потом, помолчав немного, изволил приказать записать свой указ, чтоб в коллегии было в будущем месяце полное собрание, при котором нас всех как в навигации, так и в прочих науках и языках экзаменовать, при чем он и сам быть желает; а потом нас вон выслали…

30 июня прислан к нам от коллегии приказ явиться 1 июля на экзамен. Мы, собравшись у коллегии, дожидались повеления. В 8 часов государь приехал в одноколке и, мимо идучи, сказал нам: «Здорово, ребята». Потом, чрез некоторое время, впустили нас в ассамблею, и генерал-адмирал приказал Змиевичу наперед расспрашивать порознь, что кто знает о навигации. Потом, как дошла и моя очередь (а я был, по условию между нами, из последних), то государь изволил подойти ко мне и, не дав Змиевичу делать задачи, спросил: «Всему ли ты научился, для чего был послан?»

На что я ответствовал: «Всемилостивейший государь, прилежал я по всей моей возможности, но не могу похвалиться, что всему научился, а более почитаю себя пред вами рабом недостойным и того ради прошу, как пред Богом, вашей ко мне щедроты». При сказывании сих слов я стал на колени, а государь, оборотив руку правой ладонью, дал поцеловать и притом изволил молвить: «Видишь, братец, я и царь, да у меня на руках мозоли; а все от того: показать вам пример и хотя б под старость видеть мне достойных помощников и слуг отечеству». Я, стоя на коленях, взял сам его руку и целовал оную многократно, а он мне сказал: «Встань, братец, и дай ответ, о чем тебя спросят; но не робей; буде что знаешь, сказывай, а чего не знаешь, так и скажи». И, оборотившись к Змиевичу, приказал расспросить меня; а как я давал ответы, то он изволил сказать Змиевичу: «Расспрашивай о высших знаниях». И по окончании у всех расспросов тут же пожаловал меня в поручики в морские галерного флота и другого – Кайсарова, а и других также пожаловал, но ниже чинами. Чрез малое потом время указал государь определить меня, Неплюева, смотрителем и командиром над строящимися морскими судами, по каковому случаю видел я государя почти ежедневно, и всякий раз благоволил со мною разговаривать о всяких вещах и случаях. И от флагманов – Григория Петровича Чернышева, к которому я во всякое свободное время хаживал, и от Змиевича слыхал, что: «Государь-де тобою, господин поручик, является доволен и изволит говорить, что в этом малом путь будет». Они же мне подавали советы, чтоб я прилежал к своему делу и был бы исправен: «То-де его величество тебя не оставит; только будь проворен и говори правду и ничего не солги, хотя бы что и худо было; он-де больше рассердится, буде что солжешь». Их слова и вправду явились. Однажды я пришел на работу, а государь уже прежде приехал. Я испужался презельно и хотел бежать домой больным сказаться, но, вспомянув тот отеческий моего благодетеля совет, бежать раздумал, а пошел к тому месту, где государь находился; он, увидев меня, сказал: «Я уже, мой друг, здесь!» Я ему отвечал: «Виноват, государь, вчера был в гостях и долго засиделся и оттого опоздал». Он, взяв меня за плечо, пожал, а я вздрогнулся, думал, что прогневался: «Спасибо, малый, что говоришь правду: Бог простит! Кто бабе не внук! А теперь поедем со мной на родины».

    И. И. Неплюев

    «Жизнь Ивана Ивановича Неплюева, им самим описанная»

•II•

Ивана Михайловича Головина[13 - Иван Михайлович Головин (1672–1737) – русский адмирал. Вместе с Петром I изучал морское дело в Амстердаме, затем был послан в Венецию для обучения строительству галер. В 1714–1715 гг. во время Северной войны (1700–1721) командовал отдельным морским отрядом. В 1722 г. сопровождал царя в Персидском походе. В 1732 г. императрица Анна Иоанновна – произвела И. М. Головина в полные адмиралы и назначила начальником галерного флота.] государь весьма – любил и жаловал и послал его в Венецию, чтоб он там научился кораблестроению и узнал конструкцию галер, равно и итальянскому языку. Головин жил там четыре года. По возвращении оттуда монарх, желая знать, чему он выучился, взял его с собой в адмиралтейство, повел на корабельное строение и в мастерские и, показывая, расспрашивал обо всем; но ответы показали, что Головин ничего не знает. Наконец, Петр Великий спросил: «Выучился ли хотя по-италиански?» Головин признался, что очень мало и сего. «Ну так что ж ты делал?» – спросил его государь. «Всемилостивейший государь, – отвечал ему Головин, – я курил табак, пил вино, веселился и учился играть на басу и редко выходил с двора». Как вспыльчив государь ни был, однако чистосердечным и откровенным признанием был так доволен, что леность его ознаменовал только титлом «Князь баса» и велел нарисовать его на картине с курительною трубкою, сидящего за столом, веселящегося и окруженного подле музыкальными инструментами, а математические и прочие инструменты брошенными вдали в знак того, что науки ему не понравились и что выучился он только играть на басу. Сию картину видел я сам у государя, и которою его величество любовался. При всем том Головин находился в службе при адмиралтействе в чине генерал-майора. Петр Великий любил его за прямодушие, за верность и за природные таланты. В беседах, где бывал государь, бывал и Головин, то между ближними своими называл его в шутках ученым человеком и знатоком корабельного искусства или Басом.

    А. К. Нартов

    «Рассказы о Петре Великом»

Попытки перевоспитать дворянство

Всего труднее, казалось, было уничтожить мечту дворянства о преимуществах его рождения и тот предрассудок, что позорно находиться под начальством человека низшего происхождения. Он (Петр) выдумал для того следующий способ: составил отряд в 50 человек из молодых дворян, которые воспитывались, по старинному обычаю, вместе с ним, и называл их потешными (Spielgesellen). Он велел их одеть и упражнять в военном деле по европейскому образцу и при том объявил, что сам он не имеет никакого преимущества пред другими, а, подобно своим товарищам с ружья, даже с барабана, и будет выслуживаться постепенно: для такой цели он в этом случае слагал самодержавную власть в руки князя Ромодановского[14 - Федор Ю?рьевич Ромодановский (ок.
Страница 4 из 13

1640–1717) – князь, русский государственный деятель. В 1686–1717 гг. глава Преображенского приказа розыскных дел, кроме того, руководил Сибирским и Аптекарским приказами. Первым в России формально получил высший чин, стоявший вне системы офицерских чинов, – генералиссимус.], который должен был повышать его в чины наравне с другими солдатами, по его заслугам и без малейшего потворства. Так, пока жив был вышеупомянутый князь, именно до 1718 года, Петр разыгрывал такую комедию, что получил от него повышение в генералы и адмиралы, которые должности ему угодно было возложить на себя. Это объявление имело то действие, что дворяне из самых знатных фамилий, хотя и не покидая предрассудка о достоинстве своего происхождения, сохранив его даже до настоящего дня, однако ж оставались с ним на службе и стыдились заявлять такие притязания, которые могли показать, будто бы они думают быть лучше их государя. Оттого-то впоследствии никто больше и не отваживался говорить о преимуществах своего рождения, если дело шло о начальственных должностях; когда же кто-нибудь до такой степени забывался, старик Ромодановский, человек правдивый, но неумолимый, которого царь Петр сделал верховным уголовным судьей, умел находить средства для наказания такого ослушания под другими предлогами.

После того, как эти затруднения уладились, и дети знатнейших дворян привыкли служить простыми солдатами в полках, размножившихся из так называемых потешных, и в этом качестве давать себя наказывать, Петр I не считал уже больше за нужное ласкать свое дворянство: доведя его до того, что оно не могло пошевелиться, он отнял у всех дворян, от высшего до низшего, и самую малейшую тень их старых преимуществ и отменил старинный образец, по которому в законах и указах упоминалось о согласии бояр и который его предки все же постоянно считали полезным сохранять, хотя и очень тоже урезали иные уже дворянские преимущества. Затем он не скрывал дальше своих мыслей о преобразованиях, обходился с иностранцами с особенной приязнью, без различия их звания и нрава, но зато не упускал и никакого случая к язвительной насмешке над своим народом, его нравами и обычаями; если же старые бояре хотели отклонить его от того, он поступал с ними самым позорным и обидным образом, да и всегда его любимцы поднимали их на смех, как дураков.

    И. – Г. Фоккеродт

    «Россия при Петре Великом»

Назначение Новика на службу

1721 года, января в первых числах, был трактомент для всех бояр и для морских и гвардии офицеров, почему и я тут был. Мы, отобедав прежде, из-за столов встали, и я и со мною несколько человек вошли в ту камору, где государь сидел еще за столом; государь был очень весел и по малом времени изволил начать разговор, что ему потребен человек с итальянским языком – послать в Царьград резидентом. Александр Гаврилович[15 - Александр Гаврилович Головкин (1688–1760) – действительный тайный советник (1727), сенатор (1723), в 1711–1722 и в 1723–1727 гг. посланник в Берлине, с 1728 г. возглавил российскую миссию в Париже (посланник в 1729–1731 гг.), в 1731–1760 гг. чрезвычайный и полномочный посол в Гааге.] отмечал, что он такого не знает, а Федор Матвеевич[16 - Федор Матвеевич Апраксин (1661–1728) – русский государственный деятель и военачальник, сподвижник Петра I, граф, генерал-адмирал (1708). Глава Адмиралтейского приказа (1700), президент Адмиралтейств-коллегии (1718), член Верховного тайного совета (1726). Командующий русским флотом во время Северной войны.] говорил, что он такого знает и очень достойного, но то беда, что очень беден. Государь отвечал, что бедность не беда. «Этому помочь можно скоро, но кто тот такой?» Федор Матвеевич сказал: «Вот он за тобою стоит». – «Да их стоит за мною много», – сказал государь. Федор Матвеевич отвечал: «Твой хваленый, что у галерного строения». Он оборотился и, глядев на меня, изволил сказать: «Это правда, Федор Матвеевич, что он добр, но мне хотелось его у себя иметь». Я поклонился государю; а он, подумав, изволил приказать, чтоб меня во оную посылку назначить; и при сем из-за стола встали, а меня адмирал поздравил резидентом и, взяв за руку, повел благодарить к государю.

Я упал ему, государю, в ноги и, охватив оные, целовал и плакал. Он изволил сам меня поднять и, взяв за руку, говорил: «Не кланяйся, братец! Я ваш от Бога приставник, и должность моя – смотреть того, чтобы недостойному не быть, а у достойного не отнять; буде хорош будешь, не менее, а более себе и отечеству добро сделаешь; а буде худо, так я – истец, ибо Бог того от меня за всех вас востребует, чтоб злому и глупому не дать места вред делать; служи верою и правдою! Вначале Бог, а при нем и я должен буду не оставить». Сие говоря, оборотившись, изволил молвить: «Кого ж возьму на его место?» И с тем словом опустил свою руку, а я при сем целовал оную, и изволил от меня отдалиться. Благотворитель мой Григорий Петрович меня обнял и целовал от радости; а я не мог ему промолвить ни слова.

25 января из коллегии иностранной прислан именной указ, дабы меня из адмиралтейской коллегии прислать во оную для посылки резидентом ко двору султана турского в Константинополь.

26 января в коллегии иностранных дел учинен мне, Неплюеву, оклад резидентский на год по три тысячи рублей; на подъем пожаловал государь тысячу рублей, а те деньги велено принять в Москве, а инструкция дана из оной же коллегии февраля 26-го числа, которого дня я имел отпускную аудиенцию, при коем случае его величество изволил поступать со мною с отменной милостью, обнадеживал своею государскою милостью и, прощаясь со мною, поцеловал меня в лоб и изволил сказать последнее таковое слово: «Прости, братец, кому Бог велит видеться!» О разговорах, при том бывших, не опишу, потому что запамятовал, с единой стороны от того, что я обрадован был таким милостивым местом и отпуском; с другой стороны, я совершенно был вне себя от печали и от слез, с ним, государем, прощаясь. Потом был я для прощания у господ министров, которые меня все обнадеживали своею помощью, а я просил их о неоставлении меня, потому что я сих министерских дел не отправлял. Был я также у всех наших морских командиров, кои меня также весьма ласково отпустили. Господина Змиевича просил я о неоставлении в случаях нужных жены моей и деревнюшек. Пришед к генерал-адмиралу прощаться, донес ему, что я отъезжаю, и просил его о неоставлении меня по заочности; он мне на сие только сказал: «Дурак!» Я, поклонясь его сиятельству, докладывал, что не знаю, чем его прогневал, а он мне на то отвечал то же слово: «Дурак!» На что я уже и не посмел ничего говорить, и он, помолчав, сказал: «С чем ты жену да детей оставляешь? Ведь им только что по миру ходить; для чего ты не просил государя, чтоб давать в твое отсутствие по окладу твоего чина им от нас жалованья?» Я ему на то докладывал, что того не посмел, да и не думал; а он, выслушав сие, закричал на меня: «Потому-то ты и дурак! Да добро, помиримся и простимся с тобою! Коли будешь хорошо служить, так государь тебя не оставит и наградит; он и вчера со мною говорил; прикажи же жене своей, что ежели ей в чем нужда будет, то б ко мне за всем присылала, сколько ей будет надобно; я и деньгами ссужать буду». Я доложил на сие его сиятельству, что я жену намерен отправить в деревню, ибо здесь себя содержать не
Страница 5 из 13

можно. «Ну, так вели ей ко мне писать, – сказал на то генерал-адмирал, – я всякую ей помощь сделаю». Простясь я с ним, для того ж пошел к Григорию Петровичу Чернышеву; сей добродетельный муж прощался со мною, как с кровным, и дал мне еще отеческое наставление, чтоб я служил и отправлял дело мое с подлежащею верностью: «А прежде-де отъезда твоего сходи к Остерману и с ним ознакомься: он по вашим делам у государя в отменности; а я-де за тебя его уже просил, чтоб он тебя любил и чтоб дал тебе наставление, как себе поступать». А сверх того и такое сделал мне благодеяние: из деревень его замосковных Ярополец был отдан в рекруты во флот один крестьянин, именем Афанасий, который по той причине жил в доме Григория Петровича и всему был обучен и весьма проворен; того он дал мне вместо денщика, а моего денщика взял на то место, уверив меня, что я на сего человека могу во всем положиться. Простившись с моим благодетелем, я был у Остермана, который меня принял также весьма ласково и дал мне на многие случаи поучения, о чем я прежде поистине и не думал.

    И. И. Неплюев

    «Жизнь Ивана Ивановича Неплюева, им самим описанная»

Разговор Петра с Татищевым о школах

1724 Г., как я отправился в Швецию, случилось мне быть у его величества в летнем доме; тогда лейб-медикус Блюментрост, яко президент академии наук, говорит мне, чтоб в Швеции искать ученых людей и призывать в учреждающуюся академию в профессоры. На что я, рассмеявшись, ему сказал: ты хочешь сделать Архимедову машину очень сильную, да подымать нечего и где поставить места нет. Его величество изволил спросить, что я сказал; и я донес, что ищет учителей, а учить некого: ибо без нижних школ академия оная, с великим расходом, будет бесполезна. На сие его величество изволил сказать: я имею жать скирды великие, токмо мельницы нет, да и построить водяную и воды довольно в близости нет, а есть воды довольно в отдалении, токмо канал делать мне уже не успеть, для того что долгота жизни нашей ненадежна; и для того зачал перво мельницу строить, а канал велел только зачать, которое наследников моих лучше понудит к построенной мельнице воду привести; зачало же того я довольно учинил, что многие школы математические устроены. А для языков велел по епархиям и губерниям школы учинить и надеялся, хотя плода я не увижу, но оные в том моем отечеству полезном намерении не ослабеют.

    В. Татищев

    «Духовная тайного советника и астраханского губернатора В. И. Татищева, сочиненная в 1733 году сыну его Евграфу Васильевичу»

Просвещение за время от Петра I до Елизаветы

Говоря о новых учреждениях, основанных в России, я не могу не сказать несколько слов об успехах наук в этой империи.

При вступлении на престол Петр I застал весь свой народ в самом грубом невежестве; даже священники едва умели писать; главнейшие качества, требуемые в то время от духовного лица, заключались в том, чтобы он мог бегло читать и знал хорошо все церковные обряды; если при всем этом у него была густая борода и суровый вид, то он считался уже великим человеком. Одно только украинское духовенство имело некоторую тень образования, но и то в весьма незначительной степени; тем не менее этих людей пришлось употребить для просвещения остальных. Петр I, желая, чтобы подданные его, в особенности духовенство, были более образованны, поручил рязанскому архиепископу Стефану Яворскому[17 - Стефан Яворский (в миру – Симеон Иванович Яворский) (1658–1722) – церковный деятель и публицист, проповедник, президент Славяно-греко-латинской академии (1701). С 1700 г. местоблюститель патриаршего престола, с 1721 г. президент Синода. Противник преобразований Петра I Яворский в своих проповедях в иносказательной форме выступал против подчинения церкви светским властям.] основать школы – при московских монастырях и в других подходящих местах. Архиепископ вызвал наставников из Киева и Чернигова, и началось обучение юношества, подвигавшееся, впрочем, очень медленно.

Несколько лет спустя император, считая себя вправе быть недовольным этим архиепископом за то, что он не соглашался на изменения, которые этот государь желал ввести в управление церковью, лишил его своего доверия. В 1709 г., после счастливой Полтавской битвы, он нашел в киевском монастыре монаха по имени Прокопович[18 - Феофан Прокопович (в миру Елеазар (Елисей)) (1681–1736) – архиепископ Новгородский, церковный и политический деятель, верный сподвижник Петра I в реформах Русской православной церкви, знаменитый проповедник, писатель и ученый. С 25 января 1721 г. – первый вице-президент Синода, с 15 июля 1726 г. – первенствующий член Синода.], который в молодости не только обучался в Польше у иезуитов, но даже провел несколько лет в Риме и бывал в различных академиях Италии, где приобрел большую ученость; император думал, что это духовное лицо более подходит к его целям, вызвал его в Петербург, пожаловал в настоятели вновь построенного близ этой столицы Александро-Невского монастыря и поручил ему в то же время основать в России хорошие школы и академии.

Прокопович начал с обучения нескольких молодых людей в школе, устроенной в его собственном доме; когда они оказали некоторые успехи, то он отправил их в иностранные академии, где они могли бы приобрести столько сведений, чтобы по возвращении на родину занять должности профессоров или наставников в тех академиях, которые намеревались основать в России. В ожидании этих новых заведений он велел продолжать обучение юношества в монастырях, где им преподавали латинский язык и первые основания философии.

Прокоповичу не удалось, однако, исполнить своего намерения; некоторые молодые люди, посланные им за границу, вовсе не возвратились, те же, которые приехали назад, не приобрели настолько сведений, чтобы иметь возможность обучать других; поэтому дело на этом и остановилось.

Петр I полагал вначале, что для образования дворянства достаточно заставить его путешествовать; поэтому, возвратившись из своего первого большого путешествия, он послал всех молодых людей самых знатных семейств империи во Францию, Англию, Голландию, Италию и Германию для приобретения там познаний, но так как большая часть этих молодых людей была очень дурно воспитана, то они возвратились почти такими же, какими уехали. Это доказало императору, что, прежде чем посылать их путешествовать, следовало дать им сперва образование более удовлетворительное…

В 1724 г. он решил основать в Петербурге академию, взяв во всем за образец парижскую…

Императору не было суждено иметь удовольствие при жизни увидеть осуществление этого намерения. Первый врач его Блументрост, которого он назначил президентом академии с ежегодным жалованьем в три тысячи рублей, имел настолько влияния, что ему удалось открыть академию в царствование Екатерины…

Анна желала сохранить ее; мало того, она учредила за академией ежегодное содержание в двадцать пять тысяч рублей, она уплатила еще все ее долги, доходившие до тридцати тысяч рублей, и назначила президентом графа Кейзерлинга[19 - Герман Карл фон Кейзерлинг (Keyserlingk) (1696–1765) – представитель древнего немецкого рода, барон, впоследствии граф. С 1730 г. на русской государственной службе в качестве вице-президента юстиц-коллегии
Страница 6 из 13

по эстляндским и лифляндским делам, в 1733–1734 гг. президент Санкт-Петербургской академии наук, затем представитель России при разных европейских дворах.]. Несколько лет спустя Кейзерлинг был послан министром в Польшу, и место президента занял камергер барон Корф[20 - Иоганн Альбрехт фон Корф (1697–1766) – барон, действительный тайный советник. В 1734–1740 гг. президент Санкт-Петербургской академии наук. В 1740–1766 гг. посланник в Дании и Швеции.]. Когда он был послан в Копенгаген, то его заменил тайный советник Бреверн[21 - Карл (Карл Германович) фон Бреверн (fon Brevern) (1704–1744) – тайный советник, в 1740–1741 гг. президент Санкт-Петербургской академии наук, конференц-министр императрицы Елизаветы Петровны. С 1742 г. вместе с канцлером графом А. П. Бестужевым-Рюминым руководил Коллегией иностранных дел.]. Множество дел, которые лежали на этом министре, не дали ему возможности долго занимать эту должность; он отказался от нее, и академия оставалась несколько лет без президента – до тех пор, покуда императрица Елизавета не назначила на эту должность графа Кирилла Григорьевича Разумовского[22 - Кирилл Григорьевич Разумовский (1728–1803) – российский государственный деятель, граф, президент Санкт-Петербургской академии наук (1746–1798), последний гетман Украины (1750–1764), генерал-фельдмаршал (1764). Младший брат А. Г. Разумовского – фаворита русской императрицы Елизаветы Петровны. Участник дворцового переворота 1762 г., возведшего на престол Екатерину II.], брата обер-егермейстера[23 - Имеется в виду Алексей Григорьевич Разумовский (1709–1771) – граф, генерал-фельдмаршал (1756). Происходил из простого украинского казацкого рода, в детстве пел в церкви, откуда в 1731 г. попал придворный хор. Вскоре стал фаворитом цесаревны Елизаветы Петровны, а после переворота, возведшего Елизавету Петровну на престол, предположительно с 1742 г. – ее морганатическим супругом.].

Хозяйственная часть академии была постоянно – в весьма странном положении; мы видели выше, что императрица Анна при восшествии на престол пожаловала тридцать тысяч рублей для уплаты долгов академии; несмотря на это, когда Корф уехал в Данию, на ней числилась та же самая сумма долгу, и хотя императрица Елизавета ассигновала снова значительную сумму на уплату долгов, однако дела от этого не пришли в лучший порядок.

Россия не извлекла до сих пор никакой существенной пользы от этих больших учреждений. Все плоды, принесенные академией взамен тех громадных сумм, которые она получила в течение двадцати восьми лет, заключаются в том, что русские имеют календарь, составленный по петербургскому меридиану, что они могут читать газеты на своем языке и что несколько немецких адъюнктов, вызванных в Петербург, оказались сведущими в математике и философии настолько, чтобы заслужить ежегодные оклады в шестьсот и восемьсот рублей; между русскими найдется не более одного или двух человек, способных занять должность профессора. Наконец, академия эта не так устроена, чтобы Россия могла когда-нибудь ожидать от нее хотя малейшей пользы, так как в ней не занимаются преимущественно изучением языков, нравственных наук, гражданского права, истории или практической геометрии – единственных наук, полезных для России; вместо того разрабатывают более всего алгебру, умозрительную геометрию и другие отрасли высшей математики, разрешают критические задачи о жилищах и языке какого-нибудь древнего народа или делают анатомические наблюдения над строением человека и животных. Так как русские считают все эти науки пустыми и ненужными, то неудивительно, что они не имеют никакого желания обучать им своих детей, хотя все предметы преподаются бесплатно. Это доходит до того, что в академии бывало часто более профессоров, нежели учащихся, и ей приходилось вызывать из Москвы несколько молодых людей, которым давали жалованье для поощрения их к учению и для того, чтобы хотя кто-нибудь присутствовал на лекциях профессоров.

Из всего этого можно вывести то заключение, что несколько хороших школ, учрежденных в Москве, Петербурге и некоторых других провинциальных городах, где преподавались бы обыкновенные науки, были бы гораздо годнее и полезнее для России, нежели академия наук, стоящая ей таких больших денег и не приносящая никакой существенной пользы.

Петр I учредил еще в Петербурге морскую академию – под руководством двух англичан – Брадлея и Фергюсона; заведение это было одним из лучших в своем роде, но не продержалось – долго и пришло в упадок еще при жизни императора. Несколько искусных землемеров, образованных этой академией, – вот единственные плоды, ею принесенные. Инженерные и артиллерийские училища, основанные в Москве и Петербурге, поддерживаются лучше всего, и так как русская нация более склонна к артиллерии, нежели ко всякой иной науке, то в этих заведениях многие приобрели большие познания.

    К. – Г. фон Манштейн

    «Записки о России»

Артиллерийская школа в Москве

В 1735 году публиковано было указом, дабы все недоросли дворянские дети явились в герольдию, при сенате, на смотр; а по рассматриванию сената, по желанию каждого недоросля, отсылали записываться в школы или в службу, куда кто пожелает. Тогда и брат мой Василий, в 1736 году, записался в Артиллерийскую школу. Оная школа была еще учреждена вновь, на полковом артиллерийском дворе, и было в оную прислано из герольдии дворянских детей, бедных и знатных по желанию, семьсот человек. А как в новой школе не было ни порядка, ни учреждения, ни смотрения, то через четыре года разошлось оное большое собрание, без позволения школьного начальства, по разным местам, в настоящую службу, куда кто хотел записались; а осталась только некоторая часть дворянских детей, кои прилежали охотно и хотели учиться.

Но великой тогда недостаток в оной школе состоял в учителях. С начала вступления учеников было для показания одной арифметики из пушкарских детей два подмастерья, потом определили, по пословице «волка овец пасти», штык-юнкера Алабушева. Алабушев тогда содержался в смертном убийстве третий раз под арестом, был человек хотя несколько знающий, разбирал Магницкого печатную арифметику и часть геометрических фигур показывал ученикам, почему и выдавал себя в тогдашнее время ученым человеком, однако был вздорный, пьяный и весьма неприличный быть учителем благородному юношеству, где учитель должен своим добрым нравом, поведением и хорошими поступками во всем учении образцом быть; а он редкий день приходил в школу непьяный. Видно, что тогда был великий недостаток ученых людей в артиллерии, когда принуждены были взять и определить в школу учителем колодника и смертоубийцу.

Напоследок, для поправления в школе порядка, еще определен был, сверх штык-юнкера Алабушева, капитан Гринков, у которого не было левой руки по локоть. Человек был как прилежный, так и копотливый, и был великий заика, однако завел в школе порядок получше Алабушева.

Он вперял в учеников охоту учиться, с обещанием чести, и довел до того, что его старанием несколько человек из учеников пожалованы были в артиллерию сержантами и унтер-офицерами; из них ныне есть при артиллерии полковники и генералы…

Брат мой большой, Егор, командирован был в 1736 году из Малороссии, где зимовала
Страница 7 из 13

армия, в Москву, от первого Московского полка, в коем он служил – еще капралом; заехал тогда в дом отца свое(го) для свидания, а отъезжая, взял меня с собою в Москву. В 1737 году, в Москве, записал меня брат мой Василий в Артиллерийскую школу, где он уже был записан прежде меня.

По вступлении моем в школу учился я вместе с братом. Жили мы у свойственника своего Милославского, которого двор был близ Каменного моста. В доме была дворецкого жена Степановна, в роде своем добродетельная, она меня не оставляла, а паче как по приезде моем в Москву, в 1737 году, занемог я горячкою, которая тогда во всей Москве была пятнами, перевалка и мор… она за мной, как за своим сыном, прилежно ходила. Простонародие от своего незнания тогда в Москве полагало смехотворную причину оной болезни мора: якобы в Москву в ночи, на сонных или спящих людей, привели слона из Персии. Мы хаживали с братом на полковой артиллерийский двор, близ Сухаревой башни: там была учреждена наша школа, в которой записано было дворян до 700 человек, и обучали без малейшего порядка.

Я был охотник рисовать. Зная мою к рисованию охоту, сидящий близ меня ученик Жеребцов (который ныне имеет честь быть в артиллерии полковником), сыскав не знаю где-то рисунок на полулисте, принес с собою в школу показать мне рисованье; а при учителе нашем Прохоре Алабушеве были тогда приватные незаписанные ученики князь Волконский и князь Сибирской. Они, по большой части, бродя в школе по всем покоям без дела, разные делали шутки и шалости. Из оных шалунов один, увидев рисунок у Жеребцова, вырвал его из рук и побежал с великою скоростью, как с победою, являть учителю Алабушеву: «Жеребцов ученик не учится и вот какие рисунки в руках держит…» Алабушев велел привесть Жеребцова перед себя и, не приняв от него никакого оправдания в невинности, повалив его на пол, велел рисунок положить ему на спину и сек Жеребцова немилостиво, покуда рисунок розгами расстегали весь на спине; помню, что не один рисунок пострадал, а досталось и подкладке. Оное странное награждение, за рисование оказанное, я видя, положил сам себе обещание твердое, чтоб никогда не носить никаких рисунков с собою в школу и товарищу своему Жеребцову советовал то ж всегда припоминать, что в нашей школе, вместо похвалы, наказание за рисование учреждено; однако не устрашило меня Жеребцова наказание, и я продолжал учиться рисовать, только не в школе.

Ученики были все помещены в четырех великих светлицах, стоящих через сени, по две на стороне; когда позволялось покинуть ученье и идти обедать или по домам, тогда, бывало, учинят великий и безобразный во все голоса крик, наподобие «ура», протяжно «шебаш»…

В один день случилось мне идти переулком близ Воскресения в Кадашах, что за Москвой- рекой; усмотрел я в одном доме на окошке поставленный каменный попугай, раскрашенный изрядно. Я, любопытствуя, остановясь против того окна, глядел на попугая пристально; в тот же самый час барыня дородная и хорошего лица, подошед к окну, спросила меня, что я за человек? А как узнала от меня, что я артиллерийский ученик и притом дворянин, то просила меня учтивым образом, чтобы я вошел к ней в хоромы. Она приняла меня ласково и спросила, где я и далеко ль и у кого живу? Я ее обо всем уведомил и не понял тогда скоро, к чему открывается мне такая ласка от боярыни незнакомой. Наконец призвала она своего сына, который тогда был на голубятне, гонял тонким шестом вверх голубей; мать его просила меня, чтоб я спросил сына ее, что он учит и хорошо ль знает арифметику. Я, узнав от него, по свидетельству, сказал ей, что он очень мало знает. Она, услыша от меня сие, прибавила своего ко мне учтивства и ласковости, просила меня: не могу ль я ей сделать одолжения, перейти к ней жить и показывать, когда свободно будет, сыну ее арифметику? Я рассудил, что приличнее мне и компанию делать дворянской жене и ее сыну, Вишняковым, нежели свойственника своего Милославского управителю Комаровскому, у коего я был оставлен на удовольствии. Живши несколько времени у Вишняковой, выучил сына ее арифметике. Сестра родная Вишняковой была в замужестве за Секериным, который записан был в нашей же школе учеником; прилежно просила она меня перейти жить к ней, дабы вместе ездить с мужем ее в школу. Я за полезное принял от нее сие предложение, перешел к Секериной: намерение ее было, чтоб и муж ее, так же как и племянник, от меня несколько занял учения; но не удалось ей сего произвесть по ее желанию в действо, ибо муж ее Секерин великий был шалун, ничего учить не хотел, переписался из школы в армейские полки и тем отбыл от учения…

Брат мой, Егор, приехал в Москву из Петербурга для взятия полковых письменных дел от первого – Московского полка, в котором тогда еще служил сержантом. Он выпросил меня из московской в петербургскую школу, куда я с ним отправился и приехал в Петербург. Брат мой Василий выпущен был с прочими из школы сержантом, а как по выпуске их было много в школе вакансий, то старанием брата моего Василия определен я прямо в первый класс в Чертежную школу. В оной тогда было три класса, в каждом положено по десяти учеников из дворян и офицерских детей; жалованье было определено в третьем классе по двенадцати, во втором по осьмнадцати, в первом по двадцати по четыре рубля в год: да в той же школе было на казенном содержании, из пушкарских детей которые в школе и жили, шестьдесят человек. Из чертежных учеников выпускали в артиллерийскую службу, из коих ныне в генерал-поручиках и генерал-майорах, а некоторые и кавалеры есть; а из пушкарских детей выпускали в мастеровые, в писари полковые и канцелярские. Над оною школой был директором капитан Гинтер, человек прилежный, тихий и в тогдашнее время первый знанием своим, который всю артиллерию привел в хорошую препорцию. Я по своей охоте, сверх школьного учителя, сыскав хороших себе посторонних мастеров, хаживал к ним учиться рисовать. Писал я также несколько живописи, разные картины, ландшафты и портреты из масляных красок; в школу прихаживали многие офицеры смотреть мои рисунки, а от похвалы оных смотрителей умножалась во мне прилежность и охота к рисованию. Директор наш Гинтер бесподобен был Алабушеву: отменно меня от других учеников хвалил за рисование.

В 1743 году назначили из артиллерийской школы выпуск; между прочим, и я был в числе оных. Я приготовил артиллерийские чертежи и многие рисунки на экзамен, а между тем командирован был на заводы Сестребек для рисования вензелей и литер на тесаках, которые готовились для корпуса лейб-кампании; по возвращении моем с Сестребека взят был в герольдию для рисования дворянских гербов на лейб-кампанцев, чем они тогда удостоены были все. Потом представили нас к фельдцейхмейстеру князю ГессенГомбургскому[24 - Людвиг Иоганн Вильгельм Груно, принц Гессен-Гомбургский (von Hessen-Homburg) (1705–1745) – русский генерал-фельдмаршал (1942), генерал-фельдцехмейстер (1735). На русскую службу поступил в 1723 г., будучи определен полковником в Нарвский полк. В 1732 г. командир отряда в прикаспийских владениях России, в 1733 г. главнокомандующий русскими войсками на Кавказе. Участвовал в боевых действиях русской армии в Польше в 1735 г., в Крымском (1736) и Очаковском (1737) походах.]: пожалован был фурьером. По выпуску моему из школы директор наш
Страница 8 из 13

капитан Гинтер причислил меня в свою роту и к лаборатории для рисования планов, в которой тогда был фейерверкером Иван Васильевич Демидов.

    М. В. Данилов

    «Записки артиллерии майора М. В. Д., написанные им в 1771 г.»

Учреждение морского кадетского корпуса

Октября 15 в С. – Петербурге, из сенатской конторы получен указ… и при оном печатный штат, за подписанием собственные ее императорского величества руки о учреждении Морского кадетского корпуса, которому быть в С. – Петербурге по тому учрежденному штату; а в Москве, что была школа на Сухаревой башне, которая учреждена в 1701 году, оной не быть. На содержание же того Морского шляхетного кадетского корпуса положена сумма 46,561 руб. 75? коп., и по тому штату для оного корпуса быть надлежит особливому дому, а содержание кадетов в 360 человек положено быть. И сего 1753 году, вышеписанного 15 числа, о учреждении того корпуса во все места публиковано, чего ради и в сей журнал, яко знатнейшее то учреждение в государстве, для достопамятства внесено, что в царствование всемилостивейшей великой государыни императрицы Елизаветы Петровны то преполезное дело к распространению морского флота учреждено на таком твердом основании, дабы ко флоту люди ученые всегда и всегда были готовы.

    В. Нащокин. «Записки»

Московский университет

Января 24 (1755 г.) выданным указом публиковано о учинении университета и при нем гимназии в Москве, чего ради для достопамятного ведома впредь, при сем о том знатнейшем, по всевысочайшему ее императорского величества соизволению, учреждении точный печатный указ прилагается…

В публикованном из Правительствующего Сената указе между прочим в нижеписанных пунктах напечатано. В первом: для внесения в сей журнал нужды не состоит. Во втором: которые из обучающихся в Московском университете действительно в воинской и гражданской службе записаны и впредь будут записаны, а лета и склонность их дозволяют им обучаться наукам, таким для обучения дозволять при университете остаться до вышесказанных лет возраста их; а чтоб они не могли чрез то потерять свое произвождение, оных как в воинской, так и в гражданской командах, где они в службу записаны, в повышениях старшинством не обходить и произвождение им чинить по указам. В третьем: а которые из оных в Московском университете, будучи в 20 лет возраста их, окажутся склонными и способными ко обучению высших наук и для того нужно будет им остаться при университете далее 20 лет их возраста, о таковых, со изъяснением о их науках, Московскому университету представлять Правительствующему Сенату, почему и надлежащие определения чинены будут. Мая 18 дня 1756 года. У подлинного подписано так: обер-секретарь Иван Ермолаев. Секретарь Иван Васильев. Регистратор Борис Сахаров.

По получении вышесказанного указа Василий Нащокин о сыне своем Иване, что записан – в Московской университет, подал записку чрез камергера и орденов Российского Александра Невского, Польского Белого Орла и Св. Анны кавалера и Московского университета куратора его превосходительство Ивана Ивановича Шувалова[25 - Иван Иванович Шувалов (1727–1797) – государственный деятель, фаворит Елизаветы Петровны, генерал-адъютант (1760). Покровительствовал просвещению. Основатель и первый – куратор Московского университета (1755), основатель и президент Академии художеств (1757–1763). Находясь в 1763–1777 гг. за границей, выполнял дипломатические и другие поручения русского правительства. Член Российской академии (1783). Собиратель произведений искусства, передал свою коллекцию Академии художеств и Эрмитажу.], а в какой силе подано, при сем сообщается:

«Василия Нащокина сын, Иван Нащокин, в прошлом 755 году в июле месяце написан в Московский университет, а сего 756 года мая 18-го дня по состоявшему ее императорского величества указу велено: ежели из таковых записанных в университет для службы записываться будут в разные места, и в тех местах числить их в университете до урочных лет, а за учение их по линии старшинства с прочими производить. И по тому ее императорского величества указу из высочайшей ее величества милости просил, чтоб его написать в солдаты лейб-гвардии в Измайловской полк, а до указанных лет быть для обучения в университете».

И по докладу, каково ее императорского величества, всемилостивейшей государыни, воспоследовало повеление при сем, впредь для ведения, а особливо сыну моему Ивану, как о нем производилось, сообщается:

«Ее императорского величества от дежурного генерала-адъютанта, лейб-гвардии в Измайловский полк. Ее императорское величество, из высочайшей своей монаршеской милости, указать соизволила: оного полку г. – майора Нащокина сына его Ивана Нащокина, которой находится с прошлого 1755 года июля месяца в Московском университете, записать в объявленный лейб-гвардии Измайловской полк в солдаты, и в том полку числить его до указанных лет для обучения в оном университете. О чем оное ее императорского величества именное повеление чрез сие ко исполнению и сообщается». У подлинного подписано так: граф Александр Шувалов.

Посему отданным в полк приказом оного июня 1-го числа, оный сын мой Иван и написан в комплект в 4-ую роту и велено ему быть до урочных лет в университете.

    В. Нащокин

    «Записки»

Ученье помещичьего сына

Я родился в 1722 году. Тогда отца моего разбойники разбили, и подана была на сих злодеев явочная челобитная, с которой досталась мне копия, почему я и рождение свое в том году почитаю. Был я любимый сын у моего отца. От роду моего лет семи, или более, отдали меня в том же селе Харине, где отец мой жил, пономарю Филиппу, прозванием Брудастому, учиться. Пономарь был роста малого, широк в плечах, борода большая, круглая покрывала грудь его, голова с густыми волосами равнялась с плечами его, и казалось, что у него шеи не было. У него в то же время учились два брата мне двоюродные, Елисей и Борис. Учитель наш Брудастой жил только один со своей женою весьма в малой избушке. Приходил я учиться к Брудастому очень рано, в начале дня, и без молитвы дверей отворить, покуда мне не скажет «аминь», не смел. Памятно мне мое учение у Брудастого и поднесь, по той может быть причине, что часто меня секли лозою. Я не могу признаться по справедливости, чтоб во мне была тогда леность или упрямство, а учился я и по моим летам прилежно, и учитель мой задавал мне урок учить весьма умеренный, по моей силе, который я затверживал скоро; но как нам, кроме обеда, никуда от Брудастого отпуска ни на малейшее время не было, а сидели на скамейках бессходно и в большие летние дни великое мучение претерпевали, то я от такового всегдашнего сидения так ослабевал, что голова моя делалась беспамятна и все, что выучил прежде наизусть, при слушании урока в вечеру, и половины прочитать не мог, за что последняя резолюция меня, как непонятного, «сечь». Я мнил тогда, что необходимо при учении терпеть надлежит наказание. Брудастого жена, во время нашего учения, понуждала нас, в небытность своего мужа, всечасно, чтоб мы громче кричали, хотя б и не то, что учим. Отраднее нам было от скучного сиденья, когда учитель наш находился в поле на работе: по возвращении Брудастого отвечал я во всем уроке так, как утром при неутомленных мыслях, весьма исправно и
Страница 9 из 13

памятно… Вот какой плод происходит от таковых беспутных и ни к чему годных учителей, каков был мой Брудастой. Вымышлял иногда и я, от такового скучного сидения, напрасно показывать какие ни есть за собою затейные приключения и болезни, коих отнюдь во мне не бывало.

В один день, когда учитель наш был в поле с женою своею на работе, брат двоюродный Елисей – (меня и Бориса, своего брата, постарее и ко всяким – шалостям поотважнее), увидев, что на дворе Брудастого никого, кроме нас троих, нет, поймал учителева любимого кота серого, связал ему задние ноги и повесил в сарае, в котором мы учились, на веревке за задние ноги, сек кота лозою и что приговаривал не упомню; только то помню, что мы на его шутки глядя, с Борисом, сидя со страху, чтоб не застал Брудастой, дрожали. И в тот час, якобы на избавление своего кота, явился во двор свой нечаянно наш учитель. Елисей от сего явления оробел, не успел кота с пытки освободить, кинулся без памяти на скамейку за книгу свою учиться, потупив глаза в книгу и дух свой притаил, не мог дышать свободно. Брудастой, увидев кота, висящего на веревке, от досады и жалости остолбенел; потом пришел в такое бешенство, что ухватил метлу, связанную из хворосту, случившуюся в сарае, зачал стегать раз за разом без разбора по Елисею и по книге, и оною метлою отрывая подымал вверх листы из книги, которые по всему сараю летали. Брудастой был в великом сердце, как бешеный: стегая Елисея, тою же метлою, доставал несколько страждущего, поблизости на веревке повешенного кота, который чаятельно усмирил зверский тогдашний гнев его своим мяуканьем и тем сохранил остатки листов в книге. Мы от сей драки с Борисом, кроме страха, ничего не претерпели от Брудастого; а Елисею, достоверно сказать можно, что не меньше книги досталось, которая великую от метлы претерпела в листах утрату.

Выучил я у Брудастого азбуку. Отец мой отвез меня близ города Тулы к живущей вдове, Матрене Петровне, которая в замужестве прежде была за нашим свойственником Афанасием Денисовичем Даниловым. Матрена Петровна имела при себе племянника родного и своему имению наследника Епишкова; по той причине просила отца моего, дабы привез к ней, как грамоте учиться, так и племяннику ее делать компанию; а как вдова своего племянника много любила и нежила, потому не было нам никогда принуждения учиться. Однако я, в такой будучи воле и непринужденном учении, без малейшего наказания скоро окончил словесное учение, которое состояло только из двух книг, Часослова и Псалтыри. Вдова была великая богомольщица: редкой день проходил, чтоб у ней в доме не отправлялась служба, когда с попом, а иногда слуга отправлял один оную должность.

Я употреблен был в службе – к чтению, а как у вдовы любимый ее племянник еще читать не разумел, то от великой на меня зависти – и досады, приходя к столу, при котором я читал псалмы, своими сапогами толкал по моим – ногам до такой боли, что я до слез доходил. Вдова, хотя и увидит такие шалости своего племянника, однако более ничего не скажет ему, и то протяжно, как нехотя: «полно тебе шутить, Ванюшка», и будто не видит она, что от Иванушкиной шутки у меня на глазах слезы текут. Она грамоте не знала, только всякой день, разогнув большую книгу на столе, акафист Богородице всем вслух громко читала. Вдова охотница великая была кушать у себя за столом щи с бараниною; только признаюсь, сколько времени я ни жил, не помню того, чтоб прошел хотя один день без драки: как скоро она примется свои щи любимые за столом кушать, то кухарку, которая готовила те щи, притащат люди в ту горницу, где мы обедаем, положат на пол и станут сечь батожьем немилосердно, и потуда секут и кухарка кричит, пока не перестанет вдова щи кушать. Это так введено было во всегдашнее обыкновение: видно, для хорошего аппетиту. Вдова так была собою дородна, что ширина ее тела немного уступала высоте ее роста. В одно время гуляли мы с племянником ее, и третий был с нами молодой слуга, который нас учил грамоте и сам учился; племянник ее и наследник завел нас к яблони, стоявшей за дворами, которая не огорожена была ничем, начал обивать яблоки, не спросясь своей тетушки. Донесено было сие преступление тетке его, что племянник около яблони забавляется, обивая яблоки; она приказала всех нас троих привести перед себя на нелицемерный суд и, в страх племяннику, приказала с великим гневом поднять немедленно невинного слугу и учителя нашего на козел, и секли его очень долгое время немилостиво, причитая: «не обивай яблок с яблони». Потом и до меня дошла очередь: приказала вдова поднять и меня на козел, и было мне удара три подарено в спину, хотя я, как и учитель наш, яблок отнюдь не обивал. Племянник обробел и мнил, что не дойдет ли и до него по порядку очередь к наказанию, однако страх его был тщетный; только вдова изволила сделать ему выговор в такой силе, «что дурное, непригоже, сударь, так делать и яблоки обивать без спросу моего»; а после, поцеловав его, сказала: «чаятельно ты, Иванушка, давича испугался, как секли твоих товарищей; не бойся, голубчик, я тебя никогда сечь не стану».

Отец мой, приехав к своей свойственнице вдове, поблагодарил ее за мое содержание и взял меня в дом свой…

    М. В. Данилов

    «Записки артиллерии майора М. В. Д., написанные им в 1771 г.»

Первоначальное обучение и приемы воспитания

Мне шел тогда шестой год, следовательно, был я мальчик на смыслу и мог уже понимать буквы. 17-го числа июня, помянутого 1744 г., был тот день, в который меня учить начали, и я должен был ходить в дом к одному старику малороссиянину и учиться со многими другими. С каким успехом я учился, того не могу вам сказать, ибо того не помню, слышал только после, что понятием моим были все довольны, как напротив не довольны моим упрямством. Сие пристрастие в маленьком во мне было так велико, что великого труда стоило его преодолевать; но таковы бывают почти все дети, которых в малолетстве нежат, отчего и произошло, что учение мое более года продолжалось. Из всего оного помню я в особливости то, что первое обрадование родителям моим произвел я выучением почти наизусть одного Апостола из послания к Коринфянам, начинающегося сими словами: «Облецытеся убо яко избраннии Божия», и проч., и прочтением пред ними как сие случилось скоро после начатия учения моего, то родитель мой так был тем доволен, что пожаловал мне несколько денег на лакомство…

Не успела пройти святая неделя, как старания отца моего обо мне стали простираться от часу далее. Ему не хотелось, чтоб я вырос у него неучью и болваном, и он судил, что уже время отнять меня из рук женских и учить чему-нибудь дальнейшему, кроме грамоты русской. Паче всего хотелось ему, чтоб я знал также немецкий язык, которым он сам умел говорить и коим он в жизнь свою очень много пользовался, также и арифметики. Учители немцы и французы не были еще тогда в нашем отечестве таковы многочисленны, как ныне, их было очень мало, а сверх того и достаток отца моего не так был велик, чтоб мог он, и особливо в тогдашнее время, нанимать и содержать у себя в доме учителя нарочного, в отдаче же в люди был я еще слишком мал; итак, другого не оставалось, как искать какого-нибудь иного способа, и к удовольствию его таковой скоро и нашелся.

В полку его было не только
Страница 10 из 13

офицеров, но и унтер-офицеров множество немцев: из сих последних вздумалось ему отыскать какого-нибудь поспособнее и приставить ко мне для научения немецкому языку. Но как большая часть сих немцев состояла из лифляндских и эстляндских дворян, и наиболее из небогатых, всего же меньше учившихся в молодости своей каким-нибудь наукам и разумеющих что-нибудь порядочное, то трудно было и между ними отыскать человека, и по долгом искании иного не оставалось, как взять прибежище и обратить внимание свое на одного унтер-офицера родом из Германии и приехавшего за немногие годы до того из Любека для принятия нашей службы. Прозвище ему было Миллер, а впрочем, назван он уже был у нас в службе Яковом Яковлевичем, поелику у нас всем иностранцам дают тотчас имена и отечества. Богу известно, какого был он рода, но только то мне известно, что он никаким наукам не умел, кроме одной арифметики, которую знал твердо, да умел также читать и писать очень хорошо по-немецки, почему заключаю, что надобно быть ему какому-нибудь купеческому сыну, и притом весьма не богатому, и воспитанному в простой городской школе, и весьма просто и низко.

Но как говорится в пословице, что «на безлюдье и сидни в честь», то в недостатке лучшего был отец мой и сему уже рад, ибо для первого случая довольно уже было и его знаний, потому что читать и писать мог и он уже меня научить, равно как и арифметике.

Таким образом назначен был сей иностранец мне в учители, взят в наш дом и я препоручен ему на руки. Для нас с ним отведен был особый уединенный покоец, и он начал меня учить всему, что знал, вдруг, то есть читать, писать по-немецки и самой арифметике понемногу.

Мне шел в сие время хотя девятый еще год, однако родители мои и сам учитель были понятием моим довольны. Я очень скоро научился читать, а и писать учиться мне не мудрено было, но не столько я доволен был своим учителем. Человек он был особливого – характера, нрав имел строптивый и своенравный, не мог терпеть никаких шуток, сердился и досадовал на всех за сие, а сие и побуждало других еще более над ним смеяться, и тем паче, что и собою был он очень дурен и губаст. Со мною обходился он не так, как хорошему учителю должно, но так как от неуча и грубого воспитания человека ожидать можно, и нередко принужден я был претерпевать от него лихо и проливать слезы.

Со всем тем и каков он ни был, но я за первое основание своего немецкого языка и арифметики обязан сему иностранцу; он научил меня читать и писать, но говорить научить был не в состоянии, а мучил меня только вокабулами…

Наилучшим пансионом почитался тогда в Петербурге тот, который содержал у себя кадетский учитель старик Ферре, живший подле самого кадетского корпуса и в зданиях, принадлежащих к оному; в сей-то пансион меня и отдали… По отъезде матери моей в деревню, а родителя с полком в Финляндию, остался я один в Петербурге, посреди людей, совсем мне незнакомых, и власно[26 - Власно – точно, ровно, будто (сл. Даля).] как в лесу. Не могу никак забыть того дня, в который привезли меня в дом к учителю и оставили одного. Мне казалось, что я находился совсем в ином свете и дышал другим воздухом; все было для меня тут дико, все ново и все необыкновенно. Я принужден был начать вести совсем нового рода жизнь, и совсем для меня необыкновенную. Не мог я уже ласкаться, чтоб мог пользоваться тою негою, какою наслаждался в родительском доме. Маленькая постелька и сундучок с платьем составлял весь мой багаж, а дядька мой Артамон был один только мой знакомый. Прочие же все были незнакомы, и я долженствовал со всеми ознакомливаться и спознаваться, а особливо с теми, которые тут также по примеру моему жили. Учеников было тогда у учителя моего человек с двенадцать или с пятнадцать; некоторые были на его содержании, а другие прихаживали только всякой день учиться, а обедать и ночевать хаживали домой. Из числа первых и знаменитейший из всех был некто господин Нелюбохтин, сын одного полковника гарнизонного, да двое господ Голубцовых, которые были дети одного сенатского секретаря. Сии жили вместе со мною, и каждому из нас отведена была особливая конторочка в том же покое, где мы учились, досками отгороженная. Мне, как новичку и притом полковничьему сыну, отведена была наилучшенькая вместе с господином Нелюбохтиным, который был мальчик нарочито взрослый и притом тихого и хорошего характера, и потому я скоро с ним спознакомился и сдружился. Голубцовы были также меня старее, ибо мне было только 10 лет от роду, однако уже не таковы, как Нелюбохтин. Одного из них звали Александром, а другого позабыл. Я познакомился скоро и с ними, ибо были они не из числа дурных детей. Что ж касается до приходящих к нам учиться, то были они разные и между прочими одна нарочитого уже возраста девушка, дочь какой-то майорши; по прошествии долгого времени позабыл я, как ее звали, только то помню, что она при мне не долго училась, а и прочие из приходящих часто переменялись и то прибывали, то убывали. Как мне никто из них не был слишком короток, то и не помню я из них почти ни одного, что и неудивительно по моему возрасту.

Учитель мой был че- ловек старый, тихий и весьма добрый; он и же- на его, такая же старушка, любили меня отменно от прочих. Он сам нас мало учивал, потому что по обя- занности своей должен был всякий день ходить в классы в кадетский корпус и учить кадетов, и так доставалось ему самому нас учить двенадцатый час, да в вечер еще один час. Прочее время учил нас старший из его сыновей, которых было у него двое. Одного звать Александром, и он был нарочито уже велик и мог уже по нужде обучать и был малый изрядный, а другой еще маленькой, по имени Фридрих, и малой огненный, резвый и дурной. За резвость и бешенство его мы все не любили.

Что касается до содержания и стола для нас, то был он обыкновенно пансионный, то есть очень-очень умеренный; наилучший и приятнейший кусок составляли булки, приносимые к нам по утрам и которыми нас каждого оделяли. Сии были по счастию отменно хороши, и хлебник, пекущий оные, умел их так хорошо печь, что мне хороший вкус их и поныне еще памятен. Обеды же были очень-очень тощи и в самые скоромные дни, а в постные и того хуже. Но привычка чего не может сделать! – сколько сначала ни были мне такие тощие обеды маловкусны, однако я наконец привык и довольно бывал сыт, а особливо когда поутру либо лишнюю булочку, либо скоромный прекрасный кренделек купишь и съешь, которые так нам казались вкусными, что подберешь и крошечки. Нередко же случалось, что иногда и ложка-другая-третья хороших щей с говядиною, варимых для себя слугою моим, помогали обеду и которые нередко казались мне вкуснее и сытнее всего обеда.

Как я ученью французского языка начало сделал еще в Курляндии, и тут стоило только продолжать оный, то успех учения моего был весьма хороший. Я столь был понятен и прилежен, что менее нежели в полгода обогнал всех моих сотоварищей и сделался первенствующим в школе, и каков был ни мал, но мог всем указывать и за всеми поправлять. Учение наше состояло наиболее в переводах с русского на французский язык Езоповых басней и газет русских; и метода сия не дурна, мы чрез самое то спознакомливались от часу больше с французским языком, а переводя газеты, и с политическим и историческим штилем, и с
Страница 11 из 13

званиями государств и городов в свете.

Как обещано было, чтоб выучить меня и географии, то чрез несколько времени принял учитель наш или пригласил какого-то немца, чтоб приходил к нам и учил нас часа два после обеда сей науке. Для меня была она в особливости приятна и любопытна. Я пожирал, так сказать, все говоренные учителем слова, и мне не было нужды два раза пересказывать. Европейская карта, которую он одну нам только и трактовал, впечатлелась так твердо в уме моем, что я мог всю ее пересказать по пальцам; но жаль, что учение сие не долго продолжалось: не знаю и не помню, что тому причиною было, что он ходил к нам не очень долго, по сему и учение было весьма слабое и короткое. Со всем тем получил я чрез сей случай нарочитое о географии понятие, но что более моей удобопонятности, охоте и любопытству приписывать должно; а судя по учению, то оное не принесло б мне дальней пользы, так как прочим пользовало оно очень мало.

Что принадлежит до истории, то сей науке в пансионе нашем не было обыкновения учить…

Но недостаток сей наградил я некоторым образом собственным своим любопытством и чрезвычайною охотою к чтению книг, полученною около сего времени. За охоту к тому обязан я книге «Похождение Телемака». Не могу довольно изобразить, сколь великую произвела она мне пользу! Учитель наш заставлял меня иногда читать ее у себя в спальне для науки, но я ее мало разумел по-французски, а по крайней мере узнал, что она такое, и, достав не помню от кого-то русскую, не мог довольно ей начитаться. Сладкий пиитический слог пленил мое сердце и мысли и влил в меня вкус к сочинениям сего рода, и вперил любопытство к чтению и узнаванию дальнейшего. Я получил чрез нее понятие о мифологии, о древних войнах и обыкновениях, о Троянской войне, и мне она так полюбилась, что у меня старинные брони, латы, шлемы, щиты и прочее мечтались беспрерывно в голове, к чему много помогали и картинки, в книге находившиеся. Словом, книга сия служила первым камнем, положенным в фундамент всей моей будущей учености, и куда жаль, что у нас в России было тогда еще так мало русских книг, что в домах нигде не было не только библиотек, но ни малейших собраний, а у французских учителей того меньше. Литература у нас тогда только что начиналась, следовательно, не можно было мне, будучи ребенком, нигде получить книг для читания.

Но не одним сим я, живучи в сем пансионе, воспользовался: я уже упоминал прежде, что я с самого малолетства получил великую склонность к рисованию и маранию красками. Еще в то время, как я учился писать по-русски, то писаришка, учитель мой, вперил в меня первую охоту рисованием своих кораблей, церквей, колоколен и прочего; дядька мой также умел гваздать колокольни и чернецов, и я насмотрелся у него. Охота сия возросла еще того более в Курляндии, когда учитель мой Чаах научил меня держать кисть в руках и безделицы ими мазать красками. Словом, склонность моя к сему искусству была так велика, что в то время, когда ехали мы из Курляндии в Петербург, почитал я наивеличайшим благополучием в свете, когда б мог я иметь котел с кранами вокруг, такой, чтоб из каждого крана текла мне из него разная краска, и какой бы я отвернул, такая бы и потекла. Но тут жил я, окружен будучи вокруг рисовальными мастерами, и имел наивожделеннейший случай насмотреться, как они рисуют и как составляют разные краски, и получить ближайшее понятие о сем искусстве; меня оно столь прельщало, что я досадовал, для чего меня не учат, и писал к родителю моему, чтоб он сделал милость и велел меня учить. Он и сделал мне сие удовольствие: живущий с нами об стену рисовальный мастер Дангауер нанят и приговорен был меня учить; итак, начал я к нему ходить и по нескольку часов учиться. Но какая досада была для меня, что учить меня начали не так, как мне хотелось, красками, а карандашом и рисовать все фигуры. В этом прошло все время, и мне не удалось поучиться рисовать красками и любимые свои ландшафты, которые мне всего были милее, но по крайней мере имел я тут случай насмотреться и узнать многое. Сам учитель рисовал очень хорошо, и наиболее яйца гусиные красками; я же научился у него изрядно рисовать карандашами…

…Продолжал я тут жить и учиться во весь остаток зимы, во всю весну и лето; а между тем родитель мой перешел с полком своим в самый город Выборг, ибо полку его велено было стоять тут во все лето лагерем. Желал бы он охотно, чтоб я прожил у учителя моего еще год, но усиливающаяся его слабость и болезненное состояние принудили его прервать, против хотения своего, мое учение и взять меня к себе из Петербурга. Он прислал за мною на- рочных – лошадей, и я принужден был, оставив Петербург и все свои науки, к нему в Выборг ехать…

Таким образом, не продолжалось учение мое в Петербурге более одного года, и заплачено за меня с небольшим сто рублей, но сии сто рублей принесли мне великую пользу. Лета мои, сколь ни были еще нежны и малы, однако я тут многому набрался не столько учася, сколько наглядкою. Что ж принадлежит до французского языка, то оному, судя по летам моим, я довольно выучился и не только мог говорить, но и переводить по нужде. Напротив того, немецкий язык я совсем почти позабыл, ибо как во всей нашей школе ни один человек не разумел и не говорил по-немецки, то, не имея случая целый год ни с кем ни единого слова промолвить, и разучился я оному так, что не умел и пикнуть. Вот что делает отвычка и не употребление! Однако читать, писать и разуметь я все-таки еще мог.

По приезде моем в Выборг нашел я родителя моего стоящего на маленькой квартирке по ту сторону города и подле самого поля по конец всего форштадта[27 - Форштадт (нем. vor – прежде, впереди, и Stadt – город) – поселение, находящееся вне города или крепости; предместье; местность за городской чертой.], где неподалеку стоял и полк его лагерем… Родитель мой не преминул меня проэкзаменовать во всех моих знаниях. Он доволен был, что я по-французски сколько-нибудь научился, любовался моими рисунками, а паче всего мило ему было, что я имел уже некоторое понятие о географии. Он сам любил и знал сию науку и не мог довольному моему знанию нарадоваться, а не менее и я рад был, что нашел у него целый атлас с ландкартами и мог любопытство свое по желанию удовольствовать. Одно только родителю было не весьма приятно, что я за французским языком совсем немецкий позабыл. Чтоб пособить сему сколько-нибудь, то заставил он прежнего учителя моего Миллера, который у него в доме жил, по нескольку часов в день возобновлять мне язык сей. Я принужден был ходить к нему в сарай, где он имел свое жилище, и там препровождать с ним по нескольку часов в читанье и говоренье; однако хотя продолжалось сие более месяца, но пользы от него получил я мало, ибо он совсем не способен был к учению.

Сию скуку заменял я в праздное время другими и приятнейшими для меня упражнениями. Я узнал, что у родителя моего был целый ящик с книгами. Я добрался до оного, как до некоего сокровища, но, к несчастью, не нашел я в них для себя годных, кроме двух, а именно: Курасова сокращения истории[28 - «Сокращенная универсальная история, содержащая все достопамятные в свете случаи от сотворения мира по нынешнее время со многим пополнением, вновь переведенная и с приобщением краткой российской истории
Страница 12 из 13

вопросами и ответами в пользу учащегося юношества» Гилмара Кураса (? – 1747), изданная в 1762 г. в Санкт-Петербурге Академией наук.] и истории принца Евгения[29 - Евгений Савойский (von Savoyen) (1663–1736) – принц, выдающийся австрийский полководец и государственный деятель, фельдмаршал (1693), генералиссимус (1697).]. Не могу, однако, довольно изобразить, сколько сии немногие книги принесли мне пользы и удовольствия. Первую я несколько раз прочитал и получил через нее первейшее понятие об истории, а вторую не мог довольно начитаться: она мне очень полюбилась, и я получил через нее понятие о нынешних войнах, об осадах крепостей и многом, до новой истории относящемся. Пуще всего было мне приятно и полезно, что в книге сей находились планы баталиям и крепостям.

Я скоро научился их разбирать и получил такую охоту к военному делу, что у меня одни только крепости, батареи, траншеи, ретраншементы и прочие укрепления на уме были. Нередко просиживал я по нескольку часов, читая сию милую для меня книгу и рассматривая чертежи и рисунки. И читание сие подало однажды повод к особливому происшествию: как я однажды ее сим образом читал, то вздумалось родителю моему, лежащему в комнаточке, отгороженной от того покоя, где я читал, спросить меня, что я делаю.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/kollektiv-avtorov/naslednik-vstal-rano-i-za-uroki-sel-kak-uchili-i-uchilis-v-xviii-v/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

1

Пробст – в некоторых лютеранских церквях старший пастор в регионе.

2

Эрнст Глюк (Gl?ck) (1654–1705) – немецкий пастор, богослов и педагог, переводчик Библии на латышский и русский языки.

3

Курс занятий состоял из трех классов – низшего, среднего и высшего. В программу преподавания входили языки латинский, греческий, еврейский, сирийский, халдейский, немецкий и французский, философия деятельная и картезианская, ифика (учение о высшей, по вере, нравственности), политика, латинская риторика, арифметика, география, танцы, верховая езда и обучение берейторству.

4

Христиан (Кристиан) Вольф (Wolff) (1679–1754) – немецкий философ, представитель рационализма, популяризатор и систематизатор идей Лейбница, профессор математики и философии в Галле и Марбурге, где в числе его слушателей был М. В. Ломоносов, иностранный почетный член Санкт-Петербургской академии наук (1725).

5

Яков Герман (Hermann) (1678–1733) – профессор высшей – математики и действительный, а потом и почетный член Санкт-Петербургской академии наук (1725). Составил для императора Петра II краткие учебники арифметики, геометрии и архитектуры гражданской и военной.

6

Жозеф Никола (Осип Николаевич) Делиль (Delisle) (1688–1768) – французский астроном. В 1725–1947 гг. работал в Рос- сии, первый директор академической астрономической обсерватории, с 1747 г. иностранный почетный член Петербургской академии наук. Положил начало систематическим астрономическим наблюдениям и точным геодезическим работам в России. Руководил составлением генеральной карты России, для чего разработал специальную картографическую проекцию (проекция Делиля).

7

Трудно сказать, кого именно из семьи швейцарских ученых Бернулли (Bernoulli) имеет в виду Х. Фоккеродт. С Россией были связаны: Иоганн Бернулли (1667–1748) – профессор математики Гронингенского (Голландия) и Базельского университетов, почетный член Санкт-Петербургской академии наук. Даниил Бернулли (1700–1782) – математик и механик, физиолог. В 1725–1733 гг. он работал в Санкт-Петербургской академии наук сначала на кафедре физиологии, а затем механики. Впоследствии состоял почетным членом Санкт-Петербургской академии наук и опубликовал в ее изданиях 47 работ. В работах, завершенных написанным в Петербурге трудом «Гидродинамика» (1738), Д. Бернулли вывел основное уравнение стационарного движения идеальной жидкости, носящее его имя (уравнение Бернулли). Николай Бернулли (1695–1726) – профессор математики в Санкт-Петербургской академии наук.

8

Лаврентий Лаврентьевич Блументрост (1692–1755) – лейб-медик Петра I (с 1718), управлял также царской библиотекой и кунсткамерой, первый президент Санкт-Петербургской академии наук (1725).

9

Феофилакт (Лопатинский) (1670-е – 1741) – архиепископ православной церкви (1725), богослов, писатель, занимался исправлением перевода Библии на церковнославянский язык. Был сначала префектом, а затем ректором (1706–1722) Славяно-греко-латинской академии.

10

Медико-хирургическое училище при госпитале, созданное, как и сам госпиталь, по предложению лейб-медика Петра I Н. Бидлова (Бидлоо). Из высочайшего указа от 25 мая 1706 г.: «построить за Яузою рекою против Немецкой слободы в пристойном месте дом для лечения болящих. А у того лечения быть доктору Николаю Бидлоо… из иноземцев и из русских всех чинов людей набрать для аптекарской науки 50 человек».

11

Николай Ламбертович (Николаас) Бидлов (Бидлоо, Бидлау, Бидло) (1670–1735) – выходец из Голландии (Ю. Юль ошибается, называя его германским уроженцем), профессор и ректор Лейденско-Батавской академии. С 1702 г. в России, лейб- медик Петра I в 1703–1704 гг., создатель в Москве госпиталя и медико-хирургического училища при нем (1707).

12

Григорий Петрович Чернышев (1672–1745) – русский военачальник и государственный деятель, граф, один из сподвижников Петра I.

13

Иван Михайлович Головин (1672–1737) – русский адмирал. Вместе с Петром I изучал морское дело в Амстердаме, затем был послан в Венецию для обучения строительству галер. В 1714–1715 гг. во время Северной войны (1700–1721) командовал отдельным морским отрядом. В 1722 г. сопровождал царя в Персидском походе. В 1732 г. императрица Анна Иоанновна – произвела И. М. Головина в полные адмиралы и назначила начальником галерного флота.

14

Федор Ю?рьевич Ромодановский (ок. 1640–1717) – князь, русский государственный деятель. В 1686–1717 гг. глава Преображенского приказа розыскных дел, кроме того, руководил Сибирским и Аптекарским приказами. Первым в России формально получил высший чин, стоявший вне системы офицерских чинов, – генералиссимус.

15

Александр Гаврилович Головкин (1688–1760) – действительный тайный советник (1727), сенатор (1723), в 1711–1722 и в 1723–1727 гг. посланник в Берлине, с 1728 г. возглавил российскую миссию в Париже (посланник в 1729–1731 гг.), в 1731–1760 гг. чрезвычайный и полномочный посол в Гааге.

16

Федор Матвеевич Апраксин (1661–1728) – русский государственный деятель и военачальник, сподвижник Петра I, граф, генерал-адмирал (1708). Глава Адмиралтейского приказа (1700), президент Адмиралтейств-коллегии (1718), член Верховного тайного совета (1726). Командующий русским флотом во время Северной войны.

17

Стефан Яворский (в миру – Симеон Иванович Яворский) (1658–1722) – церковный деятель и публицист, проповедник, президент Славяно-греко-латинской академии (1701). С 1700 г. местоблюститель патриаршего престола, с 1721 г. президент Синода. Противник преобразований Петра I Яворский в своих проповедях в иносказательной форме выступал против
Страница 13 из 13

подчинения церкви светским властям.

18

Феофан Прокопович (в миру Елеазар (Елисей)) (1681–1736) – архиепископ Новгородский, церковный и политический деятель, верный сподвижник Петра I в реформах Русской православной церкви, знаменитый проповедник, писатель и ученый. С 25 января 1721 г. – первый вице-президент Синода, с 15 июля 1726 г. – первенствующий член Синода.

19

Герман Карл фон Кейзерлинг (Keyserlingk) (1696–1765) – представитель древнего немецкого рода, барон, впоследствии граф. С 1730 г. на русской государственной службе в качестве вице-президента юстиц-коллегии по эстляндским и лифляндским делам, в 1733–1734 гг. президент Санкт-Петербургской академии наук, затем представитель России при разных европейских дворах.

20

Иоганн Альбрехт фон Корф (1697–1766) – барон, действительный тайный советник. В 1734–1740 гг. президент Санкт-Петербургской академии наук. В 1740–1766 гг. посланник в Дании и Швеции.

21

Карл (Карл Германович) фон Бреверн (fon Brevern) (1704–1744) – тайный советник, в 1740–1741 гг. президент Санкт-Петербургской академии наук, конференц-министр императрицы Елизаветы Петровны. С 1742 г. вместе с канцлером графом А. П. Бестужевым-Рюминым руководил Коллегией иностранных дел.

22

Кирилл Григорьевич Разумовский (1728–1803) – российский государственный деятель, граф, президент Санкт-Петербургской академии наук (1746–1798), последний гетман Украины (1750–1764), генерал-фельдмаршал (1764). Младший брат А. Г. Разумовского – фаворита русской императрицы Елизаветы Петровны. Участник дворцового переворота 1762 г., возведшего на престол Екатерину II.

23

Имеется в виду Алексей Григорьевич Разумовский (1709–1771) – граф, генерал-фельдмаршал (1756). Происходил из простого украинского казацкого рода, в детстве пел в церкви, откуда в 1731 г. попал придворный хор. Вскоре стал фаворитом цесаревны Елизаветы Петровны, а после переворота, возведшего Елизавету Петровну на престол, предположительно с 1742 г. – ее морганатическим супругом.

24

Людвиг Иоганн Вильгельм Груно, принц Гессен-Гомбургский (von Hessen-Homburg) (1705–1745) – русский генерал-фельдмаршал (1942), генерал-фельдцехмейстер (1735). На русскую службу поступил в 1723 г., будучи определен полковником в Нарвский полк. В 1732 г. командир отряда в прикаспийских владениях России, в 1733 г. главнокомандующий русскими войсками на Кавказе. Участвовал в боевых действиях русской армии в Польше в 1735 г., в Крымском (1736) и Очаковском (1737) походах.

25

Иван Иванович Шувалов (1727–1797) – государственный деятель, фаворит Елизаветы Петровны, генерал-адъютант (1760). Покровительствовал просвещению. Основатель и первый – куратор Московского университета (1755), основатель и президент Академии художеств (1757–1763). Находясь в 1763–1777 гг. за границей, выполнял дипломатические и другие поручения русского правительства. Член Российской академии (1783). Собиратель произведений искусства, передал свою коллекцию Академии художеств и Эрмитажу.

26

Власно – точно, ровно, будто (сл. Даля).

27

Форштадт (нем. vor – прежде, впереди, и Stadt – город) – поселение, находящееся вне города или крепости; предместье; местность за городской чертой.

28

«Сокращенная универсальная история, содержащая все достопамятные в свете случаи от сотворения мира по нынешнее время со многим пополнением, вновь переведенная и с приобщением краткой российской истории вопросами и ответами в пользу учащегося юношества» Гилмара Кураса (? – 1747), изданная в 1762 г. в Санкт-Петербурге Академией наук.

29

Евгений Савойский (von Savoyen) (1663–1736) – принц, выдающийся австрийский полководец и государственный деятель, фельдмаршал (1693), генералиссимус (1697).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.