Режим чтения
Скачать книгу

Не стреляйте в партизан… читать онлайн - Эдуард Нордман

Не стреляйте в партизан…

Эдуард Богуславович Нордман

Книга написана бойцом партизанского отряда, созданного в первые дни Великой Отечественной войны в Пинске. Отряд под командованием В.3. Коржа 28 июня 1941 г. провел первый в истории второй мировой войны партизанский бой с гитлеровцами. Автор рассказывает не только о боях, атаках и диверсиях. Он проанализировал причины и побуждения, вызвавшие массовое сопротивление фашистам на оккупированной территории.

Написанная через 60 лет после Великой Победы книга является воспоминанием-размышлением о движущих и организующих силах народного сопротивления, об истоках военных поражений, о вкладе в разгром врага партизанского движения как явления, изменившего, по оценкам немецких генералов, ход войны. Это ответ тем, кто в наше время пытается бросить тень на партизанское движение и на людей, вынесших невероятные испытания, но не дрогнувших.

Э.Б. Нордман

Не стреляйте в партизан…

1119 ДНЕЙ В ТЫЛУ ВРАГА

Внукам и правнукам партизан и партизанок Великой Отечественной войны посвящаю эти страницы. Чтобы помнили и понимали то, что свершили их деды и прадеды. Чтобы отличали правду от лжи и умели возразить тем, кто распространяет ложь. Чтобы в прошлом страны видели не остывшую золу, носимую политическими ветрами в разные стороны, а благодатный огонь, согревающий и объединяющий поколения.

Автор

Ни мне, ни моим товарищам подобное не могло присниться даже в самых кошмарных снах 1941 года. В то время мы ждали выстрелов с любой стороны и в любой момент. За нами постоянно охотились немцы и полицаи. Но представить, что в нас будут стрелять и через шестьдесят лет после Победы, притом те, за кого мы воевали, не могла допустить никакая фантазия. И тем не менее теперь это происходит с регулярностью и настойчивостью, достойной лучшего применения.

Вот один из примеров. В 2000 году в Москве вышла книга «Империя Сталина», снабженная подзаголовком, который недвусмысленно намекал на солидность издания: «Биографический энциклопедический справочник». Автор книги К.А.Залесский. В статье, посвященной начальнику Белорусского штаба партизанского движения П.И. Калинину, написано: «В Белоруссии было одно из наиболее широких партизанских движений во время войны, при этом часто к участию в партизанских отрядах принуждали путем запугиваний и принудительных мобилизаций».

Нас, получается, гнали в партизанские отряды из-под палки? Должен сказать, что до подобного кощунства (иного слова не подберешь) не додумались даже немцы во время той кровопролитной войны, хотя именно для них мы стали настоящей костью в горле.

Наоборот, как показали более поздние исследования, будучи людьми скрупулезными, они в своих донесениях отмечали, что случаев насильственного включения в партизанские отряды не зафиксировано.

А ведь они-то хотя бы в пропагандистских целях могли дать волю своим идеологическим фантазиям и использовать, например, те факты, когда мы в случае возникновения смертельной опасности для работавших на нас людей демонстративно уводили их под конвоем, чтобы отвести подозрения от их семей и родственников. И делали так не раз. Но немцы не додумались или не позволили себе того, что много лет спустя позволил Залесский «и иже с ним».

Этот огонь на поражение памяти требует ответа. Не столько во имя нас, воевавших тогда в тылу врага, так как нас поколебать уже невозможно никакими измышлениями, а во имя нынешних и будущих поколений белорусов, россиян, украинцев, евреев, татар, грузин, армян, всех народов, сыновья которых открыли огромный фронт в тылу врага, всеми силами приближая Победу.

Правда о тех днях нужна именно им как исторический компас, потому что в прошлое, указывал историк Карамзин, люди заглядывают для того, чтобы найти ответы на вопросы будущего. Да и народная мудрость советует: «Чтобы уверенно шагать вперед, не вредно оглянуться назад».

Эту книгу я адресую внукам и правнукам партизан, сражавшихся с гитлеровцами в годы Великой Отечественной войны. На долю внуков и правнуков тоже выпали непростые годы. Непростые в том смысле, что жить им приходится в период умопомрачительных перемен.

Даже умудренному жизнью человеку, обладающему широчайшими познаниями в сфере политики и истории, порой непросто в них разобраться. Как же быть тем, кто таких познаний не имеет, а в учебниках, в прессе, в исторических исследованиях – полный разнобой? Особенно в России.

Какой вывод о тех же партизанах они могут сделать, когда маятник политических и иных пристрастий качнулся в противоположную сторону, когда бывшие гитлеровские прислужники выставляются «патриотами, боровшимися со сталинизмом», а те, кто воевали с оккупантами и их пособниками, называются бандитами?

Что нынешним молодым людям считать объектом гордости, если на них обрушивается лавина публикаций, авторы которых на одну доску ставят СССР и фашистскую Германию и утверждают, что история великой страны состоит из ужасов и мерзостей? Вольно или невольно в такой ситуации вспоминаются горькие слова английского мыслителя Карлейля о том, что истории нет, есть только историки. Нужно добавить, что теперь и в историки полезли все, кому не лень.

Я не сторонник теории конфликта поколений. О таком конфликте говорят и пишут со времен египетских фараонов, но если бы он был столь глубоким, как пишут, человечество давно бы «приказало долго жить». А что касается дискуссий, то мне больше нравится поговорка, которая гласит: «Умные люди не спорят, они просто уточняют факты».

Уверен, из ныне живущих именно молодежь наиболее нуждается в таком уточнении фактов. Поэтому я и обращаюсь к ним, нынешним молодым людям, и говорю им: «Уточните факты, и вы обязательно поймете, что должны гордиться своими дедами, прадедами, воевавшими за правое дело на всех фронтах той страшной войны. Потому что они, уничтожив гитлеризм, спасли всех, даже тех, кто сегодня высыпает на их могилы кучи мусора».

Вклад партизан в это спасение чрезвычайно важен. По-моему, он еще не получил справедливой, как теперь говорят, адекватной оценки. Адекватной их заслугам перед Победой.

Отнюдь не намерен приукрашивать советский период истории нашей страны, потому что видел всякое. И во время войны, и после нее. Вспомните, как когда-то в «застойные времена» все дружно смеялись, услышав фразу известного сатирика «мне в Париж по делу». Чего греха таить, в те годы непросто было попасть во французскую и иные столицы. Потому так и шутили. Но были и другие шутки. Они мне ближе. В одном из фильмов, помнится, представительница «Интуриста» спрашивает у пожилого человека, был ли он за границей, а если да, то где.

Был, – ответил тот. – В Румынии, Венгрии, Югославии, Австрии.

– Во время туристической поездки? – уточняет девушка.

– Нет, пешком ходил.

Да, наши ноги болят не только от возраста, но и от пройденных дорог, полученных на тех дорогах ран. Кто сосчитает, сколько километров я «намотал на своих двоих», если за три года войны в тылу врага исходил вдоль и поперек всю тогдашнюю Пинскую область, половину Минской, часть Брестской и Полесской. Ноги для партизана – самый надежный транспорт: овса не просит, бензина не надо.

Да, теперь в Париж можно попасть по делу и без дела. И это многим
Страница 2 из 13

представляется главным достижением эпохи. Но все-таки нынешним молодым надо помнить, благодаря кому французским остается тот самый красавец Париж, о котором у нас принято говорить: увидеть – и умереть. От восторга. Благодаря кому существует суверенная Франция, а Польша принадлежит полякам, Чехия – чехам, Бельгия – бельгийцам, Голландия – голландцам…

Многих государств не было бы на европейской карте, если бы не деды и прадеды нынешних молодых людей бывших республик СССР. Более того, они и от лица самой Германии отвели страшную гримасу и позор нацизма, гитлеризма, человеконенавистничества. Не забывайте об этом. Не для того, чтобы напроситься на благодарность. А ради исторической справедливости. И не давайте убивать нас еще раз. Подчеркну, слово убивает похлеще пули.

Нет, я не собираюсь утверждать, что Великую Отечественную войну выиграли партизаны. Я хочу сказать о другом. О том, что эти люди не ждали повесток из военкомата, что их никто не обеспечивал оружием, боеприпасами, обмундированием. Особенно на первом этапе войны. Их чаще всего никто не учил воевать – освоили эту науку сами.

За ними не следовали полевые кухни и госпитали. Почтальон не сходил с ума, «разыскивая нас», чтобы принести весточку от родных, потому что у нас не было номеров полевой почты и самой почты. Только сам партизан знал, где в данный момент он находится. Впрочем, не всегда знал. Разное случалось.

Партизан не надо было агитировать, напоминать им о долге, уставе, ответственности перед законом. Они сами агитировали себя и других, сами делали свой выбор. Нередко не только за себя, но и за своих близких, которых тоже подвергали смертельной опасности, уходя с оружием в лес, проводя диверсии, разведку, действуя в подполье.

Тем тяжелее и страшнее тот выбор становился. И тем кощунственнее не понимать этого, целясь в тех людей из сегодняшнего дня.

Призываю не делать этого не по принципу снисхождения, мол, не стреляйте в пианиста – он играет как умеет. Смею заверить, мы сумели многое.

Во-первых, партизан должен быть отличным разведчиком во всех смыслах этого слова. И на местности хорошо ориентироваться, и следы читать, и уметь замаскироваться, чтобы вовремя стать незаметным в поле, в лесу, в деревне. «Ведь поле видит, а лес слышит», – часто повторял наш командир Василий Захарович Корж.

Партизану пришлось освоить и топографию. Ему довелось организовывать конспиративную сеть в населенных пунктах, особенно в тех, где размещались немецкие и полицейские гарнизоны. А это уже искусство, которому в других ситуациях учат многие годы в специальных заведениях. Мы справились с этим самостоятельно.

Во-вторых, партизану надо быть хорошим пехотинцем, а это значит – быть готовым к длительным переходам, к рытью окопов, траншей, быстрому сооружению укрепленных огневых точек. Уметь вести бой в составе подразделения и в одиночку, в атаке и обороне.

В-третьих, он должен быть сапером-минером. Притом не только уметь пользоваться готовыми взрывными устройствами, но и изготавливать их. Теперь уже вряд ли кто скажет, из скольких бомб, снарядов мы выплавили, выковыряли тол, чтобы было с чем ходить на ту же «железку».

В-четвертых, партизан должен быть медиком. Помощь друг другу во время ранений и болезней мы оказывали сами, особенно на первых порах, когда в наших рядах было очень мало врачей и санитаров.

В-пятых, он должен быть снабженцем, уметь делиться последним. Не раз, особенно в первые месяцы, приходилось выкладывать на общий «кон» весь наличный хлеб, резать его примерно на равные части. Затем один отворачивался, другой брал кусок и спрашивал: «Кому?» Тот отвечал: «Лифантьеву, Комарову, Нордману…» Всем одинаково – и рядовому, и командиру. Нас такая уравниловка только сплачивала.

Между теми, кто в минуты тяжелейших испытаний, после трудного боя или перехода делится единственным сухарем, складываются особые отношения. А нам нередко приходилось быть и на подножном корме: грибы, ягоды, щавель, крапива, что собирали женщины и дети семейных лагерей, обжигая руки.

Наш фельдшер Федя в таких случаях успокаивал их словами о том, что ожоги крапивы очень эффективны против ревматизма. Случалось жертвовать для партизанского котла и своими лошадками.

И наконец, каждому из нас предстояло быть умелыми агитаторами и пропагандистами, потому что надо было уметь разговаривать со старыми и молодыми, с мужчинами и женщинами, с благосклонно к нам настроенными и не очень. Кроме того, в общении с населением надо быть людьми оптимистичными, веселыми. Ведь что это за агитатор, если от него за версту несет унынием.

У белорусского политолога Юрия Шевцова были все основания для следующего сравнения: около четырехсот тысяч белорусских партизан уничтожили, вывели из строя почти полмиллиона гитлеровцев, их союзников и прислужников.

Они не имели при этом танков, истребителей и бомбардировщиков, бронепоездов, крейсеров, эсминцев, торпедных катеров, артподготовок из сотен пушечных стволов перед атакой. Воевали по преимуществу стрелковым оружием. А ведь такой показатель, как полмиллиона врагов, хорош даже для регулярной армии.

Об этом моя книга. О том многоплановом, многоликом, доныне, на мой взгляд, всесторонне не изученном и до конца не оцененном явлении, каким было партизанское движение.

Не претендую на истину в последней инстанции, но уверен, что история его еще не написана. Не смогу это сделать и я. Просто хочу сказать свое слово. Имею право, так как провел в тылу врага 1119 дней той страшной войны. И, смею заверить, не отсиживался. Правда, в штурме Берлина не участвовал.

После освобождения Белоруссии я был оставлен на комсомольской работе и назначен первым секретарем Пинского горкома комсомола. А в те дни, когда брали Берлин, и вовсе был занят весьма важным делом. Даже более важным, чем война. Я женился. Ольга Федоренко – участница боев на фронте. В 1941 году награждена медалью «За отвагу», когда она была санинструктором в одной из красноармейских частей, защищавших Москву.

В 1944 году Ольгу направили в Западную Белоруссию, как тогда выражались, на восстановление народного хозяйства. Она попала в Пинск и работала у меня в аппарате горкома комсомола. Так что с Ольгой Александровной мы вместе уже более шестидесяти лет.

И когда 2 мая 1945 года вовсю гуляла наша свадьба, в два часа ночи из черной «тарелки»-репродуктора раздались привычные позывные радио Москвы. Знакомый, уже родной для всех и торжественный голос Юрия Левитана сообщил: «От Советского Информбюро… Советские войска в результате ожесточенных боев овладели столицей Германии Берлином. Знамя победы водрузили над рейхстагом. Фашистское логово…»

До конца мы не дослушали, выскочили на улицу. Стреляли из всех имеющихся стволов: пистолетов, револьверов, автоматов, винтовок. На северо-восточной окраине Пинска стала салютовать корабельная пушка на одном из судов речной военной флотилии. Кто-то запускал осветительные ракеты.

Успокоились хлопцы не скоро. Вернулись к столам, к недопитой самогонке. Опрокинули за Победу. Ведь уже было ясно, что она пришла.

А еще в памяти сохранилась такая деталь: часа в четыре ночи в окно кто-то постучал. Оказывается, живший с семьей по соседству бывший партизанский доктор, а теперь
Страница 3 из 13

заведующий областным управлением здравоохранения Николай Иванович Воронович, услышав стрельбу на нашей улочке Бассейной, подумал, что город захватила крупная банда. Тогда они еще шастали в окрестностях. И он вместе с семьей забрался в подвал своего домика, где и сидел, пока все стихло. Потом постучался к нам, чтобы поинтересоваться, по какому поводу стреляли.

Но во время тех свадебных и победных радостей мне и в голову не могло прийти, что буквально через несколько недель мне придется отправиться в… Берлин, побывать в поверженном рейхстаге и даже оставить надпись на его стене. Не от себя, не за себя. За всех своих товарищей по партизанской борьбе – рядовых и командиров.

А дело было так. В двадцатых числах мая 1945 года делегация Пинска была направлена в Германию, в свою подшефную дивизию – 55-ю Иркутско-Пинскую. Слово «Пинская» в свое почетное наименование она добавила за освобождение нашего города от оккупантов. Мы долго искали штаб третьего Белорусского фронта, в состав которого входила дивизия. Штеттин, Ландсберг… Наконец нашли.

Встретили нас радушно. В управлении тыла штаба фронта выдали три пишущие машинки для горкома партии, горисполкома, горкома комсомола, а также две легковые автомашины, еще кое-что. Вручили и личные подарки.

Мне достался радиоприемник «Телефункен». Большой ящик, по краям окованный металлом. Принимал на удивление много радиостанций. Звучание имел поразительное. Потом, уже в Пинске, жители улицы часто толпились около дома, в котором я с семьей жил, слушали новости, музыку, даже танцевали.

Военные в штабе фронта советовали: «Берите больше!» Мы же думали, как это все в Пинск доставить. Машин-то две, а водитель один. Пришлось срочно осваивать водительское дело мне, молодой все-таки. Да и самому было интересно.

А еще нам тогда, конечно же, хотелось побывать в Берлине. И чем ближе была германская столица, тем более жуткие картины недавних боев нам открывались. Никогда не забуду сотен, а может, и тысяч сгоревших советских танков на Зееловских высотах. За прошедшие недели запах гари с них еще не выветрился.

К сожалению, по гражданскому своему пониманию, мы не согласовали этот заезд с военным командованием. И нас по дороге задержали, доставили в штаб ближайшего корпуса. Правда, задержали по моей вине. В одном из городков я не справился с управлением и повредил конную повозку, принадлежавшую кавалерийскому корпусу. Нас доставили к командованию.

Корпусом командовал генерал Алексей Николаевич Инаури – грузин. После войны с середины пятидесятых годов он возглавлял КГБ Грузии. Человек он строгий, и нас стали спрашивать весьма дотошно: «Кто такие, ваши документы…» Мы забеспокоились: быть беде, чего доброго, под арест посадят до выяснения всех обстоятельств.

Документы мы предъявили, а мне сразу вопрос: «За что получил орден Красного Знамени, за какие подвиги?» Объяснил, что три года воевал в партизанах, а награду получил еще в 42-м. Отношение к нам сразу изменилось.

Посыпались шутки, мол, что с партизан возьмешь, они же привыкли действовать без предупреждения. Но напомнили, что порядок в расположении корпуса надо соблюдать. Потом генерал распорядился нас накормить и устроить на ночлег. Назавтра нас обеспечили бензином, а еще в дорогу подкинули парочку канистр спирта. Дорога-то до Пинска предстояла долгая.

А потом мы все же побывали в рейхстаге и рейхсканцелярии. Сильных разрушений или следов пожара в рейхсканцелярии я не помню. Запомнились большой кабинет, большой глобус у стола. Попробовали его вращать. В кабинете напротив приемной я прихватил какую-то папку с надписью «Адъютант фюрера». Зачем она мне? А для того, чтобы подтвердить, что был в той самой канцелярии. Побывали там, где закончили свои дни Гитлер, Ева Браун. Запомнились смрад и чувство гадливости. И никакой злобы. Равнодушие. Так и должно было случиться, туда вам и дорога…

Затем мы подъехали к рейхстагу. Все его стены и колонны были расписаны мелом, углем, краской. Многие надписи выцарапаны штыками или чем-то острым. И я тоже подыскал нужную железяку.

Мужики подняли меня на плечи, чтобы можно было найти свободное место на колонне, и я нацарапал: «Пинские партизаны дошли до Берлина». Я знал, что большинство наших ребят после освобождения белорусских земель ушли на фронт. И я сам собирался в действующую армию, другого и предполагать не мог.

Многие мои партизанские соратники в самом деле дотопали до немецкой столицы, доползли по-пластунски, добежали в атаках. Но меня и Виктора Лифантьева оставили на комсомольской работе. Василий Захарович Корж – командир нашего партизанского соединения – так решил. Объяснил он свое решение очень просто: «Здесь ты теперь нужен. Что ты все под пули рвешься!»

На Берлин, на рейхстаг я, конечно, смотрел широко раскрытыми глазами. И не только потому, что впервые был за пределами родной земли. Мне в ту весну было двадцать три года. Еще четыре года назад мне никакая фантазия не позволила бы предположить, какими они для меня станут, эти годы, что придется пережить, чтобы оказаться в германской столице. А пережить пришлось многое.

ПЕРВЫЕ ДНИ

Когда читаешь, слушаешь воспоминания о днях Победы, невольно возникает ощущение, что война для всех закончилась одинаково. Была безудержная радость, столь же безудержная стрельба в воздух, пока хватало патронов. Ведь эту Победу так ждали, так много за нее положили, так часто не надеялись до нее дожить. Потому радость, по сути, была и двойной, и одинаковой: мы победили, и я жив. Это было самое важное, а самое важное остается таковым и через десятки лет. Я, как видите, тоже начал… с той же стрельбы от радости.

А вот воспоминания о том, кого и где война застигла, у всех разные. И это тоже объяснимо. Люди занимались разными делами, и главным виделось разное. Один собирался строить дом, другой – учиться, третий ждал ребенка…

Война все и всех привела к единому знаменателю и сама стала главным делом жизни на целые годы, поделив время и заботы на «до» и «после». Она заставила все отбросить в сторону и начать действовать в новых условиях. А ценой тех действий могло быть собственное пребывание на земле.

Тогда самым важным стало именно это: быть или не быть. И как быть. Каждому предстояло сделать выбор, исходя из желания «быть», но совершенно не зная, какую цену за это придется заплатить. Потому и я расскажу, как и где начиналась война для меня.

Мне в ту пору было девятнадцать лет, и работал я заведующим отделом Пинского райкома комсомола. Пинск – тогда небольшой город на юго-западе Белоруссии – был центром созданной полтора года перед этим Пинской области. До сентября 1939 года он входил в состав Польши, как и вся Западная Беларусь, которая на законных основаниях вошла в состав БССР и СССР только в декабре 1939 года, после соответствующих решений Верховных Советов БССР и СССР.

Новую власть, как правило, осуществляли новые кадры, прибывшие в основном из восточных районов республики и всей страны. Так оказался в Пинске и я, уроженец Гомельской области.

Переехать на новое место работы мне не составляло никакого труда, потому что родителей у меня уже не было, собственной семьи еще не создал, какого-то имущества не было тем более. До этого успел два года поучиться в
Страница 4 из 13

медицинском техникуме, но не окончил его.

Жить приходилось на голую стипендию в шестьдесят рублей, которой катастрофически не хватало. Хлеб да кипяток, а суп перловый – один раз в два-три дня. И помощи ждать было не от кого.

После второго курса устроился пионервожатым на лето, чтобы подработать. Через некоторое время взяли инструктором Гомельского горкома комсомола. Оттуда попал на республиканские курсы в Минск. Это был тот самый 1939 год, год освобождения Западной Беларуси и воссоединения ее с БССР. Вот тогда-то почти все участники курсов и были направлены на комсомольскую работу в западные регионы. Так я и оказался в Пинске.

В то воскресенье – 22 июня 1941 года – в Пинском районе было запланировано проведение молодежного кросса. По поручению бюро райкома комсомола я за несколько суток до соревнований выехал в Парохонский и Дубновичский сельсоветы (примерно в тридцати километрах от Пинска) готовить это мероприятие.

В пятницу 20 июня в деревне Парохонск провел комсомольское собрание, посвященное спортивным соревнованиям. Заготовили красные полотнища с надписями «Старт» и «Финиш», другие транспаранты. Но кросс бежать не довелось.

Утром 22 июня к восьми часам я пришел к зданию Парохонского сельсовета, где в десять было намечено дать старт. У сельского исполкома собралось несколько десятков юношей и девушек, одетых наряднее, чем обычно. Все-таки воскресенье и молодежный праздник.

А вскоре из Пинска прибыл поезд. Мы увидели большую группу людей, которые молча шли со стороны станции. Лица у всех были встревоженные, даже растерянные. Среди них – лейтенант, начальник авиаполигона воинской авиачасти в Жабчицах в девяти километрах от Пинска. Полигон размещался в болотах за Парохонском. На мой вопрос о том, что случилось, лейтенант ответил:

– Немцы бомбили военный аэродром в Жабчицах. Я видел, как два наших истребителя поднялись в воздух. Один из них таранил фашиста. Вот все, что я знаю.

Надо полагать, налет произвел на лейтенанта нешуточное впечатление, если он уже в десять утра оказался довольно далеко от своей части, без пилотки, без ремня. А что касается тарана над Жабчицами в то июньское утро, то рассказ о нем я потом не раз слышал от местных жителей и партизан: и в сорок втором, и в сорок третьем, и позже – после войны.

При этом уточнялось, что взлетевший пилот не вел огонь по немецким бомбардировщикам. Он сразу пошел на таран. Похоже, боеприпасов на борту самолета не было. К сожалению, фамилия отчаянного летчика, совершившего тот подвиг в первые часы войны, мне не известна до сих пор.

Выслушав лейтенанта, я побежал в сельсовет к телефону, чтобы дозвониться до Пинска. Сделать это удалось с большим трудом. В райкоме комсомола никто не отвечал. Впрочем, в райкоме тогда работали всего два человека: секретарь и заведующий отделом, то есть я.

Наконец удалось соединиться с первым секретарем райкома партии К.Т. Жулего. От него и получил указание собрать сельский актив, дождаться работника райвоенкомата и помочь ему в проведении мобилизации военнообязанных. С этими мобилизованными к концу дня предстояло вернуться в город.

В Пинск мы прибыли поздним вечером на платформе товарного поезда. Сразу скажу, что мобилизованных было 40 – 50 человек, до города удалось довезти не всех. Большинство растворилось в темноте на остановках. Об этом я еще расскажу. А тогда мне было не до них, тем более что ими занимался представитель военкомата.

Я сразу же поспешил на улицу Почтовую, теперь она носит имя Героя Советского Союза Константина Заслонова. Там располагался обком комсомола. В кабинете первого секретаря Ольги Александровны Сысоевой было людно. Входили и выходили люди, получали какие-то указания.

Вскоре привезли винтовки и патроны. Шло формирование истребительного отряда. Слово «партизанский» еще не произносилось. Организовывал истребительный отряд заведующий финансовым сектором обкома партии Василий Захарович Корж.

Почему именно Корж, а не другой работник обкома партии или обкома комсомола, или местного НКВД?

Уроженец здешних мест, человек в возрасте чуть больше сорока лет, старик для нас молодых, Василий Захарович был известен нам как участник гражданской войны, боев в Испании, орденоносец.

Я тогда еще не предполагал, что бок о бок с ним мне придется провести долгих три года и эти годы общения с Василием Захаровичем окончательно сформируют меня как человека. Инициатива создания такого отряда исходила именно от него. И высказал ее он еще утром 22 июня.

В тот злополучный день Василий Захарович на работу не собирался. На рассвете вместе с сыном Леонидом стал поливать грядки с капустой, а потом планировал махнуть на Пину, чтобы посидеть с удочками.

Но у калитки настойчиво посигналила обкомовская машина. Василий Захарович почувствовал недоброе: не на прогулку приглашают, раз прислали машину. Водитель сказал, что вызывает первый секретарь, и добавил: вроде бы бомбили аэродром в Жабчицах.

Первый секретарь Авксентий Малахович Минченко сообщил, что немцы совершили вооруженную провокацию, призвал всех быть готовыми к отражению агрессии и приказал готовить транспорт для эвакуации архивов на восток.

Коржу было понятно, что руководитель обкома достаточной информацией не обладает, связи с Минском и Брестом у него нет.

Покончив с погрузкой архива, Корж снова пошел к первому. Связи с Брестом и Минском у того по-прежнему не было. Свое предложение Василий Захарович сформулировал предельно ясно:

– Это война, а не провокация. И война надолго. Я недавно прибыл из Испании, потому знаю, с кем придется воевать. Не обойтись в этом деле без партизанских отрядов. Как бывший партизан предлагаю начинать формирование первого такого отряда. Поверьте моему опыту.

Первый секретарь ответил в стиле того времени:

– Не сей панику, Василий Захарович. Ты думаешь, что мы сдадим немцам Пинск? Красная Армия дальше Буга немцев не пустит. В крайнем случае дальше Кобрина (сорок километров к востоку от Бреста). А скорее всего фронт установится на Висле.

Конечно же, слова о том, что дальше Бреста или Кобрина немцы не продвинутся, с распоряжением готовить к эвакуации семьи и архивы сочетались между собой плохо. Корж, не фиксируя на этом внимание, стоял на своем:

– Тогда буду водить свой отряд на диверсии за Буг и за Вислу. Те места мне известны еще с гражданской войны.

Теперь с высоты прожитых лет я понимаю: Корж знал, что говорил. Идея создания партизанского отряда ему пришла не случайно. Наши нынешние представления о партизанской войне в Беларуси сформированы в первую очередь партизанским опытом республики в Великой Отечественной.

А ведь до этого были другие войны и другие действия партизанских формирований. Например, в годы первой мировой войны на Пинщине базировался казачий партизанский отряд.

Пользуясь тем, что в болотистой местности линия фронта не везде была сплошной, казаки прорывались на неприятельскую сторону, куролесили в ближних немецких тылах и возвращались назад.

Не исключено, что это было известно и Коржу. Во-первых, он родился и взрослел в тех краях. Во-вторых, в тридцатые годы, когда Белорусским особым военным округом командовал видный советский военачальник Иероним Петрович Уборевич, в республике
Страница 5 из 13

многое делалось для возможного развертывания партизанской борьбы в случае предстоящей войны.

Лет двадцать пять назад в журнале «Вопросы истории» я вычитал, что тогда в специальные тайники было заложено несколько десятков тысяч единиц стрелкового оружия, в том числе тысячи пулеметов. А главное – специальную подготовку проходили кадры будущих организаторов и командиров партизанских отрядов.

На регулярных курсах и учениях в условиях полной секретности изучали опыт партизанской борьбы, особенности действий такого рода формирований, овладевали навыками организации диверсий, владения различными видами оружия, минного дела. Среди них был и Василий Захарович Корж.

К сожалению, после известных предвоенных судебных процессов над высшими военными, особенно процесса над маршалом Тухачевским, по которому проходил и командарм Уборевич, после кампаний по разоблачению «заговоров» в Красной Армии эта работа была свернута, тайники с оружием ликвидированы.

Подготовка к партизанской войне стала рассматриваться как пораженчество. Я знаю, что уже во время войны Корж несколько раз ходил в те места, где когда-то закладывалось оружие, боеприпасы, но каждый раз возвращался ни с чем.

Еще большего сожаления заслуживает то, что были ликвидированы и подготовленные для развертывания партизанской борьбы кадры. В той же публикации в журнале «Вопросы истории» указывалось, что уцелели после чисток только три человека. Уцелели они потому, что в разгар репрессий находились в Испании.

Это были Василий Захарович Корж, Кирилл Прокофьевич Орловский и Станислав Алексеевич Ваупшасов. Все трое во время войны стали выдающимися партизанскими руководителями, возглавили крупные партизанские соединения. И всем троим было присвоено высокое звание Героя Советского Союза.

Нетрудно представить, насколько полезными для борьбы во вражеском тылу были бы те, кто волею жестокой судьбы до войны не дожил. Но случилось то, что случилось. Искусство партизанской стратегии и тактики пришлось осваивать новым людям и уже по ходу войны.

У Василия Захаровича Коржа был собственный опыт партизанских действий, приобретенный еще в двадцатые годы. К сожалению, в наше время так преподают историю, что молодое поколение уже многого не знает даже из не совсем далекого прошлого.

Большинство людей теперь предполагают, что Беларусь назвали республикой-партизанкой, так сказать, по итогам Великой Отечественной войны. А ведь основания для этого появились значительно раньше.

Партизанское движение было широко развито в Западной Беларуси и в начале двадцатых годов прошлого века. Еще в 1918 году после оккупации ее земель германскими войсками оно ярким пламенем вспыхнуло в немецких тылах. И особенно широкий размах получило на юге Беларуси.

Силами партизан, а они составили более 15 тысяч штыков и сабель, от оккупантов было очищено практически все Полесье – юго-западная часть нынешней республики, те самые места, где во время Великой Отечественной войны пришлось партизанить и нам.

Сразу после включения западнобелорусских территорий в состав вновь образованного польского государства начался новый этап партизанской борьбы.

Это движение было настолько массовым и активным, что польские власти не могли справиться с ним даже при помощи многочисленных воинских формирований. Партизаны выставляли ультиматумы польскому сейму, напрямую обращались в Лигу Наций. Прекращено было то партизанское движение по решению ЦК Компартии Западной Беларуси, который, надо полагать, исходил из установок Коминтерна.

Участвовал в этом партизанском движении и В.З. Корж. Более того, участвовал под руководством К.П. Орловского, который тогда был широко известен в Западной Беларуси под псевдонимом Муха-Михальский. Одна из операций, проведенных Муха-Михальским, заслуживает того, чтобы упомянуть о ней сейчас.

В сентябре 1924 года разведка доложила Орловскому, что в Лунинец специальным поездом направляется руководитель Полесского воеводства Довнарович. Узнав от своих людей о графике движения поезда воеводы, партизаны Орловского на станции Ловча остановили его, обезоружили охрану и захватили все четыре начальственных вагона, а в них – самого воеводу Довнаровича, а также коменданта окружной полиции, епископа и одного из польских сенаторов.

Орловский не стал чинить над ними расправы. Он предложил Довнаровичу подать в отставку и немедленно оповестить об этом центральные польские власти и польскую прессу по телеграфу. Воеводе ничего не оставалось делать как повиноваться. Партизаны тем временем провели «ревизию» поезда, собрали оружие, отогнали за мост паровоз, а мост взорвали. Затем пожелали воеводе быстрее дождаться подмоги, а сами удалились.

– Убить было проще всего, – объяснял потом партизанам Кирилл Прокофьевич. – Но тогда власти изобразили бы Довнаровича мучеником, а нас – бандитами. Мы же одержали моральную победу, которая зачастую важнее военной. Мы оказались сильнее польского сейма, который назначал его воеводой, поскольку отрешили Довнаровича от должности без согласия парламента.

В правоте этих слов о чрезвычайной важности моральных побед во время Великой Отечественной войны я убеждался не раз. Собственными глазами видел, как последовательно на эти победы работает Василий Захарович Корж. Мы потом поймем, насколько ценным станет жизненный опыт Коржа и для всех нас, связавших с ним свою военную судьбу, и для всего партизанского движения.

В этих моих словах нет преувеличения. Забегая вперед, признаюсь, что во время борьбы в тылу врага нам и в голову не приходило, что Корж имеет только начальное образование да различные курсы в 30-е годы. Мудрости житейской у него была палата, плюс абсолютная преданность делу и народу. Как командир он был на голову выше многих из тех, кто имел академическое образование.

Помню в сорок первом прибились к нам два полковника-штабиста, которые шли на восток. Они никак не могли сориентироваться ни в окружающей обстановке, ни в том, что мы собирались делать. А Корж находился в своей стихии. Теперь я абсолютно уверен, что именно Василий Захарович и его опыт помогли нам с честью выйти из тех испытаний, которые поставила перед нами война.

Благодаря его организаторскому таланту это движение приобрело столь широкий размах в южной и юго-восточной частях республики. И особенно ценен был этот опыт в первые месяцы фашистской оккупации, когда многие видели перед собой только картины катастрофы, когда людей покидало даже то, что всегда умирает в последнюю очередь, – надежда.

Еще один разговор о создании партизанского отряда с первым секретарем состоялся у Коржа ближе к полудню 22 июня. Минченко на сей раз сказал:

– Знаешь, Василь, ты надежных людей все же подыскивай. Мы поручили Сысоевой и Гиммельштейну помочь тебе в подборе таких людей. Назовем это пока истребительным отрядом.

Ольга Александровна Сысоева до войны работала первым секретарем Пинского обкома комсомола, Иосиф Вульфович Гиммельштейн – вторым секретарем Пинского горкома партии.

Вечером, когда я прибыл из Парохонска в Пинск, комсомольский актив уже был в сборе в здании обкома комсомола. Формирование истребительного отряда завершалось.

Я не
Страница 6 из 13

раздумывая стал его бойцом. Иное просто не могло прийти в голову молодому комсомольскому работнику. Получил трехлинейку без ремня, выпущенную в 1896 году, и девяносто патронов к ней. Некоторым, кто был более знаком с военным делом, досталась граната.

Ночевали мы тут же, в обкоме, где и как придется: на полу, на стульях, даже на столах. Перекусили тоже чем Бог послал. Помню, что прибегали дети Коржа – дочь Зина и сын Леонид. Они принесли поесть отцу, который не появлялся дома с самого утра. Но, по-моему, ни крошки из того ужина Василию Захаровичу не досталось. Так же считает и Зинаида Васильевна, которая живет ныне в Минске. Да и не до еды ему было.

Забегая вперед, скажу, что вскоре Зина, прибавив себе лет, вступила в армию и всю войну прошла кавалеристом. Леня, который был моложе сестры, к концу войны стал курсантом танкового училища.

Истребительный отряд поначалу нес службу по охране порядка в городе. А в ночь на 26 июня нам скомандовали построение. Истребительный отряд двинулся к станции Городище, которая была в двенадцати километрах от Пинска в сторону Лунинца.

Дорога была запружена народом, поэтому мы двигались по обочине. На траву пала обильная летняя роса, и мои парусиновые ботинки сразу же промокли насквозь. Через некоторое время началась паника. У нас за спиной стали рваться бомбы и снаряды.

Оказывается, облвоенком майор Емельянов, который был начальником гарнизона, приказал взорвать склады боеприпасов, расположенные в лесочке неподалеку от города. Потом он пытался убедить, что склады разбомбили немецкие самолеты. Это зрелище было не для слабонервных. В том числе и для нас, не видевших войны парней. Для сугубо гражданских людей, особенно женщин, – тем более.

На дороге валялись брошенные вещи, плакали потерявшиеся дети. Несколько военных, сопровождавших пушку на конной тяге, обрубили постромки и умчались, бросив свое орудие. Мы, молодежь, старались твердо держаться своего командира.

В Городище прибыли к утру. Там стоял товарняк – вагоны и платформы. Нас, около сотни вооруженных людей, погрузили на платформы, и поезд двинулся дальше в сторону Лунинца. На станции Ловча снова остановились. Начальник станции – старший лейтенант, он же железнодорожный комендант, а также секретарь горкома Гиммельштейн и наш Василий Захарович собрали нас и объявили:

– Будем возвращаться в Пинск. Нужны добровольцы.

Мы, молодые, вызвались в числе добровольцев, хотя и не знали, чем продиктовано возвращение. Но добровольцев набралось меньше, чем было бойцов в истребительном отряде. Меня поразило и то, что в товарных вагонах и на платформах оставались брошенными винтовки, патроны.

Добирались мы до Пинска на импровизированном «бронепоезде», обложив грузовые платформы шпалами. Вернувшись, застали картину не из приятных: валяющиеся на земле документы во дворе местного НКВД, открытые кабинеты, сейфы, грабеж военных складов и магазинов.

Мародеров моряки Пинской речной флотилии разгоняли стрельбой в воздух. Мы вновь приступили к патрулированию города, охране важных объектов.

По возвращении в Пинск на базе истребительного отряда Корж в тот же день стал создавать партизанский отряд. У него к тому времени не осталось сомнений в том, что необходимость в таком отряде есть и действовать придется не только и не столько в прифронтовой полосе, сколько в тылу врага. Другое дело, никто, пожалуй, даже он, не мог предположить, что этот тыл будет настолько глубоким.

Это не было формальным переименованием отряда из истребительного в партизанский. К каждому кандидату в партизаны Корж присматривался и с каждым беседовал, исходя из собственного понимания задач, которые этим людям предстояло решать, расспрашивал.

Я сам попросился в отряд. Меня, а также Ш.И. Берковича, И.И. Чуклая, В.Н. Лифантьева, М.А. Ласуту рекомендовал обком комсомола.

Корж задавал вопросы. Пояснял, что будем проникать через линию фронта и действовать в тылу врага – тогда другое еще и нельзя было сказать. Не скрывал, что легких задач не предвидится. Наоборот, подчеркивал, что будет тяжко, скорее всего, даже очень тяжко. Другое дело, что мы, особенно молодежь, тогда не могли представить себе, насколько нелегкую дорогу выбираем.

Не могу похвастаться, что Корж брал меня с восторгом. Я был молод, мал ростом и худ. Одет тоже был не для трудных походов. Такой-сякой пиджачок, такая-сякая обувка. Пришлось даже убеждать командира, мол, в меня, щуплого, немцу труднее будет попасть, мне проще укрыться за любой кочкой. Короче, взяли.

Все сдали документы. Паспорта, партийные, комсомольские билеты, служебные удостоверения. И все сменили фамилии. Я получил псевдоним Северов. Корж стал Комаровым.

Отряд назвали отрядом Комарова, и под этим названием он долго фигурировал в официальных отчетах, да и в немецких документах. Комаровым стал наш командир и для местного населения, а нас почти всю войну называли «комаровцами». Мы и сами себя так называли в своих листовках, в расписках, которые давали крестьянам за полученные продукты, на деревенских собраниях, обычных встречах с населением.

Потом люди часто «идентифицировали» партизан но фамилии или имени командира. Например, бойцов отряда имени Макаревича соседнего Брестского соединения называли женьковцами, потому что до лета 1943 года ими командовал лейтенант Евгений Макаревич.

Бойцов отряда имени Сталина нашего соединения, который действовал в Ивановском, Дрогичинском и других районах, местное население обычно называло отрядом Миши, потому что им командовал Михаил Герасимов.

Все это будет потом, а пока нам предстояло привыкнуть к новым фамилиям командиров и соратников. Ведь у многих в городе, окрестных селах оставались родственники, которые могли поплатиться жизнью за родство с партизанами. Отправляя Веру Захаровну Хору жую за линию фронта, Корж напоминал ей:

– Никакого Коржа не существует. Запомни: я Комаров, есть отряд Комарова.

Вера Захаровна ответила с юмором:

– Само собой. Ведь если немцы узнают подлинное имя командира, от Коржей в твоей деревне Хоростово и крошек не останется. И с другими так же поступят.

В свое время я не раз думал, почему именно в Западной Беларуси появились первые партизанские отряды в годы Великой Отечественной войны? Ведь прошло всего полтора года с тех пор, как в этом крае установилась советская власть. И не ко всем она была милостива. Да, простому люду она принесла освобождение от национального и социального гнета, но многим пришлось менять жизненный уклад. А это всегда болезненный процесс.

И тем не менее прежде всего в Западной Беларуси у оккупантов сразу загорелась земля под ногами. Не только же потому, что эту местность раньше всех оккупировали гитлеровцы, поскольку она была пограничной. В принципе, почти вся Беларусь была оккупирована за две недели, за исключением самой восточной части – Могилевщины и самого Могилева. Значит, существовали другие, по-настоящему весомые причины?

Они действительно были. Во-первых, в сознании населения были свежи воспоминания о польской оккупации, когда белорусы были низведены до состояния второстепенных людей. Даже родным языком в общественной жизни они пользоваться не смели. Были закрыты все белорусские учебные заведения.

После двух
Страница 7 из 13

десятилетий пережитых унижений белорусы встречали красноармейцев в сентябре 1939 года как братьев. И это не образное сравнение. Слово «братья» в самом деле было главным во время тех встреч.

Во-вторых, сохранились в этих краях партизанские кадры, вожаки, подобные Коржу. Когда в 1943 году во время недолгого пребывания в Москве Василий Захарович напишет свою докладную записку «О проделанной работе в тылу врага за период с первых дней войны, т.е. с июня 1941 года по 3 апреля 1942 года» и укажет, из кого формировался отряд, он первым делом назовет несколько старых партизан. Это были Григорий Карасев, Никита Бондаровец и еще с десяток его надежных товарищей.

В-третьих, надо вспомнить о КП ЗБ – Коммунистической партии Западной Беларуси. В 1938 году она была несправедливо обвинена в том, что ее ряды засорили шпионы, а затем распущена решением Коминтерна.

Но люди-то остались. А с ними остался их опыт подпольной, конспиративной работы, налаженные за много лет связи. Не ослабела и закалка. Они-то и были готовы к возобновлению борьбы в условиях оккупации и подполья.

О том, что могли такие люди, расскажу на одном примере. В первые недели войны в деревне Трилиски Ивановского района был арестован и заключен в пинскую тюрьму бывший активист КП ЗБ Григорий Еремеевич Балюк.

За принадлежность к компартии «при Польше» он несколько лет отсидел в тюрьме. Перед войной, уже при советской власти, работал слесарем в райцентре. Эвакуироваться не успел. При «новом порядке» был арестован за неблагонадежность.

Кто знает, как сложилась бы судьба этого человека после ареста, но в здании пинской окружной жандармерии, которой была «подведомственна» тюрьма, сломался хитроумный замок в одном из начальственных кабинетов. Стали искать опытного слесаря. Доподлинно неизвестно, сам Балюк вызвался в ремонтники, указал ли кто-то на то, что он классный слесарь, но чинить замок было поручено ему. Поручение он выполнил.

С того момента Балюка решили приберечь для сложных поручений подобного рода. Днем под конвоем водили на работу, на ночь возвращали в тюрьму. Потом его перевели в расположенную рядом автомастерскую, там же и поселили. На работу в жандармерию и тюрьму водили по-прежнему. Но постоянное сопровождение со временем сняли. Балюк ремонтировал все: двери, замки, систему отопления. Через некоторое время разрешили свидания с женой. Потом жена упросила начальство автомастерской отпускать его домой на воскресные дни.

Возвращаясь, Балюк привозил хлеб, другие продукты. Все тщательно проверяли, но постепенно контроль ослабевал, потому что за полтора года заключенный не дал ни одного повода для подозрений.

И наконец бывалый подпольщик через жену «включил» свои старые связи. Он вышел на командира спецотряда под командованием майора Цветкова, который базировался в Ивановском районе. Тот прибыл на встречу сам и поставил задачу… взорвать жандармерию. Оставалось додуматься, как пронести взрывчатку.

Способ предложила жена. Она стала печь большие буханки хлеба, аккуратно отслаивать нижнюю корку и доставать мякиш. На его место запихивали тол. Затем разломы она замазывала тестом и снова запекала. Специалисты знают, что при медленном нагревании тол не взрывается. Так взрывчатка была доставлена куда надо.

В сентябре 1943-го, в субботу, перед очередным отъездом домой Балюк чистил дымоход печки, которая обогревала кабинет начальника жандармерии, и вместе с грузилом и мочалом, сдирающим со стенок трубы сажу, опустил в трубу мину.

Жандармерия была взорвана. Сгорели очень ценные для гитлеровцев документы. Когда немцы с полицией нагрянули в Трилиски, Балюка с семьей партизаны везли к своему лагерю. В отместку немцы сожгли его хозяйство. Даже то, что не хотело гореть, – яблони и груши в саду – облили бензином и гоже подожгли.

Балюк с семьей до конца войны пробыл в отряде майора Цветкова. Чинил оружие. Будучи по природе человеком немногословным, ни о чем не напоминал, не требовал никаких наград.

Архивисты раскопали эту историю в 1970 году. Григорий Еремеевич был награжден орденом Красного Знамени. На вопрос, почему он молчал столько лет, даже тогда, когда поползли слухи, что этот взрыв осуществили другие люди, которые и награды получили, он ответил с некоторым удивлением:

– Я же давал подписку. Отряд-то был специальный.

К чему я это вспомнил? Партизаны, подпольщики – те же разведчики. А бывших разведчиков, как известно, не бывает. Люди с опытом подпольной работы были очень нужны нам. Особенно в 1941 году.

Такими людьми как раз и были те, кто прошел школу КПЗБ в условиях польской оккупации. Это были готовые кадры для развертывания партизанской борьбы, особенно для налаживания конспиративных контактов. Потому многие бывшие члены КПЗБ проявили себя в партизанском движении наилучшим образом.

Можно привести много фамилий, но я не пишу историю партизанского движения, а просто «итожу то, что прожил», как сказал Маяковский. В данном случае стараюсь осмыслить суть этого движения, предпосылки, которые сделали его возможным с первых недель войны и превратили в самое массовое движение сопротивления всех времен и народов.

Однако еще одного человека назову. Это Вера Захаровна Хоружая. Испытанная подпольщица, хлебнувшая лиха в польских тюрьмах, она тоже была в первом составе нашего партизанского отряда вместе со своим мужем Сергеем Корниловым. Сергей погиб во втором нашем бою. А Веру Захаровну, которая была в то время беременная, несмотря на ее протесты, Корж после первых боев направил за линию фронта для установления связи с руководством республики.

Хоружая смогла добраться до Гомеля, где в то время базировался ЦК партии, и передала секретарю ЦК П.З.Калинину подробную карту района действий отряда и просьбу помочь оружием и боеприпасами.

Это тот самый Калинин, о котором я упоминал вначале. Петр Захарович Калинин потом стал начальником Белорусского штаба партизанского движения (БШПД). А Вера Захаровна Хоружая после родов вернулась в тыл врага, возглавила группу подпольщиков в Витебске, где была замучена фашистами.

В.З. Хоружей посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Ее именем названы улицы в Минске, Бобруйске, Бресте, Гродно, Витебске – в 28 городах и городских поселках Беларуси, во многих деревнях.

Это имя носят школы, училища, библиотеки, а в Бобруйске, Витебске, Дрогичине, Мозыре, Пинске, Пружанах ей поставлены памятники. В Минске, Гродно, Калинковичах, Пружанах, Телеханах на домах, в которых жила Вера Захаровна, установлены мемориальные доски.

Двух Героев Советского Союза дал наш небольшой отряд, состоявший вначале из шестидесяти человек, а в самые трудные для нас дни и недели – из семнадцати. Вторым Героем стал наш командир – Василий Захарович Корж.

Формирование первого на Пинщине партизанского отряда началось и закончилось в один день – 26 июня 1941 года. Отряд состоял из шестидесяти человек и был разбит на три группы. Нашу группу, в основном молодежную, возглавил заведующий военным отделом горкома партии Сергей Корнилов. В тот день В.З. Корж впервые произнес слова «мои партизаны».

Короткая история истребительного отряда закончилась. Началась трехлетняя партизанская эпопея комаровцев. Фронт уходил на восток, а небольшой
Страница 8 из 13

партизанский отряд оставался в тылу врага.

В то время никто из нас не думал, что этот тыл окажется настолько глубоким, что придется вести вооруженную борьбу почти за 1000 километров от Москвы, куда докатится гитлеровская армада, что наша борьба продлится 1119 дней. День в день, ночь в ночь.

ПОЧЕМУ?!

«Так уж устроен человек: можно предчувствовать надвигающуюся беду, а когда она придет, кажется, что она свалилась неожиданно. Такой внезапной бедой для нашего народа стала война». Эти слова принадлежат Кириллу Трофимовичу Мазурову. Я их выписал из его книги «Незабываемое». Она издана через сорок с лишним лет после войны в Москве, когда К.Т. Мазуров был председателем Всесоюзного Совета ветеранов войны и труда.

До этого Кирилл Трофимович успел поработать руководителем белорусского правительства, первым секретарем ЦК Компартии Белоруссии, первым заместителем Председателя Совета Министров СССР, членом Политбюро ЦК КПСС. А во время войны я знал его как товарища Виктора – секретаря ЦК комсомола Белоруссии, уполномоченного Центрального штаба партизанского движения.

За время оккупации Мазуров прошел многие сотни километров партизанскими тропами от отряда к отряду, от бригады к бригаде. Я сам не раз получал от него указания, советы и, чего греха таить, взбучки. Не раз общался с ним и после войны. В своей книге Кирилл Трофимович добрым словом вспомнил и обо мне: «Нордман – геройский парень…»

Такая оценка дорогого стоит, тем более из уст человека, к которому ты всегда испытывал уважение. Жизнь Мазурова сложилась так, что с молодых лет он занимал высокие посты, обладал большой информацией по любым государственным проблемам. Но, оказывается, и он мучительно размышлял, почему война все-таки оказалась такой неожиданной.

Злополучный вопрос «почему» себе и другим задавали мы все, прошедшие ту войну, особенно те, кто знал о ее первых днях и месяцах не понаслышке. Не раз думал об этом и я.

В самом деле, почему командиры частей, расположенных в Брестской крепости, жили не в самой крепости, а в городе и по сигналу тревоги не смогли пробиться к своим подразделениям? Почему войска в приграничье не были приведены в состояние боевой готовности? Почему руководство Пинского обкома в первые часы войны осталось без связи с Брестом и Минском?

Теперь некоторые утверждают, что никакой внезапности не было, что во всем виноват Сталин, который все знал, но сам себя перехитрил. Мол, сообщали же разведчики о планируемом нападении гитлеровцев, Рихард Зорге даже дату конкретную назвал. Были и перебежчики с той стороны, которые тоже предупреждали наших военных. Что было – то было. Но Зорге называл разные даты, в том числе 15 мая. Однако прошел тот день, а война не началась. Значит, даст Бог, пронесет…

Далеко не лучшим образом на настроения людей повлияло и заявление ТАСС от 13 июня 1941 года. В нем утверждалось, что слухи о возможной войне между СССР и Германией абсолютно беспочвенны.

Мы ведь не знали, что оно по своей сути было адресовано не нам, а руководству Германии, что это германскую позицию пытались прощупать советские лидеры. Но поскольку заявление опубликовали во всех газетах СССР, люди его поняли по-своему: войны не будет. Мы сами – партийные и комсомольские активисты – убеждали их в этом. Разве мы знали тогда что-либо о тайнах дипломатии и большой политики.

Для меня, человека, прожившего большую жизнь, теперь та внезапность, как мне кажется, представляется более понятной. По крайней мере, больше, чем тогда. И поскольку на эту тему высказываются все кому не лень, то выскажусь и я. Все-таки я генерал, прошел всю войну. И не самыми легкими дорогами.

Мое понимание внезапности состоит из двух частей: военной и психологической. Если говорить о военной стороне дела, то главное было не в том, что мы не знали точной даты нападения. И не в том, сколько у Гитлера и его союзников было танков и самолетов. Этого добра и у нас хватало.

Дело заключалось в другом: немцы применили новую, более современную, а потому более эффективную тактику ведения боевых действий. Особенно использование бронетанковых частей и соединений, а также авиации, десантов, диверсионных групп.

До второй мировой войны в уставах всех армий мира было написано, что танки, например, на иоле боя могут и должны действовать только при непосредственной поддержке пехоты. Гитлеровцы отбросили эту концепцию. Их танковые дивизии без оглядки рвались вперед, сминали заслоны и передовые части противника, шастали по тылам, сеяли панику, вносили растерянность и деморализацию.

Стоит вспомнить и о грамотном использовании десантов. Еще во время атаки на Францию, Голландию, Бельгию немцы убедились, что одна воздушно-десантная рота, захватившая ключевой мост или дорожный узел, может парализовать действия нескольких полков.

А захват немецкими парашютистами острова Крит в 1940 году, на котором размещалось до 70 тысяч английских и греческих войск! Опасность малых и крупных десантов потом довелось познать и Красной Армии с ее тылом.

Немецкие генералы опередили военных из других стран прежде всего более смелым стратегическим и тактическим планированием и действием.

В этом была главная внезапность и для нашего, и для западного генералитета. Потому и пали за две недели Польша, Франция. По два-три дня продержались государства поменьше. На волоске висела и судьба Великобритании.

Теперь в прессе нередко встречается ехидный вопрос: «Разве нельзя было сделать своевременные выводы из поражений Польши, Франции и предпринять соответствующие меры?» Видимо, нельзя. Армия – механизм большой, сложный и громоздкий. Чтобы перестроить его, надо было перекроить и экономику страны. Потому советское руководство и пыталось оттянуть начало войны до весны 1942 года, чтобы успеть это сделать.

В то же время я полностью согласен с генералом П.А. Судоплатовым, который во время войны был заместителем начальника разведывательного управления Наркомата госбезопасности и первым заместителем разведывательного управления НКВД.

В своей книге «Разные дни тайной войны и дипломатии. 1941 год» он пишет: «Надо отметить, что наш Генштаб и его аналитики оказались не на должной высоте. Маневренный характер современной войны, наступательные операции немцев одновременно в нескольких направлениях не были учтены, так как они резко контрастировали со схемой первой мировой войны – нанесение главного удара на одном решающем направлении».

В книге писателя Феликса Чуева «Сто сорок бесед с Молотовым» я прочитал: «Мы знали, что война не за горами, что мы слабей Германии, что нам придется отступать. Весь вопрос был в том, докуда нам придется отступать – до Смоленска или до Москвы, это перед войной мы обсуждали».

Эти слова В.М. Молотова, человека, который многие годы был правой рукой Сталина, почему-то упорно игнорирует нынешняя пишущая публика. Она изо всех сил стремится доказать, что Сталин был в плену собственных иллюзий, более того, планировал нанести удар первым, но Гитлер упредил его.

Такую возможность отвергают даже немецкие военные историки. Однако в России есть люди, которым, выходит, очень хочется взвалить всю вину за развязывание страшной войны на свою страну.

В 1996 году в «Военно-историческом журнале» было
Страница 9 из 13

опубликовано довоенное решение советского руководства о трех оборонительных рубежах: первом – приграничном, втором – по линии Днепра и Западной Двины, третьем – ближе к Москве.

Исходя из этого, войска на направлениях возможных ударов располагались так, чтобы не допустить окружения и разгрома еще в пограничных сражениях. Это решение тоже до сих пор не стало достоянием общественности, а ведь оно помогло бы понять очень многое. Для меня, например, в свете этого документа более ясным становится крик души секретаря Лунинецкого райкома партии В.И.Анисимова.

В своем сообщении для Наркомата путей сообщения СССР от 30 июня 1941 года он информировал, что к западу от Лунинца «сопротивление противнику оказывают только отдельные части, а не какая-то организованная армия».

С севера Лунинец «не прикрыт» вовсе, и немцы, «проходящие по шоссе от Барановичей на Слуцк, могут беспрепятственно прийти в Лунинец, что может создать мешок для всего Пинского направления».

Но этот мешок был почти пуст, что, оказывается, соответствовало замыслу, согласно которому армия накапливала силы для того, чтобы упереться на днепровском рубеже. Так и случилось. Она там уперлась довольно крепко. Вспомните, месяц длилась Смоленская битва. Продолжительные бои шли за Могилев, который не сдавался 23 дня. Оба города стоят на Днепре.

Но было еще одно важное обстоятельство, о котором знали только самые верхи государства. Как теперь стало известно из архивных документов госбезопасности СССР, перед самой войной Москва была информирована о том, что в случае конфликта между Германией и СССР США и Англия окажут помощь СССР только при неспровоцированном нападении Германии.

Упреждающий удар Красной Армии «может быть расценен как агрессивные устремления СССР на запад, и поэтому США и Англия в данной ситуации пойдут на союз с Германией против Советской России».

Похоже, именно поэтому немецким самолетам позволено было спокойно разгуливать в советском небе. Поэтому закрывали глаза на то, что под видом команд, разыскивающих немецкие могилы времен первой мировой войны, действовали группы профессиональных разведчиков.

Потому регулярно шли в Германию эшелоны с зерном, нефтью и другим сырьем, чтобы подчеркнуть, что СССР скрупулезно выполняет условия торгового договора и ни о каком другом развитии событий, кроме мирного, не помышляет.

О мире и добрососедстве с Германией каждый день заявляла советская пропаганда. Сказанное говорит о том, что Сталин старался никому не дать ни малейшего повода для обвинений в адрес Советского Союза. И до последней минуты размышлял, на чью сторону встанет Запад. Ведь еще 21 июня 1941 года Госдепартамент США рекомендовал своему президенту «не давать заранее никаких обещаний Советскому Союзу в случае германо-советского конфликта». В этой ситуации любое неосторожное движение, непродуманное заявление могло быть расценено как «советская провокация».

Вопрос о том, на чью сторону станут США и Англия, оставался открытым до последнего момента. Даже в директиве пограничным округам в ночь на 22 июня Сталин требовал «ни при каких обстоятельствах не поддаваться провокационным действиям, могущим вызвать крупные осложнения».

Приводя эти строки, я ни для кого не ищу оправданий, тем более что не отношу себя к поклонникам Сталина. Я стараюсь осмыслить и понять то время, в котором жил.

Интересное суждение на сей счет высказал известный российский дипломат, один из лучших в наше время германистов Юлий Квицинский, долгое время работавший чрезвычайным и полномочным послом России в Германии.

В своей книге «Россия – Германия. Воспоминания о будущем» он написал: «Российская (советская) сторона до конца, до самого момента немецкого нападения, может быть, еще и много дней после него цеплялась за договор о ненападении, хотела верить, что нападение на нашу страну может быть недоразумением, отдавала перед лицом устремившихся на нее танковых лавин странные приказы не поддаваться на провокации».

Как теперь выясняется, шло невидимое сражение за будущих союзников. А поскольку оно было невидимым, никто в нашей стране о нем не знал. Потому в массовом советском общественном мнении и возобладала атмосфера излишней успокоенности: войны удастся избежать.

На мой взгляд, довольно точно па этому поводу высказался польский исследователь Чеслав Мадайчик. Он отметил, что в 1939–1941 годах в условиях активных советско-германских экономических контактов «в Советском Союзе избегали всего, что могло стать для гитлеровской Германии поводом для нападения и конфликта.

И несмотря на беспокойство, которое в общем-то вызывала экспансия этого государства, в советском общественном мнении ослабело ощущение особой опасности, которую несет немецкий фашизм и которая так сильно подчеркивалась Коминтерном в 1935 году. Не хватало также информирования населения о преступных действиях рейха в некоторых уже оккупированных им странах».

Так и было на самом деле. В советских газетах, в сообщениях по радио не было и намека на приближающуюся опасность, на необходимость глядеть в оба. А от тайн высокой политики мы, повторяю, были далеки.

Но почему теперь, говорю я себе в который раз, когда рассекречены архивы и опубликованы многие документы, убедительно объясняющие поступки и решения тогдашнего советского руководства, об этом молчит пресса?

Кстати, считаю что в самый раз вспомнить о советско-германском договоре 1939 года, который принято называть договором Риббентропа—Молотова.

Вот что о нем писал авторитетный политик и государственный деятель Уинстон Черчилль:

«Тот факт, что такое соглашение оказалось возможным, знаменует всю глубину провала английской и французской политики и дипломатии… В пользу Советов нужно сказать, что Советскому Союзу было жизненно необходимо отодвинуть как можно дальше на запад исходные позиции германской армии с тем, чтобы русские получили время и могли собрать силы со всех концов своей колоссальной империи.

В умах русских каленым железом запечатлелись катастрофы, которые потерпели их армии в 1914 году, когда они бросились в наступление на немцев, еще не закончив мобилизации. А теперь их границы были значительно восточнее, чем во время первой мировой войны… Если их политика и была холодно расчетливой, то она была в тот момент также в высшей степени реалистичной».

Юлий Квицинский, цитируя эти слова, резюмирует: «Иначе говоря, окажись тогда наши западные союзники на месте СССР, они действовали бы точно так же или еще более холодно и расчетливо». И добавляет: «Советский Союз не продал в 1939 году душу дьяволу. Он сел играть с чертями в карты и обыграл их».

Я полностью разделяю этот вывод, более того, согласен с ним и другими аналитиками в том, что не будь этого договора, могло не быть и Победы 1945 года. Представьте себе, что танковые колонны гитлеровцев ударили не из района Бреста и Белостока, которые отстоят от Москвы на тысячу километров, а с рубежей у самого Минска, что на триста километров ближе к советской столице.

Вспомнить об упомянутом договоре меня вынуждает и такое обстоятельство. Одним из основных положений дискуссий вокруг него является плач о том, что Сталин и Гитлер «разделили Польшу, ставшую бедной
Страница 10 из 13

жертвой двух тиранов».

И здесь меня удивляет позиция белорусских историков. Точнее, ее отсутствие, в лучшем случае поддакивание одной из сторон или молчание. Их не задевает даже тот факт, что из контекста дискуссий вокруг договора выпал… белорусский народ. Его как бы не было в то время. А ведь он до этого договора был разделенным, поскольку Польша в 1920 году оккупировала почти половину белорусских земель.

Так разве воссоединение целого народа ничего не стоит и в споре вокруг того договора? Неужели есть у кого-то стопроцентные основания утверждать, что Республика Беларусь сегодня существовала бы в нынешних границах, не будь того воссоединения в сентябре 1939 года?

Сможет ли кто-нибудь гарантировать хотя бы задним числом, что без того договора белорусам не пришлось бы воевать друг против друга по обе стороны советско-германского фронта? Теперь уже не секрет, что вплоть до января 1939 года Гитлер рассматривал довоенную Польшу в качестве своего младшего партнера при решении своих задач на востоке.

Об этом прямо говорит известный британский историк Б. Лиддел Гарт, который посвятил второй мировой войне капитальный труд. Да и в польской прессе до сих пор звучат суждения такого рода: надо было вместе с Гитлером двинуть польские дивизии на восток, и тогда бы польский главнокомандующий Рыдз-Смиглы, стоя на трибуне мавзолея, вместе с германскими предводителями принимал бы победный парад в Москве.

Познакомьтесь с увесистым томом известного в Польше историка Ежи Лоека «Исторический календарь» – сами убедитесь. Правда, Е. Лоек все-таки признает, что к 1948 году Германия и ее союзники во второй мировой войне потерпела бы поражение, а Польша была бы примерно в той ситуации, в которой оказалась в 1943 году поверженная Италия. Но это было бы лучше для Польши, утверждает историк.

Спрашивается, что лучше? Было бы лучше оказаться в «компании», по вине которой пролито море крови, компании, осужденной мировым сообществом? Или было бы лучше, если бы вторая мировая война длилась девять-десять лет? Какими жертвами она обернулась бы тогда для его страны – Польши? А для Беларуси? Ведь в таком случае западным белорусам, призванным в польскую армию, пришлось бы драться с восточными, с теми, кто служил в Красной Армии.

Свои соображения Ежи Лоек высказал спустя сорок лет после окончания войны. Но подобные разговоры не утихают доныне. Почитайте и послушайте современного польского «профессора Вечоркевича». Он твердит то же самое. И если такие суждения звучат сейчас, то сколько их было в 1939 году.

Тогда давайте зададимся вопросом: разве можно допустить, что советское руководство не знало о реальных настроениях в различных слоях довоенного польского общества? Вряд ли. И это знание, надо полагать, тоже было каплей, упавшей на весы в августе 1939 года в пользу советско-германского договора.

Мне кажется, что тема этого договора должна была стать для белорусских историков принципиально важной потому, что в контексте договора решалась судьба белорусского народа.

Молчание в данном случае подобно вранью. А ведь и так ни про одну войну столько не врут и не врали, как про вторую мировую и нашу Великую Отечественную. Врут, говоря о ее причинах, о победе, продолжают врать и через шестьдесят лет после Великой Победы.

У замечательного историка и мыслителя Вадима Кожинова встретил такие слова: «Знакомясь с иными нынешними сочинениями о войне, читатели волей-неволей должны прийти к выводу, что Сталин, да и тогдашний режим в целом, чуть ли не целенаправленно стремились уложить на полях боев как можно больше своих солдат и офицеров, патологически пренебрегая тем самым и своими собственными интересами (ибо чем слабее становится армия, тем опаснее для режима)…»

У меня тоже есть ощущение, что кое-кто не прочь внушить всем именно такую оценку прошлому.

Особенно обидно, когда подобное отношение к истории собственной страны и ее армии демонстрируют вроде бы респектабельные издания, например московская «Независимая газета» и ее приложения.

Несколько лет назад один из московских ветеранов Вооруженных Сил и Великой Отечественной войны Николай Васильевич Аксенов дал аргументированный «отлуп» пресловутому предателю и борзописцу Резуну-Суворову, а также некоему кандидату химических наук Эрлену Вакку.

Оказывается, Резун-Суворов открыл ему тайну «мифической флотилии… которая погрузилась в воды реки без единого выстрела». Речь шла о Пинской речной флотилии, в которой до войны служил отец Вакка.

Я тоже имел честь соприкасаться с бойцами и командирами этой флотилии. Более того, корабли флотилии в середине июля 1941 года высадили наш отряд в устье реки Случь, впадающей в Припять.

По приказу командующего флотилией контр-адмирала Рогачева экипажи передали нам несколько десятков килограммов тола, капсюли и пару мешков сухарей, мешок соли.

А вот пулеметов Рогачев не дал, хотя Корж очень просил об этом. Видимо, не решился контр-адмирал, не имея «приказа сверху», а может, и не верил в успех партизанского дела.

Кстати, моряки Пинской флотилии были единственными, кто оказал нам хоть какую-то помощь в вооружении отряда. Сухопутные, так сказать, части, расположенные в Пинске, даже НКВД и его подразделения не пособили ничем.

Мы уходили в леса, не имея ни одного пулемета. Этот момент Василий Захарович Корж также отметит в докладной записке Центральному штабу партизанского движения.

Тот короткий переход по Припяти на судах флотилии стал нашей последней встречей с бойцами советских Вооруженных Сил на долгих три года вперед. Потом мы еще несколько дней слышали уханье корабельных пушек этой флотилии. Эти залпы подбадривали нас, как бы давали знать: моряки дерутся. Они дрались!!!

Документы свидетельствуют, что они дрались на Березине, на Днепре, защищали украинскую столицу и только потом, взорвав последние мониторы и катера, влились в сухопутные части. Резун-Суворов, как и в большинстве случаев, просто врет. Читать его – значит унижать себя. Предатель навсегда останется предателем. И неважно, кого или что он предал.

Возвращаясь к тому времени, к лету 1941 года, хочу сказать откровенно: да, нам было очень сложно ориентироваться в ситуации. И мы, тогда простые смертные, делали собственные выводы. Не всегда верные.

Я не случайно упоминал, что тогда, 22 июня, из Парохонска мы довезли до Пинска не всех мобилизованных.

Не допускаю, что они проявили малодушие. Ведь потом в партизанские отряды в массовом порядке приходили такие же местные парни и мужчины в летах, как и те, которых мы со старшим лейтенантом из военкомата не довезли до Пинска. Тогда, скорее всего, они полагали, что все быстро закончится, что обойдутся без них. Ведь только о таком единственно возможном исходе еще вчера можно было услышать из каждого репродуктора.

Из уст мобилизованных то и дело слышались слова: «Не ко времени война, в разгаре косовица, на носу уборка хлебов». Впрочем, какая война случается ко времени. Тем более, смею утверждать, никто из них, из нас не мог в то время предполагать, что война станет такой длительной и столь жестокой. А значит – не мог и подготовиться к ней. В первую очередь морально подготовиться. Такова вторая сторона моего понимания внезапности
Страница 11 из 13

войны.

Подтверждение своим размышлениям нахожу у В. Кожинова, который много писал о причинах победы СССР и поражения Германии: «Наше превосходство над врагом было не собственно «военное»; это было превосходство самого мира, в который вторгся враг. И оно не могло осуществиться, реализоваться в краткое время, ибо дело шло о «мобилизации» не армии, а именно целого мира».

«Перед лицом смертельной опасности, – рассуждает далее Кожинов, – пружина народного сопротивления сначала сжалась до предела, а затем распрямилась и ударила со страшной силой». Я видел, как она сжималась, как распрямлялась и била. Я сам был частицей той пружины и той самой пружиной. Сжимался, разжимался. Бил при любом удобном случае. И горжусь этим.

В то же время я далек от мысли сваливать вину за все ошибки и трудности на верхи. Виноваты были и кадры на местах. Поначалу в условиях возникшей военной опасности далеко не все действовали организованно и ответственно. Тот же Пинский обком в первые дни и недели войны находился, как теперь говорят, в информационном вакууме, довольствуясь случайными, отрывочными сведениями. Массированные бомбежки, панические слухи добавляли неразберихи, подталкивали к поспешным решениям.

В такой ситуации Пинский обком еще вечером 23 июня допустил очень серьезную ошибку. Он перебазировался в местечко Ленин – километров на сто к востоку.

Уже 24 июня бюро ЦК КП(б)Б дало обкому указание «возвратиться в Пинск и приступить к руководству райкомами из областного центра». Потому тогда вернулся и наш истребительный отряд, который сразу же был преобразован в партизанский. Мы снова взяли под охрану вокзал, почту, облисполком, склады. Но авторитету властей в глазах местного населения был нанесен невосполнимый урон.

Василий Захарович Корж вспоминал об этом не раз и всегда с сожалением. В конце 1941 года он послал разведку в Октябрьский район Гомельской области. В тот самый район, где партизанские отряды возглавляли знаменитые к тому времени на всю страну Тихон Пименович Бумажков и Федор Илларионович Павловский – первые Герои Советского Союза из белорусских партизан.

Разведка доложила, что «районное начальство никуда не уходило», а с первого дня «стало работать со своими людьми», что партизанское командование располагается прямо в райцентре, потому почти никто из местного населения в полицию не пошел. Упомянул он об этом и в своей докладной записке, о которой я писал. И добавил: «Вот если бы так во всех районах».

ИСПЫТАНИЕ ОГНЕМ И НЕ ТОЛЬКО ОГНЕМ

28 июня 1941 года в Пинске нас подняли по тревоге. На двух автомашинах отряд выдвинулся к Рябому мосту через речку Ясельда на тракте Пинск—Логишин. Укрылись в засаде.

Установка была такая: подпускать противника близко, бить только наверняка, чтобы ни один патрон не тратить впустую. Вскоре появились три легких немецких танка. Как потом выяснилось, это был взвод разведки 293-й немецкой дивизии.

Инструктор горкома партии Солохин, который успел послужить в армии и был лучше других знаком с военным делом, связкой из пяти гранат подбил первый танк. Тот завертелся на месте с перебитой гусеницей. Мы сразу открыли огонь по смотровым щелям этого и других танков.

До войны, хочу напомнить современному читателю, нас неплохо учили стрелять в Осоавиахиме – военно-спортивном обществе. И винтовками пользоваться, и пулеметами, и тому, как оказать первую помощь в случае ранения. Потому стреляли мы по немецким машинам довольно успешно. Задымил второй танк и повернул обратно. А экипаж третьего сделал крутой разворот еще метров за триста до моста, не рискнув попасть под неожиданный огонь.

Кто-то из наших взобрался на броню подбитой машины и стал стучать прикладом по люку. Выбрались танкисты. Это были первые плененные нами немцы. У них мы отобрали планшет с картой.

В числе трофеев были автомат, с которым Корж потом не расставался до 1944 года, а также добротная записная книжка в кожаном переплете, с застежкой и даже с замочком.

Записная книжка оказалась совершенно чистой. Лишь на внутренней стороне обложки было написано пожелание какой-то немецкой девушки Марии, видимо, своему другу, отправлявшемуся на войну, фиксировать свои впечатления: «На память от твоей Марии. Пиши о своих переживаниях и хороших, замечательных днях».

Пожелание «писать о своих переживаниях» выполнил… Василий Захарович Корж. В этой записной книжке с 4 июля 1941 года он вел свой дневник. Точнее, делал пометки о том, чем занимался отряд, каковы настроения бойцов, о чем говорилось во время встреч с населением.

На первой странице он записал слова любимой песни: «На закате ходит парень возле дома моего…» Мне эта деталь тоже представляется весьма многозначительной для характеристики нашего командира. Никак не собирался такой человек проигрывать войну.

Той записной книжки Коржу хватило почти на два года. Теперь она хранится в Национальном архиве Республики Беларусь. Ее фотокопия находится у меня дома.

Офицер из подбитого танка, видный парень, как только выбрался из люка, сразу обрушился на нас с громкой бранью. Он долго не мог понять, что с ним произошло, причем тут эти гражданские люди, как они посмели стрелять по его машине.

Притих только после того, как ему «убедительно дали понять», что попал он в серьезные руки. Потом он потребовал передать его военным.

– Это не по правилам, – твердил офицер. – Я гражданским в плен не сдаюсь. Доставьте меня к военному командиру.

На одной из полуторок мы отправили пленных гитлеровцев в Пинск в военную комендатуру.

Таким было наше боевое крещение. И долгое время мы не акцентировали на нем внимание. Короткая стычка – не битва. Теперь я знаю, что тот бой был первым партизанским боем во второй мировой войне.

Прежде я полагал, что это произошло раньше, что это сделали югославские партизаны. Всем известно, что в Югославии тоже было мощное партизанское движение, эту страну гитлеровцы оккупировали еще в апреле 1941 года. Но потом в статье одного из югославских генералов лет через пятьдесят после войны я прочитал, что первый бой партизаны Югославии провели 7 июля. Тогда и подумалось: «Мы-то сделали это 28 июня, на седьмой день войны».

Значит, это у Рябого моста прозвучали первые выстрелы по оккупантам со стороны тех, кого впоследствии все в СССР и не только в СССР стали называть народными мстителями. К сожалению, я теперь остаюсь последним участником того боя.

И до конца своих дней я буду гордиться тем, что в нем участвовал, что эхо этих выстрелов прокатилось по всей стране и стало сигналом к великой и невероятно тяжкой борьбе в тылу врага.

Это были малые сражения, не фронтовые операции. Но в первую неделю войны увидеть растерянность пленного обер-лейтенанта из сожженного танка, до этого победно прошедшего по всей Европе, значило очень много для поднятия нашего морального духа.

Тогда ведь еще не было ни постановления ЦК ВКП(б) «Об организации борьбы в тылу германских войск», ни набатного выступления Сталина: «Братья и сестры!.. Создавайте невыносимые условия для врага, преследуйте и уничтожайте его на каждом шагу».

Потом мы провели десятки, сотни боев, громили мелкие и крупные гарнизоны, пустили под откос почти пять сотен эшелонов, выдержали затяжные блокады и
Страница 12 из 13

позиционные сражения, которые длились по нескольку недель, как это было на Днепровско-Бугском канале. Но значение боя у Рябого моста ничто в нашем сознании не умалит. Отсчет пошел от него.

Второй бой был потяжелее. Состоялся он 4 июля. Отряду было приказано задержать гитлеровцев на северной окраине Пинска, чтобы дать возможность продлить эвакуацию в городе.

Закрепились у деревни Галево, на трассе, ведущей на Телеханы. Теперь это уже пригород Пинска, а тогда от улицы Первомайской до наших позиций надо было протопать километра четыре. Возле старого сада вырыли окопы, выслали дозоры, расположили в разных точках боевые группы. Сам Корж с двумя группами окопался у имения Заполье.

На рассвете разведка доложила, что движутся три десятка кавалеристов. Это было боевое охранение, и Корж приказал его пропустить. За ними из леса выехали еще примерно два эскадрона конников.

Тогда партизаны, которые были под руководством Коржа, дали залп по голове колонны. Заметались кони, повалились на землю всадники. Немцы шарахнулись в сторону кладбища. А там их дружными залпами встретила наша группа под командой Сергея Корнилова. Он поднял своих людей в атаку, и гитлеровцы показали спины. Через год мы привыкли к тому, что они от нас бегут. А тогда все было впервые. Такой наглости враг явно не ожидал.

В том бою фашисты потеряли два десятка человек. Но силы были все-таки неравные. У нас не было ни одного пулемета и всего один автомат, захваченный в первом бою, но и он был у Коржа, не в нашей группе. Гитлеровцы вскоре опомнились и. крепко прижали нас пулеметным огнем.

Никогда не забуду, как пулеметные очереди, словно бритвой, срезали побеги молодого картофеля, поднимавшиеся из междурядий. Нам, вжимаясь в эти междурядья, пришлось группами отступить к окраине Пинска и занять место в общей цепи бойцов, обороняющих город.

Там дрались взвод милиции и несколько десятков красноармейцев с двумя легкими пушками и одним минометом. Вот и все воинство, защищавшее тогда областной центр.

В том бою мы потеряли трех бойцов. Одним из них был командир нашей молодежной группы Сергей Корнилов, который возглавил атаку и получил несколько пуль. Как недавний военный он смог оценить тяжесть своего положения, потому приказал нам отступать, отдал Ивану Чуклаю бинокль и планшетку.

Мы с Иваном его не послушались. Иван тащил командира от укрытия к укрытию, я прикрывал этот отход. Так добрались до неглубокой канавы, по которой ушли к Пинску.

Тогда же мне пришлось помогать и легко раненному Шае Берковичу, который в придачу разбил очки, а без них он, близорукий, был почти беспомощным. На руках у Чуклая Сергей Корнилов и скончался.

Чуклай вскоре стал всеобщим любимцем отряда и любимцем Коржа, чего Василий Захарович не скрывал. Иван погиб 4 сентября 1942 года во время разгрома гарнизона в местечке Погост. Его именем был назван один из отрядов. Тогда же мы потеряли мудрого Никиту Бондаровца, нашего отрядного комиссара.

И сейчас помню его слова, адресованные нам, молодым: «Вы убиваете не людей, вы убиваете врагов, которые пришли сюда, чтобы лишить нас права называться людьми».

К тому времени мы лишились уже многих и несколько отвердели сердцами. Но первые потери переживали тяжело, особенно командир. Тем более что именно ему предстояло сообщить Вере Хоружей о гибели ее мужа Сергея Корнилова.

Назавтра мы ушли из Пинска. Уходили самыми последними. Саперы Пинской военной флотилии готовились поджечь деревянный мост через реку Пина. Вооруженные люди – милиционеры, чекисты – сидели в трех грузовиках. Наш командир дал команду садиться в машины. Но нас не пустили. Тогда Корж вскипел:

– Мы только что вышли из боя, а вы не пускаете нас в машины. Ни один грузовик не тронется с места. Хлопцы, по моей команде стрелять по колесам!

Только вмешательство внезапно появившегося секретаря обкома партии П.Г. Шаповалова предупредило инцидент.

На этих машинах мы добрались до Столина – райцентра в нескольких десятках километров к востоку от Пинска. Во время остановок на дороге В.3. Корж встретился с первым секретарем обкома А.М. Минченко. Тот уже располагал указаниями ЦК КП(б)Б об организации партизанских отрядов и диверсионных групп в тылу врага.

В Столине с нами произошло еще одно «приключение». Военные патрули попытались изъять у нас оружие. Мы воспротивились. Опять пришлось вмешаться в дело Коржу. Нас оставили в покое.

6 июля 1941 года в Столине на лужайке, в глубине роскошного парка вокруг бывшего имения князя Радзивилла собрался партийный актив области.

Пригласили и нас – группу комсомольцев. Выступили первый секретарь обкома партии Авксентий Малахович Минченко и представитель ЦК КП(б)Б, который привез директиву ЦК о развертывании партизанской борьбы.

Фамилия представителя ЦК Петра Андреевича А6расимова тогда мне ни о чем не говорила. Как недавний комсомольский работник я уже понимал, что такие представители выехали во все регионы и что дело не в них, а в тех указаниях, которые они привезли.

После войны мы с Абрасимовым виделись не раз. Петр Андреевич стал секретарем ЦК Компартии Белоруссии, первым заместителем председателя правительства республики, в качестве посла представлял интересы СССР во Франции, в Польше, в Германской Демократической Республике, Японии.

Выступила тогда в сталинском парке и Вера Захаровна Хоружая. Она была известным всей республике партийным и комсомольским деятелем, умела убеждать, зажигать. Но после того собрания Корж отправил ее за линию фронта. Вера Захаровна не хотела идти, полагала, что командир ее, беременную, просто жалеет.

Василий Захарович напирал на то, что она опытная подпольщица, кроме нее никто не дойдет. О том, что ее муж Сергей Корнилов погиб, он сообщить так и не решился. Сказал, что тот остался вести разведку в околицах Пинска.

Перечитывая эту директиву в наше время, понимаешь, что она носила во многом пропагандистский характер в стиле того времени и давала установки общего плана:

«Уничтожать врагов, не давать им покоя ни днем, ни ночью. Убивать их всюду, где застигнешь, убивать чем попало: топором, косой, ломом, вилами, ножом… Для уничтожения врага не стесняйтесь прибегать к любым средствам: душите, рубите, сжигайте, травите фашистскую гадину…

Нельзя ждать ни минуты, начинать действовать сейчас же, быстро и решительно». В директиве были слова о вероломстве врага, о его намерении поработить советский народ, восстановить власть помещиков и капиталистов, о необходимости «действовать, не теряя ни минуты, враг должен быть уничтожен».

Директива грешила некоторой категоричностью:

«Все местности Белоруссии, занятые врагом, должны немедленно покрыться густой сетью партизанских отрядов, ведущих непрерывную, ожесточенную борьбу на уничтожение врага. В районах и селах создаются подпольные партийные и комсомольские ячейки, главная задача которых – мобилизация народа на беспощадную расправу с врагом».

Впоследствии мы имели возможность убедиться, что немедленно ничего не делается. Для создания такой сети потребуется многих усилий и жертв. Но установку директива давала нужную.

Были и указания более конкретного характера: нарушать связь в тылу немцев, портить мосты, дороги, поджигать склады, автомашины,
Страница 13 из 13

устраивать крушения поездов, нападать на аэродромы.

Очень важным, считаю и сейчас, было разъяснение, что «партизанская борьба не имеет ничего общего с выжидательной, пассивной тактикой… Не надо ждать врага, надо его искать и уничтожать». В целом тогда все это воспринималось как нечто само собой разумеющееся.

На совещании в радзивилловском парке был создан подпольный обком партии. Ему предстояло действовать на базе одного из наиболее крупных отрядов – Столинского. Он создавался в двух составах для работы в разных частях области – во главе с секретарями П.Г. Шаповаловым и А.Е. Клещевым.

Тогда же были сформированы семнадцать партизанских отрядов для действий в различных районах. В Ганцевичском районе – из 30 человек во главе с Тимаковым, в Телеханском – из 19 во главе с Квинто, в Давыд-Городокском – из 23 во главе со Скоробогатько, в Столинском – из 25 во главе с Ковальковым, в Лунинецком – из 12 во главе с Анисимовым, в Ивановском – из 28 человек во главе с Рожновым.

Командирами становились, как правило, местные партийные работники. Например, Всеволод Иванович Анисимов до войны работал первым секретарем Лунинецкого райкома партии, Николай Алексеевич Скоробогатько – Давыд-Городокского, Иван Давыдович Ковальков – Столинского, Владимир Иванович Квинто был секретарем по кадрам Телеханского райкома, Кондратий Фомич Рожнов – вторым секретарем Ивановского райкома.

Наш отряд считался уже не только сформированным, но и обстрелянным. Регионом действий для него были определены Лунинецкий и Ленинский районы.

8 июля был создан Пинский подпольный обком комсомола тоже в двух составах. Первый предназначался для работы в Пинске и Пинском районе, а также в Ленинском, Лунинецком, Телеханском, Ганцевичском, Логишинском районах. Его секретарем назначили Шаю Берковича, до войны работавшего секретарем Пинского горкома комсомола.

Заместителем Берковича стал я. Второй состав создавался для работы в Давыд-Городокском, Сталинском, Дрогичинском, Ивановском и Жабчицком районах. Его возглавил секретарь Давыд-Городского райкома комсомола К.Н. Жаврид.

Но случилось так, что ни подпольный обком партии, ни второй состав подпольного обкома комсомола не смогли приступить к работе. Сталинский отряд попал под мощный удар карателей и был разбит.

Подпольный обком партии перестал существовать. Был убит и секретарь обкома П.Г. Шаповалов, толковый и организованный человек. Погиб и командир отряда И.Л. Масленников.

Член подпольного обкома А.Е. Клещев ушел за линию фронта. Ему, откровенно говоря, повезло. Как потом он писал в своей докладной записке, уже в Ельском районе Гомельской области их группа была окружена немцами и бросилась врассыпную.

Несколько человек, среди которых был и Клещев, побежали «в южную сторону и напоролись на станковый пулемет, но немец за пулеметом не стал стрелять, а показал направление выхода и добавил сквозь зубы: «Лутчей утекай». Ушел к линии фронта и второй состав обкома комсомола во главе с К.Н. Жавридом.

Клещев вернулся на Пинщину через год, его перебросили самолетом с Большой земли. И то, говорили, дважды отказывался, потому что надо было прыгать с парашютом. Он был уполномоченным ЦК КП(6)Б, а затем первым секретарем Пинского подпольного обкома партии. В отсутствие В.3. Коржа, которого вызывали в Москву, возглавлял Пинское партизанское соединение. А через год улетел уже Героем Советского Союза, генерал-майором.

Но партизаны «первого призыва» в душе так и не простили ему того ухода в 1941-м. При случае в глаза говорили, что самое трудное время он просидел в комфортабельном «окопе» столичной гостиницы «Москва».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/eduard-nordman/ne-strelyayte-v-partizan/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.