Режим чтения
Скачать книгу

Не оглядываясь (сборник) читать онлайн - Мария Галина

Не оглядываясь (сборник)

Мария Семёновна Галина

Звезды русского магического реализма

Марию Галину знают и любят как ценители высокой премиальной прозы (о чем красноречиво свидетельствует приз зрительских симпатий премии «Большая книга»), так и поклонники изысканного жанра хоррор. Обаятельно-мрачные «лавкрафтианские» повести и рассказы очаровывают и убаюкивают, затягивая в причудливый мир на грани яви и страшного сна, когда до последних строк не знаешь, суждено ли герою в последний момент стряхнуть морок или вернуться в реальность ему не судьба. Да и надо ли? Главное – не оглядываться!..

Мария Галина

Не оглядываясь (сборник)

Книга издается с разрешения литературного агентства «Banke, Goumen & Smirnova»

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Галина М.С., 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

О людях

Сажальный камень

Створки турникета сомкнулись прямо перед ней, словно хотели укусить.

У нее был с собой жетончик, сохранился с прошлой поездки, она нарочно заранее положила его в карман пальто, чтобы быстро. Оказывается, нет, нужен билет, картонный такой, и его надо куда-то совать.

Кто-то толкнул ее в спину. Она попятилась. Обернулась.

За этими новыми билетами стояла длиннющая очередь. Таких, как она.

Приезжих.

Гребенка эскалатора, эскалатор, чужие затылки. Кольцевая, переход на радиальную. Радиальная, конечная, поезд дальше не идет. Выход, выход, выход.

Асфальт был серый и небо серое, и ярко-желтые листья словно бы висели на этом сером, светясь сами по себе.

Встречные огибали ее, словно она была чем-то вроде рекламного щита или столба, никем. Кроссовки, сапоги, кроссовки. Сапоги. Джинсы. Кожаная куртка. Черное пальто. Твид. Черное пальто. Кожаная куртка. Они иначе повязывают шарфики, вот что. Да, наверное, в этом все дело.

Она вдохнула полные легкие сырого воздуха, а выдохнула облачко пара.

На бетонном козырьке подъезда сидела, растопырив ноги, розовая крупная кукла.

Регина в бежевой блузке и юбке-карандаше уже приплясывала у двери. Раньше у Регинки были крупные локоны, а теперь прямые, блестящие в свете коридорного светильника. Или это Регинка тогда их подвивала?

Она хотела сказать, что так задержалась, потому что в кассу стояло очень много народу, целая толпа, все с поезда и все без жетончиков, но Регина перебила:

– Кофе на плите, йогурт в холодильнике. Сыр, колбаса, нарезка, все в холодильнике. Полотенце я чистое повесила. Хлеба там немножко есть, потом я куплю. Или сама купишь. Ключ вон висит запасной. Ты позвони потом, да? Или я позвоню.

Регина торопилась и потому говорила быстро и напористо, словно была не рада, а может и правда не рада?

Когда Регина приезжала к ней, она-то отпросилась с работы. И накупила всяких вкусностей, и потушила мясо с черносливом.

Правда, потом они поссорились. Но потом вроде помирились.

К оконному стеклу снаружи прилип мокрый лист, да так и остался, словно бы крохотный зверек, одинокий, дрожащий, дружелюбный.

На самом деле хорошо, что ее оставили одну, никто не помешает помыться, переодеться и все такое. После поезда человек весь какой-то липкий. И эти месячные еще. Почему, как важное или нужно ехать, всегда месячные?

В животе сжалось и распустилось.

Сначала помоюсь и переоденусь, а уж потом… нет, надо сразу. Сразу, пока не передумала.

Гудки, гудки, гудки.

Она вдруг осознала, что все это время не дышала, и, уже собираясь сбросить звонок, выдохнула – резко, так что ребрам и наросшей на них плоти стало просторно в тесноватом новом лифчике с пышными поролоновыми прокладками.

– Да, – сказали там, далеко-далеко, она не очень знала где. – Да?

* * *

– Куда пойдешь? – Регина подняла брови; что она с ними делает, надо будет спросить – Васич должен прийти, им с Лехой надо чего-то посчитать, думала, посидим потом, я мясо потушила с черносливом, ты же любишь. Ну, ты же помнишь Васича.

Она не помнила никакого Васича.

– Компьютерный маньяк, совершенный. Если не покормить, вообще поесть забывает. А кормить некому.

Ага.

Сам-то Васич в курсе, зачем его на самом деле позвали?

Она же не просила Регинку. А теперь получается, что все испортила, и себе и им.

Стоило ей только собраться в поездку, давно задуманную, и предвкушать, и радоваться уже одним этим предвкушениям, как тут же подворачивалась другая поездка, в сто раз интереснее, и переигрывать было поздно, и радость оборачивалась неутоленной печалью, потому что на сбывшуюся маленькую радость падала тень той, несбывшейся. Стоило наконец-то решиться и поменять постылую работу, ну, не на бог весть что, но уж получше прежней, и тут же вот оно, и лучше не бывает, только надо соглашаться быстро, очень быстро, а она только-только приступила – и что?

Выигрывает тот, кто жертвует малым ради большого, длинные броски поверх обязательств, поверх постылого чувства вины, аккуратных планов, маленьких последовательных перспектив. Еще знать бы, где большое, где малое. Чем и ради чего пренебречь? Чем пожертвовать?

Регинке везло, у нее все получалось само собой, как бы вытекало одно из другого: любящие родители – связи – институт – муж-сокурсник – квартира – ребенок – работа – связи – карьера.

Абрикосовый кухонный светильник, дощатый кухонный стол, волосы Регинки отблескивают теплым розовым, волосы Лехи – теплым бронзовым. У рыжих очень нежная кожа, подумала ни с того ни с сего, белая, чуть сероватая, как деревенское молоко, и веснушки, везде, наверное, веснушки, и вот, когда он раздевается, совсем-совсем, то…

Она набрала в легкие воздух, выдохнула. Объяснила, почему не может вечером.

– Что? – брови Регинки задрались еще выше. – Ты это всерьез?

* * *

Она накрасила глаза, потом смыла. Потом опять накрасила. Веки припухли, получилось еще хуже. Ладно, сойдет. Причесалась сначала так, а потом так. Надела свитер-поло и черные брюки.

Регина сказала:

– Сними вот это и надень вот это. Это вроде понарядней.

А Леха сказал:

– А по-моему, и так хорошо, нет?

А Грызун сказал:

– Стопудово маньяк. Сначала будет хорошим-хорошим. Понимающим таким. И скажет, что одинок и давно мечтал, и что женится, и все такое. А потом зазовет к себе домой и там заставит делать всякие мерзкие штуки, а потом свяжет или прикует к батарее и начнет медленно резать, по кусочку, и сначала отрежет язык, чтобы не кричала, а потом отрежет сами знаете что. Давно вот так знакомится, и его ловят, но поймать не могут, потому что он разными именами подписывается и урлы меняет все время, хитрый. Все маньяки хитрые.

А Регина сказала:

– Господи, Грызун, что ж ты за дрянь такую смотришь? Но вообще, Адка, хм, надо быть осторожней, ты же его и правда совсем не знаешь, он может просто тебе клофелин в шампанское или что там капнуть, все деньги забрать и уйти. Чего головой мотаешь, ну, не деньги, я не знаю, приведет тебя домой, а у него подпольный притон, и он тебя не выпустит, а продаст чеченам. Или не чеченам. Или нет, заставит переписать на себя квартиру, а уже потом убьет. У него сговор с участковым, целая банда там, недавно разоблачили такую. Они тела сбрасывали в канализационный люк.

– Он приличный человек, – она проталкивала слова через сжавшуюся гортань, слова получались угловатыми и царапали
Страница 2 из 22

горло, – начитанный.

– Приличный человек, – твердо сказала Регина, – не ходит на сайт знакомств. Знаешь, какая очередь за приличными, буквально давка. Да за приличного девки друг другу глаза выцарапают. – Подумала и добавила: – И за неприличного тоже. Мужиков мало.

– Ну вот Васич же этот ваш?

– Васич аутист, – твердо сказала Регинка, – ему как бы все по фигу. То есть на самом деле он без бабы пропадет, но думает, что по фигу.

– Зачем мне аутист, – пробормотала она, скорее себе, чем Регинке, – я не хочу аутиста.

– Ох, ну, – они все стояли в гостиной, и Регина, и Леха, и Грызун, она только тут заметила, что Грызун в очках, вроде раньше не носил… И блестел этими своими очками, а Регинка сверкала глазами, и так они стояли какое-то время, и ей сделалось жарко, особенно внизу, она подумала, что пока не ушла, надо бы заскочить в туалет и поменять прокладку, но было неловко из-за Грызуна и Лехи.

– Ладно, – сказала наконец Регинка, – я тоже пойду. Пойду с тобой. Посмотрю на этого твоего.

– Ты что? – Колючка в горле застряла и не хотела больше уходить. – С ума сошла? Зачем?

– А если он и правда маньяк? Да ладно, я просто сяду за соседний столик, сделаю вид, что мы не знакомы.

Не надо было ей ничего рассказывать, Регинке.

– А Васич?

– Васича я перенесла на завтра, – Регинка застегивала сапог, морщась, потому что молния прихватила кожу. – Если есть выбор, это же лучше, правда? Вы на где с ним договорились? Ага. Знаю. Беспонтовое место, если честно. Значит, заходишь, потом я…

– А там дорого? Вообще?

– Нет, я ж говорю, беспонтовое. Но народу много бывает. Нужно еще столик найти. Как повезет.

– Он заказал.

– Я-то не заказывала. А как его зовут, кстати?

– Андрей, – сказала она и прикрыла глаза. – Андрей.

* * *

Она украдкой достала пудреницу, поймала в полутьме свое отражение. Ужас. Но глаза вроде уже не красные. Поправила волосы.

Я вас совсем иначе представлял, скажет он. Или нет, я вас так и представлял. Да, так лучше. Я вас так и представлял. А потом спросит, как она доехала и где остановилась, и пойдет ее провожать, а завтра она отнесет бумаги в управление, вроде это не должно занять много времени, и можно будет погулять, ну, скажем, в Сокольниках, осень – красивое время на самом деле… За неделю можно столько всего успеть, неделя праздника, и хорошо, что она сообразила подсуетиться насчет этих билетов. Нужно что-то особенное. Что-то, что бы запомнилось. Навсегда. Он, и она, и его плечо…

Стоп, сказала она себе, всегда получается не так, как воображаешь, и если навоображать себе всякого хорошего, будет хуже. Совсем молодой официант, почти мальчик, наверное, студент, принес меню, она раскрыла, полистала, но сказала, что ждет знакомого. Наверное, официанты раздражаются, когда посетители просто вот так сидят…

Регинка за соседним столиком подмигнула ей. Она подсела к какой-то компании, но они вроде не возражали. Почему так получается? Непонятно. А она бы постеснялась, побоялась бы помешать. Но Регинка, кажется, им вовсе не мешает.

Ей вдруг стало страшно, и оттого живот начал подавать всякие сигналы. Чтобы отвлечься, она стала рассматривать меню, пироги какие-то, салат «Цезарь», ну, терпимо. Выпивка только дорогая. Но, наверное, на первом свидании лучше много не пить.

Он точно тайный алкоголик. Или не тайный. Они знакомятся, он чуткий и душевный, но алкоголик, и только она может его спасти… И она вроде пытается, а потом, ну, что-то идет не так, и конец всегда плохой. Она всегда смеялась над такими фильмами.

А если кто-то это затеял, чтобы поиздеваться? Кто-то из управления, например. Кто-то, кто ее не любит. Или кто-то совершенно посторонний, потому что просто, ну, скучно. Хорошо все-таки, что с ней пошла Регинка.

– Вы позволите?

Отодвинул стул, сел, чуть поерзал, устраиваясь. А если это не тот? Просто подсел, потому что она сидит одна. Сказать – извините, занято? И этот уйдет, а тот придет и окажется, что он псих или урод на самом деле. Ну да, она видела его фотографию, но что такое в наше время фотография?

За соседним столиком Регинка смеялась какой-то шутке, отбрасывая за плечи розовые, блестящие, совершенно прямые волосы.

Нет, точно он. Как на фотографиях. Просто она не сразу узнала. Ракурс другой.

– Вы ничего не заказали?

Она помотала головой, потому что колючая человечья речь окончательно заперла ее горло.

– Позвольте я.

Он показал ей какую-то строчку в меню, она не разглядела, но на всякий случай кивнула.

– Вы Андрей, – она наконец откашлялась.

– А вы – Ада.

А если и правда сумасшедший? Не маньяк, настоящий тихий сумасшедший, с ремиссиями и обострениями, оттого живет один, сейчас у него ремиссия. А потом будет обострение.

– Вы напрасно так нервничаете, – он улыбнулся. – Я совершенно безопасен. Просто одинок.

С чего бы? Регинка права, тут полно одиноких женщин. Одиноких женщин всегда больше, чем мужчин. Нарочно искал провинциалку? Чтобы тихая и без претензий?

– Почему вы… – она запнулась.

– Пошел на сайт знакомств? – он сразу понял. – Глупо, да. А надо было таскаться по музеям? Женщины ходят в музеи, потому что им кажется, что там можно встретить хорошего человека. Интеллигентного. Но я не умею знакомиться в музее. Это как-то нелепо. Стоит вот такая перед Рембрандтом вся духовная, а ты подошел и знакомишься. А тут все по-честному. Вот вы. Вот я. Для вас же не зазорно. Ходить на сайт знакомств, в смысле. То есть они для того и придуманы. Сайты знакомств.

Принесли еду. Она ковырнула свою вилкой, не почувствовав вкуса. Зря она постеснялась дома сходить в туалет. А сейчас уж и вовсе неловко.

– У меня нет предпочтений, – сказал он, – и предубеждений нет. Ну, то есть, по мне, если женщина до тридцати не вышла замуж… то она просто женщина, которая до тридцати не вышла замуж.

– А вы?

– Почему не женился? У меня медленно и тяжело умирала мама. Не мог никого позвать домой. Жена была, да. Какое-то время.

Жена, скорее всего, не выдержала, ушла, а мама умерла. Сказать, что она соболезнует? Но она ведь не знала его маму? Потом для мамы это, наверное, большое облегчение. И для него тоже.

– Нет-нет, не надо соболезновать. Для нее это было большое облегчение. И для меня, честно говоря, тоже. Первое время я… просто спал и читал, когда приходил домой, спал и читал, и все. А потом, ну, знаете, как это бывает, стало пусто. Тихо и пусто. Конечно, я не вам одной писал. Но не вытанцовывалось, что ли. Знаете, по-моему, все-таки что-то не то с этими сайтами знакомств. Не очень пока получается. Хотя казалось бы.

Странное слово – вытанцовывалось, подумала она.

– А у них получается, – колючка ушла, и говорить слова стало чуть полегче, – blind date, кажется так это называется? Был такой фильм. Или blind date это не то…

– У нас очень развито чувство стыда, – сказал он, – я бы даже сказал, переразвито. Одиноким быть неприлично. Искать себе пару тоже неприлично. Пара должна вроде как найтись сама. Как бы случайно. Но, конечно, на самом деле все равно все подстроено. Скажем, друзья, семейная пара, приглашают в гости. Вроде бы просто так, посидим, выпьем. А там подруга жены. Не слишком красивая подруга жены, как правило, не очень красивая, но это не важно на самом деле, важно, что почему-то не получается. Может, потому, что она все время помнит, что она не слишком
Страница 3 из 22

красивая и что подруга жены.

– Я думаю, вы писатель, который изучает жизнь, – сказала она неожиданно. – Вы нарочно ходите на эти сайты знакомств, набираете материал для романа. Нет?

– Ах да, – сказал он, – был такой фильм. Для этого надо быть такой сволочью, какие бывают только в книгах или в кино. Знаете, почему вы? Из-за сажального камня.

– Сажального камня?

– Ну да. Вы как-то написали, сейчас, мол, только придвину свой сажальный камень… Как будто пароль. Есть такие книги, они специально написаны, чтобы свои узнавали своих.

– Сажальный камень, – повторила она, – да.

– Я когда-то «Заповедник гоблинов» чуть не до дыр зачитал. Мир, в котором хочется поселиться. Вот были же всякие утопии, «Туманность Андромеды» какая-нибудь, а жить хотелось именно в «Заповеднике гоблинов».

– Чтобы эльфы и дух Шекспира, – сказала она, – да.

– И другие миры, и неандертальцы, и инопланетяне, и университетские профессора. Я вот тоже университетский профессор, ну ладно, не профессор, и что?

За столиком рядом Регинка подвинула стул так, чтобы видеть их обоих, – для этого ей пришлось потеснить своего соседа, теперь они сидели очень рядом. Слишком рядом.

Рука Регинкиного соседа лежала на Регинкином колене.

Регинка знакомится легко. Регинка всегда знакомилась легко. А вдруг загуляет, не придет ночевать домой, и вообще уйдет, совсем уйдет, и Леха будет растерянно бродить по комнатам, и некому будет его утешить? Ах да, есть же Грызун. Но Грызун Регинке не простит никогда, и Леха не простит никогда, и они будут так мужественно жить вдвоем, и готовить себе яичницу как в этом фильме, и она будет поддерживать и помогать, и носить продукты, придется, правда, взять отпуск, сначала так, потом за свой счет, вот однажды…

– Вы, наверное, навоображали себе всякого? Ну да, конечно. Раз читали про сажальный камень. Вообще фантастику любите. Вот придумали, что я писатель. Наверное, еще что-нибудь придумали. Что я маньяк? Нет?

– Да, – сказала она и отпила из бокала. Ее пальцы оставили следы на стеклянном брюшке, и она повернула бокал грязной стороной к себе. – А еще что вы сумасшедший. Вы сумасшедший?

– А вы? Какая-то симметрия же должна быть. Если я могу оказаться психом, то почему вы не можете? Я ведь тоже рискую. Нет-нет, я знаю. С женщинами тут все по-другому. Это я чтобы вас успокоить. Когда мы с вами переписывались, мы понимали друг друга, нет? Вы находили какие-то правильные слова.

– Мне легче на расстоянии, – сказала она неожиданно для себя.

– Это я понял. Потому что вы любите фантастику. В других мирах проще, правда? Я думаю, что тот, кто ходит на эти сайты знакомств, на самом деле вовсе и не хочет никакой семейной жизни, – он тихонько вздохнул, – просто нужно какое-то подтверждение, что вот, пытались, и опять не получилось. Ну, чтобы не укорять себя за то, что ничего не предпринимали. Предпринимали же. Вы ведь на самом деле боитесь перемен, да? Вроде хочется все поменять, бросить, уехать, а как доходит до дела…

– Если бы оно получалось само собой, – компания за соседним столиком шумела уж совсем невыносимо, – само собой…

– В кино все случается само собой, – сказал он, – ну, и в приключенческих романах. В жизни редко.

– Если не писатель, ученый? Психолог? Пишете диссертацию? Сайты знакомств и поведение тех, кто ими пользуется?

– Да нет же. Просто одинокий человек. Без вредных привычек.

Она наконец решилась.

– Мне надо вымыть руки.

– Да, – сказал он, – да, конечно.

Она встала, поглядела украдкой, нет, все в порядке, никакого пятна. Но все-таки хорошо, что стулья с деревянными темными сиденьями. И что темные брюки. У нее всегда были очень обильные месячные.

* * *

– Я рассчитался, не беспокойтесь, – сказал он.

Ей очень хотелось, чтобы все это поскорее кончилось, но тут ей стало грустно, потому что он, оказывается, тоже хотел, чтобы все это кончилось побыстрее. Регинка, стоя у своего столика, торопливо оправляла юбку, волосы блестели теплым розовым.

– Спасибо, – ее тарелка была пуста, но под ложечкой подсасывало будто от голода, наверное, и правда от голода, если ешь бессознательно, в напряжении, организм этого просто не замечает, – но я бы и сама…

Переписки в аське больше не будет. Ничего не будет. Темные длинные вечера. И картофельные чипсы, точно ржавые ломкие листья, осыпающиеся на подушку, на простыни, на страницы знакомых книжек, потому что незнакомые уже не хочется читать. Сажальный камень…

– Как насчет завтра? – спросил он.

Она вздрогнула.

– Завтра? Завтра я не могу. Я уже обещала, я ведь у них остановилась, и она специально устраивает обед, понимаете?

– Будет друг мужа, – он тоже поднялся из-за стола, и она увидела, что он всего на полголовы выше ее. – Одинокий, неустроенный друг мужа.

– Нет-нет, просто семейный обед. Но я позвоню.

– Как знаете. Давайте я вас провожу.

– До метро, – сказала она, – давайте до метро.

* * *

– Я думал, вы с ним романтично бродите мокрыми ночными улицами, топча безжалостными подошвами осенние листья, – сказал Леха, – а Регинка где?

– Выжидает для конспирации, – сказала она, – мы так решили. Он мог за мной пойти. И она, чтобы проверить…

Внизу живота ныло уже не так сильно, и напряженные мышцы постепенно расслаблялись. А вот теперь хорошо бы поесть. Горячего чего-нибудь.

– Надеюсь, она не пошла потом выслеживать его. Невидимая тень во мраке, крадущаяся за другой зловещей тенью… Может, мне выйти к метро, как ты думаешь?

А вот с Лехой ей легко. Наверное, потому, что он уже чей-то. Не надо стараться понравиться.

– Да ладно, – сказала она, – поставь лучше чаю.

* * *

– Выследила? – деловито спросил Леха.

– Ушел.

– Эх ты, дилетантка, – сказал Леха с явным облегчением.

– Жаль на телефон нельзя сфоткать, я бы сделала вид, что звоню, и…

– Они вот-вот будут, такие модели. Буквально вот-вот. Куплю тебе и шпионь на здоровье.

– Зачем? – сказала она. – У меня есть его фотографии. Он сам прислал.

– В общем, так, – Регина рывком стянула сапог и теперь стояла, балансируя на одной ноге, пока Леха стаскивал с нее второй, – этот нам не годится. Этот бракованный.

– Маньяк? – деловито спросил Грызун, протирая очки краем растянутой футболки с растопырившимся Человеком-Пауком.

– Иди спать, Грызун. Комп выключай и спать иди. Нет, не маньяк, просто искатель приключений. Пикапер. Вот стоило тебе, Адка, отойти в сортир, он мне тут же дал свой телефон. Я просто подошла и говорю – телефончик не дадите? И он тут же… Не веришь? Вот.

– Да, – она сощурилась, вглядываясь в черные циферки, – да. Это… да, его.

– Вот видишь!

– Ну ничего, Адка, не расстраивайся. – Леха похлопал ее по плечу. Рука у него была горячая, это чувствовалось даже через плотную ткань водолазки. – Познакомим тебя с Васичем. Он знаешь какой классный, Васич.

Ее мутило. И хотелось есть. И хотелось в туалет. И чтобы ее оставили в покое. Зачем она вообще все это затеяла.

– Я не расстраиваюсь, – сказала она, – вовсе я не расстраиваюсь.

* * *

Она так себе его и представляла, Васича. Васич неаккуратно ел, у него были толстые, захватанные пальцами стекла очков и длинные, забранные в хвост волосы. Конечно, немытые.

Она положила себе еще мяса с черносливом.

– У нас проблема, – сказал Леха, – Адку тут один тип
Страница 4 из 22

преследует. Буквально проходу не дает. Угрожает. Ты бы, Васич, встретил ее завтра на Девятьсот Пятого… Когда ты освобождаешься, Адка?

– К шести, – она торопливо глотнула, мясо с черносливом, тяжело ворочаясь, протолкнулось через пищевод, она перевела дух и повторила: – К шести. Не надо меня встречать.

– Почему же, – сказал Васич и моргнул глазами, которые казались очень маленькими, потому что очки были очень сильными.

Васичи хорошие. Они не кадрят баб за соседним столиком. Они тихие. Они нетребовательные в еде. Они простые в обращении. Ненавижу васичей.

– Чем вы сейчас занимаетесь? – спросила она, потому что от нее этого ожидали.

В какой руке правильно держать вилку? Она вдруг позабыла. Переложила, потом переложила опять. Всегда держала в левой, потому что так удобнее. Да, кажется, так и надо. В левой. Уронила на тарелку кусок жаркого, переваренный чернослив распластался волокнистой тряпочкой. Ей вдруг захотелось есть, просто страшно захотелось. Но ведь она уже ест! Откуда тогда это сосущее вот тут…

– Виндовый клиент на Delphi для распределенной СУБД на основе ди-би-ту…

Она уже забыла, что спрашивала Васича, чем он сейчас занимается.

– Дибиту?

– Ну да. Ди-би-ту – крутая база, круче всяких Ораклов, но всем винды подавай, приходится клиентскую часть для удобного доступа ваять…

Тут Васич вздрогнул и промахнулся вилкой мимо рта, оставив разваренным черносливом след на плохо выбритой щеке. Наверное, Леха пнул его под столом ногой.

– Еще я веду наблюдения за ангелами, – сказал Васич.

Они подсунули ей сумасшедшего. Говорили, не знакомься с тем, тот маньяк, а сами подсунули ей сумасшедшего.

– Но это так, для себя. Домашняя разработка. Понимаете, ангелы…

Он оживился, стал размахивать руками, и стало видно, что рукава рубашки у него грязноваты и обмахрились.

– У меня такая теория, то есть не у меня, ну ладно. Что люди, ну, человечество вообще, вот оно… ну, уже были сотни раз шансы загнуться, а раз оно не загнулось, то ему помогают. Но незаметно, понимаете? Втихую. Потому что если бы заметно, то мы бы выродились, ждали бы все время помощи, а так растем все-таки, и может, когда-нибудь дорастем…

– Роман такой был, – сказала она, – я читала. Про пришельцев.

Может, не совсем сумасшедший? Просто странный.

– Не читал, – Васич помотал ушастой головой, – я вообще фантастику не люблю. Но да, кто-то еще должен был догадаться. Только это, скорее, ангелы. А если пришельцы, то все равно что ангелы. Продвинутые очень. И они среди нас, неузнанные, понимаете? Их можно вычислить.

Леха громко кашлянул. Регинка предложила Васичу добавки. Васич на добавку согласился, но остановиться уже не мог.

– Их, конечно, не отличить от людей, у них все человеческое. Но я подобрал алгоритм. Во-первых, они там, где нужны больше всего. С теми, кто несчастен.

– Мы все несчастны, – сказала она неожиданно для себя.

– Нет-нет, кто-то несчастен особенно. И они как бы случайно… в силу обстоятельств… оказываются рядом. И живут, и поддерживают. Часто берут за себя женщин с детьми. Своих у них не бывает. И еще есть один признак, очень достоверный. Их всегда несколько. Один, другой. В связке. И они как бы… собирают вместе тех, кто друг другу нужен. И люди вокруг становятся менее несчастными, понимаете?

– Вы хоть одного нашли?

– Думаю, что нашел, – смущенно сказал Васич, – но еще надо проверить, понимаете?

– А как вы проверите? У них что, кровь зеленая?

– Я ж говорю, не отличишь. Но есть предположение. Там, где очень плохо или вот-вот случится что-то плохое, ну в масштабе страны, я не знаю… их должно быть особенно много. Там бы засечь.

– Ты только, Васич, не вздумай ничего такого, – строго сказал Леха, – опыты не вздумай ставить. А то еще «Титаник» какой-нибудь притопишь, я тебя знаю.

– Если есть ангелы, – она смотрела на Регинку, на шее у Регинки был синяк, и Регинка его прикрывала стоячим воротником блузки, но иногда синяк было видно, – должны быть и демоны? Ну, те, кто хочет плохого? Ненавидит. Толкает под руку.

– Об этом я не думал, – сказал растерянный Васич, – ангелы я понимаю зачем есть, а демоны-то зачем?

– Да просто для равновесия.

Или «Титаник» притопили не демоны, а как раз такие, как Васич? Чтобы посмотреть, что будет? Где ангелы? Кто будет толкаться? Кто, жертвуя собой, сажать в шлюпки вопящих женщин и детей?

Подруга жены, подруга жены… Она крутила в голове эти слова, пока они не перестали значить вообще что-либо.

– А эти знают, что они ангелы? Или думают, что люди?

– Не знаю, – Васич поморгал уменьшенными глазами, – но есть версия, что у них отбирают память о себе, когда, ну, посылают к нам. Чтобы не так обидно. Они чуют, что-то тут не так, но не понимают что. Оттого им тут, ну, плохо, и жизнь, как правило, не ладится. Они, ну, не карьерные, ангелы. Не мотивированные.

Недоеденное жаркое лежало на тарелке вялой кучкой.

Теперь она думала – сажальный камень, сажальный камень. Сажальный. Камень. Тоже ничего не значит на самом деле.

– Ты чего, Адка? – у Лехи были золотые глаза. Коричнево-золотые. Почти как его волосы. Даже светлее.

– Паршиво себя чувствую что-то. Пойду полежу. Вы сидите, сидите. Я потом приду. Может быть.

Васич закивал, как ей показалось, с облегчением, и налил себе еще пива.

* * *

– Ну и дура.

Регинка красила губы перед зеркалом и оттого говорила неразборчиво. Выпятила нижнюю, втянула.

Серый утренний свет был как серый вечерний свет. Никакой разницы. Оттого тут все время жгут электричество.

– Не хочешь брать Васича, другая возьмет. Из таких, как Васич, получаются хорошие мужья. Ты думаешь, ты такая особенная, да? Принца с голубыми яйцами ждешь?

– Послушай, – слова сделались совсем-совсем колючими, – хватит.

– А чего хватит? Знаешь, кто его возьмет, Васича? Красивая, умная девка, вот ей-то он будет в самый раз, он и ребенка ее поднимет от первого брака, и еще одного сделает, и всех прокормит, и пахать будет как вол. Отмоет, приоденет… Выйдут рука об руку, все будут вслед оборачиваться. Локти будешь кусать, дура. Локти. Знаешь, каким был Леха, когда я на него глаз положила? Таким вот и был. Васичем таким и был. Я посмотрела и сразу подумала – этот мой.

– Где это ты вчера так задержалась, Регинка? – тихо спросила она. – Ты же вышла сразу за мной. Сразу за мной.

Демоны, подумала она, чудовищные злобные демоны, разрушающие человеческие судьбы просто так, ради удовольствия и потому, что должно же быть какое-то равновесие.

– Иди в задницу, идиотка, дура переборчивая, ханжа, злыдня, старая дева, – сказала Регинка на одном дыхании, бросила помаду в сумочку и захлопнула за собой дверь.

* * *

Она не хотела звонить, но телефон в сумочке зашевелился сам.

– Вы не позвонили, – сказал Андрей где-то там, очень далеко, – я подумал… Ну, да я понимаю, но первое свидание всегда… неловкость какая-то есть. Может, вечером куда-нибудь сходим? В Сокольники, например? Там осенью хорошо. Грибами пахнет, листвой. Там танцплощадка есть, знаете?

– Для тех, кому за сорок? – горло ей опять сжало, оттого голос получился резким и визгливым.

– Какая разница?

Она аккуратно обошла лужу, в которой отражались угол дома и кусочек серого неба.

– Нет, – сказала она, – нет, спасибо. Но никак не получится. Я уезжаю вечером.

– Вы же вроде
Страница 5 из 22

говорили, что будете еще два дня…

– Срочно вызвали, – сказала она, – начальник звонил. Говорит, срочно. Чтобы бросала все дела и выезжала. Срочно. Жаль, конечно. Сокольники это здорово, наверное. Сокольники.

Из метро вырвался клуб теплого пара. На решетке, свернувшись, спала клочкастая собака. Вторая неподалеку, умостившись в груде желтых листьев, почесывала задней лапой ухо.

– Я давно там не был на самом деле, – сказал он, – какой-то предлог нужен, чтобы вот так, праздно. А когда его нет, лучше посижу дома, поработаю. Я вам не очень понравился, да?

– Нет, – сказала она, – что вы. Что вы. А скажите, вот когда в кафе этом, когда я вышла… вы кому-то еще давали свой телефон?

– Откуда вы знаете? Да, давал. Какая-то странная женщина. Мне показалось, она не в себе. С компанией какой-то сидела, к ней пристал там один. Она просила ей позвонить попозже, проверить, все ли в порядке.

А все-таки странно, что можно говорить вот так, на ходу. Словно бы кто-то дотянулся до тебя издалека, и теперь идет рядом, и гладит теплыми пальцами.

– Вы позвонили?

– Да, конечно. Она сказала, все в порядке, и сбросила звонок. Мне все-таки кажется, что вы испугались. Зря. Вас же это ни к чему не обязывает. Впрочем, как хотите.

Голос у него становился все холоднее, словно бы он уходил все дальше, и скоро его не будет совсем. Сказать ему, чтобы взял эти билеты, пошел с кем-нибудь еще? Но ей надо будет с ним встречаться, а она не может себя заставить. Оставить билеты у Регинки? Но тогда он зайдет, увидит Регинку и все про нее поймет. А, ладно.

– Я напишу вам, когда приеду, – сказала она, – сразу постучусь в аську.

– Конечно, – вежливо согласился он.

* * *

Радиальная, переход на кольцевую. Кольцевая.

Этот с кем-то спит. И эта. А эти, которые обнимаются, спят друг с другом. Или будут спать друг с другом.

Турникет выпустил ее беспрепятственно.

Небо было серым, и вокзал был серым, и серые тетки в серых пуховиках и с клетчатыми клеенчатыми сумками обгоняли и толкали ее, она рылась в сумочке в поисках билета, до поезда еще было время, много-много времени, потому что ей не хотелось возвращаться туда, и пришлось сидеть на вокзале, в заде ожидания, куда пускают только с билетами. Может, надо было и правда сходить в Сокольники? Погулять, а потом бы он ее проводил, а потом уже уехать? От шашлычных мангалов тянет дымком, и танцплощадка эта… в ее полуприкрытых глазах они уже танцевали под гирляндами бледных лампочек, и эта картинка была четче, чем грязная привокзальная площадь, грязная серая платформа.

Телефон под ее пальцами вздрогнул, запел, вздрогнул.

Он перезвонил все-таки. Сбросить звонок?

– Ты чего, обиделась, Адка? – голос Регинки был очень-очень бодрым, и словно бы контуром, очерчивающим эту бодрость, заискивающим. – Я ж просто потому, что обидно видеть, как у тебя счастье прямо из рук уплывает. Ну не хочешь Васича, не надо, другого поищем. Вон Леха тут стоит рядом, говорит, ждем, и курицу я уже на соли запекла.

А ведь Регинка вчера могла попасть под машину, подумала она. Ну вот, ночь, ничего не видно, Регинка торопится домой, выскакивает из метро, и прямо на том переходе… Нет-нет, нельзя так думать. Хотя на самом деле никогда не бывает так, как себе воображаешь.

– Меня начальник вызвал, – сказала она, – срочно. Говорит, меняй билет и приезжай. Срочно. Слушай, тут такое дело…

Конечно, так лучше. Ну, то есть вроде такой дружеский жест с ее стороны, что она совсем не сердится, и билеты не пропадут, а то бы было совсем обидно.

– Ничего себе, – сказала Регинка, – мы с Лехой уже год собираемся, никак не соберемся. А говорят, классная штука. Вся Москва уже сходила, одни мы как лохи. Жаль, билетов только два. Спасибо, Адка. А ты уверена…

– Я ж уезжаю, – повторила она, – потом расскажете. Там настоящий самолет, говорят, на веревках спускают. И песни хорошие.

Ночь, думала она, всего ночь, ну ладно, верхняя полка, но всего ночь – и я дома, на работу я, конечно, не пойду, месячные почти закончились, можно будет залезть в ванну и долго отмокать, воображая себе чужие нежные прикосновения, толчки чужих пальцев, потом забраться в постель, прихватив пакет с картофельными чипсами и потрепанную книжку, и все будет хорошо. Ну, почти хорошо.

– Сажальный камень, – пробормотала она сама себе, – сажальный камень.

Красивые молодые люди

Отец за завтраком жаловался на изжогу, и теперь они опять никуда не поедут. Даже в город, хотя в городе делать, честно говоря, нечего. Вчера мама взяла его с собой, и он было надеялся, сам уж и не знал на что, чужая страна и все такое, но они сначала тряслись в переполненном автобусе, а потом бегали по магазинам. В витринах красивые манекены красиво стояли в красивых шубах, у пластиковых женщин не было лиц, но это делало их только лучше. Они с мамой заходили в тесные лавки, к ним тут же подбегали живые женщины, тоже красивые, хотя как-то слишком с лицами, слишком яркие, черное, белое, красное, на плохом русском уговаривали примерить то и то, мама накидывала на плечи, на бретельки летнего белого платья то одну шубу, то другую, поворачивалась в зеркалах боком. Спрашивала: «Как ты думаешь, заяц, меня не полнит?»

Ему хотелось, чтобы все это скорее кончилось, он говорил: «Нет, тебе хорошо, правда, мам, просто здорово», хотя как вообще шуба может не полнить? Мама в шубе делалась похожей на бочонок, но черноволосые белолицые девушки с красными губами уверяли, что она просто замечательно, замечательно выглядит, но мама, похоже, не очень-то им верила и просила принести вон ту, с поясом, и девушки приносили вон ту, с поясом, и ему казалось, что под их улыбками прячутся очень острые зубы, и красные губы вот-вот приоткроются, и зубы эти начнут расти и расти, как это бывает в фильмах про вампиров…

Потом приходил откуда-то из глубины магазина круглый лысоватый и волосатый человек, разгонял девушек, называл маму «моя красавица» и самолично набрасывал маме на плечи очередную шубу, и мама начинала дышать чаще, потому что в шубе даже в магазине с работающими кондиционерами все-таки жарко.

В каждом магазинчике, где продают меха, вся эта мутотень повторялась раз за разом, а когда он попросил купить ему мороженое, то мама показала на табличку, из которой стало ясно, что с мороженым в дурацкие магазины не пускают. В конце концов она все-таки купила ему мороженое, и они сели на лавочку на набережной, и мороженое быстро растаяло и протекло ему на штаны, и мама рассердилась, почему он никогда не ест аккуратно. Мороженое к тому же оказалось не очень вкусным.

Шубу они так и не купили.

Папа обещал, что они поедут в горы кататься на осликах, была такая экскурсия, впрочем, папа еще говорил, что драть за ослов такие деньги – это жестоко, и что он даже и не знает, на каких ослов это вообще рассчитано. Но раз изжога, то они, конечно, никуда не поедут.

На пляж они тоже не пошли, потому что жарко. Мама плохо переносила жару, а на пляже, хотя тенты и разноцветные зонтики производили веселую разноцветную тень, конечно, было здорово жарко. Ему-то как раз нравилось – на пляже и должно быть жарко, иначе это не пляж, а фигня какая-то.

Вместо этого они с мамой устроились у бассейна – мама в шезлонге под тентом, а он у воды, хотя мама и кричала время от времени, чтобы он посидел рядом с ней, а не
Страница 6 из 22

торчал на самой жаре. Рядом с большим бассейном был еще один бассейн – для мелкоты, и в нем мама позволяла ему купаться, хотя он с завистью смотрел, как пацаны примерно его лет радостно бултыхались в большом – и веселые загорелые родители с ними. А мама в воду не пошла, сказала – не хочется. Как может не хотеться в воду?

Он любил смотреть на воду, хотя бассейн – это, конечно, совсем не то. В море, если смотреть на воду с пирса, видно, как солнце прыгает по ней, так что огненные полосы выписывают в глазах восьмерки и нули… Еще видно, как в глубине, ну не такой уж глубине, если честно, в темных водорослях на хвостах стоят мелкие рыбки, он, когда нырял, пытался поймать одну, но не смог, сжал кулак, но кулак оказался пустым. Это потому, что у него нет маски, в маске гораздо лучше, наверное.

Но вода – это все равно здорово, даже в мелком бассейне она была зеленая-зеленая и вся переливалась на солнце. На стенках бассейна плясала световая сеть.

– А я знаю, почему вода у них такого цвета.

Он уже видел этого мальчика. Вчера утром, на пляже вместе с молодыми веселыми родителями, а сегодня утром за завтраком: они, все трое, накладывали себе на тарелки горы разноцветных фруктов, и отец мальчика смеялся громко и раскатисто и хлопал мальчика по плечу.

– Думаешь, они ее красят? – чужой мальчик сел на край бассейна и свесил ноги в воду.

Он не думал ничего такого, но сейчас вдруг понял, что вода и правда не такая, как в море, и цвет у нее плоский и неправильный.

– Ну да, – сказал он, потом откашлялся и снова сказал: – Стопудово.

– Вот и нет! Там просто плитка такого цвета. Ну, зеленого. А в большом бассейне – синего. Оптический эффект. Они всегда так делают. А сама вода обыкновенная. Прозрачная. Зато они добавляют туда такое вещество, и если пописать в воду, оно делается красным. Это чтобы никто не писал в воду.

Чужой мальчик был загорелым и худым. На висках волосы были выстрижены в три косые узкие полоски, между полосками белела незагорелая кожа. Ему стало завидно.

– А мы поедем в горы кататься на осликах, – сказал он.

– На осликах – фигня, – мальчик пожал острыми плечами, кожа на них успела обгореть, облезть и загореть, но неровно, пятнами, и оттого походила на шелушащуюся шкурку молодой картошки, – я ездил. Скучища. Они еле тащатся, считай, весь день убит. Мы на яхте скоро поедем. Вон на той, на белой… Это круче, они заплывают на острова, там хоть голяком купайся, никого нет, и нырять можно, а еще ночная рыбалка, с лодки, на свет, ты ловишь рыбу, а они тебе ее прямо cразу жарят на углях.

Ему отчаянно, аж до зуда захотелось оказаться на ночной лодке, он видел в какой-то передаче, как рыбачат со светом, мама вообще-то не очень любила, когда он смотрит телевизор, потому что там много жестокости и насилия, но про животных и путешествия разрешала. После этих передач он воображал себе, как вырастет и станет знаменитым путешественником, вероятнее всего, кинооператором или фотографом, знаменитым…

– А я с парашютом спрыгну, – сказал он, – вон с той вышки. Мне папа позволил.

– Я прыгал, – чужой мальчик вновь пожал плечами.

– С этой вышки? Ну и как?

– Да нет, я с самолета прыгал. Один раз, правда.

– И… как? – Он не смог скрыть любопытства и сам этого стыдился. – Страшно?

– Ну, – сказал чужой мальчик, – немножко. Но человек должен все испытать в жизни. Я, правда, с инструктором прыгал. Ух ты, какая телка.

Он поначалу даже не понял, но потом сообразил, что чужой мальчик имеет в виду красивую высокую женщину, на миг застывшую на краю взрослого бассейна. На фоне бьющего в глаза солнца женщина казалась голой, волосы убраны под купальную шапочку, и оттого голова тоже казалась голой, в целом это походило на то, что ожил один из витринных манекенов… красиво.

– Они только сегодня приехали, – чужой мальчик кивнул, как бы подтверждая свои слова, – она и ее мужик.

Женщина согнулась под красивым углом и бесшумно вошла в воду. Они оба наблюдали, как она плывет, расталкивая колеблющиеся блики, темная тень на дне чуть впереди…

– Ходят, держатся за руки, как маленькие. Смешно.

– Может, им так нравится.

– Понятное дело, нравится. Просто смешно. А ты знаешь, как дети делаются?

– Кто ж не знает.

Они помолчали.

Женщина доплыла до противоположной стенки бассейна, сложилась, перевернулась, оттолкнулась ногами и поплыла обратно. Он никогда не видел, чтобы так красиво плавали, только разве по телевизору.

– А мы на раскопки поедем, – сказал он наконец, – там древние люди жили. И можно найти всякие древние штуки. Монеты, например. Древние монеты.

– Да ну, – сказал чужой мальчик, – кому это нужно.

– У меня уже есть одна. Только стерлась сильно.

– Заяц!

Маме надоело лежать в шезлонге, она встала и шла к ним по краю бассейна, на ходу натягивая через голову сарафан, она была совсем не похожа на ту женщину, он видел белые расходящиеся полосы на животе и бедрах, складку кожи, нависающую над купальными трусиками, уходящий в глубину пупок. У него и у чужого мальчика пупок выдается, а у взрослых как бы в ямке. Почему так? Непонятно.

– Это ты, что ли, заяц?

– Она так меня зовет. Ей нравится.

– По-моему, довольно глупо, – сказал чужой мальчик.

Ему хотелось угодить чужому мальчику и согласиться, что да, мол, глупо, тем более ему и самому не нравилось, когда его прилюдно называли зайцем, но что-то мешало, и он молчал.

– Пойдем. Скоро обед, папа будет сердиться… Ему надо вовремя кушать, ты же знаешь.

Он встал. Ему показалось, что чужой мальчик еле заметно, но насмешливо улыбается. Его родителям, наверное, вообще по фигу, когда кто обедает. Может, они вообще тут не обедают, а ездят в город или ходят в один из маленьких беленьких ресторанчиков на берегу, там, наверное, все гораздо вкуснее…

Он хотел бы сесть за столик на террасе, но мама сказала, нет, на террасе жарко, а здесь кондиционер, и он неохотно сел за столик в зале, где на стене было нарисовано ненастоящее, слишком яркое и плоское море и ненастоящие, слишком белые паруса и чайки… Кондиционер шумел сильнее чем обычно, к тому же после солнца было слишком холодно, и кожа сразу покрылась пупырышками, а футболку он оставил в номере.

Новая женщина и ее мужчина сели за столик на террасе, он видел в окно, как они смеются и пьют что-то из высоких запотевших бокалов. В зале нельзя сидеть голяком, а на террасе – пожалуйста, и мужчина был в одних плавках. Даже отсюда было видно, какой он высокий и загорелый, грудь вся в переливающихся квадратных мышцах. Женщина что-то сказала, загорелый мужчина засмеялся, протянул ей блюдечко с нарезанным лаймом. Он уже знал, что это лайм. А сначала думал, такой недозрелый лимон.

Женщина распустила волосы – вокруг головы стоял как бы бледный пушистый ореол.

– Посмотри на него. Почему он так горбится?

Отец почти никогда не обращался к нему напрямую, всегда через маму, словно он дурак какой-то или иностранец, который не понимает, о чем говорят. Мама тут же сказала:

– Заяц, не горбись. И надень футболку. Тебе ж холодно, вон, весь в гусиной коже.

– Я ее там оставил.

– Ну пойди, оденься.

– Ты ж сама сказала – быстро.

– Ну подождали бы пять минут. Тут знаешь как легко простыть, снаружи жара, а тут кондишн…

– Ты сказала, быстро, – повторил он упрямо, потом сполз со стула и
Страница 7 из 22

пошел к выходу.

– Заяц, ты куда?

– Одеваться, – бросил он на ходу.

– Не знаю, что с ним творится такое, – озадаченно произнесла мать, – всегда такой ласковый был ребенок. Это, наверное, жара. Он слишком много сидит на солнце.

Он подобрал футболку, которая так и лежала на подстилке – подстилка полосатая, а футболка ярко-красная, – и побрел обратно.

Чужой мальчик по-прежнему сидел у бассейна и деловито смотрел на часы. У него были специальные часы, которые не боялись воды – на разноцветном гелевом ремешке, и сами часы разноцветные, веселые. В таких, наверное, удобно плавать.

– А чего ты не идешь обедать? – ему не то чтобы хотелось говорить с чужим мальчиком, но молчать было совсем уж неловко.

– Мы в город едем, – мальчик продолжал разглядывать часы, – сейчас они оденутся, и поедем. Там есть такой ресторан на башне, мы там уже один раз были… весь город видно, и еще там хорошая кухня. У них там шеф – француз, слышь? Не то что здесь. Тут отстой. А потом поедем на яхте.

Женщина за столиком и ее красивый мужчина теперь сидели молча, она подперла голову рукой и смотрела на море. Он на всякий случай тоже обернулся и посмотрел на море. Может, вечером все-таки удастся уговорить маму пойти искупаться?

– Хочешь, что-то скажу?

– Ну, – чужой мальчик расстегнул ремешок, потом опять застегнул его, уже потуже, и теперь поворачивал запястье, чтобы проверить, болтаются часы или нет.

– Только это… никому нельзя. Это тайна.

– Ну? – равнодушно сказал чужой мальчик.

– Видишь, вот эти, за столиком?

– Ну.

– Это и есть настоящие мои родители.

– Что за хрень, – сказал чужой мальчик, – они даже с тобой и не разговаривают.

– Так надо, – сказал он, – это потому, что… он бизнесмен. Мой папа. Крупный. И вот его партнер… стал вымогать у него весь его бизнес. И сказал – что если папа не отдаст бизнес, он похитит меня и убьет. И папе и маме пришлось меня спрятать. Они нашли хорошую семью… и договорились, что те как бы будут мои родители. Не совсем, понарошку. Но они же скучают без меня, понимаешь? Вот, приехали посмотреть. Только им приходится делать вид, что они меня не знают. А то этот их партнер… он подослал специальных людей. Которые следят. И все сразу всё узнают. Поэтому нельзя, понимаешь?

– Все ты врешь, – сказал чужой мальчик равнодушно.

– Ничего я не вру. Они куда угодно могут. А приехали сюда. Они… я знаешь, как скучаю.

Он почувствовал, что на глаза навернулись слезы, и сердито стер их ладонью.

– Мама… она работала танцовщицей в одном ночном клубе. Вот… И он пришел туда, и они сразу, как только друг друга увидели, они влюбились друг в друга, и он…

– Это сериал такой был, – сказал чужой мальчик, – я его смотрел. Он скучный. А ты похож на своего папу. Настоящего папу. Он толстый, и ты толстый. Он ходит вот так, – мальчик пальцами изобразил, как ходит папа, – и ты ходишь вот так. И мама у тебя толстая. Мой папа сказал, вы лузеры, и чтобы я с тобой не водился. Вот как он сказал. Он сказал, это заразно. Лузерство заразно. Вроде как ветрянка. Или свинка. А при свинке знаешь что бывает? Опухают яйца. Как у слона, чес-слово…

– Мой папа не лузер, – сказал он и прикусил нижнюю губу, чтобы она не дрожала, но говорить с прикушенной губой не получалось, и голос стал срываться, – это вообще не мой папа. Мой папа специально приехал, чтобы на меня посмотреть. Они скучают без меня, ясно? Но ничего, мой папа скоро наймет киллера, и тот убьет его делового партнера, и тогда они меня опять заберут домой. Он уже нашел хорошего киллера. Классный киллер, он этого пристрелил, ну как его…

– Да ладно гнать, – чужой мальчик встал, – надоело. Давай лучше проверим, оно правда красным делается, если пописать в воду?

Чужой мальчик деловито слез в бассейн по ступенькам – спиной вперед и встал у стенки. Переломанная водяная тень прыгала вокруг него; солнце уже не стояло в белом выгоревшем небе, а сдвинулось к краю моря, и море там, вдалеке, было темным и пустым…

– Ну что?

Он вгляделся в прыгающую воду.

– Ничего.

– Должна покраснеть.

Мальчик стоял в тени, которую отбрасывала стенка бассейна. Вода была одновременно зеленая, синяя, белая, лиловая, темно-лиловая.

– Ты просто дурак, – сердито сказал мальчик, поправляя плавки, – ничего не видишь. А я видел. Она покраснела. Такое красное облако…

– Нет, – сказал он, – ничего и не покраснела.

– Сева! Сева, паскуда. Я тебе когда сказал вернуться? Я тебе что сказал? Я тебе зачем часы дал, уроду?

Отец чужого мальчика спускался к ним по деревянному настилу. Сейчас он вовсе не казался веселым. Он казался просто очень большим, а Сева вдруг сделался очень маленьким. Наверное потому, что втянул голову в плечи, и отсюда, сверху, стало видно, какие у него выступающие позвонки и беззащитный стриженый затылок с одинокой слипшейся косичкой на худой шее.

– Иду, дядя Саша, – тихо сказал Сева.

– Не слышу, – так же тихо сказал мужчина.

– Иду, – громко сказал Сева.

Он повернулся и стал выбираться из бассейна. На шее, в ямке между ключицами, дрожали капли воды.

Дядя Саша, в белых шортах и белой рубахе с расстегнутым воротом, стоял неподвижно, словно статуя спортсмена у них в школьном дворе.

– Дядя Саша, – окликнул он, и когда тот повернул как бы сложенное из гладких камней лицо, спросил: – А вы, правда, сегодня поплывете на яхте?

– На какой еще яхте? – Тот пожал плечами, потом повторил: – На какой еще, на фиг, яхте? Шевелись, ты, ошибка природы.

Он смотрел, как они идут к гостиничному корпусу – очень маленький Сева и очень большой дядя Саша.

– Заяц! Ну что же ты? Иди кушать.

Он слышал, что его зовут, но молчал. Тень от отеля, огромная и синяя, подползла совсем близко, и он отступил в эту тень и растворился в ней.

На террасе женщина и мужчина отодвигали стулья, поднимались из-за столика, потому что тень подобралась и к ним, но даже в этом новом полумраке было видно, какие они загорелые и красивые, почти одного роста, и волосы одинакового цвета, просто у нее – пушистые, а у него – гладкие. Он потихоньку подошел к ним и встал как бы сбоку, словно бы ему не было до них дела, но так, чтобы они его заметили. Но они соблюдали конспирацию и прошли мимо, словно бы и не знали его совсем, женщина, правда, глянула на него и чуть заметно подмигнула, и сделала вот так пальцами, словно хотела погладить по голове, но сдержалась. Еще бы, подумал он, за ними ведь наверняка наблюдают…

Он стоял и слушал, как они уходят и переговариваются между собой, тихо-тихо, и только когда они в обнимку спускались со ступенек террасы, до него долетел ее печальный голос:

– Бедный мой, бедный. Что же можно поделать… что же тут поделать.

Привет, старик!

– Ты чего, мужик? – спросил Сергей Степанович.

Он только что вылез из ванны и потому был красный, распаренный и неловкий. Майку и треники натягивал впопыхах, и ткань неприятно липла к телу. К тому же майка была грязная. Он думал как раз сунуть ее в стирку, но тут раздался звонок.

Предпраздничный день выпал на рабочий, что было по-своему хорошо. Тетки из бухгалтерии, хотя и ворчали, что, мол, дома дел невпроворот, втайне радовались возможности похвалиться своими кулинарными талантами и принесли в коробочках оливье и заливное, домашнюю буженину и пирог-лимонник. Лилька, которая ухаживала за
Страница 8 из 22

вдовым заместителем по АХЧ Мендельсоном, так и вообще притащила нарезку осетрины и банку красной икры. Выяснилось, что Мендельсон осетрины принципиально не ест, и Сергею Степановичу достался дополнительный ломтик.

А он как раз осетрину любил. Но как-то сам для себя жалел покупать, баловство какое-то. А тут праздник все-таки.

Так получилось, что с его, Сергея Степановича, подначками и тостами, отмечали почти до конца рабочего дня, хотя вдовый Мендельсон нетерпеливо дергал коленом, потому что провожал дочь с внуками в Турцию и злился, что Новый год придется встречать в аэропорту, а тетки рвались домой, к елкам и семьям. Сергей Степанович тоже в конце концов поехал домой, устроившись у окна на сиденье автобуса и просто так, от скуки, время от времени протирая ладонью в перчатке запотевшее стекло. В образовавшуюся прореху иногда вплывали из сумерек новогодние огни искусственных елок, пестрые, украшенные серебряной мишурой праздничные витрины, но потом все опять ныряло в тусклые чернильные сумерки, на автобусном стекле нарастал иней, огни расплывались и шли золотыми нитями, словно бы Сергей Степанович плакал, хотя он вовсе не плакал.

К его остановке автобус уже пустел, спальный район тут нечувствительно переходил в лес, тянувшийся далеко за Окружную. Поначалу в лесу еще попадались косые детские грибки, чудовищные корявые бабы-яги, словно бы вырезанные наевшимися грибов предками, скамейки, изрезанные инициалами, а иногда, если у резавшего хватало терпения, и полными именами, и вообще следы всякого человеческого мусора… Дальше расчищенные гравийные дорожки превращались в тропы, потом и вовсе пропадали сами собой в овражках и буреломах, лес делался все гуще и, как подозревал Сергей Степанович, не кончался до дальнего северного моря, разве что расступался иногда, если попадались на пути деревенька с горсткой бессмысленных огоньков, холодное чистое озеро или блестящий коллоидный рубец железнодорожного полотна. Хотя в волков и прочих хищных обитателей Сергей Степанович не очень-то верил, поскольку, как всякий горожанин, справедливо полагал, что в лесу следует бояться в первую очередь маньяков-душителей и диких собак, тоже своего рода отбросов цивилизации, потерявших всякое понятие о должном и недолжном, только четвероногих.

Окно однушки Сергея Степановича выходило как раз на трассу и далее на лес, зубчато вырисовывавшийся на фоне багрового, подсвеченного снизу неба. Вид этот представал взору Сергея Степановича уже лет двадцать, и ему было неприятно думать, что вся его оставшаяся жизнь так и пройдет с видом на лес.

С автобусной остановки окна, обращенного к лесу, видно не было – чему Сергей Степанович, не отдавая себе отчета, втайне радовался, поскольку окно было темным и слепым; жил Сергей Степанович один, а свет зажигать экономил, и первое, что делал по возвращении, – слепо и привычно шарил по стене рукой в поисках выключателя.

Невнятную праздничную тоску он заглушил делами – вынес мусорное ведро в мусоропровод, подмел полы и помыл горку тарелок; вспомнил, что в холодильнике стоит бутылка пива, и, чтобы сделать удовольствие еще большим удовольствием, решил предварительно попариться в горячей водичке. Вот и услышал звонок в дверь, чуть только выбрался из ванны. Звонок был одновременно и настойчивым и неуверенным, если такое вообще возможно, – но звонившему это как-то удавалось.

Поскольку никого Сергей Степанович не ждал, то открывать с голым пузом явно чужому человеку было как-то неловко, он замешкался, натянул треники и майку (см. начало нашего рассказа) и в одном шлепанце подхромал к двери. И сказал:

– Ты чего, мужик?

Поскольку на пороге стоял Дед Мороз.

Дед был в красной шубе с меховой овчинной оторочкой, в красной шапке-колпаке, с красной мордой и особенно красным носом. И с мешком, мешок этот, он, отдуваясь, поставил рядом с собой на сбитую плитку пола, почти что на носок валенка, огромного, белого и расшитого красными узорами.

Дед этот Сергею Степановичу сразу не понравился, тем более пиво в холодильнике, по мере того как на Сергея Степановича, мокрого и распаренного, дышал из разбитого окна лестничного пролета синий клубящийся холод, становилось все менее и менее привлекательным.

– Ты, мужик, ошибся, – он попытался захлопнуть дверь, но дедморозовский мешок как бы сам собой оказался между дверью и дверным косяком. Видимо, Дедморозу удалось незаметно и ловко подпихнуть мешок тупым носком своего противного валенка, – я тебя не заказывал. Это, слышишь, наверное с адресом перепутали. Или ты, или в конторе твоей.

Он хотел добавить: «Пить меньше надо», но сильно пьяным Дедмороз не выглядел, и ему стало неловко. Тем более он сам пребывал в задумчивом и раздраженном состоянии быстро трезвеющего человека.

– Черемуховая, дом сто тридцать, корпус пять, квартира семьдесят восемь, – сказал Дедмороз.

– Ну… да, – согласился замерзающий Сергей Степанович. И опять попытался захлопнуть дверь перед носом Деда. Но наглый Дед уже сунул в щель между косяком и дверью свой толстый валенок, а мешок его опять как бы сам собой перевалил через порожек и теперь частично находился в квартире Сергея Степановича, словно бы гигантская разбухшая амеба с обманчиво неподвижными ложноножками.

– Не заказывал я тебя, – сказал Сергей Степанович и даже попытался пнуть мешок ногой, но тот каким-то странным образом увернулся.

Возникла сама собой мысль о розыгрыше, ну, скажем, на работе могли скинуться на приходящего Деда, только вот с какой такой стати? Он особой популярностью среди сослуживцев не пользовался, Мендельсон и тот был популярнее, хотя он, Сергей Степанович, был разведен и с квартирой, и никаких внуков на шее не сидело.

Может, кто-то из старых друзей? Но друзей, способных на такой широкий жест, у Сергея Степановича тоже не было, бывшие его однокашники все стали серьезными усталыми людьми, да и отношений с ними Сергей Степанович не поддерживал, честно говоря, потому что при нечастых встречах они хвалились машинами, женами и фотокарточками детей, а ему хвалиться было нечем. Разве что бывшая выкинула какую-то неожиданную и злую шутку, с нее станется, но она еще пару лет назад сказала, что претензий не имеет, вышла замуж за какого-то то ли супервайзера, то ли дистрибьютора и с тех пор ни разу ему не позвонила.

– Устал я, – сказал Дедмороз густым дедморозовским басом, словно бы на детском утреннике, – умаялся. Шел-шел, вот, пришел, мешок тяжелый, ух до чего умаялся, зеленые… Ты, Гунька, что стал как столб? Пустишь меня или елки зеленые?

Сергей Степанович машинально отступил назад, таким образом, что Дедмороз с его мешком опять же как-то сами собой оказались в прихожей. Гунькой сокращенно от Сергуньки называла его бабка, которой давно уже не было на свете, а больше никто. В школе звали Серым, в институте Серегой, а жена звала его сначала «заинька», а потом просто «слушай, ты…».

– Позвольте, – сказал Сергей Степанович, незаметно для себя переходя на вы, – кто вы такой?

– Мороз я, сам, что ли, не видишь, – сказал Дедмороз устало, – подарки принес. А ты думал кто? Бэтмен?

– Почему Бэтмен, – растерянно переспросил Сергей Степанович, – какой еще Бэтмен?

– Ну, такой, – Дедмороз махнул широкими
Страница 9 из 22

рукавами, встал на цыпочки, насколько этого позволяли валенки, – уууу… Тоже ночная тварь. Но я не он. Не он.

«Маньяк, – подумал Сергей Степанович, – псих. Вон, глаза психа, и руками хлопает. Переоделся в Мороза, а что, кто его опознает, в костюме-то?»

Он читал детективы и знал, что запомнить яркий костюм легче, чем человека. Нет лучшей маскировки, чем вырядиться кем-то, стать функцией, утратив личность и особенность. Скажем, ходит-ходит человек в костюме Чебурашки у метро, раздает всякие рекламные проспекты, а потом выясняется, что он самый что ни на есть серийный убийца. Но какой интерес маньяку конкретно в Сергее Степановиче? И откуда маньяк знает его детское прозвище?

– Шел я издалёка, – тем временем говорил Дедмороз, стаскивая шубу и путаясь в ее боярских рукавах, – подмёрз изрядно. Ух как подмерз…

Шубу Дедмороз кинул на галошницу, мешок же подхватил и деловито двинулся на кухню. Встревоженный Сергей Степанович засеменил за ним следом, мимоходом обратив внимание, что под шубой у Дедмороза оказалась примерно такая же шуба, только потоньше и полегче. Словно бы Дедмороз был луковицей, послойно одетой в несколько шкурок.

Дедмороз тем временем деловито хлопотал у стола, извлекая из мешка виски, неплохой, но, как опять же мимоходом отметил Сергей Степанович, blended, нарезку осетрины – точно такую же, какую по незнанию суровых законов кашрута принесла Мендельсону Лилька, банку красной икры и белый пухлый багет. К виски прилагались два тяжелых стакана, а к икре – лимон, который Дедмороз ловко нарезал ломтями на синем кобальтовом блюдце, которого у Сергея Степановича сроду не было.

«Все-таки розыгрыш, – подумал Сергей Степанович, хватая воздух ртом, – но чей, чей?»

– Да ты садись, Гунька, не стой столбом, – Дедмороз ловко подпихнул под Сергея Степановича табурет, – вот, выпей, все ж таки Новый год, а не кот насрал.

– Дедмороз, а выражаетесь, – укорил Сергей Степанович, – что детишки подумают?

– Какие еще детишки? Ты, Гунька, вроде вырос! Ладно, поехали.

Дедмороз сидел на кухонном табурете по-хозяйски, широко расставив колени, обтянутые красным… кафтаном? – гадал Сергей Степанович, а когда Дедмороз открыл рот, чтобы влить туда золотистый маслянистый виски, то Сергей Степанович отметил, что борода у Дедмороза либо очень хорошего качества, либо настоящая, что уж и вовсе ни в какие ворота не лезло, потому что таких сугубо кинематографических бород у наших людей не бывает.

– Ты закусывай, закусывай, – заботливо сказал Дедмороз.

Сергей Степанович покорно взял ломоть багета и положил на него сверху ломтик осетрины.

– Лимон еще положи, – посоветовал Дедмороз.

Сергей Степанович положил сверху на желтоватую осетрину тоненький, словно бумажный, просвечивающий ломтик лимона. Почему он никогда сам не устраивал себе такие вот праздники? Стеснялся? Деньги копил? А на что их копить?

– И правда, на что? – повторил Дедмороз печально.

Я же вроде ничего не говорил… Или говорил?

Прицел, под которым человеческий мозг обычно рассматривает реальность, у Сергея Степановича несколько сбился.

– К окну подойди, – сказал Дедмороз и намазал хлеб сначала маслом, а потом красной икрой. Подумал – и положил сверху ломтик лимона.

– Зачем?

Я подойду к окну, а он меня в спину.

– Чего трясешься? Не трону тебя, дурень.

Сергей Степанович осторожно обошел большого красного Дедмороза и притиснулся к узкому подоконнику. За окном блестящим холодным бинтом разматывалась дальняя трасса, одинокий фонарь бросал на снег желто-розовый, сливочный конус света, а там, дальше, снег искрился и переливался в свете холодной луны, пока подступившие черные деревья лесопарковой зоны не выгрызали в нем тени, сначала полосатые, чуть размытые, синеватые, а потом сплошные, непроницаемые…

На границе света и тени колебались алые, золотые, зеленые, серебряные отблески, все время смазанные, словно бы немножко не в фокусе, странным образом проявляясь и становясь четче, если смотреть на них украдкой, боковым зрением, тогда они складывались в рисунок саней, с высокой спинкой, украшенной сверкающими узорами, и неподвижные приземистые белые силуэты вдруг сами собой выдвигались из снежной массы – то ли волки, то ли огромные собаки…

– Это что? – шепотом спросил Сергей Степанович.

– Это… ну, что ты, Гунька, как маленький. Я ж Дедмороз. На чем мне, по-твоему, рассекать? На мерсе? Нет уж, я по старинке, как испокон веку заведено.

– Слушайте, – тоскливо сказал Сергей Степанович, – ступайте отсюда, а? Ну что вам от меня надо?

– Так ведь я к тебе и ехал! – Дедмороз, который тоже привстал, разглядывая сквозь пластиковое окно свое нестандартное транспортное средство, хлопнул себя по бокам руками и дробно, по-бабьи, рассмеялся. – Какое такое «ступайте»! Дорога-то, между нами, нелегкая… Я несся и несся сквозь бесконечный мрак, сперва на белых оленях, потом на белых волках. Мимо пустых селений, мимо замерзших рек. Когда олени устали, волкам я скормил оленей, когда все волки подохли, скакал на мертвых волках…

– Вы детям это тоже рассказываете? – брезгливо спросил Сергей Степанович.

Белые огромные силуэты, словно бы расслышав сказанное, синхронно повернули головы. На миг они стали видны отчетливо, словно бы вдруг приблизившись к окну, так что Сергей Степанович мог различить слипшуюся мерзлыми иглами шерсть и слепые лунные глаза.

– Где ты тут видишь детей? Нешто я зверь, чтобы детей пугать? Я им про Снегурочку, про зайчика. Но ты ж вроде вырос, Гунька. Зачем тебе про зайчика? Мимо пустых деревень ехал я, где последние старики сидят за столами в холодных избах, твердые, точно бревна, а когда луна валится за край земли, поднимаются и идут в гости к соседу за десять верст, пока не собираются за одним столом, все вместе, потому что в безлунные ночи между Рождеством и Крещеньем есть у мертвых свои праздники и свое утешенье. Из темных областей земли ехал я к тебе, Гунька.

Псих, подумал Сергей Степанович. Псих-гипнотизер. Он как-то наткнулся в телевизоре на передачу про битву экстрасенсов и теперь имел кое-какое представление о мощи человеческого разума, которую некоторые несознательные личности обращают во зло.

– Послушайте, почему – ко мне? При чем тут, вообще, я?

– Должок у меня.

Дедмороз вернулся к табуретке, которая к ужасу Сергея Степановича за то время, что Дедмороз стоял с ним у окна, успела обрасти колючим игольчатым инеем, и уселся, с хрустом обламывая ледяные иглы.

– Испортил я тебе жизнь, Гунька. Всю жизнь испохабил. Ну так… понятное дело. Я ж Дедмороз, я вроде как в своем праве, однако ж извиниться хотел. Вот и приехал.

– Что значит – испортил? В каком смысле испортил? – пробормотал Сергей Степанович побелевшими губами. Иней нарастал на стекле с краев к центру, затягивая дыру в темноту, где странные существа неподвижно стояли на снегу, задрав головы и глядя в холодное багровое небо на отсветы городских огней.

– А ты по сторонам погляди-ка, Гунька, – сказал Дед Мороз ласково, – так ли живешь, как хотел? Вот в этой вот берлоге? На службе этой гребаной? В говне ты прожил, Гунька, в тоске и серой скуке…

– Ну так… – Сергей Степанович увидел внутренним взором свою холостяцкую однушку с унылыми обоями, еле втиснувшейся румынской
Страница 10 из 22

стенкой и продавленным диваном, фикус в конторе, помятые лица сослуживцев, востренький носик Лильки, лысину Мендельсона и вздохнул.

– А в детстве мечтал пиратом быть, – ласково сказал Дедмороз, – стоять на носу корабля под черным флагом, эдак расставив ботфорты, подзорную трубу складывать-раскладывать в загорелых ловких руках, держаться за ванты, стряхивать пену с розоватых брабантских манжет… Море до горизонта сверкает, летучие рыбы на палубу шлепаются, эдак по дуге, словно бы птички-бабочки… Так и отвечал, мол, пиратом, когда спрашивали – кем стать хочешь?

– Мало ли кем в шесть лет я быть хотел? – сквозь зубы сказал Сергей Степанович, чувствуя, как лицо заливает краска. – Кончились пираты. Какие сейчас пираты, на хрен?

– Пираты как раз есть, – Дедмороз вздохнул и упер ладони в широко расставленные под красным кафтаном колени, – сенегальские, например. Мировое правительство не продохнет от этих пиратов. Просто где оно, Гунька, море? Рыбки летучие где?

Сергей Степанович помимо воли представил себе сверкающее, переливающееся море, встающий на горизонте дальний остров и почувствовал, как что-то царапает в горле.

– У нас с выходами к морям проблема в стране, – сказал он, – только на рубежах родины, и то…

– Ну да, ну да, – согласился Дедмороз. – Это ты верно сказал. А как астрономом быть хотел, помнишь?

– Ну, – неохотно согласился Сергей Степанович. А сам думал – откуда эта сволочь знает?

– А про телескоп помнишь?

Сергей Степанович ощутил, как рот его сам собой сложился скобкой, как у обиженного ребенка.

– Как хотел телескоп на Новый год?

– Помню, – сказал шепотом Сергей Степанович.

– А что под елкой нашел? Что Дедмороз тебе принес?

– Конструктор, – сказал Сергей Степанович и неожиданно для себя горько заплакал.

– Ну будет, будет! – Дедмороз похлопал его по плечу, и даже сквозь майку Сергей Степанович ощутил смертный холод, словно бы ожог жидким азотом. – Конструктор тоже неплохо. Ты вон как наловчился, даже в инженеры пошел.

– Но я-то хотел телескоп, – горько сказал Сергей Степанович, – чтобы звезды и планеты смотреть. Книгу читал, «Занимательная астрономия» называлась. Перельман Я.И. Я фазы колец Сатурна хотел наблюдать. И Большое Красное Пятно на Юпитере. И… Ну вот, каналы на Марсе. Вроде нет на самом деле никаких каналов. А в телескоп видно. Непонятно. И полярные шапки видны. И сезонные изменения вроде бы у них… А марсоход этот… Воды он вроде не нашел пока. А полярные шапки, между прочим, из це-о-два состоят. То есть сухой лед. И спрашивается, углерод откуда взялся? Углерод – основа жизни, между прочим… И кислород тоже. Есть на Марсе условия для жизни, получается. А уж если их растопить, полярные шапки эти…

Он оборвал себя и горько махнул рукой.

– Ну, переворота в науке ты, положим, не совершил бы, – заметил Дедмороз. – Ты, Гунька, не гений, и гением не был никогда, хоть в астрономии, хоть в строительной акустике. Но телескоп, это да. Тут ведь вот в чем, Гунька, дело. Здесь условия для наблюдения плохие. Световое загрязнение сильное и облачность. Вот ты и записался бы, Гунька, в астрономический кружок, поехал бы в Крым с юными астрономами. Познакомился бы с одной местной девушкой. Показывал бы ей ночью звезды и планеты, ну и слово за слово. Работал бы сейчас в Крымской обсерватории, ну, как я полагаю, эмэнэсом до сих пор, ну там сейчас кризис и неплатежи, но был бы домик с садиком, виноград прозрачными такими гроздями, ночное море… И в личной жизни ты, Гунька, был бы счастлив. И конечно, это… звездное небо над головой. Было бы его у тебя, Гунька, хоть жопой ешь. А когда у человека есть звездное небо над головой, да еще какой-никакой нравственный закон внутри… Читал Канта?

– Что-то слышал, – печально сказал Сергей Степанович.

– А все потому, что не нашел под елкой телескопа, – назидательно сказал Дедмороз.

– Папа положительно обещал, что будет телескоп, – печально сказал Сергей Степанович, – но там что-то не получилось с тринадцатой зарплатой… И он решил, что конструктор тоже подойдет. Сам-то он как раз в детстве о конструкторе мечтал… А ему барабан подарили. Но ты-то тут при чем?

– Как при чем? – весело удивился Дедмороз. – Подарки кто под елку кладет? Кто детишкам подарки разносит? Хорошим – хорошие, плохим – плохие. Кто как себя вел, такие и подарки… – Подумал и добавил: – Хо-хо-хо.

– Подарки взрослые дарят. А врут, что Дедмороз. Это всем известно, – возразил Сергей Степанович.

– Как это – не Дедмороз? А я тогда кто? Я ж сам тебе, Гунька, этот конструктор под елочку и ложил.

– Клал, – машинально поправил Сергей Степанович, – мама говорит, нельзя говорить «ложил». Так только невоспитанные дети говорят.

– Ну пусть так. Но я его точно помню, такой, в плоской коробке, в бумагу плотную был завернут и перевязан такой красной ленточкой, и написано было на плотной бумаге: «Сереженьке».

– Но я не хотел конструктор, – всхлипнул Сергей Степанович, – я хотел телеско-оп! Я себя хорошо-о вел! Я весь год без троек. Я так стара-а-ался… Не трогай меня, ты холодный!

– Ну я ж извинился, – сокрушенно сказал Дедмороз, – я ж вот к тебе специально, под Новый год, виски вот привез, икру красную. Ты давай закусывай.

– Значит, ты есть, – горько сказал Сергей Степанович, – тогда ты должен делать все как положено, если ты настоящий. А ты наоборот.

– Я и веду себя как положено, – Дедмороз, поразмыслив, налил воды в стакан и, прикоснувшись пальцем к стеклу, сделал лед для виски, – откуда ты, Гунька, знаешь, что мне положено?

– Тебе положено хороших детей любить… А ты, выходит, мне жизнь сломал.

– Гунька, – сказал Дедмороз серьезно и печально, – вот, по-твоему, чем мы, создания ночи, живем? Как и чем?

– Ну, не знаю я… А почему создания ночи?

– Потому что Дедмороз приходит к людям в самую страшную, самую темную ночь года. Ночь, когда неприятные силы по земле ходят, Гунька. Откуда ты знаешь, из каких областей он приходит? Из мертвых ледяных стран приходит он, коснуться своим пальцем теплого и живого. Зачем, как ты думаешь?

– Ну…

– Потому что он этим теплым и живым кормится, Гунька. Это его еда, его праздник, Новый год его… А люди, ну не дураки же они, вы не дураки то есть. Начали елки эти ставить. А елки нам глубоко неприятны, они как бы сразу и живые и мертвые. Путаемся мы. А тут сунулся в дымоход или в курную избу, в любую поганую дыру заглянул – как там дела у людей? И на тебе – елка! Бррр…

Он передернул плечами.

– Елка, она, Гунька, что-то вроде репеллента для нашего брата. Зачем, думаешь, на могилы венки еловые кладут? Это чтобы мертвецы не вставали, Гунька. Это, Гунька, последняя печать, зеленая печать, жизнь среди зимы, среди смерти, холода и мрака. А ведь негоже, мы ведь тоже жить свою мертвую жизнь хотим. Ну, мы и… Делать-то что-то надо. Вот мы и встали как-то раз, все вместе, покумекали немного и пошли в люди. То одного отловим, то другого. Поговорим по душам. Подарок оставим… Это, Гунька, называется, обработка населения. Пропаганда. Пиар-кампания. Да хрен его знает, как хочешь, так и называй! Мы, мол, хорошие. Вы свои елки ставьте, хрен с вами, потому что мы хорошие. Ну, правда, лучше, конечно, если елка искусственная, тогда нам, конечно, дышать легче, тут уж мы потрудились – спаси зеленого
Страница 11 из 22

друга, все такое. Но и натуральная, ладно, хрен с ним. Перетерпим. Если с приглашением. И заглядываем мы к вам буквально на минутку, на минутку, и веселим всех и подарки оставляем… Вы только пригласите нас: там чулок повесьте или колпак, мы не можем без приглашения. И придем, и деток порадуем… И про Снегурочку расскажем, и про зайчика. Хо-хо-хо…

– В чем засада? – осторожно спросил Сергей Степанович.

– Вот ты утром побежал чуть свет тогда, кинулся к елке, нашел коробку… А она плоская. Если бы телескоп, то длинная должна быть. Трубой. А эта – плоская. Но ты еще надеялся и дрожащими пальчиками обертку срывал с надписью: «Сереженьке». И открыл, замирая духом, и заплакал, и коробку на пол кинул… А папка твой, он, между прочим, всю жизнь о таком конструкторе мечтал. Он думал, ты обрадуешься. И он вспомнил, как хотел такой же конструктор, и он из него танки-самоходки, а ему барабан подарили. И расстроился, и на тебя накричал, что ты тварь неблагодарная. Конструктор этот дорогой, Сережа, он, папка, порадовать тебя хотел. Хотя дешевле телескопа, конечно.

Сергей Степанович ясно представил то утро, словно бы упал в него, как в воронку, в то нетерпение, дрожь, азарт, разочарование, горе, и остро почувствовал, как холодит босые его мальчишеские ноги вощеный паркетный пол.

– Сколько таких подарков, сколько обманутых надежд, сколько слез… А нам пища. Мы ведь не радостью питаемся, Гунька. Ну как такой, как я, может питаться радостью? Не говоря уж о Бэтмене. Ты б его, Гунька, видел!

– При чем тут Бэтмен, – пробормотал дрожащими губами Сергей Степанович, – при чем тут Бэтмен… Но ведь бывают и правильные подарки. Есть же… ну, которые могут себе позволить?

– А ты думаешь, сбывшаяся мечта приносит радость? Вот хотел пацан пожарную красную машину. Ты когда-нибудь хотел пожарную машину?

– Не-а. Я телескоп…

– Упертый ты, Гунька. А он хотел. С выдвижной лестницей, звонком и все такое. Он ее так хотел, что аж в животе замирало. Взрослые так даже бабу не хотят, как иной пацан пожарную машину. И вот бежит он под елку, и стоит там коробка, перевязанная ленточкой. И он дергает ленточку и открывает эту коробку, а там она! И лестница выдвигается, и блестит она, и гудит, и сверкает, и он вроде бы должен быть рад до усрачки, а вместо этого чувствует он какое-то странное опустошение, и там, где была мечта, остается такая метафизическая дырка. Как бы посткоитум, слышал о таком? И он смотрит на эту машинку, и катает ее по полу, и думает, что ж я не рад-то, такая классная машинка, ух ты, моя машинка… что-то лестница плохо выдвигается. Должна хорошо, а она плохо. И гудит она как-то… Не тот гудок, сигнал должен быть звонкий, а этот не звонкий, а какой-то пронзительный… Ты что, душа моя, не рад? спрашивает маменька, он, конечно, отвечает, как послушный мальчик (а он, Гунька, послушный мальчик, иначе ему бы не подарили пожарную машинку), и он отвечает, что вы, маменька, очень даже рад… а сам думает, наверное, это потому, что там, в магазине, были лучше пожарные машинки, просто маменька не ту выбрала, ах, что она в пожарных машинах понимает! И видя его кислое лицо, маменька вздыхает и идет на кухню доедать оливье, и он остается с этой пожарной машиной один на один, и, сам не понимая почему, пинает ее ногой, и лестница отваливается, и он, опять же сам не понимая почему, садится на пол и начинает горько плакать… И ему расстройство, а нам пища. Где тут радость, Гунька? Скажи, где тут радость? Ладно, пошел я.

Дедмороз встал, взвалил мешок на плечо и двинулся к двери, по пути подхватив с галошницы свой тулуп. Тулуп был красный и сверкающий, словно… словно игрушечная пожарная машина.

– Погоди! – крикнул в широкую спину Сергей Степанович. – Зачем приходил-то?

– Так извиниться же, – сказал, оборачиваясь, чертов дед, – вот, виски, двенадцать лет, это… блендед, правда, но хороший виски, не паленый. Нарезка – балык осетровых рыб… икра нерки слабосоленая, Сахалинского рыбкомбината. Как бы отступное это, Гунька. Ты уж на меня зла не держи. За испорченную жизнь свою, за жену-стерву, за контору тухлую…

– Лучше б не приходил, – сказал Сергей Степанович и вытер нос тыльной стороной руки, – я б посидел, пивка выпил, телевизор посмотрел и заснул… может, обои бы переклеил в каникулы, светильник-бра давно починить пора… а там, после каникул, глядишь, в себя бы пришел и на работу. А так что? Что я теперь?

Он смолк, осененный ужасной мыслью.

– Это ж ты опять… опять, проклятый! Опять пришел жизнь мою есть? Что ж мне теперь… так остаток дней и думать, что все могло быть хорошо, а теперь уж и не поправишь? Мне мучение, а вам, сволочам, пища?

– Ну… – сказал Дедмороз, – ну вот это ты, брат, это… ладно, бывай!

Он распахнул носком валенка хлипкую дверь и стал спускаться по выщербленной лестнице, держа мешок на широкой сутулой спине.

– Сколько нас таких? – закричал ему в спину Сергей Степанович. – Вот таких, к которым ты приходишь… извиняться, сукин ты сын, прожорливая лесная тварь! Нежить, нежить!

Он колотил кулаками по перилам, не ощущая боли, потом, забыв захлопнуть дверь, кинулся к кухонному окну, где иней, наросший изнутри и снаружи, оставил крохотное, размером с человеческий глаз, отверстие, и тер его, тер, тер ладонью, как раз чтобы успеть увидеть, как на миг проясняется контур саней, страшных, костяных, и сидящий на облучке скелет подхватывает поводья, и страшные мертвые звери разом трогаются с места и, не оставляя следа, исчезают во мраке, там, за Окружной, где лесопарк переходит в лес, а потом и в мертвый лес, лежащий далеко за пределами ведомых нам полей…

Сергей Степанович стоял и плакал, потом подошел к столу, плеснул виски в стакан и сделал жадный глоток, но спиртное было как вода, никаким, безвкусным…

Тогда он распахнул окно и, щурясь от ударившего в лицо колючего ветра, высунулся до половины наружу, на миг подумав, как нелепо он будет выглядеть на снегу, в майке и трениках, с нелепо подвернутой ногой и вывернутой шеей…

На миг зрение у него вновь обострилось, как бывает, когда раздергивается завеса обыденного, так что он увидел, как где-то далеко-далеко скелет на облучке натянул поводья и костяные сани остановились, подняв тучу сверкающего снежного праха, и Сергей Степанович отчетливо понял, что остановились они потому, что седок тоже хочет посмотреть на крохотную, будто поломанная кукла, лежащую на снегу фигурку… И ждет, недвижно и спокойно, ибо нежить может ждать вечно.

Он отшатнулся и с треском захлопнул окно, обрубив столб морозного воздуха, ворвавшийся в кухню, постоял задумчиво, разглядывая остатки накрытого стола, сделал себе бутерброд с икрой, так же задумчиво съел его, поднял валявшуюся рядом с мусорным ведром газету «Из рук в руки» и, шаря пальцами по строчкам, нашел нужный телефон.

– Это товары для детей и юношества? Доставка? Да, и вас с Новым годом. Да, телескоп. Любительский. Самой простой модели. Да, это вполне подойдет. Сколько? Ничего себе! Нет, не передумал. Нет, не обязательно сегодня. Можно и после каникул. У вас нет каникул? Знаете, я думаю, это даже лучше. Что нет каникул, я имею в виду.

И продиктовал адрес.

Не совсем о людях

Поводырь

Аргус теснее прижался к моему колену, и так, бок о бок, мы вошли в шлюз. Приветливая стюардесса машинально улыбнулась
Страница 12 из 22

заученной улыбкой, но, когда увидела аргуса, лицо ее вытянулось.

Я как-то не предвидел, что такое может быть. На больших трассах к аргусам относятся иначе. Да что там, на внешней базе тоже все было в порядке.

– Я не уверена, – сказала она, – формы жизни…

– На аргусов это не распространяется. Есть специальная поправка.

– Я спрошу капитана.

В надключичной ямке у нее дрожала крохотная, завитая перламутровой раковиной «болтушка». Я видел, как шевелятся ее губы, бесшумно, потому что «болтушка» работала в интимном режиме.

Потом она вновь обратила серебряные глаза ко мне и кивнула.

– Регистрация есть?

Я протянул ей платиновую карту; в ультрафиолете засветился зеленоватый шарик.

– Это мой, – сказал я, – моя виза. А вот это, поменьше, пурпурное – его. Аргуса.

За моей спиной в панорамном квазиокне восходила Земля. Я понял это потому, что стал отбрасывать еще одну тень.

– Капитан сказал, надо намордник, – сказала она, возвращая карту, – обязательно.

– Но это же не собака!

– Тем более.

Я пожал плечами. Ничего такого я не предусмотрел. Впрочем, по уставу форма моя предполагала ремень, абсолютно бесполезный и чисто декоративный. Я сделал из него петлю и захлестнул ей морду аргуса. Тот укоризненно отвернулся, но стерпел.

– Он слепой! – пораженно воскликнула стюардесса.

– Да.

– Я хочу сказать… у него же вообще нет глаз!

– Ну да, – согласился я.

– Почему же их тогда…

Потому что они видят больше, чем ты, хотел сказать я, потому что их зрение иное, оно простирается в глубь силовых полей, там, где человек слеп и беспомощен…

Но вместо этого я пожал плечами.

– Проходите в передний конец салона, – сказала она, – там места для пассажиров с животными.

С каких это пор в лунных модулях разрешается перевозить животных?

Я сел в переднее кресло – между ним и стеной было незначительное свободное пространство, где аргус смог уместиться. Он лег, положив голову на лапы, ременная петля стягивала челюсти.

Салон стал постепенно заполняться пассажирами. Рядом со мной села молодая женщина, явно из лунных туристов, иными словами, очень состоятельная. На руках она держала крохотную собачку – плоская морда и глаза-блюдца…

Хозяйка поерзала, устраиваясь в кресле.

– Кто это у вас? – спросила она.

– Аргус.

Она напряглась.

– Это не опасно?

Уже нет, подумал я, все, что он мог сделать, он уже сделал.

А вслух сказал:

– Что вы, что вы… Он никого не обидит.

– Тогда почему же он в наморднике?

– Такие правила.

Ее-то собака была без намордника, впрочем, она ведь такая маленькая.

Она, кажется, успокоилась.

– А вы ныряльщик, да?

На ее веках, когда она прикрывала глаза, распахивала лиловые крылья голографическая бабочка. Я никогда особо не любил бабочек, поэтому старался на нее не смотреть.

– Да. Бывший.

– Надолго к нам?

– Еще не знаю. Как получится.

Собака у нее на руках часто-часто задышала, вывалив язычок. Только поэтому, да еще по чуть заметной вибрации, волной пробежавшей вдоль позвоночника, я понял, что мы летим. Никакой перегрузки, ничего… С тех пор, как я был здесь последний раз, технологии здорово продвинулись.

Свет замерцал и стал черным. Глупое словосочетание – черный цвет, но я всегда именно так его и ощущал. Внутри этой черноты парили ряды светящихся коконов – каждый пассажир распространял вокруг себя слабые поля. Впереди раскрылся гигантский лиловый цветок с черной сердцевиной, и в нее, в эту сердцевину, нацелился нос корабля.

Они протянули червоточину даже здесь, на внутренней трассе, между Землей и Луной… Просто так, для туристов!

Я взглянул на соседку; светящийся птичий скелетик, окруженный топорщащимся пухом собственных биологических полей, собака у нее на руках – скелетик поменьше, в том месте, где силовые поля двух организмов соприкасались, пух, казалось, примялся. Корабль вынырнул уже на околоземной орбите; я моргнул, приводя зрение, а с ним и окружающий мир в норму. Соседка деловито разглядывала себя в корректирующем зеркальце, легко прикасаясь к отражению то там, то тут. Потом вновь обернулась ко мне.

– Что вы делаете сегодня вечером?

В этот миг раздалось дружное «ах!», стенки стали прозрачными, в панорамных квазиокнах я увидел Землю, вернее, Северное ее полушарие, бугрившееся морщинистой водной поверхностью, города светились, как груды рассыпанных углей… Странное сравнение, я никогда не видел рассыпанных углей. Должно быть, читал когда-то.

Аргус пошевелился рядом с моей ногой.

– Да? – переспросил я, я помнил, что она спросила меня о чем-то, но не помнил о чем.

– Что вы делаете сегодня вечером? – повторила она с еле заметным оттенком раздражения в голосе.

Она, видимо, была в свободном полете – из тех, кто все время гонится за новыми ощущениями… Вряд ли ее интересовали мои скромные сбережения. Скорее окружающий ныряльщиков романтический ореол.

– Меня ждет невеста, – сказал я.

* * *

Вокзальный терминал был огромен; в первый момент я растерялся. Аргус по-прежнему жался к моей ноге. Ему было неуютно. Я подумал, может, на самом деле это мне неуютно, а он чувствует…

Вокруг деловито сновали люди, сотни людей… Я забыл, что их может быть так много. Крикливые. Ярко одетые. И все – без биозащиты.

В центре зала возвышался памятник. Человек в летном комбинезоне положил руку на холку массивного зверя с тяжелой головой.

На постаменте выгравирована надпись.

Я догадывался, что там написано: что-нибудь очень пафосное, отчего у меня уже сейчас начали гореть уши. Я отошел в тень, чтобы оказаться как можно дальше от глупого памятника.

И тут же отозвалась моя «болтушка».

– Да?

Это она, подумал я, больше звонить некому.

– Это ты? – голос был тоненький и зудел в ухе, точно комариный. – Я у колонны.

– У какой колонны?

– У «Сайко»…

Миг спустя я сообразил, что «Сайко» – это какой-то новомодный энергетический коктейль, а колонна на самом деле имитировала огромную, причудливой формы бутылку. Еще через миг я увидел ее.

Я ее узнал, и это было уже хорошо; известно, что невесты по переписке часто подправляют свои видео, желая выглядеть получше. Но она была именно такая, какой я ее себе представлял, хрупкая, светловолосая, с тонкой талией и пышной – уж не знаю, насколько природной, – грудью.

Я понял, что не знаю, что сказать.

Когда стоишь на вахте, предоставив автоматам невидимыми щупальцами обшаривать пространство в поисках новой червоточины, время тянется и тянется. И почему-то находится много слов: о городе моего детства; о базовой школе; о летном училище; о том, как я прошел аргус-тест; как радовался – профессия ныряльщика считалась самой почетной, самой романтичной… Я в детстве мечтал о собаке, а аргус – это же гораздо лучше собаки. Потому что, в отличие от собаки, это на всю жизнь.

И еще я слышал, что человек с аргусом больше не одинок.

Они врали.

Она тоже рассказывала о детстве, о том, как не ладила с отцом, о том, как это сначала было интересно – заниматься дизайном тканей, как ей одиноко, и о том, что она хочет серьезных отношений, а нет подходящего человека…

Сейчас я сообразил, что ничего особенного она, в общем-то, не говорила.

Да и я тоже.

Она узнала меня и сделала неуверенный шаг навстречу. Потом увидела аргуса.

– Это что? – вот ее первые
Страница 13 из 22

слова.

– Мой аргус.

– Я думала… ты мне про него не говорил.

– Как же не говорил? Много раз.

– Да, но я не думала, что с ним… на Землю…

– Я же ныряльщик.

– Ну и что?

Я подумал, вот, мы и нашли тему для разговора, но совсем не ту, что мне хотелось.

– Ныряльщики не оставляют своих аргусов. Никогда.

– Но почему?

Она даже не удосужилась хотя бы что-то узнать про человека, с которым собирается жить.

– Давай обсудим это потом. Ладно?

Я взял ее под руку. Она напряглась, но не отодвинулась. Теперь, когда она повернулась ко мне в профиль, я заметил, что у нее срезанный, уходящий назад подбородок. На видео она никогда не поворачивалась ко мне в профиль.

Аргус тоже напрягся и плотнее прижался к моему колену.

– Куда мы пойдем? – спросила она излишне оживленно.

– А куда вы… ты хочешь? Я тут чужой.

Она вновь напряглась. Я понял, что позабыл этот язык тела, когда надо учитывать не только то, что говорится, но и то, что подразумевается. Это легко исправить, подумал я, я научусь…

На нас оглядывались. Не из-за нее. Из-за аргуса.

– Прости, – поправился я, – я еще не освоился. Я снял бунгало на двоих. На южном побережье. И если ты… в общем, я буду рад…

– Только ты и я? – она заглянула мне в глаза.

– Да.

– А аргус?

– Аргус прилагается.

Она помолчала. Я шел, стараясь подладиться под ее шаг, и думал, что все не совсем так, как я себе представлял.

– Я взяла отпуск, – сказала она наконец.

– Очень хорошо.

– На две недели.

Я, кажется, начал понимать то, что она прячет за словами. Она оставила себе путь к отступлению.

– Так что, – закончила она, – мы можем сходить пообедать, а потом сразу махнуть к тебе.

Но пообедать не получилось.

Я хотел устроить ей праздник и заказал столик в самом шикарном ресторане, но с аргусом нас туда не захотели пускать. Я начал пререкаться с метрдотелем, и он вроде собирался уступить, по крайней мере, готов был накрыть столик на веранде, но увидел, что она злится. Ноздри у нее раздувались, губы поджались, а жилы на шее напряглись. Она была совсем нехороша в эту минуту, и я почувствовал ноющую тоску. Аргус тоже тосковал, ему было неуютно, и я не мог понять, то ли я улавливал его эмоции, то ли транслировал ему свои собственные.

– Пойдем отсюда, – сказала она.

– Но чем плохо на веранде?

Я предпочел бы сесть, попить чего-нибудь холодного, поглядеть меню – не помню, когда я последний раз держал в руках напечатанное на бумаге ресторанное меню. А заодно и приглядеть что-нибудь для аргуса – скоро аргус проголодается, а когда он голоден, ему делается нехорошо. А значит, и мне сделается нехорошо.

– Я сказала, пойдем отсюда. Я ненавижу, когда меня унижают!

Я понял – она из тех, кто не умеет уживаться с людьми, из тех, кто считает, что все кругом только и думают, чтобы устроить ей какую-нибудь пакость. Понятно, почему она вступила в переписку с одиноким ныряльщиком из Глубокого космоса.

Она ладит с людьми еще хуже, чем я!

– Ладно, – сказал я и демонстративно взглянул на часы, желая произвести на нее впечатление человека, который не любит даром тратить время. – Вызывай машину, поехали. Поедим там, дома.

Это ее немного умиротворило. Она, кажется, решила, что мне не терпится оказаться с ней наедине. Ладно, подумал я, главное – устроиться, тогда наладится и все остальное.

* * *

Морской берег действует на все органы чувств сразу: я видел голубое и зеленое, желтое и опять голубое, вдыхал йод и соль, мокрый ветер обнимал меня, песок жег ступни, и песчинки осыпались с кожи…

Я разбежался и упал лицом в брызги, в мокрое, соленое, о котором старался не думать, не вспоминать там, в стальной скорлупе, где любой непредусмотренный звук означал неполадку, а значит, катастрофу, гибель…

Если проплыть несколько метров и немножко понырять, я верну былые навыки. А потом можно будет понырять с маской или даже с аквалангом; когда-то, в летной школе, нас тренировали на подводных симуляторах.

И тут я почувствовал мягкий удар в затылок.

Я совершенно ничего не видел, мне было жарко и плохо, сверху падали беспощадные отвесные лучи, вода была отвратительно мокрой и соленой, ее даже нельзя было пить, вдобавок кожу между пальцами моими грызли маленькие песчаные крабы.

Аргус!

Я поспешно выбрался на берег. Аргус лежал у воды, положив голову на лапы, чуть высунув кончик языка… Я должен был предвидеть; он непривычен к такому перегреву.

Моя невеста сидела в шезлонге, под рукой ведерко со льдом, в ведерке бутылка с этим самым «Сайко». Я подхватил ведерко – лед почти растаял – и вылил воду на аргуса. Тот отряхнулся, почти как собака, встал и, оглядываясь на меня, потрусил в бунгало.

Я последовал за ним.

– Куда ты? – крикнула моя невеста.

– Мне нужно в тень. Слишком жарко.

– Ты выбросил мой лед! – крикнула она мне в спину.

– Я принесу тебе новый.

Я действительно принес ей новый лед. Бегом, чтобы аргус, лежащий в тени веранды, не успел ощутить мое отсутствие и впасть в панику. Потом вернулся, поднялся на веранду, уселся в плетеное кресло и попытался выровнять дыхание. Это оказалось не так уж трудно – море шумело в ритме расширяющихся и опадающих легких. Я люблю море. Аргус, как я понял, нет.

Нам будет трудно.

Может быть, надо было снять охотничий домик где-то в горах? На северных озерах? Тоже ничего, хотя и не сравнится с морем. Можно ведь теоретически подобрать какой-то вариант, который устраивал бы всех – меня, ее, аргуса?

* * *

У меня давно не было женщины. Симуляторы – это как-то несерьезно. Нелегкий характер и уходящий назад подбородок не так уж много значат при таком раскладе.

Ее руки обнимали меня за шею, волосы раскинулись по пестрым подушкам. Она пахла так, как и должна пахнуть женщина. Правильно.

– Погоди, – сказал я.

Кольцо рук, обнимающих меня, распалось.

Я прошел по комнате, перерезанной светлыми лунными тенями.

Аргус лежал у порога, бока его тревожно ходили. Я положил руку ему на голову.

– Ну что ты, что…

Он ткнулся лбом мне в ладонь и замер. Я постоял так, потом осторожно убрал руку.

Им тоже снятся дурные сны.

– Извини меня, – сказал я в темноту, – я сейчас.

Она уже сидела на кровати, скалывая волосы заколкой, острые локти нацелены на меня.

Я попробовал обнять ее, но она была как деревянная.

– Ну, ты же знала, за кого выходишь замуж, – я старался говорить ровно.

– Эта собака… – она дышала часто-часто, как аргус, – она тебе дороже, чем я…

С аргусом я провел десять лет. С ней не прожил еще и месяца.

– Это не собака.

– Какая разница. Это животное.

Мы тоже, подумал я, но говорить не стал.

– Пойми, он зависит от меня не меньше, чем я завишу от него. Мы одно целое.

– Глупости! – она подняла голову, заглядывая мне в глаза. – Это самовнушение. Я знаю, в глубоком космосе одиноко, и вам специально дают этих аргусов, чтобы вы не чувствовали себя совсем-совсем плохо, но теперь я с тобой!

Она хочет как лучше, подумал я, я не могу на нее злиться.

– Послушай, – сказал я мягко, – даже если бы это была просто собака, я не стал бы от нее избавляться. Но это не собака. Это аргус. Поводырь. Без них мы бы не вышли в глубокий космос. Не расселились бы по Вселенной. Это они отыскивают червоточины. А мы только ставим маяки.

– Ну и что? При чем тут ты и я?

– А то, что это договор. На всю жизнь.

В летном
Страница 14 из 22

училище специально отбирали людей, способных контактировать с аргусом; считалось, для курсанта это большая удача – самая романтическая, самая престижная и денежная профессия глубокого космоса. Сначала было и вправду лестно. Потом уже нет.

Забавно, я так и не знаю, как относятся к людям аргусы. Возможно, они просто любят людей. Как собаки, бескорыстно. И хотят им помочь. Услужить. Чтобы людям было хорошо, чтобы человечество процветало. А нам нужно пространство. И мы используем их любовь и заключаем договор. Возможно, они терпеть не могут людей. А нужно им то же, что и людям, – пространство. И у них есть свой аргус-тест на сотрудничество, который тоже проходят единицы.

Как бы то ни было, связав себя с человеком, аргус обрекает себя на вечное изгнание. Эту связь невозможно разорвать, а человек не может жить в мирах, населенных аргусами.

– Почему?

Оказывается, я говорил вслух. У меня образовалась такая привычка за годы глубокого поиска.

– Там темно. Абсолютный, полный мрак. Человек мучается. И если аргус с человеком в связке, он тоже мучается. Такая связка обречена.

– А аргусы как же без света?

– Они видят силовые поля.

Поэтому мы не конкурируем за пространство. Симбиоз, взаимовыгодный симбиоз. Аргусы показывают нам червоточины. Находят для нас миры. А мы на своих кораблях доставляем их в области, для человека все равно непригодные… Темные области Вселенной, куда без помощи наших летательных аппаратов они проникнуть не могут.

– Когда человек и аргус в связке… – она запнулась, – аргус чувствует то же, что и человек?

– Ну да. До какой-то степени.

– Значит, когда мы… когда ты…

– Послушай, – сказал я как можно убедительней, – собаки тоже чувствуют. И кошки. Связь с аргусом – просто доведенный до предела контакт между человеком и животным. Или человеком и человеком.

То, что я говорил, было логично и правильно, но она все равно заплакала. И когда я начал ее утешать, расплакалась еще сильнее. По-моему, это с женщинами бывает.

У порога аргус вздрагивал и всхлипывал во сне.

* * *

Березовые поленья пахли именно так, как и должны пахнуть березовые поленья. Как я себе это и представлял. Темные верхушки елей на противоположном берегу отражались в озере. На воду, хлопая крыльями, села утка, за ней протянулся длинный, темный, расходящийся след.

Стало ощутимо прохладно. Я потянулся за курткой, и в это время пискнула «болтушка».

– Дорогой, – сказал голосок, тоненький, словно комариный. – Ты слышишь меня, дорогой?

– Да, – я машинально удивился нелогичности вопроса; ну как я мог ее не слышать?

– Я задержусь. Немножко. Мне надо встретиться с заказчиком, а он задержался, и я…

Они все так много говорят, когда можно обойтись двумя словами?

– Понятно. Когда соберешься назад, позвони мне. Я разогрею ужин.

– Да, – я слышал, как она прерывисто дышит, и подумал, что сейчас она, наверное, кусает губы, – дорогой?

– Слушаю.

– Должен приехать один человек. Мой двоюродный брат. Мы с ним встретились в городе, и я его пригласила к нам. Неловко отменять.

– Да? – я впервые слышал о каком-то двоюродном брате. И о том, что она пригласила его к нам.

– Я постараюсь поскорее, но он, наверное, приедет раньше. Прими его, хорошо?

– Конечно. Не вопрос.

Я пошевелил щипцами угли в жаровне.

Аргус поднял голову, принюхиваясь к запахам леса и озера. Ему тут нравилось. Я это чувствовал. Потому что такого покоя, такого бездумного удовольствия давно уже не испытывал. Вот только этот родственник…

Солнце уже снижалось над елями, когда над просекой скользнула его «букашка». Яично-желтого, веселенького цвета.

Родственник оказался невысоким, с бесцветными волосами, совсем на нее не похож. Особенно в профиль.

– Добрый вечер, – сказал я. – Жена сказала, что немного задержится.

– Я знаю.

Он легко перепрыгнул через ступеньку и пододвинул второе кресло поближе к жаровне. Аргус повернул в его сторону безглазую голову, потом вновь уронил ее на лапы.

Гость в свою очередь скользнул по нему рассеянным взглядом.

– Чаю? – спросил я. – Кофе?

– Не хотел бы мешать, – сказал он, – что вы обычно делаете вечером?

– Ничего. Сижу. Смотрю.

Вообще-то я хотел подновить ограду вокруг дома, но все равно уже темнело.

– У вас тут красиво, – сказал он, – впрочем… зимой должно быть, холодно?

– Мы и не собираемся жить здесь зимой. Это летний коттедж. Зимой тут наверняка снегу по колено.

– Тут поблизости есть деревня.

– Да, и там все вполне благоустроенно. Но я предпочитаю жить на отшибе.

– И жена не возражает?

Я поглядел на него.

– Она вам жаловалась?

– Нет. Но я подумал… женщины не приспособлены к затворничеству.

Она знала, за кого выходила замуж, подумал я. Или… не знала?

– Она ездит в город; там у нее какой-то женский клуб. Или кружок. Я ничего в этих делах не понимаю, но мы специально так подгадали, чтобы до города было не больше часу лета «букашкой». Чтобы с одной стороны – дикая местность, с другой – все-таки поблизости цивилизация.

– Таких мест сейчас на Земле много.

– Да.

– Здесь должна быть хорошая рыбалка.

– Да, – сказал я, – наверное. Но мы возим продукты из города.

– Тут дело не в недостатке калорий, – возразил он, – а в азарте.

– Я не азартен. Человеку пора бы привыкнуть к тому, что можно прокормиться, никого не убивая.

– Даже рыбу?

– Даже рыбу.

– Боретесь с первобытными инстинктами, а?

Я пожал плечами.

– Так чай или кофе?

– Пива у вас нет?

– Нет. Спиртного я не держу.

– Вот как? Почему?

– В глубоком поиске сухой закон, я как-то отвык… потом… Аргус не выносит спиртного.

– Наверное, с этого и следовало начать, – он задумчиво поглядел на аргуса, которого совсем накрыла тень от крыльца, – надо же. Никогда не видел их вблизи. Они разумны, как вы полагаете?

– Не знаю.

– Кому знать, как не вам. Вы же с ним в постоянном контакте.

– Я улавливаю в основном эмоции. А ведет он себя – ну… примерно, как собака. Я где-то слышал, что у взрослой собаки в принципе довольно высокий интеллект.

– Я думал, вы видите его глазами. Ну, не глазами, что там у него.

– Только при погружении в червоточину.

– Я-то полагал, что это разумная раса. Как-то же они смогли договориться с человечеством.

– Это могло быть на уровне смутных образов, эмоций… Я даже не знаю, как он относится ко мне. Знаю, что без меня он больше не способен существовать, но вот как относится? – я беспомощно пожал плечами.

– Вы еще не старый человек, – он бесцеремонно разглядывал меня. – Что заставило вас уйти из разведки? Травма? Катастрофа?

– Рефлексы. В червоточинах корабль слепнет. И маяки приходится ставить вручную. Никакой автоматики. Кстати, признавайтесь, вы тут неслучайно? Вы никакой не родственник? Психиатр?

Он не стал отпираться.

– Это она вас пригласила? Осмотреть меня?

– Да, она связалась с нами. Но это не важно, я бы все равно приехал, под тем или иным предлогом. Не думали же вы, что вас бросят на произвол судьбы?

– Она считает, я болен?

– Она беспокоится. Ей кажется, ваш симбиоз с аргусом – всего-навсего плод вашего воображения.

– Вы тоже так считаете?

– Нет. Вы абсолютно нормальны. Насколько можно быть нормальным, будучи частью какого-то другого целого. Вы с ним действительно неразделимое целое. Двойная
Страница 15 из 22

сущность.

Я сказал:

– Каждый носит в себе своего аргуса. Ребенка, каким он был когда-то. Старика, каким он когда-нибудь будет. Какая-то обособленная частичка, внутренний голос… Вы никогда не разговаривали сами с собой? Этот другой ведь был не совсем вы, нет? И в то же время все-таки вы.

– Понимаю. Можно задать вам… частный вопрос? Очень частный. Почему именно она? На меня она произвела впечатление… довольно ограниченной особы. – И виновато добавил: – Вы уж меня извините.

– Именно поэтому. Я решил, что она не будет требовать многого.

– Значит, – сказал он, – вы намереваетесь довольствоваться немногим.

– Я хочу просто жить. Читать. Слушать музыку. Гулять по лесу. Собирать грибы. Любить женщину.

– Выезжать в город?

– Нет. Лучше не надо.

Он встал.

– Вот мой контакт-код, – он протянул мне визитку. – Если что, связывайтесь.

– Если что?

– Не знаю. Не беспокойтесь. Я поговорю с вашей женой.

– Спасибо. Но я не беспокоюсь.

Он так и не попил со мной чаю.

Я подумал, что она действительно довольно глупа. Странно, ей удавалось это скрывать, а ведь во время долгих вахт мы с ней беседовали часами. Вероятно, на самом деле я говорил сам с собой. Я усмехнулся. Получилось, что я как-то нечаянно записал себя в умники. Ну, говорят же, что нет лучше собеседника, чем ты сам. Но о чем-то же мы с ней говорили, о чем-то таком, что я ждал каждого очередного сеанса связи… как это у нее получалось? У меня получалось?

И куда все делось?

Ни обиды, ни раздражения я не испытывал; мог бы и предвидеть, что ведомство не ограничится выплатой щедрой пожизненной пенсии, что там есть какая-то служба контроля, адаптации… ведь действительно были случаи, когда ныряльщики сходили с ума. Симбиоз между людьми и аргусами выгоден для обоих биологических видов. Но не для пары, этим симбиозом связанной. Странный парадокс. Впрочем, подумал я, все наше существование стоит на парадоксах…

Аргусу стало холодно лежать под крыльцом. Он поднялся, тяжело вздыхая, протопал по ступенькам и уткнулся безглазой головой мне в колени. Я потрепал его по спине.

Ему еще хуже, чем мне, бедняге, ведь он даже не может вернуться к себе подобным. На Земле обязательно должны быть еще ныряльщики на пенсии – пускай немного, профессия это редкая, можно сказать, эксклюзивная, хотя бы один или два. Можно связаться с ними, как-то объединиться, у аргуса будет кто-то, одной с ним крови…

Вот только ныряльщики избегают друг друга. И их аргусы, кажется, тоже.

* * *

Когда она спросила, где ее родственник, я сказал: уехал. И больше ничего. Пускай связывается с ним, выясняет, спрашивает. Раз уж сама затеяла.

Она выглядела не столько виноватой, сколько злой. Обычный трюк сознания – злиться на того, с кем поступил не очень-то честно. Оправдывать себя. Подыскивать резоны.

Он сам виноват, наверняка говорила она себе, он свихнулся в глубоком космосе, в одиночестве, он вбил себе в голову бог знает что, придумал себе равноправного напарника, несуществующую неразделимую связь и не хочет лечиться.

За окном сиял роскошный, красно-золотой закат, какие бывают только на севере, дальнее озеро отражало небо, я взял аргуса и пошел прогуляться по берегу. Позвал ее, она отказалась.

На озере было прохладно. В камышах плавала ондатра.

Я показал ее аргусу, но его не интересовали животные. Даже собаки.

Он просто шел сам по себе, рядом со мной, словно на невидимой нитке, но занятый какими-то своими делами… Ковырнул передней лапой песок… поддел носом корягу…

Я подошел к нему, присел рядом и обнял за шею.

– Смотри, – сказал я, хотя применительно к аргусу это слово было нелепым, – это озеро. Наверняка ты его как-то чувствуешь; оно большое, мокрое и холодное. А там, в озере, плавают рыбы. Сейчас они укладываются на дно – спать. Они стоят в глубоких черных водяных ямах и шевелят плавниками. Считается, что они очень глупые. Но я так не думаю. Поэтому никогда не хожу на рыбалку… А ты как полагаешь?

Он, понятное дело, не ответил.

– У тебя нет определенного мнения насчет рыб? Эх ты.

В поиске я все время с ним разговаривал. Понятное дело. Чтобы не сойти с ума, надо с кем-то разговаривать. Мне казалось, он меня понимает.

Но что, если это был самообман, спасительное безумие, от которого мне так и не удалось избавиться? Тогда она права.

Я ощутил острое одиночество. Первый раз за все время.

Аргус продолжал сидеть, не пытаясь высвободиться, но я почувствовал себя глупо, разжал руки и встал.

– Пойдем, – сказал я, – пойдем домой.

В доме светилось окно, вместе со стеной леса на заднем плане все смахивало на слащавую картинку. Я уже взялся за дверь калитки, когда увидел, что аргус тычется во что-то носом.

– Не подбирай с земли, – сказал я ему.

Он с размаху сел на свой огузок и расставил передние лапы.

Я нагнулся.

Кусок сырого мяса. Прямо у калитки. И острый запах чеснока.

* * *

Она возилась у кухонной стойки. Ничего особенного не делала, просто вскрывала термопакеты. Она не умела готовить.

– Кто-нибудь заходил?

Она повернула ко мне холодное, злое лицо.

– Что?

– Здесь был кто-нибудь? Соседка?

Я знал, что пару раз она заходила в деревню за мысом. Говорила, что по каким-то делам, но я подозревал, что просто поболтать.

– Нет, – она покачала головой, – кто к нам придет? Ты же никого…

– Не думаю, что я там желанный гость, – сказал я, – кстати, кто-то разбросал отраву у калитки.

Я достал завернутый в носовой платок кусок начиненного мышьяком мяса и бросил его в камин. Мясо зашипело на углях, и запах чеснока распространился по всей комнате.

Она сморщила нос.

– Какая гадость!

– Верно, гадость.

– Зачем ты его бросил в камин? Он же всю комнату провоняет.

– Да… глупо. Но не уверен, что это можно выбрасывать в биотуалет. А на улице оставлять не хотелось. Здесь бегают лисы. Как ты думаешь, кто это сделал?

Она поджала губы.

– Уж не думаешь ли ты, что это я?

– Упаси боже. Я думал, может, ты кого видела?

– Я смотрела ТиВиЭс. Наверное, кто-то травит крыс.

Здесь не травят крыс. По крайней мере, мышьяком. Но этого я ей говорить не стал.

Она вывалила содержимое пакета в тарелку, поставила передо мной, а сама вновь уставилась в экран. Одиночество навалилось на меня, как темное глухое одеяло.

– Послушай…

Она с досадой повернулась.

– Да?

– Поговори со мной.

Она, казалось, удивилась.

– О чем?

– Не знаю. Мы же так хорошо разговаривали. Ты рассказывала о себе. О жизни… о последних новостях… не знаю, о чем-нибудь.

– Ну так включи себе последние новости, – она раздраженно постучала пальцем по терминалу, – а я пока досмотрю. Это репортаж из Дворца мод! Один-единственный раз в сезон.

– Смотри, конечно, – я ковырнул вилкой еду, которая уже начала остывать.

В комнате воняло чесноком и горелым мясом.

* * *

А утром ко мне зашел староста.

Песчаная дорожка к дому была мокрой от росы, и когда он шел по ней, оставались темные следы. Здоровый такой мужик.

Я как раз был занят тем, что так и не успел сделать вчера, – подновлял забор. Древесина на изломе пахла замечательно.

Аргус лежал на крыльце, перегораживая собой вход на веранду, и староста топтался внизу, не решаясь войти.

Я крикнул:

– Он вас не тронет!

Но староста все равно не двинулся с места.

Я сказал:

– Я сейчас, – и двинулся напрямик через
Страница 16 из 22

малинник.

– Это животное, – укоризненно сказал староста, – оно слишком большое, чтобы…

– Чтобы что?

Аргус примерно с крупного ротвейлера. Я видал собак и покрупнее.

Я поднялся по ступенькам, и староста за мной, держась так, чтобы я был между ним и аргусом. Я пододвинул ему кресло и спросил, хочет ли он варенья со сливками или просто так. Но он не захотел ни варенья, ни сливок, ни чаю. Почему-то никто из моих гостей не хочет чаю.

– Погоды нынче стоят хорошие, – сказал староста.

Я согласился, что да, погода просто замечательная.

– Не то что в прошлом году.

Я сказал, мне трудно судить, поскольку я поселился здесь недавно.

– В том-то и дело, – сказал староста. Он устроился поудобней в кресле и сложил руки на коленях. – Я вроде как староста округа. Пришел познакомиться.

– Очень приятно.

– У нас тут людей всего ничего. Деревня, с десяток хуторов… Пара-другая усадеб вроде вашей.

– Угу.

– Меня люди выбрали. Должен быть староста. Хотя людей всего ничего.

– Угу.

– Вот я и пришел познакомиться.

Маска простака самая удобная. Его выдавали глаза.

– Вы редко бываете в деревне.

– Вообще не бываю. За покупками мы ездим в город.

– А у нас там что-то вроде клуба. И любительский театр.

– Будет время, – сказал я, – обязательно схожу на представление. Вы мне программу скиньте.

– А в лесу вас кое-кто видел. И у озера.

– Я люблю гулять.

– Это хорошо, – сказал он, – я всегда говорю – гулять полезно. Я им так и сказал, он ничего дурного не делает, просто гуляет.

– Договаривайте, – сказал я, – и кончайте этот маскарад.

– Ладно, – он вздохнул, – действительно, чего уж там. Вы производите впечатление разумного человека. И безобидного. Но вас здесь не любят. К сожалению.

Деревенский простачок исчез, точно по лицу старосты прошлись мягкой губкой. Я подумал, что он не последний человек в этом их любительском театре.

– Я ни с кем и не знаком.

– Вы не ходите в клуб. Не общаетесь с людьми. Им это не нравится. Они полагают это высокомерием. Пренебрежением. И еще – эта ваша собака.

– Аргус.

– Тем хуже. В деревне многие боятся ходить к озеру.

– Аргус никому не причинит вреда. Иначе кто бы мне позволил везти его на Землю?

– Он чужак. Чужое существо. Кто может за него поручиться?

– Я.

– А за вас?

Мы замолчали. Солнце выпарило росу, и сад был заполнен ровным гудением пчел.

* * *

– Все знают, аргус с человеком вроде как в связке. Одно целое. И если он захочет, чтобы вы, скажем, взяли в руки нож…

– Вы взрослый, образованный человек, – сказал я, – и должны знать, что взаимодействие с аргусом строится совсем на другой основе. Он не может заставить меня что-либо делать. И я его тоже.

– Ага! – сказал он удовлетворенно.

– Что – ага?

– Если он решит причинить кому-нибудь вред, вы не сможете ему помешать. Вы его не контролируете.

– У вас есть собака?

– Ну да, – его голос немного потеплел, видно, он любил свою собаку. – Молли. Она ретривер. Золотистый ретривер.

– Вы контролируете ее?

– Вы же сами сказали, – тотчас ответил он, – аргус не собака.

Мы опять замолчали.

Дурак, хотел я сказать, самодовольный дурак. Ловкий, хитрый манипулятор, недаром тебя выбрали старостой, но ты видишь не дальше своего носа. Все, что вокруг, ты получил именно благодаря аргусам. Ненаселенную, процветающую землю, свободную от неврозов и агрессии, чистый воздух, чистую воду. Это озеро. Иные миры. Ты получил все.

А что получил я? Мы?

– Вам не стыдно? – спросил я тихо.

– Я против вас ничего не имею, – возразил он. – Но я представляю людей. А они вас боятся.

– Чего вы от меня хотите?

– Чтобы вы уехали. Убрались отсюда.

– А если я не уеду?

– Сам я против вас ничего не имею, – повторил он, – но люди… могут быть неприятности.

– Это противозаконно. Вы староста, вы обязаны следить за соблюдением законности.

– Ну… – он поднялся, – я и слежу. Я пытаюсь не допустить неприятностей.

– Не нужно запугивать меня, – я тоже встал.

– Да я и не запугиваю. – Он уже был на крыльце. Аргуса он обошел по большой дуге, но тот все равно встревоженно отодвинулся.

Я потрепал его по голове и снова занялся починкой забора, в какой-то момент отметив, что вколачиваю в землю колья с удвоенной, яростной силой.

* * *

Лунный квадрат лежал на полу, медленно переползая с одной половицы на другую. За окном шумел лес.

Зря я вернулся на Землю.

Любой ныряльщик мечтает оказаться на Земле. Пройтись по траве, полежать на берегу. Есть десятки миров, пригодных для жизни, но там все чуть-чуть другое. Свет, тяготение, сам воздух… А ныряльщик жаждет очутиться там, откуда когда-то ушел в глубокий поиск. И думать забывает о том, что Земля – это еще и люди. Что к звездам ушли лучшие. Самые энергичные, самые смелые. Идеалисты, мечтатели, пассионарии.

А остались обыватели. В глубоком поиске ныряльщик вообще редко думает о людях – больше о небе, траве и деревьях.

Ностальгия – страшная штука.

И не лечится.

Как же должен страдать аргус, подумал я, он-то ведь в чужой среде, в абсолютно чужой среде, кроме меня у него ничего здесь нет, не за что держаться… Мы улетим отсюда, улетим в другой мир, не такая уж большая жертва по сравнению с той, что выпала ему. Я думал, если мне будет хорошо, я смогу как-то передать это ему, чтобы и ему было тепло, хорошо и покойно…

Я осторожно, чтобы не разбудить женщину, тихонько посвистывавшую рядом, встал с постели, пересек комнату и подошел к аргусу, лежащему на своем матрасике в углу комнаты. Сейчас, в темноте, он действительно очень походил на собаку. Вытянутые лапы тихонько подрагивали. Ему что-то снится? Что он у себя, среди сородичей, бегает по равнине, расцвеченной чудными красками, недоступными незрячим людским глазам? Нет, скорее, что-то плохое – я ощущал смутную тревогу, тоску… почти ужас.

Я присел на корточки и положил руку ему на затылок.

– Что ты, что ты? Успокойся…

Обычно мне удавалось его как-то отвлечь, разбудить, но сейчас, когда его голова приникла к моей ладони, тревога только усилилась.

Он вскочил, побежал к двери. Вернулся обратно. Несколько раз боднул меня головой.

Что-то не так…

Запах дыма.

Он просачивался сквозь щели окна, и свет снаружи уже не тек ртутью и серебром, а был багровым… Я-то думал, это луна заходит.

На корабле я бы среагировал раньше. Я не ждал от Земли никаких подвохов, иначе не позволил бы себе расслабиться.

Небьющееся пластиковое окно было чем-то подперто снаружи; глотая дым, я добрался до двери на веранду, толкнул ее – заперта. Разумеется, тоже снаружи. Я активировал «болтушку» и вызвал сразу пожарную команду и полицию.

Никакой реакции.

Дым царапал горло. Я бросился к кровати, но она уже проснулась и теперь сидела, свесив ноги, кашляя и держась за горло.

Я вновь метнулся к окну – на подоконнике стоял кувшин с цветами, я еще ругал ее за это смешное пристрастие к букетам – не люблю смотреть на умирающие цветы; вытряхнул букет и вылил воду на рубаху. Разорвал рубаху надвое, приложил ей ко рту, взял ее руку, прижал, потом побежал к аргусу.

Я обмотал мокрой тряпкой его безглазую голову; у аргусов немножко все не так, другой обмен, я не знал, как он переносит дым – легче, чем я? хуже?

Только тогда я ощупью нашел крохотную душевую; открыл кран – кран зашипел, выплюнул ржавую струю и
Страница 17 из 22

затих. Но в ведре под умывальником была еще вода, просто так, на всякий случай, потому что старенький насос время от времени выкидывал всякие фокусы. Я плеснул воды себе в лицо, намочил еще полотенце и вернулся в комнату.

Дверь была приперта основательно. Они хорошо постарались.

Я присел на корточки и охватил аргуса за шею. Женщина на кровати что-то показывала рукой, другой прижимая ко рту мокрое полотнище. Клочья дыма плавали по комнате, точно сизые медузы.

Я убрал фильтр от лица и сказал:

– Что?

И тут же закашлялся.

Она вскочила, отбросила ногой плетеный половик. Открылся лаз в подпол. Она умоляюще глядела на меня. Я взял за кольцо и дернул.

* * *

Мы осмотрели несколько таких вот домиков, на отшибе, чтобы природа, и вода, и лес, и сад… Этот ей понравился. Другие – нет. Он старинный, говорила она, в нем все по-настоящему. Теперь я понял – это из-за подпола. Она знала про подпол. А я не знал.

Надеялась спрятаться от меня, если что?

Неужели она все-таки боялась меня? Настолько боялась?

Мы забрались в подпол, и я тщательно задраил за собой люк. В щели я натолкал мокрых тряпок.

Над нами что-то рушилось и трещало, и в этом треске, в этом жаре, я попытался еще раз связаться по «болтушке» со спасателями. С полицией. С пожарными.

Никто не отозвался.

Я знаю, есть способы заглушить «болтушку», не то чтобы общеизвестные, но если в деревне нашелся кто-то с технической сметкой…

Она тихо всхлипывала у моего плеча; я не столько слышал, сколько ощущал, как она дрожит. Я обнял ее, прижал к себе, но она высвободилась, отползла на коленях куда-то в сторону, вернулась. Потом она взяла мои пальцы и что-то вложила мне в руку.

Металл был на удивление прохладным.

Она действительно меня боялась – иначе не стала бы прятать в подполе запрещенное, незаконное оружие. Наверное, купила где-то на черном рынке, дурочка.

Нас учили обращаться с оружием. На всякий случай.

Аргус прижимался к моему боку, он был очень горячий, ребра так и ходили.

Спокойней, сказал я ему на ухо, спокойней. Мы выберемся отсюда, и все будет хорошо. На озере прохладно, мы выкупаемся в озере, а потом пойдем лесом…

Он качнул головой. Понял? Не знаю.

* * *

Я не очень хорошо разбираюсь в человеческой психологии, особенно в психологии толпы. Ныряльщиков этому не учат – незачем. Но я угадал – вокруг дома больше не было ни одного человека. Что вы? Какой поджог? Мы все были дома. Как раз был этот любительский спектакль, ну вы же знаете, у нас театр… все до одного. Кто хочешь подтвердит.

Вода в озере была белая и теплая, как молоко. В камышах резко и коротко крикнула какая-то птица. Я взвесил в руке маленький пистолетик, такие еще называют «дамскими». Не самое удачное оружие.

Нет, все стихло…

Она плакала.

Я сказал:

– Ну что ты, что ты? Все уже закончилось.

На самом деле она потому и плакала. Стандартная реакция на опасность.

– Ну, подумаешь, разбили нашу «букашку». Тут до города не так уж далеко. Все в порядке.

– Я не… – она вытерла слезы ладонью, – я… прости меня. Я хочу сказать…

– Проехали.

Аргус сидел подле уреза воды, широко расставив лапы, поводя слепой головой, словно сканировал пространство. Я подумал, наверное, так оно и есть. Даже я до конца не знаю, на что он способен. Он способен учиться. Раньше он не знал, что такое люди. Теперь знает. Никто не может приблизиться к нам незамеченным.

Жители Земли. Они поставили на вокзальной площади памятник человеку с аргусом. Памятник им любить легче.

– Ты лучше умойся, – сказал я, – нам надо идти.

– Я хочу пить! – она шмыгнула носом.

– Так ведь вот озеро.

– Но вода… она же грязная.

Это было ледниковое озеро, спящее в гранитном ложе, относительно чистое. Так я ей и сказал.

– Наверняка в ней плавают какие-нибудь микробы.

– Да. И свирепые, страшные коловратки.

Она попыталась улыбнуться. Опять вытерла слезы ладонью. Потом опять всхлипнула.

– Почему они это сделали? Почему?

– Чужаков не любят. Мы для местных жителей – чужаки. Вот и все.

– Но… вот так?

Это вроде лейкоцитов, хотел сказать я, они ощущают инородные частички, попавшие в кровеносное русло. И уничтожают их. Человек в связке с аргусом, сказал староста, больше не человек. И деревня постаралась вытолкнуть инородное тело. Когда это не удалось, она его уничтожила. Простой механизм, примитивная реакция. Лейкоцит – та же амеба. Ну, почти та же…

Ты сама купила пистолет, хотел сказать я. И выбрала дом с подполом. Чтобы было куда укрыться, когда я превращусь в инопланетное чудовище.

Поэтому я ничего не сказал. Просто погладил ее по плечу. Аргус немедленно ткнулся мне под руку. Ревнует?

Она поглядела на аргуса, словно увидела его в первый раз.

– А он симпатичный, – сказала она удивленно, – похож на собаку. У меня когда-то была собака. Вот только это ужасно, когда нет глаз.

– Тем не менее он видит. Только по-другому. Не так, как мы.

– А… меня? Как он видит меня?

– Как скелет, поросший светящимся пухом, – безжалостно сказал я.

– Ужасно, – повторила она. И тут же обеспокоенно поглядела на меня.

– А ты?

– Ты красивая, – сказал я, – у тебя светлые волосы. Серые глаза. И распухший красный нос.

Она опять попыталась улыбнуться.

Над озером плавали волокна тумана. Сейчас они поднимутся, и мы окажемся в молоке.

– Надо идти, – сказал я, – иначе нас накроет туманом.

– Ты вызвал спасателей? – она постепенно приходила в себя и начала мыслить рационально.

– Вызывал. Но вызов не прошел.

– Почему?

– Ретранслятор в деревне. Или поблизости. Они что-то сделали такое…

– Разве это возможно?

– Возможно. Просто обычно… никто не задается такой целью.

– Разве они сами не вызовут спасателей? Чтобы отвести от себя подозрение?

– Сначала они побывают на пепелище. Чтобы уничтожить следы поджога. Я предпочел бы не возвращаться.

Гибель ныряльщика и его аргуса – такое замечательное, из ряда вон выходящее событие, что репортеры вцепятся в него мертвой хваткой. Наверняка они примут меры, чтобы все выглядело как несчастный случай, или что я, свихнувшись, сам сжег себя, и аргуса, и ее, потому что так и не сумел наладить свою жизнь по-человечески. Полагаю, в деревне будут говорить, что я с самого начала вел себя странно, и староста, который видел меня последним – зашел проведать по-соседски, чтобы убедиться, что со мной все в порядке, – это подтвердит. Но для этого я не должен остаться в живых.

* * *

Не уверен, производят ли сейчас капканы – этот был либо самодельный, либо куплен на антикварном черном рынке… Там же, где ее пистолет.

Кто-то здесь играл в охотника – замечательное занятие, помогающее убить время не хуже любительского театра.

Меня списали из-за того, что у меня притупились рефлексы.

Нет, дело не в этом.

Просто я все еще не был готов к тому, что на Земле может быть опасно. Просто Земля оказалась для меня совсем чужой. Столько раздражителей, столько запахов, такая сложная среда. Ничего общего с металлом и пластиком, с пультом управления и мониторами. Воздух, вода, деревья, мох, валуны, сухие ветки, палые листья… И капкан.

Неужели это я так вою? Нет, это аргус. Когда в глазах прояснилось, я увидел его, он выл, припав на передние лапы.

Она трясла меня за плечи. Я перевел дыхание.

– Не трогай, я сам.

Я с усилием развел дуги и освободил ногу.
Страница 18 из 22

На кого кто-то из этих милых людей поставил этот капкан? На кабана? Здесь водились кабаны. И не только кабаны, волки наверняка тоже водились. Весь этот озерный край был одним сплошным заповедником. После того, как большая часть человечества расселилась по мирам, которые открыли им аргусы…

Аргус больше не выл, он тихонько всхлипывал. Она тоже.

Я велел ей не смотреть, поскольку не знал, как она ведет себя при виде открытых травм, а сам прощупал поврежденную стопу. Несколько плюсневых костей раздроблено. Мягкие ткани размозжены.

Я плотно перевязал ногу; это все, что я мог сделать, боль толчками поднималась от стопы до паха, на зубьях капкана наверняка осталось гнилое мясо… какое-нибудь несчастное животное. Бессмысленные, бесполезные убийства, до ближайшего города час лету, а там в любом супермаркете можно купить все, что душе угодно… Или, что еще проще, заказать, не выходя из дома.

Аргус ткнулся мне мордой в плечо; я потрепал его по голове, мне почти совсем не больно, это просто травма, ее вылечат в любом медпункте, просто надо добраться до любого населенного места, вот в этом все и дело.

Идти я больше не мог.

Я попробовал активировать «болтушку». Глухо.

Я даже обрадовался – по сигналу нас наверняка отследили бы милые любители самодеятельного театра.

– Что делать? – растерянно сказала она.

– Ничего, – я огляделся, – если ты найдешь палку покрепче, я попробую идти.

Но стоило лишь мне встать, в стопу точно воткнули раскаленный штырь. Аргус вновь коротко взвыл.

– Ничего не поделаешь.

Я сел, прислонившись спиной к поросшему мхом стволу.

Совершенно тупиковая ситуация.

Вот, мы остаемся здесь, все втроем. Рано или поздно нас находят. Вряд ли спасатели. Скорее, театралы. Тем более этот капкан же время от времени ходят проверять. Такой любитель простой жизни, получающий постыдное сладенькое удовольствие, наблюдая, как мучается несчастное, пойманное в железные челюсти животное.

Говорят, лисы, попавшие в капкан, отгрызают себе лапки. Только чтобы прекратилась эта ужасная, непонятная боль. Но этот капкан был не на лису. Скорее, на более крупного зверя.

Что этот тип делал с добычей? Разделывал ее где-то в укромном месте, а потом звал соседей на барбекю?

Я подумал, что это хобби вряд ли подлежало уголовному преследованию; людей на Земле сейчас не так уж много, и особенно навредить сбалансированной экосистеме они не в состоянии. В сущности, вся Земля – сплошной заповедник. Или туристский центр.

Наверняка кто-то организует и охотничьи туры.

Я что-то отвлекся. Наверное, из-за боли.

Я могу отправить ее отсюда. Одну. Через лес. Задать направление и отправить.

Она, конечно же, заблудится. Я ныряльщик и навигатор, чтобы я заблудился, надо уж очень постараться. А она заблудится. Лучше бы с ней ушел аргус, но аргус никуда не уйдет. Он не отходит от меня дальше чем на несколько метров. Связка.

Взаимовыгодный симбиоз двух видов, невидимая цепь для двух особей. Тоже капкан. Только метафорический.

– Я знаю, что ты хочешь мне сказать…

Я открыл глаза. Я, оказывается, все это время сидел, закрыв глаза. Это плохо. Я перестаю себя контролировать.

– Чтобы я уходила, а ты останешься тут…

– А ты уйдешь?

Заблудится, как пить дать заблудится, дура. И выйдет прямо на погоню.

Она мрачно уставилась в землю.

– Нет.

Аргус уткнулся мордой в лапы. Ему тоже плохо, вот же проклятье!

– Дура, – сказал я, – идиотка. Солнце видишь?

– Ага.

Действительно, меж стволами деревьев легли косые лучи. Мошкара стояла в них столбом.

– Вот и иди на солнце. На восток. Все время на солнце… До полудня ты должна выйти к трассе.

Она замотала головой, растрепанные волосы хлестнули по щекам.

– Нет, – она вытерла нос рукавом. Все-таки она тогда подправила свое видео; или просто так подурнела за последние часы?

– Рано или поздно ты выйдешь из зоны этого ретранслятора. Вызовешь по «болтушке» помощь. Ясно тебе?

– Ты все врешь. – Она безнадежно села рядом, свесив руки меж колен. – Знаешь, что дело плохо, и хочешь от меня избавиться.

– А хотя бы и так. – Я пожал плечами. – Нас ничего не связывает. Ты ж боишься меня. Вон, пистолет купила. Тебя, дуру, никто замуж не брал, вот ты и ухватилась за последний шанс. Что – нет? Думала, романтика тебе будет? Песня космических пространств?

– Да, – она кивнула.

– Ну так давай. Хотя бы раз в жизни поступи как большая. Иди, вызови помощь. Хоть что-то сделай, черт тебя побери!

– Ты просто хочешь услать меня отсюда. – Она вновь шмыгнула распухшим носом.

– И это тоже. Ты хочешь, чтобы им все удалось, да?

Голова у меня почему-то стала очень большой и легкой. И пульсировала. Багровая мгла то накатывает, то рассасывается… Заражение крови? Так быстро?

Ныряльщики проводят годы на кораблях, а там стабильная бактериальная среда.

Но мне же делали какие-то прививки, там, на Луне…

Соображать удавалось с трудом.

Аргус, подумал я, бедный аргус, ему сейчас тоже плохо.

И увидел червоточину.

Она раскрылась прямо передо мной, как цветок, чудесный лиловый цветок с сияющими лепестками, и аргус был рядом, его сознание, его удивительные глаза, словно мы были в глубоком космосе и он показывал мне то, что не увидеть больше ни одному человеку, только нам, только тем, у кого аргус в поводырях…

Мы видели то, чего вам никогда не увидеть!

Пошли, сказал аргус, пошли вместе, мы с тобой единая сущность, а я умею открывать червоточины, ты разве не знал, мы пройдем напрямую и выйдем в замечательном месте, я и ты, одна сущность, это симбиоз, ты разве не знал, у них свой путь, у нас свой, мне здесь не нравится, пошли, пошли, пошли…

А женщина?

Женщина – нет, она сама по себе, а мы – одна сущность, две половинки целого, мне плохо, и я вижу людей, они еще далеко, но скоро будут близко, я не хочу умирать, я уже вырос, я могу открывать червоточины, не только видеть, не только показывать тебе, слепому, безглазому тебе, уходить, уходить с тобой, мы созреваем только рядом с вами, а вас так мало, настоящих так мало, те, которые идут сюда, не настоящие, я боюсь, пошли, пошли, пошли…

А женщина?

Женщина – нет.

Я открыл глаза.

Плохо. Я уже начинал бредить.

Она сидела рядом, обняв меня за плечи.

– Уходи, – сказал я, – ну пожалуйста. Ты ведь не какая-нибудь романтическая особа. Ты взрослая, ответственная, умная женщина. Ты должна взвешивать шансы и поступать соответственно. Еще пара километров, и ты попадешь в зону другого ретранслятора. Вызовешь помощь. Дождешься ее. И приведешь сюда. Хорошо?

– А… ты?

– Я подожду.

– Аргус…

Она наклонилась и положила руку ему на холку. Тяжелая голова ткнулась ей в ладонь.

– Он признал меня, – сказала она удивленно.

– Да, – я прислушивался, но вокруг было тихо. – Надо же!

– И мне кажется… мне кажется… Он как бы где-то рядом. Я не знаю, как сказать…

Я покосился на аргуса. Он дышал ровнее и больше не припадал на лапы. И там, где всегда десять лет подряд на краю сознания я ощущал его присутствие, сейчас была странная пустота.

Никогда не слышал, чтобы аргус поменял симбионта. Связка между человеком и аргусом считается неразрывной. До смерти. Это как сиамские близнецы. Умирает один – умирает и другой. Впрочем, аргусы, в отличие от собак, живут долго.

– Очень хорошо, – сказал я, – значит, ты можешь взять
Страница 19 из 22

его с собой. А он видит силовые поля. Он выведет тебя к трассе. Там ретрансляторы на каждом шагу, буквально на каждом шагу. Ты вызовешь помощь и вернешься. Быстро. Пожалуйста, быстрее!

Она кивнула. Неуверенно взглянула на меня и поднялась. Аргус тоже поднялся. И прижался к ее ноге. Она обернулась уходя. Он – нет.

В общем-то я подложил ей свинью.

Она поймет это, когда обнаружит, что от аргуса ей не избавиться никогда. И когда почувствует косые взгляды, и никто не будет приглашать ее на вечеринки, и ни один мужчина больше никогда не рискнет обнять ее; потому что то, что будет чувствовать она, будет чувствовать и аргус… А людям это неприятно.

С другой стороны… Эта история наверняка вызовет скандал. Журналисты так и вцепятся в нее – на спокойной Земле так мало новостей. И общество, мучимое комплексом вины, будет к ней особенно внимательно.

И, конечно, она будет получать мою пенсию.

Она ведь моя жена.

А потом, сказал я себе, аргус заберет ее в какое-нибудь удивительное место, куда, оказывается, уходят все они, – вот почему никогда не собираются вместе ныряльщики и их поводыри… Нет, это уже из области бреда. Наверняка у меня сейчас температура за сорок. И эта пустота, расползающаяся внутри, – скоро она станет еще больше и пожрет меня.

Но какое-то время у меня еще оставалось.

Он легко ушел, подумал я, мне казалось, он привязан ко мне, как я к нему, но она была права – это чужое существо, нельзя угадать, что он чувствует на самом деле. Не было никакой привязанности, никакого доверия, ничего не было – только нерасторжимая связь, которую он все-таки сумел разорвать, уйдя по нити моей любви.

Но к трассе он ее выведет, это точно. Инстинкт самосохранения у него есть.

Сквозь шум крови в ушах я услышал треск сороки.

Сорока, бессменный часовой леса, на своем птичьем языке кричала:

– Сюда идут! Сюда идут!

Я понимал этот язык, как раньше понимал бессловесный язык аргуса.

Я переполз за сиреневый валун в пятнах лишайников, вынул из кармана ее крошечный, почти игрушечный пистолет и снял его с предохранителя.

– Ближе, прошу вас, – сказал я замершему лесу, – ближе. Еще ближе…

Не оглядываясь

– …Планета подлежала терраформированию?

– Да. Малоприятная обстановка.

– Конкретней.

– Прошу прощения. Несовместимая с цивилизацией природная среда, категории Бэ-секунда. То есть опасной микрофлоры нет, но все остальное… Нестабильная атмосфера, да еще какой-то фактор, мы так и не смогли его выявить. Любой металл там рассыпается в труху. Поэтому и…

– Поэтому?

– Ничего не уцелело. Можно лишь строить догадки, как они там оказались. Скорее всего, потомки каких-нибудь несчастных беженцев, которые во времена Смуты отправились в поисках лучшей жизни. Были случаи, когда корабли натыкались на червоточины, можно сказать, случайно. Вслепую. И вышли внутри планетной системы. Шанс один на миллион. Но им повезло.

– Повезло. Продолжайте.

– О металлах можно было забыть. О точных приборах тоже. Все превращалось в труху. Я уже говорил?

– Говорили.

– Но они… Наладили как-то… Несколько поселений, маленьких. С орбиты их удалось разглядеть лишь случайно. Огни, понимаете?

– Огни?

– Да, на ночном полушарии. Там в основном лес, этот их лес, он просто кишит жизнью, правда, примитивной, что-то вроде гидроидов, сидячие полипы, подвижные – что-то вроде амеб. По-моему, все они просто разные формы одних и тех же существ, какой-то цикл развития, как у земных гидроидов, ну вот…

– Вы нарочно отклоняетесь от темы?

– Нет. Пожалуй… Так вот, огни. Мы, понятное дело, провели аэрофотосъемку, и когда стало ясно, что это человеческие поселения, я был потрясен. Здесь не должно было быть людей, понимаете?

– Почему вы так нервничаете? Вы испытываете чувство вины?

– Нет.

* * *

– Я не ожидал, что мы найдем иных. Натан полагал, что это невозможно, и меня убедил.

– Невозможно найти иных?

– Нет, не в том дело. Наверняка мы на них натыкались, человечество, я хочу сказать. Несколько раз. Может быть, много.

– Много раз?

– Да. Послушай, я прекрасно понимаю… ты просто повторяешь последнюю фразу, чуть-чуть ее изменяя, а я, цепляясь за нее, как за опорный тезис, начинаю раскручивать дальше. Нехитрое дело.

– Вы предпочли бы психотерапевта-человека?

– Нет… не знаю… Иногда мне кажется… словно люди вообще куда-то делись. Остались одни подделки.

– Подделки?

– Нет, погоди. Давай вернемся к иным. Так вот, Натан полагал, что мы с уверенностью, да и то относительной, можем определить наличие разума у человекоподобных, но…

– Степень разумности определяется по уровню материальной культуры.

– Ты сейчас цитируешь популярную энциклопедию. Вовсе нет. Дело в том, что материальная культура это как бы костыль. Протез. Она необходима, если исходных условий для выживания вида недостаточно. Например, на тропических островах материальная культура была сведена к минимуму просто потому, что она не нужна, понимаешь? Все необходимое там предоставляется природой, без всяких усилий со стороны человека…

– Отсутствие материальной культуры есть либо неразвитость, либо деградация.

– Ты опять цитируешь популярную энциклопедию. Если ты машина, это вовсе не значит, что ты обязан выставлять себя дураком. Понимаешь, в идеальном случае даже относительно человека мы не сможем распознать – дик он или на сто процентов цивилизован. Потому что настоящая цивилизация – это гармония с природой и с самим собой. То, что мы сотворили над собой, это… хуже чем преступление… ошибка. Как сказано одним циником, правда, по другому поводу.

– Вернемся к вашим утверждениям. Натан…

– Да, Натан полагал, что для нечеловеческих цивилизаций у нас вообще не будет критериев для распознавания природного и искусственного. Даже на старой Земле – муравьи, например. Они строят дома, разводят скот, хоронят мертвых… Но мы же не считаем их разумными? Почему? Потому что они – часть природы? Потому что они не говорят на нашем языке? Не оперируют нашими терминами? Но ведь и мы не говорим на их языке – на языке запахов. Феромонов. Он нам просто недоступен, ну физиологически недоступен, так что же теперь?

Или кораллы. Ну, тупые полипы, они ничего не делают, просто сидят и фильтруют, но ведь возводят целые континенты… Тут тоже были полипы. Целые леса полипов. Что ты мне впрыснул?

– Просто успокаивающее. У вас поднялось давление. Вы нервничаете.

– Нет.

– Судя по биометрии, да.

– Я рад, что еще способен нервничать.

– Вы чувствуете себя ущербным?

– Нет… не знаю… я об этом не думал, пока…

* * *

– Так вот, огни… сначала мы решили – вулканическая деятельность или пожары… Там высокая влажность, словно бы дышишь водяной суспензией, высокая электрическая активность. Молнии. Бьют прямо в землю, удар за ударом. Но когда мы вывели зонд, выяснилось, что это поселения. Человеческие поселения. Это было очень странно – их просто не могло тут быть, понимаешь?

– Официально ваш «Сканнер» первым обнаружил червоточину?

– Ну да… Она же возникла недавно. Буквально на наших глазах. Но бывают пульсирующие червоточины, понимаешь? Червоточина сначала была, а потом схлопнулась, и все… Во времена Смуты гипердвигателей еще не было, и оборудования, позволяющего засечь червоточины, не было тоже, но в
Страница 20 из 22

принципе всегда есть возможность раз – и соскользнуть. Я уже говорил?

– Да. Это для вас важно?

– Что важно?

– То, что случилось во времена Смуты?

– Нет… то есть… То, куда мы катимся сейчас, мало кого радует, но то, что творилось тогда… это не поддается осмыслению. Иногда просто не верится, что люди могут быть способны на такое. Но они способны. Вот в чем дело. Именно поэтому мы были ошеломлены, буквально ошеломлены, когда увидели этих. То есть уже потом, когда узнали их поближе. Поначалу просто подумали – одичавшее поселение. Неизвестно как здесь оказалось, вот чудеса! Мы были настороже. Мы никому не могли доверять. Инструкции…

Долго спорили, надо ли проявлять себя. Сделали несколько снимков с орбиты. Собственно… речь шла о том, пригодна ли эта планета для терраформирования, и поэтому… у нас не было…

– Спокойно… считайте до десяти… Просто дышите глубже…

– Ну да. Не было антропологов. Культурологов. Кто же знал…

– Культурологов?

– Ну да. Редкая профессия. Человек, изучающий особенности и закономерности развития культур. Своей и чужой. Но кто же теперь изучает чужие культуры, правда? С какой стати? Натан… он пытался… у него были какие-то материалы, справочники…

– И все-таки была эта планета пригодна для терраформирования или нет?

– Теоретически была. Но только теоретически. Это из-за высокой влажности, атмосферного электричества и чего-то еще… какого-то фактора, я говорил уже… он действовал на тонкую аппаратуру, она выходила из строя. После каждого челночного рейса приходилось переинсталлировать весь софт. А после двух-трех – перебирать железо. Каждый вылет был сопряжен с опасностью – а ну как шаттл не поднимется? Была даже договоренность… Если шаттл не возвращается и группа не отвечает на вызовы, через час вылетает резервный шаттл. Потому что, возможно, с людьми все в порядке – их просто нужно забрать. Техника, она подводила. Не люди. Обычно бывает наоборот.

– Какой фактор?

– Откуда я знаю? Химический агент. Какой-то грибок. Плесень, пожирающая сплавы. Как его можно было определить – при неисправных анализаторах? Анализаторы ведь тоже тонкая аппаратура, верно?

– Терраформирование…

– Его нужно было начинать с полной зачистки. Вычистить агрессивную биосреду. Тогда можно было как-то управляться с остальным. Иначе мы бы получили поселение дикарей – беспомощных и опустившихся…

– Дикарей?

– Да, тут ты меня поймал. Эти люди… поселенцы… они вовсе не были дикарями, забавно. Хотя поначалу я, конечно, подумал… Все мы подумали. Ну, на старой Земле были великолепные человеческие образцы. Именно среди диких племен. Ну, это понятно – на деле цивилизация вовсе не способствует улучшению человеческой расы. Она сохраняет слабых. Поэтому, когда мы их увидели, мы, в общем, не удивились.

– Не удивились чему? Они были красивы?

– Очень красивы. Даже… нет, не так, красота бывает разная. Они были соразмерны. Пропорциональны. От любого из них нельзя было оторвать глаз. Понимаешь?

– Это потому, что они были обнажены? Тебе это безразлично? Небезразлично?

– Но они не были обнажены. Они были одеты. Во что-то. Какое-то растительное волокно. Женщины его пряли. В домах стояли прялки. Очень красивая ткань, очень… изысканная. Словно им не нужно было торопиться, словно у них в запасе полным-полно времени. Потом выяснилось, так оно и есть.

– Не были обнажены…

– Полагаешь, именно это интересует меня больше всего? Ну да, мы получили картинки. Зонд полетал над ними, пока не грохнулся. Три небольших поселения, всего тысяча с чем-то человек. Снаружи… ну, хаос. Эти шевелящиеся леса полипов, и еще такие диковинные гигантские деревья, им, как выяснилось, для размножения требовалось, чтобы в них обязательно ударила молния, так они приспособились, понимаешь?

– Для размножения…

– Это примитивная ловушка, ты зря пытаешься поймать меня. Ладно. Поселения. Огражденные. Аккуратные, расчищенные земли внутри периметра. Огороды. Они приспособили какие-то местные растения, богатые пищевым белком. Животных нет – откуда? Только люди. Вегетарианцы, понимаешь? И все, каждый дом, каждый фрагмент поверхности – все отделано. С любовью и тщанием. Еще бы – столько свободного времени. И за все время наблюдений – ни одного проявления агрессии. Натан уверял, что они безопасны. Не знаю. Если что-нибудь выглядит безопасным, значит, это просто особенно хитрая ловушка. Но Натан уговорил. Под свою ответственность. Мы высадили его и сразу стартовали. И наблюдали сверху, как он входит за ограду… с поднятыми руками, чтобы они не подумали… ну, чего-нибудь. Его накачали антибиотиками и всякими фагами, хотя, говорю, среда там для человека, в общем, безопасна. Только для техники. Поэтому он почти ничего не зафиксировал: и камера, и диктофон, и радиосвязь… все полетело почти сразу. Хотя кое-что он успел передать.

Поэтому мы знаем, что приняли его хорошо. Они… их жизнь была так же гармонична, как и облик. Возможно, поэтому они решили, что Натан болен. Что мы все больны. Они пытались его лечить, понимаете? У них были сложные концепции о строении Вселенной, философия была для них просто… ежевечерним развлечением, упражнением ума. Да, и самое главное. Они говорили на языке Альянса. Архаичном, правда, но понять их было можно.

Тогда я подумал, что это какая-то ловушка врага. Все так подумали. Кроме Натана. Они его очаровали. А поскольку сами они утверждали, что живут здесь с незапамятных времен, то Натан полагал, что беглецы, ну, их предки, действительно могли говорить на языке Альянса, тогда это просто был один из языков… Не самый распространенный. Потом, все знают, люди Альянса – вырожденцы. Как раз со времен Смуты. Тогда много работали с геномом, почти бесконтрольно, и что-то пошло не так… А эти – красавцы.

Потом выяснилось, кое-каких понятий у них в языке нет. Например, слова «убийство». Натан заинтересовался. Ну, понятно, им не приходилось убивать животных на мясо, и жили они бесконфликтно, но неужто до такой степени бесконфликтно? Начал допытываться. Они просто не понимали, о чем он спрашивает. Потом Натан еще раз вышел на связь – перед тем, как аппаратура окончательно сдохла. И сказал, что у них в языке нет слова «смерть». Вообще нет, понимаешь?

Натан… мы решили, он сошел с ума. Он говорил, мы нашли рай. Настоящий рай, библейский, где нет смерти, нет насилия, где не надо добывать хлеб в поте лица своего… Он говорил, это Знак. Благая весть, только надо ее понять, поверить. Что человек еще не совсем безнадежен… что Бог не оставил его своей милостью. Что, хотя мы обречены, есть люди, которые спасутся… Безгрешные… Не знали, что он религиозен, никому и в голову не пришло.

– Безгрешные?

– Опять за свое? Это ты повернут на сексе, не я. Сейчас ты начнешь толковать о подавленных желаниях. Откуда у меня подавленные желания? Натан, возможно, он ошибался, чего-то недопонял… Он плохо разбирался в этом предмете, мы все плохо разбираемся в этом предмете…

– Хотите поговорить об этом?

– Прекрати! Ты сам провоцируешь… Сам наводишь меня на эту мысль! Ты не психотерапевт, ты… Я знаю, это специально придумано, чтобы держать нас всех в зависимом состоянии, играть на комплексе вины, на комплексе неполноценности. Я не такой уж дурак. Нет! Погоди, я не… Что ты мне
Страница 21 из 22

опять вколол?

* * *

– Вам неприятна мысль, что вы не способны к сексуальным отношениям?

– Я и не думал об этом, пока… пока Натан не начал расписывать, как у них все замечательно устроено. Пары сходятся свободно и остаются вместе… на любой срок, пока им вместе хорошо… иногда просто расходятся, чтобы каждый мог пожить в одиночестве. После этого могут либо сойтись опять, либо образовать новую пару. Или группу, как угодно. Там нет запретов, нет неврозов. Дети воспитываются всей общиной – могут заночевать в любом доме, просто где хотят, понимаешь? Хотя детей у них не много. Натан полагал, что это – естественный ограничитель численности. Они ведь не знают, что такое болезни, убийства. И даже, кажется, что такое старость и смерть. Хотя в этом он был все-таки не уверен. Он думал, быть может, это просто не обозначаемые понятия, запретные. Должны быть запретные понятия, общество не может без этого. А у них почти не было запретов, они в них не нуждались. Правда, кое-какие ограничения были. Ну, общечеловеческого плана. Инцест не практиковался, насколько он понял. Хотя в той или иной степени все они друг другу родственники. И ни следов вырождения, вот что странно.

– Вы считаете себя вырожденцем? Из-за того, что вас подвергли биологической модификации?

– Я не понимаю, почему, почему ты все время сворачиваешь к этому? Все, кто… все, кто уходит в глубокий космос, ты не хуже меня знаешь. Иначе… иначе конфликты, смертоубийства. Дело страдает. Половые гормоны… поддерживают… высокий уровень агрессии.

– Спокойнее.

– Я и был спокоен, пока ты…

– Вернемся к поселенцам. Они…

– О, у них все было нормально. И никаких драм, никаких конфликтов. Почему? Ведь высокий уровень половых гормонов… тестостерон еще называют «гормоном агрессии». То есть… да, я знаю, я опять… Нет, мы просто не особо задумывались над этим – времени не было. Занимались сбором данных для… для вынесения окончательного вердикта. Иными словами, что вообще делать с планетой? Понятно, мы отчаянно нуждаемся в новых пространствах, учитывая, что творится на освоенных мирах, но здесь речь шла о цене. То есть о рентабельности скорее. Потому что планета, ну, мягко говоря, проблемная. Из-за этого неучтенного фактора – мы так и не смогли выяснить, что это было. И непонятно было, удастся ли его уничтожить при зачистке. Потому что если это какое-то биологически активное соединение – это одно. А если химически активное – другое, его так просто не нейтрализовать, понимаешь? Хотя было понятно, что, скорее всего, вердикт будет – рискнуть. А раз так – куда девать поселенцев? Переместить их в какой-нибудь цивилизованный мир? Более тысячи человек ведь, на «Сканнер» еле-еле поместится сотая часть. С другой стороны, можно было поступить проще – переместить их на орбитальную станцию, а потом вновь инсталлировать. Это даже не нарушило бы обычного хода работ: орбитальный комплекс – летающая крепость – монтируется в первую очередь. Потому что Альянс, он ведь тоже не дурак захапать перспективную планету. Другое дело, что были бы трудности с транспортировкой – технику нельзя было оставлять там надолго, я уже говорил.

Поэтому у нас были проблемы. Из-за техники. Мы каждый раз боялись, что челнок не взлетит. И работали методом черпака, ну, метафорически выражаясь, то есть снижались, быстро собирали все, что под руку попадется, и поднимались, пока… пока целы. Брали пробы – грунта, воды, атмосферы, всего… Чаще зондами, но зонды… ну, выходили из строя еще быстрее. Быстрее, чем люди, я хочу сказать. И в одну из таких высадок мы нашли обломки. Полипы облепили их со всех сторон, так что мы и не сразу догадались, что это такое. Потом, когда расчистили, нашли клеймо. Это был корабль Альянса. Они оказались здесь раньше нас.

Металл там вообще быстро разрушается, но современный корабль – это ведь большей частью и не металл вовсе. Керамика… жаропрочный пластик. По всему было видно, он здесь не так давно – хотя трудно понять, сколько именно. Лет двадцать? Тридцать? Пятьдесят? Непонятно. Скорее всего, тот же фактор, который разрушал нашу аппаратуру, прикончил и его.

Ты ведь знаешь, как работает разведка Альянса. Ну да, откуда, ты же психотерапевт. Их корабли укомплектованы разнополым экипажем. Мужчины и женщины. Большими группами – до ста человек. Считается, что это помогает сохранять психическую стабильность, – я имею в виду, такое количество народа. Это уже до какой-то степени не экипаж – социум. Соответственно их корабли, по нашим меркам, огромны. Потому-то мы его и нашли.

Обычно такой корабль опускается на грунт; самая настоящая крепость, начиненная электроникой, и только тогда начинается самая работа. Так они, видимо, и поступили; а потом начались поломки аппаратуры и всякие сбои, наверняка отказала связь, так что, скорее всего, этот корабль считался пропавшим без вести. Но вот вопрос – куда делись люди?

Да, верно, это случилось несколько десятков лет назад. Ну и что? Кто-то наверняка должен был выжить.

Просто напрашивается – попросить убежище в одном из этих поселений. Их бы приняли; приняли же Натана. Но они этого не сделали. Почему?

Или… сделали?

Местные утверждали, что живут тут с незапамятных времен. Ну, понятно, Смута когда еще была. У них не сохранилось никаких подробных сведений о том, как они сюда попали – неудивительно, вся информация такого рода хранится на электромагнитных носителях, а они-то в первую очередь и разрушились. Бумага? Наверное, ее можно изготовить, но она тоже недолго продержалась бы при такой влажности. По-моему, у них вообще архивов не было. Письменности не было. Хотя нет… Я уже говорил, как они вечерами развлекались. Их философия была формализирована, математизирована. Они доказывали какие-то сложные математические теоремы друг другу, просто для развлечения… при помощи каких-то символов, которые сами изобрели.

Были устные предания. Мол, они прилетели когда-то со звезд. Или их предки… В языке Альянса много мудреных глагольных времен, а это еще и архаичная его форма. Вообще, понимать их порой было нелегко, я уже говорил.

Натан пытался.

Так вот, никаких воспоминаний о том, что здесь фактически потерпел катастрофу корабль Альянса, у них не сохранилось. Нет, мы первые, кто прибыл сюда за много-много лет. Нет, до нас никаких чужаков здесь не было. Никогда.

Так они утверждали.

Натан не верил, что они способны солгать. Он… он восхищался ими, их совершенством, их безграничной добротой, их… Говорю, он сошел с ума.

Ну, а я считал, они врут. Если они ничего не говорят о тех, чужих, значит, есть какая-то причина. Какая? Предположим, они не хотели, чтобы о них стало известно на территориях Альянса. Вообще стало известно. И они просто уничтожили всю экспедицию. Хладнокровно убили. Так?

Но ведь корабль Альянса все равно не мог взлететь, он превратился в груду бесполезного металла и керамики. Или… когда он опустился на планету, этого фактора, этого истребителя механизмов еще не существовало? Насколько они, поселенцы, владели биотехнологиями? Мы не знаем. Они выращивали какие-то совершенно потрясающие овощи, я уже говорил, или не овощи, не знаю, Натан считал, что аналогов такой культуры во внешнем мире просто нет. Но вот откуда она у них взялась? Местная флора плюс удачная селекция?
Страница 22 из 22

Или… генная инженерия? Как они умудрялись сдерживать напор местной жизни, такой агрессивной, такой буйной?

Да и сами они. Такие красивые, такие здоровые. Натан говорил, не знающие старости. Возможно. Смерти? Не знаю, по-моему, это сказки. Так не бывает.

Тогда все становится на свои места. Они боялись, что их найдут. Когда на планету сел корабль Альянса, они уничтожили экипаж. А потом вывели в каких-то своих лабораториях эту штуку, фактор икс, как его ни называй. Чтобы, даже если новый корабль сядет, он больше не смог бы подняться с планеты. Никогда.

Только наши «Сканнеры» работают по другой схеме. Они не садятся на грунт. Остаются на орбите. Этого они не предусмотрели. И все равно… как исследовать планету, когда постоянно ломается аппаратура? Не лучше ли оставить ее в покое?

Так они думали. Наверное.

Вот только они не могли и представить себе, насколько отчаянно мы нуждаемся в жизненном пространстве. Особенно сейчас, когда Альянс… ладно!

– Вы испытываете чувство вины?

– Проклятье, да. Нет. Ну да, они, получается, убийцы. Просто лицемерные убийцы. Такие, как мы, только… хуже. Потому что они притворялись другими, понимаешь? В любом случае, работы надо было сворачивать…

– Их следовало наказать за лицемерие?

– Мы здесь для того, чтобы работать, не для того, чтобы судить. Что они сделали с кораблем Альянса, нас не касалось. Другое дело, что… это означало, что они вовсе не мирный бесхитростный народ. Что, возможно, они скрывают от нас самое главное… скрывают свою силу. Что они опасны. Тогда я вылетел, чтобы забрать Натана. У меня было мало времени – как я уже говорил, там нельзя долго оставаться на грунте. Они приняли меня… ну, никак. Приветливо, но и не больше. Проводили к Натану – тот жил в отдельной хижине, которую они специально для него построили, просто потому, что ему так было удобнее, и там было… он пытался наладить биологическую лабораторию, представляешь? Ни одного точного прибора, даже микроскопа… Прямо какие-то темные века.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=24130584&lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.