Режим чтения
Скачать книгу

Невидимка из Салема читать онлайн - Кристоффер Карлссон

Невидимка из Салема

Кристоффер Карлссон

DETECTED. Тайна, покорившая мирЛео Юнкер #1

Обычной летней ночью в Стокгольме, в одном из номеров дешевого многоквартирного дома, нашли тело застреленной девушки. Проблесковые огни полицейских машин разбудили бывшего офицера органов правопорядка Лео Юнкера, живущего тремя этажами выше. Скорее по привычке он спустился на место преступления – и разглядел в руке убитой дешевый кулон на цепочке. К ужасу Юнкера, он сразу узнал его. Украшение в мертвой руке явилось зловещим приветом из его далекой юности. Этот кулон принадлежал давно погибшей девушке, которую Лео когда-то любил – и в смерти которой был косвенно повинен. Вмиг прошлое, которое он так стремился забыть, вновь ожило. Кто-то настойчиво требует от Юнкера заплатить по старому счету. И бывшему полицейскому остается одно: найти преступника раньше, чем тот сделает следующий ход…

Кристоффер Карлссон

Невидимка из Салема

© Шалашова Е.В., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Посвящается Карлу, Мартину и Тобиасу

Странная любовь,

Странные взлеты и падения…

Такова моя любовь.

    Depeche Mode

Я около твоей двери, как и много раз до этого. Но за этой дверью тебя нет. И не было уже давно. Мне это известно, ведь я слежу за тобой. Здесь только я. На самом деле меня здесь тоже нет. Ты не знаешь, кто я. Теперь никто не знает, кто я. Нет никого, кто меня знает.

Ты чувствуешь подвох – что-то надвигается. Ты помнишь то время, о котором здесь написано, но хочешь избавиться от воспоминаний. Верно? Я знаю это, потому что я – такой же. В те редкие минуты, когда прошлое напоминает о себе, ты все помнишь. Тебе все знакомо, нет лишь уверенности в том, что это было на самом деле, ведь время все покрывает дымкой.

Я пишу эти строки, чтобы сказать: все, о чем ты думаешь, – правда, но не та правда, которая известна тебе. Я пишу, чтобы рассказать все.

I

«ШВЕЦИЯ ДОЛЖНА УМЕРЕТЬ». Эти слова написаны на стене туннеля черными, крупными прописными буквами. Из магазина неподалеку слышится музыка, кто-то поет «Не заставляй меня все начинать с тобой сначала», снаружи туннеля светит белое и теплое солнце, но здесь, внутри, прохладно и тихо. Мимо пробегает женщина в наушниках. Ее волосы собраны в хвост. Я провожаю ее взглядом, пока она не исчезает из виду.

Откуда-то появляется ребенок, который бежит и размахивает воздушным шариком. Он порывисто дергается на веревочке, следуя за хозяином, пока не натыкается на что-то острое на крыше туннеля – и лопается. Мальчик пугается и плачет, возможно, от резкого звука. Он оглядывается, есть ли кто-нибудь рядом, но вокруг никого.

Я в Салеме[1 - Имеется в виду Салем – пригород Стокгольма, имеющий репутацию неблагополучного и криминогенного, прибежища экстремизма и неонацизма.] – первый раз за долгое время. На улице конец лета. Я встаю со скамейки в туннеле и прохожу мимо ребенка, из сумерек навстречу яркому солнечному свету.

II

Я просыпаюсь в сумерках и понимаю: что-то случилось. В глаза бьет свет. На другой стороне улицы стена дома светится ярко-голубым мерцающим светом. Я встаю с кровати и иду на кухню, выпиваю стакан воды и кладу на язык таблетку «Собрила»[2 - Лекарство, более известное в России как «Оксазепам» и имеющее седативное действие.]. Мне снились Виктор и Сэм.

С пустым стаканом в руке подхожу к балкону и открываю дверь. Вздрагиваю, хоть ветер теплый и влажный, и смотрю на ждущий внизу мир. Машина «Скорой помощи» и два полицейских автомобиля стоят полукругом рядом с подъездом. Кто-то разматывает бело-синюю заградительную ленту между двумя фонарными столбами. Я слышу глухие голоса, звуки рации, вижу мерцание полицейской мигалки. Но за всем этим – шум миллиона человек, звуки большого города, решившего немного отдохнуть.

Я возвращаюсь в комнату, надеваю джинсы, застегиваю рубашку и рукой приглаживаю волосы. На лестничной площадке слышен звук вентилятора откуда-то из-за стены, отдаленное шуршание одежды, бормочущий тихий голос. Кто-то нажимает на кнопку вызова старого лифта, и он приходит в движение, механически скрипя и заставляя дрожать всю шахту лифта.

«Кто-нибудь может выключить этот проклятый лифт?» – кричит кто-то.

Лифт скрывает звук моих шагов, когда я спускаюсь по винтовой лестнице, обвивающейся вокруг шахты. Я останавливаюсь на втором этаже и слушаю. Подо мной, на первом этаже, что-то произошло. Снова.

Несколько лет назад некоммерческое общество купило большую квартиру на деньги человека, у которого их было больше, чем ему самому требовалось. Общество переделало квартиру под приют для неудачников и бродяг и окрестило его «Чапмансгорден». Как минимум раз в неделю их посещали усталые бюрократы из социальной службы и полиция. Приютом руководит бывшая работница социальной службы Матильда или Мартина, точно не помню. Несмотря на ее преклонный возраст, ее уважают сильнее, чем большинство полицейских.

Я перегибаюсь через перила и вижу, что тяжелая деревянная дверь в приют открыта. Внутри горит свет. Раздраженные мужские голоса стихают, когда в разговор вступает женщина. Лифт спускается мимо, и я, скрытый его корпусом, спускаюсь на первый этаж. Увидев незнакомого человека, двое стоящих внизу полицейских застывают на месте. Они намного младше меня. Лифт останавливается, и внезапно становится очень тихо.

– Аккуратней! Смотри, куда идешь, – говорит женщина.

– Размотай ленту, – отвечает мужчина и протягивает бело-синий рулон заградительной ленты. Женщина оборачивается к нему.

– Разберись с нею сам, а я позабочусь о нем.

Она сняла свою кепку и держит ее в руке, волосы собраны в конский хвост, что зрительно удлиняет лицо. У мужчины квадратный подбородок и добрые глаза. Мне кажется, что они оба очень волнуются, потому что все время смотрят на часы. На их форме видны только короны в золоте, никаких полос. Ассистенты.

Он идет к лестнице с рулеткой в руке. Я пытаюсь улыбнуться.

– Дело в том, что здесь было совершено преступление, – говорит она. – Я хотела бы, чтобы вы не покидали дом.

– Я не собираюсь уходить.

– Что вы, в таком случае, делаете внизу?

Я смотрю в большое окно подъезда, через которое виден дом на другой стороне улицы. Он все еще синий от падающего на него света.

– Меня разбудил…

– Вы проснулись из-за синего света?

Я киваю в ответ, не совсем понимая, что она имеет в виду. Она выглядит удивленной. Я чувствую исходящий от нее едкий запах и только сейчас замечаю ее бледность и покрасневшие глаза. Ее совсем недавно стошнило.

Она почти незаметно наклоняет голову и сдвигает брови.

– Мы встречались раньше?

– Не думаю.

– Вы уверены?

– Я полицейский, но… Нет, не думаю, что мы встречались раньше.

Она долго смотрит на меня, прежде чем достать блокнот из нагрудного кармана, перелистывает до какой-то страницы, щелкает ручкой и что-то записывает. За моей спиной ее коллега шуршит заградительной лентой так неприятно, что это начинает раздражать. Мое внимание приковано к двери позади женщины. Никаких признаков взлома.

– У меня не было сведений, что здесь проживает сотрудник полиции. Как вас зовут?

– Лео, – отвечаю я. – Лео Юнкер. Что здесь произошло?

– В каком отделе вы работаете, Лео? –
Страница 2 из 17

продолжает она тоном, явно указывающим, что она совершенно не верит моим словам.

– ВР.

– ВР?

– Внутренние расследо…

– Я знаю, что значат эти буквы. Можно взглянуть на ваше удостоверение?

– Оно у меня в куртке, в квартире, – отвечаю я и вижу, что она переглядывается через мое плечо со своим коллегой. – Вы знаете, кто она? – пробую я. – Жертва.

– Да… – произносит женщина. – То есть, вам известно, что тут произошло?

Я не столь наблюдателен, но мужчины посещают эту ночлежку довольно редко. Есть другие места, куда они могут пойти. Для женщин же, наоборот, выбор подобных заведений не столь велик, потому что большинство таких мест отказывает тем, кто злоупотребляет наркотиками или алкоголем или же занимается проституцией. Женщинам полагается либо первое, либо второе, но не все сразу. Но загвоздка именно в том, что у большинства – обе проблемы. «Чапмансгорден» является исключением, поэтому сюда приходит много женщин. Чтобы войти, нужно соблюдать только один закон – никакого оружия. Подобные правила людям по вкусу.

Очень вероятно, что это женщина, и, судя по всему, она мертва.

– Можно мне?.. – говорю я и делаю шаг к ней.

– Мы ждем экспертов, – произносит ее коллега за моей спиной.

– А Мартина там?

– Кто? – переспрашивает женщина удивленно и смотрит в блокнот.

– Управляющая, – отвечаю я. – Мы – друзья.

На ее лице появляется скепсис.

– Вы имеете в виду Матильду?

– Да. Точно.

Я снимаю ботинки, беру их в руки и прохожу мимо женщины-полицейского ко входу.

– Эй! – Она резко хватает меня за руку. – Вы останетесь здесь.

– Я просто хочу посмотреть, как там моя подруга.

– Вы даже не знаете, как ее зовут.

– Я знаю, как вести себя на месте преступления. Просто хочу убедиться, что с Матильдой все хорошо.

– Это ничего не значит. Я вас все равно не пропущу.

– Две минуты.

Женщина-полицейский долго смотрит на меня, потом отпускает мою руку и снова бросает взгляд на часы. Кто-то громко стучит в дверь внизу, сильно, настойчиво. Она оглядывается в поисках коллеги, который был на лестнице, но сейчас не виден.

– Подождите здесь, – говорит она. Я улыбаюсь и киваю в ответ, пытаясь, чтобы это выглядело искренне.

Внутри тихо, как на кладбище. Потолок нависает над головой, паркет на полу разбит во многих местах. Весь приют – это большая прихожая, столовая с кухней, туалет, душ, кабинет и, как мне кажется, спальная комната в самом конце квартиры. Пахнет как в стариковском гардеробе. У двери, на полу, стоит корзина с приклеенным листком бумаги, на котором от руки написано «ТЕПЛАЯ ОДЕЖДА». Из-под вязаного свитера я вытаскиваю пару перчаток.

Справа от большой прихожей находится красивая, чистая кухня с квадратным деревянным столом и парой резных стульев. За столом, напротив мужчины в полицейской форме, сидит Матильда, напоминая старую птицу с заостренным профилем и кудрявыми седыми волосами. Она отвечает на вопросы тихим, спокойным голосом. Они поднимают головы, когда я подхожу к ним и киваю Матильде.

– Вы из отдела по борьбе с насильственными преступлениями? – спрашивает мужчина.

– Конечно.

Полицейский с подозрением смотрит на перчатки у меня в руке, а я смотрю на пол, на котором виден четкий отпечаток обуви. Это след не от ботинка, а скорее от какой-то спортивной обуви. Я приставляю свой ботинок к отпечатку и вижу, что у меня такой же размер обуви, как и у того, кто недавно здесь был.

– Где другие женщины?

– Здесь была только она, – говорит Матильда.

– Вы знаете, кто она?

– Она заходила сюда несколько раз летом. Мне кажется, ее зовут Ребекка.

– С двумя «к»?

– Не знаю точно, но думаю, что да.

– А ее фамилия?

Матильда отрицательно качает головой.

– Сказано же вам, что я даже не знаю точно, как пишется ее имя.

Из прихожей, мимо кухни, я попадаю в спальную комнату. Стены бледные, увешанные картинами. Через широко открытое окно внутрь пробралась холодная августовская ночь. Вдоль стен расставлены восемь кроватей. Все покрывала разные: некоторые с цветами, как обои в квартире семидесятых годов, другие – ярко-синие, зеленые или оранжевые, третьи – покрыты непонятными рисунками. На каждой кровати видны номера, грубо вырезанные на деревянных спинках. На седьмой кровати, предпоследней в комнате, на боку, спиной ко мне, лежит человек, одетый в светлые джинсы и вязаную кофту. Видны темные, неухоженные волосы. Я кладу свои ботинки на пол и надеваю перчатки.

Люди стреляют, режут, душат, избивают друг друга, тонут и гибнут в автокатастрофах… при этом преступления могут напоминать точную, эффективную операцию хирурга или же походить на кровавую средневековую казнь. В этот раз жизнь оборвалась внезапно и тихо, почти незаметно.

Если б не маленький кроваво-коричневый след на ее виске, то можно было подумать, что женщина просто спит. Она молода – от двадцати до двадцати пяти, или того меньше, но тяжелая жизнь оставляет свой отпечаток на лице человека. Я наклоняюсь к ней, чтобы лучше рассмотреть входную рану. Она чуть больше, чем канцелярская кнопка. Немного крови и пороховой копоти попало ей на лоб. Кто-то, стоя у нее за спиной, выстрелил из пистолета мелкого калибра.

Проверяю ее карманы. Они пусты. Одежда выглядит нетронутой, под вязаной кофтой виден кусочек нижнего белья, но ничто не указывает на то, что ее тело было подвергнуто тщательному обыску. Я аккуратно ощупываю бок, плечи и спину в надежде найти что-то, чего не должно там быть. Под закатанным рукавом кофты видны следы многочисленных уколов на локтевом сгибе, но картина не столь отталкивающая, как это обычно бывает. Казалось, что девушка действительно старалась сделать укол в вену максимально аккуратно.

Позади слышатся шаги Матильды. Она останавливается в дверях, словно боится зайти.

– Окно, – говорю я. – Оно всегда открыто?

– Нет. Обычно мы закрываем окна. Когда я вошла, оно тоже было открыто.

– Она была проституткой?

– Думаю, да. Пришла сюда час назад и сказала, что ей нужно переночевать. Большинство женщин придут чуть позже.

– У нее что-то было с собой? Одежда, сумка?

– Ничего, кроме того, что на ней надето.

– Это ее собственная одежда?

– Да, наверное. – Матильда шмыгает носом. – По крайней мере, ее одежда не отсюда.

– На ней была обувь?

– Посмотрите рядом с кроватью.

Черные кроссовки фирмы «Конверс» с белыми шнурками, слишком толстыми для таких ботинок. Она купила их уже потом и заменила ими оригинальные. Шнурки грязные и потрескавшиеся. Девушка хранила в них капсулы. Я поднимаю один ботинок и, прежде чем поставить его на место, изучаю ничем не примечательную, темно-серую стельку. Достав мобильный, подношу его к лицу жертвы и делаю снимок на камеру. В свете маленькой вспышки камеры телефона ее кожа выглядит болезненно бледной.

– Как она выглядела, когда пришла сюда вечером?

– Пьяной и уставшей, как и все остальные, кто сюда приходит. Она сказала, что у нее был тяжелый вечер и ей просто хочется спать.

– А где были вы, когда все произошло? – спрашиваю я.

– Я мыла посуду, спиной к двери. Поэтому ничего не видела и не слышала. Я всегда мою посуду в одно и то же время, иначе просто некогда.

– Как вы обнаружили, что она мертва?

– Я вошла, чтобы посмотреть, заснула ли она. Подойдя ближе, чтобы закрыть окно, я увидела, что
Страница 3 из 17

она…

Матильда не заканчивает предложение.

Я описываю дугу вокруг тела и подхожу к окну. Оно расположено довольно высоко, и выпрыгнуть из него на тротуар улицы Чапмансгатан представляет определенную сложность. Я снова смотрю на мертвое тело, и свет, проникающий с улицы, попадает на что-то зажатое у погибшей в руке. Кажется, это тонкая цепочка.

– У нее что-то в руке, – отвечаю я на немой вопрос Матильды.

Из прихожей доносится знакомый голос. Я смотрю на мертвую женщину еще раз, прежде чем взять свои ботинки и выйти вслед за Матильдой из спальной комнаты навстречу Габриэлю Бирку. Мы давно не виделись, но он совершенно не изменился: загорелое лицо, темные, коротко подстриженные волосы. Габриэль одет в скромный черный костюм, словно его только что вытащили с какого-то праздника.

– Лео, – произносит он удивленно. – Какого черта ты тут делаешь?

– Я… Меня разбудили.

– Разве ты не отстранен?

– В кратковременном отпуске.

– Жетон, Лео, – говорит он и сжимает губы в одну бледную тонкую линию. – Если у тебя нет жетона, то ты должен уйти отсюда.

– Жетон в кошельке, у меня в квартире.

– Принеси его.

– Как раз собирался, – сказал я и поднял свои ботинки.

Бирк смотрит на меня тупым, серым взглядом, когда я возвращаю на место перчатки и направляюсь к двери мимо женщины-полицейского, которая выглядит весьма удивленно.

– Как, черт побери, он сюда вошел? – Это последние слова, которые доносятся до меня из приюта.

Вместо того, чтобы вернуться к себе в квартиру, я спускаюсь мимо лифта по лестнице и выхожу в пустой, темный внутренний двор. И не замечаю, что обувь все еще у меня в руке, до тех пор, пока ступни не начинают ощущать холод, идущий от земли. Надеваю ботинки и закуриваю сигарету. Высокие стены дома словно очерчивают квадрат на небе над моей головой. Несколько минут я курю и грызу ноготь на большом пальце. Пересекаю двор и открываю дверь, которая ведет обратно в дом, но уже в другую его часть. Маленький и теплый подъезд здесь довольно старый. Я подхожу к двери и оказываюсь на улице Понтоньергатан.

Мы живем в то время, когда люди чувствуют себя неуверенно среди незнакомцев. Где-то поблизости звучит клубная музыка. Парк Понтоньерпаркен прямо передо мной, безмолвный и полный теней. Неподалеку раздается визг тормозов, а затем звук глохнущего мотора. На Т-образном перекрестке стоят ругающиеся мужчина и женщина, и последнее, что я вижу, прежде чем уйти, – как один из них замахивается. Я размышляю о боли, которую они причиняют друг другу, о мертвой женщине в кровати номер семь, о маленьком предмете, светящемся у нее в руке, о словах, что видел сегодня на стене туннеля, – «Швеция должна умереть»… и думаю: возможно, тот, кто это написал, прав.

Я сворачиваю на улицу Чапмансгатан и закуриваю новую сигарету, мне нужно чем-то занять руки. Синий свет мерцает на стене, то появляясь, то снова исчезая. Полицейских около дома стало еще больше, они отгораживают части улицы, регулируют автомобильное движение и следят за теми, кто идет по тротуарам. И свистят – громко, раздраженно.

Яркий, белый свет большого прожектора освещает асфальт. Из машины, на случай дождя, выгружают большую палатку.

Занавески «Чапмансгордена» слегка колышутся на ветру. Внутри я вижу чьи-то мелькающие головы – это Габриэль Бирк, эксперт и Матильда. Мне хочется взглянуть на тротуар под окном, но суета около дома не дает мне подойти поближе.

Вместо этого я смотрю на свой мобильный. Новые сутки начались полчаса назад. Я слышу музыку, доносящуюся из бара неподалеку, кто-то поет «каждый раз, когда я вижу твое лицо, дрожу внутри». Тушу сигарету и поворачиваюсь спиной к улице Чапмана.

Узкая улочка, покрытая бледным асфальтом, соединяет две крупнейшие улицы района Кунгсхольмен. Не знаю названия, но она такая короткая, что, стоя в ее начале, можно буквально доплюнуть до другого конца. В одном из жмущихся друг к другу домов есть бордовая дверь. На ней тусклой желтой краской написано только одно слово: БАР.

Войдя, я увидел женщину, опустившую светловолосую, взъерошенную голову на стойку бара. Когда дверь позади меня с шумом закрылась, голова с волнистыми волосами, расчесанными на пробор, медленно поднялась и Анна посмотрела на меня сквозь полузакрытые веки.

– Наконец-то, – бормочет она и проводит рукой по волосам. – Гость.

– Ты пьяна? – Мне чертовски скучно. – Немного рекламы на двери привлекло бы сюда больше народа.

– Петер не хочет заниматься рекламой. Он хочет избавиться от этого места.

Хозяин БАРа, тридцатилетний строительный подрядчик, чей отец купил это место в начале восьмидесятых, открыл здесь бар и владел им до самой смерти. Затем, по завещанию, БАР перешел к Петеру, который, согласно последней воле отца, не мог продать заведение в течение пяти лет. Прошло уже четыре с половиной года, и, если не случится чего-то непредвиденного, Анне осталось работать за стойкой только шесть месяцев.

БАР – то место, которое можно найти, только если знать, где искать… Все внутри сделано из дерева: стойка, пол, потолок, пустые столы и расставленные в беспорядке стулья. Освещение, желтоватое и теплое, придает Анне загорелый вид. Она аккуратно загибает страницу толстой книги и закрывает ее. Затем достает бутылку абсента из шкафа и наливает, как мне кажется, грамм двадцать в стакан. Продавать абсент незаконно, но, вообще-то, многое из того, чем занимаются в барах, слегка вне закона.

– Тихо тут, – говорю я.

– Хочешь, включу музыку? Я выключила ее, потому что она меня раздражала.

Я не знаю, чего хочу. Сажусь на барный стул и выпиваю стакан. Абсент – единственный вид алкоголя, который я могу пить. Я выпиваю редко, но если выпадает такой случай, то предпочитаю пить то, что нравится. Я случайно обнаружил это место в начале лета. Возвращаясь домой изрядно навеселе, остановился прикурить сигарету. Нужно было на что-то опереться, чтобы не шататься. Меня все время уводило влево, невозможно было сфокусировать взгляд, и, когда мне наконец это удалось, я увидел бордовую, тяжелую дверь на другой стороне улицы и слово – БАР. Я был на все сто уверен, что это галлюцинация, но все равно кое-как перешел улицу и постучал в дверь. Мне открыла Анна, сжимавшая в руке бейсбольную биту.

Я не знаю, сколько ей лет. На вид – около двадцати. Ее родители владеют какой-то фермой в Уппланде, к северу от Норртэлье. Пятнадцать лет назад отец Анны открыл интернет-фирму и затем продал ее прямо перед тем, как рынок рухнул. Деньги он вложил в новое развивающееся предприятие. Благодаря таким манипуляциям люди и богатеют в наши дни. Чувства Анны к отцу колеблются от презрения до сильнейшего одобрения. Она учится на психолога и подрабатывает барменом, но я никогда не видел, чтобы она читала учебники. Единственное, что читает Анна, это толстые книги в затертых обложках. Это все, что я о ней знаю. Этого почти достаточно, чтобы считаться друзьями.

Я рассматриваю свое отражение в зеркале, висящем за стойкой. Одежда на мне как будто с чужого плеча. Я похудел. Я бледен для этого времени года; обычно это признак того, что человек скрывался от солнца. Анна кладет локти на стойку и опускает голову на руки, рассматривая меня холодными голубыми глазами.

– Ты кажешься грустным, – говорит она.

– Как ты
Страница 4 из 17

догадалась? – отвечаю я.

– Тут много ума не нужно, по тебе сразу видно.

Я делаю глоток абсента.

– В моем доме стреляли в женщину, – произношу я и опускаю стакан. – Что-то в этом деле… не дает мне покоя.

Анна удивленно приподнимает бровь.

– В твоем доме?

– В приюте на первом этаже. Она умерла.

– То есть кто-то ее убил?

– Если кто-то и умирает в городе чаще остальных, то это наркоманы и проститутки. – Я смотрю на стакан, стоящий передо мной. – Часто это передозировка или самоубийство. Те, кого убивают, – практически всегда мужчины. А тут – женщина… Это необычно. – Я почесываю щеку, и шелест небритой щетины наталкивает на мысли о бритве. – Все выглядело… очень просто. Аккуратно и чисто. Это еще более необычно, и это именно то, что меня больше всего беспокоит.

Несколько детей – скорее всего, из одной семьи – часто играют и бегают во внутреннем дворе моего дома. Они кричат и смеются так громко, что звук эхом отдается от стен. Не знаю, почему я об этом сейчас думаю, но эта картинка много значит для меня и навевает много воспоминаний.

– Это не твой профиль, – говорит Анна. – Расследовать убийства. Правильно?

Я киваю головой в ответ.

– Чем же занимается твой отдел? – спрашивает девушка.

– А разве я не говорил?

Она смеется. У Анны очень симметричный рот.

– Ты не очень много рассказываешь, когда приходишь сюда. Но, – добавляет она, – это нормально. Мне подходит.

– Я занимаюсь внутренними расследованиями.

Я допиваю содержимое стакана и чувствую, что снова хочу курить.

– Ты расследуешь то, что делают другие полицейские? – интересуется Анна.

– Да.

– Я думала, что только шестидесятилетние господа занимаются такой работой… А тебе сколько? Тридцать?

– Тридцать три.

Она хмурит брови, достает тряпку и начинает оттирать и так чистую стойку бара.

– Это необычно, – говорю я. – В тридцать три года работать в отделе ВР… Но все же иногда случается.

– Ты, наверное, очень хороший полицейский.

Анна кладет тряпку на место и нагибается к стойке.

Она одета в черную кофту с завернутыми рукавами и застегнутыми на груди пуговицами. На шее – черный кулон на тонкой цепочке. Я перевожу взгляд с украшения на стакан, и в этот момент мигает свет. В баре нет окон.

– Не так, чтобы очень хороший. У меня есть недостатки.

– Они есть у всех нас, – говорит она. – Тебе взаправду тридцать три?

– Да, – отвечаю я.

– Я думала, ты моложе.

– Не обманывай.

Она улыбается.

– Хорошо. Просто прими это как комплимент.

Я снова вижу себя в зеркале, и на краткий миг кажется, что мое отражение растворяется, становится прозрачным. Я слишком давно не был на службе. В обычной жизни мне неуютно.

– Почему ты стал полицейским?

– А почему ты стала работать в баре?

Анна задумывается, прежде чем дать ответ. Я вспоминаю маленькую цепочку, которую видел в руке погибшей женщины. Что она значила для нее? Амулет, без которого не уснуть? Может быть, но вряд ли. Кажется, что его подложили. Я достаю телефон, нахожу фотографию лица убитой и пристально вглядываюсь в нее, словно ее глаза могут в любой момент открыться.

– Я полагаю, что должна что-то делать, пока не пойму, чем действительно хочу заниматься в жизни, – наконец произносит Анна.

– Точно.

Я делаю глоток, смотрю на фотографию на экране телефона и показываю ее девушке.

– Не узнаешь?

Анна рассматривает фото.

– Нет. Я ее не знаю.

– Ее, возможно, звали Ребекка.

– С двумя «к» или с одной?

– А что?

– Да нет, ничего, просто спросила.

– Неизвестно, но мне кажется, с двумя «к».

Анна качает головой.

– Я не знаю ее.

– Ну спросить все равно стоило.

Я ухожу из бара, когда Анна переворачивает первый стул на один из столиков. В БАРе время идет по-другому, но, если верить старым настенным часам, за окном почти три часа ночи.

– Можешь мне позвонить как-нибудь, – произнесла девушка в тот миг, когда я уже взялся за ручку двери.

– У меня нет твоего номера.

– Ты ведь можешь его выяснить. – Она ставит на стол второй стул с громким, жестким стуком дерева о дерево. – Ну, думаю, скоро увидимся.

Свет снова мигает, я нажимаю на дверную ручку и выхожу из БАРа. В голове разливается приятная легкость.

Теперь по ночам в Стокгольме не так безопасно, как раньше. Если часы в баре показывали правильное время, то до рассвета еще несколько часов. Боковым зрением я что-то увидел, какую-то тень, которая заставила меня остановиться и обернуться. Кто-то следит за мной, я уверен. Но на улице никого и ничего не видно, кроме светофора, переключающегося с красного света на желтый, и автомобиля, поворачивающего в паре кварталов впереди. Слышится только нарастающий шум большого города, шум, который поглощает одиночек.

Я возвращаюсь на Чапмансгатан и вижу, что машин, припаркованных у заградительной ленты, стало еще больше: новый полицейский автомобиль, машины с символикой телеканалов ТТ, ШТ и газеты «Афтонбладет», и серебристый фургон с тонированными стеклами и черной надписью АО АУДАЦИЯ. Улица перегорожена, и люди, стоящие около ленты, в свете полицейских машин кажутся темными силуэтами. Видны редкие вспышки фотоаппаратов. Кто-то растягивает рядом с фургоном специальный полотняный экран, и вспышки сливаются в интенсивное, яркое мерцание. Я вижу только штатив, руку, держащую его, – и больше ничего.

Полицейские мигалки выключены. Синий свет, указывающий на то, что здесь произошло убийство, сменился вспышками фотографов и разочарованными вздохами тех, кого не пускают за ограждение. Два полицейских в форме держат большой кусок полотна, скрывающий все происходящее от любопытных. Двое мужчин из ритуальной службы садятся в серебристый фургон и медленно выезжают за ограждение.

Я захожу в дом номер шесть по Чапмансгатан с заднего хода. С первого этажа через открытую дверь до меня доносится голос Габриэля Бирка. Натянутая заградительная лента останется тут на несколько дней. Не обращая на нее внимания, я поднимаюсь к себе в квартиру и ложусь в постель, словно прошло лишь несколько минут, как я проснулся.

Отмечаю момент, когда по комнате пробегает легкая дрожь, за миг до того, как наступает утро.

III

Каким было мое детство в Салеме?

Помню, что первый полицейский, которого я увидел, давно не брился. Второй, на вид, не спал несколько дней. Третий управлял транспортным потоком после происшествия на перекрестке Салема. В уголке рта висела сигарета. Четвертый с невозмутимым спокойствием исследовал дубинкой пах одного моего знакомого, а двое его коллег так же спокойно стояли рядом и созерцали что-то поодаль.

Мне было пятнадцать. Я не судил, было ли то, что я видел, правильным. Просто так было.

Я жил там до моего двадцатилетия. В Салеме дома уходили ввысь на восемь, девять и десять этажей, но не доставали до поднебесья, где их могла бы коснуться божественная рука. В Салеме люди были предоставлены самим себе, и мы росли быстро и стали взрослыми слишком рано, потому что того требовала обстановка.

Во второй половине дня я спускался с восьмого на седьмой этаж и вызывал лифт, который доезжал только до седьмого. Никто не знал почему. Помню, как каждое утро я спускался на этаж ниже, и каждый вечер поднимался по ступенькам, преодолевая последний участок пути до дома.

Не помню, чтобы я
Страница 5 из 17

много размышлял об этом, или о том, как мы жили в целом. Нас так воспитали: не задаваться подобным вопросом. В нас взрастили мысль о том, что никто нам ничего не даст, если мы не будем осознавать свою готовность взять.

На седьмом этаже я подождал, пока лифт отгремит, подъезжая по шахте. Мне было шестнадцать, и я никуда конкретно не направлялся – лишь бы вон из дома. За дверью одной из квартир слышались тяжелые приглушенные звуки хип-хопа, а когда открылись двери лифта, оттуда резко пахнуло сигаретным дымом. На улице низко висело белое холодное небо. Загорались уличные фонари, пока я шел мимо Дома молодежи. Надвигался туман. Я хорошо помню, как он поглотил все, дойдя до Салема. Он словно нахлынул на нас, объяв дома, деревья и людей.

Издалека сквозь деревья маячила напоминающая гриб водонапорная башня Салема. Темно-синий бетон был едва различим на фоне холодного неба, и я не знал, были ли убраны ограждения. Лишь парой дней раньше кто-то упал оттуда. Мы с ним ходили в одну школу, и говорили, что на записке, повешенной на его шкафчике в день перед смертью, была надпись: «Терять нечего». На следующий день после его смерти, когда все разошлись по домам и коридоры опустели, я долго бродил вдоль шкафов – под звуки плеера, который кто-то позабыл отключить, прежде чем бросить в шкаф, – в поисках того сообщения, но так и не нашел его.

Башня была тем местом, которое, по мнению взрослых Салема, должна была постоянно контролировать полиция, будь на то средства. Днем туда приходили играть дети, по ночам там шло веселье и разборки. Игры ребятни проходили на земле, как и тусовки, но иногда мы забирались наверх. Ночью кто-то мог упасть оттуда, что часто бывало несчастным случаем, но не всегда. Башня была высокой, и никто не оставался в живых.

Пробравшись через поросль, окружавшую башню, я оказался у ее подножия. На плотно спрессованном под ногами гравии я тщетно искал следы тех, кто здесь был до меня. Ни бутылок, ни презервативов, ничего не было. Возможно, кто-то убрался здесь после его падения. Интересно, где именно это произошло…

Надо мною раздался хлопок, послышалось шуршание высоко в кронах деревьев, и краем глаза я увидел, как что-то глухо упало на землю. Я с опаской посмотрел вверх. Но больше ничего не случилось, и я подошел ближе к тому, что упало. Черно-белая птица. Клюв был приоткрыт, и крылья распластаны. На белых перьях виднелись мелкие красные пятна. Выстрел пришелся в глаз: оранжево-красная рана выглядела так, будто кто-то чайной ложкой подцепил часть ее головы. Я постоял, посмотрел на нее, зажег сигарету и успел сделать лишь пару затяжек, как вдруг ее крыло и одна из лап дернулись.

Я начал искать что-нибудь тяжелое, чтобы убить ее, но так и не нашел. Я поднял взгляд вверх и посмотрел на круглую верхушку башни, прежде чем вновь взглянуть на птицу. Та больше не шевелилась.

Я бросил окурок на землю, затушил его ботинком и пошел к узкой лестнице, вьющейся вокруг башни. Лестница дрожала под моими ногами, и приходилось держаться за поручень. Из-за прилагаемых усилий заныла рука. Когда я достиг середины пути, снова раздался выстрел.

На башне была небольшая площадка, откуда несколько ступеней вели вверх еще к одной площадке, находившейся под самой крышей башни в форме гриба. Надо мной зашелестела одежда, и я громко щелкнул зажигалкой. Шорох прекратился, и я, щурясь, взглянул на небо, которое казалось неестественно светлым, почти слепящим.

– Кто это? – послышался голос.

– Никто, – сказал я. – Это ты стреляешь?

– А что?

Голос звучал настороженно, но без угрозы.

– Я просто так спросил.

– Поднимайся сюда. Ты пугаешь птиц.

Я безуспешно пытался разглядеть сидящего на площадке. Верхняя площадка была из грубого дерева, а не из рифленого металла, как нижняя.

– Не подержишь мою сигарету?

Я поднялся по ступеням, поднял сигарету, и чья-то рука забрала ее у меня. Я схватился за перекладины и, подтягиваясь, забрался на площадку. В голове промелькнула мысль: если б упал – не выжил бы.

Площадка была достаточно широкой для того, чтобы можно было, прислонившись спиною к стене и вытянув ноги, упираясь ими в ограждение, сидеть там, невидимым для тех, кто внизу. Ограждение было невысоким, до бедра. Здесь, наверху, ветер был сильнее, и я видел простирающийся Салем: тяжелые дома с маленькими окошками, низкие частные домики теплых цветов с покатыми крышами, повсюду пятна зелени и темно-серый тяжелый бетон. Отсюда ландшафт выглядел еще более отчетливо, чем с земли.

Я посмотрел на руку, которая держала сигарету. Она явно не принадлежала курящему человеку: он держал ее неуверенно, тремя пальцами за самый край фильтра.

– Это ты стреляешь, – сказал я.

– С чего ты это взял?

Я узнал его. Он тоже ходил в гимназию в Рённинге[3 - Р ё н н и н г е – городок, находящийся поблизости от Салема.], но в другой класс. У него были короткие светлые волосы и худое угловатое лицо. Одет он был в широкие джинсы, красные кеды марки «Конверс» и серую кофту с натянутым на голову капюшоном. Ясные глаза насыщенно-зеленого цвета. В руках он держал тяжелое темное пневматическое ружье, а рядом лежала открытая коробка с патронами. Он откинул голову и закрыл глаза.

– Что ты делаешь?

– Тсс. Нужно слушать.

– Что слушать?

– Птиц.

– Я ничего не слышу.

– Ты не слушаешь.

Я сделал пару затяжек, прислушиваясь, но до меня доносился лишь шелест листвы и сигнализация машины неподалеку.

– Меня зовут Йон, – сказал он наконец.

– Лео, – сказал я.

– Сиди и не двигайся.

Он открыл глаза, поднял ружье и прильнул к оптическому прицелу, а я по направлению ствола пытался определить, куда он целится. В деревьях вокруг нас, казалось, не было движения. Йон набрал в грудь воздуха и задержал дыхание, а я инстинктивно вжался спиною в стену. За выстрелом послышалось новое шуршание в деревьях. На землю упала невидимая птица.

– Зачем ты в них стреляешь?

Он отложил в сторону ружье.

– Не знаю. Потому что умею… Потому что у меня это хорошо получается. – Он посмотрел на мою правую руку. – Болит?

После того, как я забирался сюда, рука разболелась не на шутку, и я начал массировать ее. Я вспомнил Влада и Фреда, двух парней постарше из Салема. Кулаки у них были крепкие. Они всегда били в одно и то же место, точно рядом с нервом, из-за чего рука сначала немела, а потом начинала болеть, когда спадало онемение. Мы давно не встречались, но каждый раз, когда я напрягал руку, она начинала ныть, и тогда я невольно вспоминал их.

– Я врезался в перила сегодня.

– В перила… – повторил Йон.

– Да. Ты часто сюда приходишь?

– Да, когда хочу побыть один, – сказал он. – У каждого должно быть такое место, куда можно пойти, когда домой идти нельзя.

– Мне уйти?

– Я не к тому сказал.

Я докурил сигарету до фильтра и бросил ее за перила, проводив взглядом, пока она не исчезла.

– Как твое полное имя?

– Йон Гримберг.

Рядом с Гримбергом лежала большая спортивная сумка из разряда тех, что обычно таскали футболисты из Рённинге. Он открыл ее и уложил туда ружье, достал сверток из ткани и начал разворачивать его: это оказалась бутылка водки, завернутая в кофту. Он открутил крышку и, сделав глоток, даже не поморщился. Я подумал о том, как высоко от земли мы находились. Под нами Салем медленно поглощал
Страница 6 из 17

туман.

– Все обычно называют меня Грим, – сказал он. – То есть, – поправил он себя, – те, кто меня знает. – Он посмотрел на бутылку в своей руке. – А таких немного.

– Тогда нас двое таких.

– Не гони, – он покосился на бутылку и, казалось, прикинул, предлагать ли мне выпить. – Я видел тебя в школе. Ты никогда не бываешь один.

– Ты можешь быть один, даже если тебя окружают люди.

Йон, казалось, взвесил долю правды в сказанном, пожал плечами, больше в ответ себе, чем мне, и сделал еще глоток. Затем протянул мне бутылку. Я взял ее и отпил немного. Горло начало жечь, и я закашлялся, что рассмешило Йона.

– Слабак.

– Слишком крепко.

– Ко всему привыкаешь.

Он забрал у меня бутылку, снова сделал глоток и окинул взглядом Салем. Туман, медленно переползая, пожирал все вокруг.

– У тебя есть братья или сестры? – спросил я вдруг.

– Младшая сестра. А у тебя?

– Старший брат.

На высоте площадки, на расстоянии вытянутой руки от перил, мимо, каркнув, пронеслась черная птица, за ней проследовали другие, образовав перед нами темную долгую размытую полосу. Я искоса глянул на свободную руку Йона, в которой не было бутылки, но он не потянулся за ружьем.

– Это он тебе повредил руку? – спросил он, когда птицы пролетели. – Твой брат?

Вопрос поставил меня в тупик.

– Нет.

Йон пил, запрокинув голову назад.

– Сколько лет твоей сестре? – спросил я.

– Пятнадцать. Она осенью пойдет в Рённинге.

Не открывая глаз, он повернулся ко мне лицом и втянул носом воздух несколько раз.

– Ты ведь в Триаде живешь, верно?

Я кивнул. Так назывались три огромных одинаковых бетонных здания, окруженные шоссе Сэбюторгсвэген и Сёдербювэген. Эти две дороги, извиваясь, пересекались друг с другом, заключая эти три дома в неровный круг.

– В левом, если идти от Рённинге. Откуда ты знаешь?

– Я узнаю лестничный запах. Я живу в том, что посередине. Там точно так же пахнет.

– У тебя, видно, хорошее обоняние, и слух тоже.

– Да.

Потом мы шли вместе, смеясь и болтая, назад через туманный Салем, и тут же у меня возникло чувство, будто некая нить материализовалась между нами, будто мы хранили тайну друг друга. Год проходит быстро между высотками, и все же тому времени, что следовало после, предстояло показаться весьма долгим.

Помню, на окраине Салема располагались красивые частные дома с ухоженными лужайками, и, проходя мимо них летом, можно было учуять запах жаренного на гриле мяса. Чем ближе к станции Рённинге, тем чаще те небольшие домики сменяли тяжелые бетонные здания. Асфальт, граффити… Вблизи станции кучками толпилась молодежь и люди постарше, начинающие подростки – преступники и хулиганы, фанаты техно, рейва и хип-хопа, и я часто вспоминаю песню со словами «Голова как дыра, как твоя душа черна, голова как дыра». Мы сидели на скамейках и тротуарах, пили алкоголь и опрокидывали автоматы с лимонадом и конфетами, и раскрашивали их спреями. Некоторых ловили за вымогательство, нападения и вандализм, но мы никогда не попадались: убегали в леса, которые знали намного лучше тех, кто гнался за нами. В глазах взрослых мы были подрастающими гангстерами. В Салеме было уже давно неспокойно, но в последнее время – особенно. Полиция больше не в силах была держать все под контролем. Даже церковь в Салеме была разгромлена, и у входа в нее была устроена вечеринка. Я узнал об этом в школе. Сам я в этом не участвовал, но знал, кто это сделал, так как мы учились в параллельных классах и занятия шведского у нас проходили вместе. Несколько недель спустя, после очередного погрома, внутри церкви был повешен огромный, как киноэкран, шведский флаг с большой черной свастикой на нем. Никто не понял смысла содеянного – возможно, потому что его и не было.

Салем… В школе мы узнали, что когда-то этот район назывался Слэм, что было соединением двух слов, означающих «терновник» и «дом». Потом, в семнадцатом веке, его переименовали в Салем, и никто точно не знал почему, но местные историки и дамочки, работающие в коммунальных сетях, предпочитали думать, что название было связано с библейским Салемом, от Иерусалима. Это придавало Салему ауру мира, спокойствия, поскольку само слово на иврите означает «мир». Место, куда наши предки, задолго до того, как оно изменилось в худшую сторону, приехали, чтобы зажить счастливой жизнью.

В пригороде друзья наблюдали друг за другом из окон, когда на улицу выходить не разрешалось. Когда же мы выходили, то старались держаться подальше от тех, кто мог нас покалечить, и тянулись к таким же, как мы: отирались у своих подъездов, когда идти было некуда, а домой идти не хотелось, – а вдалеке в ночи слышались крики, вопли, смех и срабатывала сигнализация.

IV

Заградительная лента на Чапмансгатан бьется на ветру, когда я выхожу на балкон с легким шумом в голове от «Собрила». Чуть подальше дорогу переходит женщина с мальчиком – возможно, ее сыном, в инвалидной коляске. Мальчик сидит тихо, будто он – лишь пустая оболочка. У дома припаркована сине-белая патрульная машина, и вдоль ограждения нехотя взад и вперед прохаживаются два полицейских. Я слежу за ними взглядом до тех пор, пока один из них не поднимает голову и смотрит вверх, в мою сторону, тем самым заставляя меня вернуться в квартиру, как напуганное животное.

В газете напечатана заметка о том, что произошло: в приюте для бездомных в центре Стокгольма была найдена застреленная женщина двадцати пяти лет. Техническая экспертиза все еще проводилась, когда заметка была опубликована. Полиция активно изучает те улики, что имеются на данный момент, но еще остается много работы. Свидетели утверждают, что видели, как одетый в темное мужчина убегал с места преступления.

Этой небольшой газетной заметки хватает, чтобы отбросить меня в мыслях назад к тому, что случилось прошлой весной, а то, что случилось тогда, началось, может быть, гораздо раньше… не знаю. Что я знаю, так это то, что старый лис Левин выбрал меня в кураторы при отделе внутренних расследований после того, как я некоторое время отработал помощником в криминальном отделе Центральной городской полиции по преступлениям, сопровождаемым насилием. Цель, на самом деле, была не в том, чтобы сделать меня частью отдела внутренних расследований, одним из тех, кто занимается случаями других полицейских, подозреваемых в преступлениях. Цель была глубже: наблюдать отдел изнутри. Левин подозревал, что расследования – прежде всего те, что касались информационной и шпионской деятельности – были искажены и сконструированы искусственно. В Доме существовала глобальная проблема, это все знали, но только Левин имел смелость локализовать ее: он взял под контроль те дела, где полиция осознанно сотрудничала с преступниками и иногда вынуждала их совершать преступления, путем провоцирования.

Формально я был лишь частью административного отдела подразделения, но мое истинное задание заключалось в просмотре и контроле протоколов отдела внутренних расследований. Я должен был искать случаи обходных путей, пренебрежения служебными обязанностями, замалчивания информации и чистой воды лжи, на которую следователей вынуждали вышестоящие инстанции, когда те расследовали внутренние дела. Обычные папки с протоколами были красные. Особенные, ради
Страница 7 из 17

которых я, собственно, и оказался там, были синие, и сам Левин клал мне их на стол. Каждое дело он изучал сам, и, если оно ему казалось слишком простым или слишком прозрачным, Левин клал его в синюю папку и отдавал мне для более глубокого изучения.

Зачастую обнаружить лазейки не составляло труда. Большинство случаев звались инцидентами – хорошее обобщающее слово, – и отчеты о том, что случилось, были написаны, как правило, по одному шаблону: «Инцидент явился следствием поведения задержанного в лифте номер 4. Задержанный вел себя неспокойно, и его пришлось силой уложить на пол, в результате чего он получил травмы лица (левая щека, правая бровь), передних ребер (синяки в области второго-четвертого ребер, слева), а также тыльной части правой руки (перелом). Травмы мягких тканей задержанного явились следствием его сильного падения, после чего сотрудники полиции успокоили его и помогли ему подняться».

Задержанный утверждал, что его мягкие ткани подвергли, как это называли сотрудники между собой, «барабанному соло»: многочисленным ударам дубинкой по промежности. Нарушитель свою вину не признавал. Дело было передано в суд, где двое полицейских с зализанными прическами свидетельствовали против мужчины с пятнадцатилетним стажем зависимости от опиата. Полиция, конечно же, выиграла дело, но повод для внутреннего расследования все же появился. Через месяц отчет гласил, что невозможно было исключить тот факт, что пострадавший получил травмы во время падения. Ни к одному медицинскому эксперту по этому вопросу не обратились. Когда же я сам обратился к таковому, оказалось, что, разумеется, тот факт очень даже можно было исключить. Подобные случаи происходили часто, особенно с молодежью в центре города или на его окраинах. Порой они оказывались значительно серьезнее: полиция действовала намного искуснее, сами преступления являлись более тяжкими, и, в целом, ситуации могли быть сложнее и запутаннее.

Научился я быстро и очень скоро стал экспертом в своем деле. Все происходило в тишине, за зеркалами и дымовыми завесами, искусно созданными Левиным. Я проделывал основную работу: распознавал пробел и передавал ему папку – всегда синюю, всегда безымянную – для дальнейших действий. На раннюю весну пришлось два внутренних расследования, и в коридорах похожего на муравейник Дома поползли слухи. На практике я был крысой Левина и самым неуважаемым полицейским. Именно тогда все и понеслось по наклонной.

Впоследствии операцию окрестили «Готландским делом», или «Делом Ласкера», в честь умершего информатора Макса Ласкера, но последнее название знали лишь избранные. Один полицейский и два преступника также упоминались в этом деле, но не стали такими символичными, как Ласкер. Последний был хитрым крысенышем с липким взглядом, грязными ногтями и многолетним стажем употребления наркотиков. Такого человека не очень хочется иметь в качестве осведомителя, но Ласкер обладал контактами, информацией и деньгами. Он был ценным связующим звеном между организованной преступностью и стокгольмскими наркоманами. Я знал его еще со времен работы в отделе насильственных преступлений и считал, что он доверяет мне. Весной Ласкер узнал, что на Готланде произойдет передача крупной партии оружия, и связался со мной, передав только номер мобильного телефона на клочке бумаги, который он лично засунул в мой ящик на Чапмансгатан.

Я привык к службе в отделе внутренних расследований, которая по большей части заключалась в просиживании за письменным столом, штудировании отчетов и сверке данных посредством звонков. Я передал информацию Ласкера секретарям из отдела криминалистики и ничего не сообщил Левину. В голове не укладывалось, как его послание может быть полезно нашему отделу, но каким-то образом Левину все стало известно, потому что через несколько дней он зашел в мой кабинет – встревоженный и обеспокоенный – и потащил меня в туалет на нижнем этаже Дома. Там он попросил меня держать операцию под личным контролем. Оружие после передачи должно было уйти в два южных района Стокгольма на продажу двум молодым враждующим группировкам.

– Операция выйдет крупной, – сказал тогда Левин. – На месте будут информаторы, связанные с Домом. Это значит, что кто-нибудь, может не сам начальник полиции лена[4 - Л е н – основная территориально-административная единица Швеции (примерно соответствует области в России).], но кто-то в прямом ему подчинении пошлет туда двоих ребят из отдела внутренних расследований, чтобы скинуть с себя ответственность, если все полетит к чертям.

Методика активного присутствия отдела внутренних расследований была новшеством, при котором отдел сопровождал операции с самого начала, содействуя консультированием. Но целью было сбрасывание ответственности. У посторонних, возможно, такой метод вызывал беспокойство, но сидящие в офисе люди придерживались лишь практической стороны вопроса.

– И ты хочешь, чтобы я проконтролировал отдел внутренних расследований.

Левин лишь молча улыбнулся. Я прислонился к холодному кафелю и закрыл глаза.

– В Доме на каждом углу шепчут, – сказал я, – что все идет вкривь и вкось, ты знаешь об этом?

– Кем ты меня считаешь? – спросил Левин и потер свой ястребиный нос. – Конечно, я в курсе. Ты отчитываешься только передо мной. Если кто-то пытается связаться с тобой, то это просто надувательство.

В мои обязанности входила слежка за отделом внутренних расследований и вмешательство лишь в крайних случаях. О том, что я буду присутствовать на Готланде в качестве наблюдателя, знал лишь Левин.

За несколько дней до облавы я поехал на Готланд в городок рядом с Висбю. Я никогда раньше не был на острове и хотел разведать обстановку. Стоял серый май, и погода была ветреной и холодной. Птицы стремительно летали вдоль берега, как будто преследуя кого-то. Возможно, у них действительно была цель. Я прогуливался, запоминая тропинки и автомобильные дороги, курил и ждал, что что-то произойдет. Чем ближе была дата операции, тем сильнее я тревожился без каких-либо видимых причин. По ночам мне снились кошмары о Сэм и Викторе, и иногда я ловил себя на том, что стою в отеле в туалете и рассматриваю свое отражение в зеркале.

Как-то вечером я стоял в гавани Висбю неподалеку от того места, где должна была произойти облава, и смотрел в небо, когда услышал голос за спиной. Я повернул голову и увидел странного типа – в кепке, широкой толстовке с поднятым капюшоном и мешковатых брюках; он махал мне рукой. Ласкер.

– Какого черта ты здесь делаешь? – поинтересовался он и утянул меня в тень, падающую от одного из тягостных зданий в гавани.

– Я в отпуске.

– Проваливай отсюда, Юнкер, пока не поздно. Что-то не в порядке.

– Что ты имеешь в виду?

– Произойдет осечка. – Он отпустил меня и начал отступать. – Все пошло криво.

Тьма поглотила его, а я остался один и курил, вздрагивая. Было ли это попыткой надуть меня, как выразился Левин? Я подозревал это, но не понимал роли Ласкера. Он же все-таки работал на нас.

Катер с товаром прибыл спустя два дня. Я держался тише воды, выписался из отеля и стал жить под другим именем в гостевом доме рядом с местом обмена. Расслабляться было нельзя. Я записал время, когда оперативная
Страница 8 из 17

группа и следователи из отдела внутренних расследований прибыли в Висбю, проследовал за машинами гражданской полиции, которые выкатились из брюха парома, прибывшего на Готланд, и отметил их личности, место их жительства и их действия. Вся информация хранилась в черном ежедневнике, который я держал во внутреннем кармане куртки. При этом я чувствовал, что могу контролировать все события в окружающем мире.

Сотрудники отдела внутренних расследований не должны были присутствовать в гавани. Предполагалось, что они будут находиться в близлежащей квартире и докладывать начальнику, а эти отчеты будут переданы дальше в Стокгольм. Я терялся в догадках, кто ожидал эти бумаги, насколько высокий чин занимал этот предполагаемый человек и что произойдет в случае провала.

Маленькая моторная лодка без огней скользнула под покров ночи. Я стоял в тени того самого здания, где разговаривал с Ласкером несколько дней назад. Вдоль набережной двигались тени, и я старался различить голоса. На расстоянии ожидала оперативная группа, которая подчинялась приказу не нападать, пока передача оружия не завершится. У меня с собой имелся служебный пистолет, хотя мне было не по себе от этого.

Я видел, как причалила лодка, как мечутся тени в темноте. Набережная была безлюдна. Из черноты внезапно появился большой джип, который медленно катился к лодке; наконец он остановился, оттуда выбрался человек и открыл багажник. До меня донеслись шипящие голоса. Покупатели встретились с продавцами.

– Посмотрим, – сказал мужчина. – Открывай один.

– У нас нет времени, – произнес кто-то рядом с ним.

Я узнал голос, принадлежащий Максу Ласкеру.

– Быстро, кому сказал.

– Я хочу посмотреть, – сказал первый. – Открывай.

– Как хочешь, – сказал третий.

Звук открывающегося ящика, и потом слишком долгая тишина.

– Это шутка, верно? – услышал я голос первого.

Мужчина, который держал ящик, снял крышку и сам заглянул внутрь.

– Что? – Он засунул руку в ящик и порыскал там. – Это… Я… Я не знаю, что сл…

Где-то позади включился огромный мощный прожектор, осветив желтым светом силуэты в гавани. Кто-то с той стороны выкрикнул слово «полиция», и тут началось. Все, включая Ласкера, были обезоружены. Движения осведомителя были резкими и нервными, он себя явно не контролировал. Мужчина, который заглядывал в ящик, с пистолетом в руке повернул лицо в сторону прожектора и вдруг резко пропал из области освещения, спрятавшись за автомобилем. Ящик с грохотом упал на землю. Я вытащил пистолет из кобуры и затаил дыхание.

Группа захвата бежала с оружием и щитами, как будто они подготовились к войне. Прогремел первый выстрел, но я не успел заметить, с какой стороны он раздался. Ласкер поднял свой пистолет, но получил пулю в бедро, прежде чем смог спустить курок. На свету брызги его крови казались черными, нога подвернулась, лицо исказилось. Он выронил оружие, схватился за бедро и дико заорал.

Кто-то снова завел лодку в попытке выбраться из гавани. Стоял стрекот очередей, было слышно, как бьется стекло. Краем глаза я заметил, как полицейский упал на землю, но я не понимал, кто именно это был. Униформа делала их безликими.

На заднем плане включился мерцающий синий свет, завыли сирены. Я выбрался из сумерек с поднятым пистолетом, толком не понимая зачем. Мужчина, который спрятался за машиной, наверное, увидел меня, потому что мимо что-то просвистело, и я был вынужден снова отступить в темноту.

Водительская дверь джипа открылась, внутрь вскарабкался человек и завел машину. Я увидел, как кабина на секунду осветилась, потом он закрыл дверь и нажал на газ. Я провожал машину взглядом, пока она не скрылась из поля зрения. Мои руки дрожали.

Пальба не прекращалась, но немного утихла. За джипом поехала полицейская машина, и я не мог понять, сколько именно полицейских пряталось в тени. Я подошел к Ласкеру, который лежал довольно тихо, обхватив бедро руками. Когда я перевернул его, то стало очевидно, что он получил еще одну пулю в голову. Рот его был полуоткрыт, а взгляд застыл в точке где-то за моим плечом.

Полицейским удалось взобраться на лодку и обезоружить тех, кто прятался в каюте. Откуда-то доносились выстрелы, и, наверное, меня охватила паника, потому что я бездумно выстрелил в черный зев между двумя громоздящимися друг на друге контейнерами.

Мне случалось ранить человека прежде, но не застрелить. Чувство было ошеломляющим: все вокруг застыло, а чувства сконцентрировались на моей руке, точнее, на пальце. Он пульсировал и горел, как при ожоге, а я только и мог что смотреть на него.

Ноги понесли меня вперед, к моей жертве, и тут я увидел два тяжелых ботинка. С чувством того, что произошла непоправимая ошибка, я вытащил мобильный телефон для освещения. Ярче всего я помню этот момент. В гавани было невероятно темно. Я осветил землю перед собой и увидел кровь, рекой льющуюся из раны на шее, неподвижное тело и эмблему на плече синего цвета с надписью «ПОЛИЦИЯ».

V

Мы с Йоном Гримбергом подружились, и я стал называть его Гримом. Мы оказались совершенно разными. Довольно скоро я обнаружил, что временами он бывал очень противоречивым – по крайней мере, на первый взгляд. Сам Йон заявлял, что ему сложно соответствовать социальным нормам. Несмотря на это, Грим вполне мог выпутаться из большинства неприятных ситуаций, если таковые случались. Тогда он оправдывался или с совершенно честными глазами просил прощения. Этому искусству у него я так и не научился. Казалось, у него вообще нет проблем с общением. Как-то раз я спросил, как у него получалось ладить с людьми, если он считал, что не может вписаться в коллектив.

– Это же просто маска, – с недоумением отвечал он. – Когда со мною кто-то разговаривает, на самом деле меня там нет.

Но я не понимал этой мысли.

Грим был симпатичным; его квадратный подбородок, густые светлые волосы и лукавая улыбка как будто принадлежали модели из солнечной рекламы по телевизору. Ростом я был выше, но при этом неуклюж, да и плечи не такие широкие. В школе я старался успевать по всем предметам, а Гриму, казалось, это было совершенно неинтересно. Он был на год старше меня, потому что пропустил год из-за плохих оценок в девятом классе. Несмотря на это, списывал Йон меньше и был намного умнее меня; возможно, он уже тогда понимал, что в жизни есть вещи поважнее учебы. Напрашивался единственный вывод, что Гриму, кроме школы, просто некуда было больше идти. Я был беспечнее по многим вопросам, а его занимали только действительно сто?ящие дела.

У него была маленькая видеокамера, на которую мы начали снимать короткометражные фильмы, а монтировали потом на одном из школьных компьютеров. Действия в этих простых короткометражках часто разворачивались около водонапорной башни. Записывая их, мы пили алкоголь, писали сценарии и сами были действующими лицами. Моему напарнику легко удавалось вживаться в разные роли, он быстро натягивал необходимую маску. Со временем я тоже поднаторел в этом, но до Грима мне было далеко.

Небо над Салемом было цвета чернил, пролитых на чистый белый лист бумаги. Мы тогда дружили всего пару недель. Я спешил на вечеринку и нес в руке пакет с пивом. Я обогнул наш дом, потом дом, в котором жили Гримберги, и посмотрел на фасад дома с
Страница 9 из 17

квадратными маленькими окнами, в большинстве из которых горел свет. На верхнем этаже в одном из окон зажглась лампа, потом оно открылось, и оттуда с размаху что-то выкинули на улицу. Описав широкую дугу, что-то с грохотом упало на землю. Силуэт в окне пропал, но свет по-прежнему горел. Только я собрался идти дальше, как хлопнула тяжелая дверь подъезда и на улицу кто-то вышел. Грим. Он подбежал и поднял только что выброшенный из окна предмет. Затем поднял глаза и увидел меня, стоящего в свете уличного фонаря.

– Лео?

– У тебя всё в порядке? – спросил я и шагнул ему навстречу.

– Мой плеер!

Грим держал его в руках перед собой. Крышка почти выпала из пазов, а наушники безжизненно висели по бокам.

– Думаю, он разбился, – сказал я.

– Похоже на то. – Грим почесал голову и нажал на кнопку, которая, вероятно, предназначалась для открытия крышки. В ответ крышка отлетела и, сделав сальто в воздухе, упала на землю. Грим явно расстроился. – Он за это получит, черт побери.

– Кто?

Он вытащил диск и засунул его в задний карман мешковатых джинсов, потом выкинул останки техники в кусты за рядом скамеек перед домом и уставился на мой пакет.

– У нас вечеринка?

– Ага. Тут всегда какая-нибудь вечеринка.

– Так я и думал, – задумчиво протянул Грим и приглашающе кивнул на скамейку. – Хочешь посидеть тут?

– На самом деле я бегу, – сказал я, но, взглянув на мрачное лицо Грима, кивнул, сел на скамейку, вытащил две бутылки пива и дал ему одну.

– Сюда бы еще музыку, – хохотнул он, открыв свое пиво.

Я последовал его примеру, предварительно щелкнув по крышке два раза указательным пальцем.

– Что ты делаешь? – спросил Грим.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты постучал по бутылке. Зачем?

– Чтобы пена не вытекла, когда открывать буду.

– И ты думаешь, если постучишь, то она не потечет?

– Наверное. Я не знаю.

– Какая глупость, – пробормотал Грим и отхлебнул свое пиво, а я последовал его примеру.

Только тогда я понял, что стучу по бутылке исключительно потому, что видел однажды, как мой брат так делает.

Мы сидели на улице и разговаривали. Через некоторое время до нас донеслась музыка и вопли, и мимо прошествовала толпа скинхедов; один из них накинул шведский флаг на плечи. Они пели песни «Ультима Туле»[5 - Шведская рок-группа, основанная в 1984 г. Наиболее известные представители жанра викинг-рок.] и явно искали конфронтации. Их было довольно много и в гимназии Рённинге, они затевали драки неподалеку от Салема. Всего несколько недель назад двадцатилетнему парню из Македонии выбили зубы.

Я совершенно забыл о вечеринке, на которую собирался. С Гримом было так легко – возможно, потому, что мы болтали о простых вещах: музыка, школа, фильмы, сплетни о старших парнях из Салема, которые поступили в университет. Кто-то уже даже обзавелся детьми. Одни работали целыми днями, другие путешествовали, а некоторые начали учебу заново. Некоторые угодили в центр для трудных подростков. И наконец, одному не так давно выбили зубы.

– А ты знаешь кого-нибудь, кто сидит в тюрьме? – спросил я.

– Никого, кроме моего отца.

– А за что его посадили?

– За вождение в нетрезвом виде и нанесение телесных повреждений, – Грим рассмеялся с явным отчаянием в голосе. – Как-то раз он напился и чуть не задавил зазевавшегося прохожего. Папа остановил машину, они начали ругаться, и отец ударил его по лицу. Мужчина упал, ударился головой о землю и потерял сознание. У него было сотрясение мозга.

– За это сажают?

– Как повезет… Но ему дали только шесть месяцев.

Грим сделал глоток пива и вытащил пачку сигарет из кармана, вскрыл ее и протянул мне одну. Сам он не курил, но когда ему перепадала лишняя пачка, всегда припрятывал ее для меня. Я чиркнул спичкой, затянулся и начал размышлять, как бы поступил я, если б мой отец сидел в тюрьме. Внезапно я почувствовал, что мне не хватает пространства и захотелось на вечеринку.

– Юлия идет, – сказал Грим и кивнул на приближающийся силуэт в темноте.

– Кто?

– Моя сестра.

Ее длинные темные волосы были собраны в хвост, под расстегнутой джинсовкой – белое платье. Из кармана куртки вился шнур, который плавно перетекал в два белых наушника. На груди висела подвеска. Длинные, тонкие ноги плотно облегали черные лосины. В отличие от эксцентричного Грима, его сестра ничем не отличалась от других поступающих осенью в гимназию Рённинге. Ее лицо было таким же узким, с четко очерченными скулами, но несколько более загорелым. Увидев брата, она улыбнулась и спросила, где он пропадал.

Из ее наушников доносилась песня «Между нами целый мир, но я знаю, тебе нет до этого дела». Юлия вытащила плеер из кармана куртки и выключила его.

– Гулял, – ответил он.

– Но где?

Она пожала плечами и посмотрела на меня.

– Привет.

И протянула мне руку, чем несколько удивила. Ее поведение больше напоминало поведение матери, нежели младшей сестры. Когда она улыбалась, были видны крупные передние зубы, почти квадратные, совсем как у ребенка, но своим скептичным взглядом она держала дистанцию, как взрослая. Я до сих пор помню, какой маленькой и одновременно не по-детски серьезной мне показалась Юлия Гримберг и как легко она переходила от одной темы к другой в разговоре.

Ее рука в моей была маленькой и теплой, но одновременно сильной.

– Юлия.

Я отпил пива.

– Лео.

– Там в пакете есть еще бутылка?

– Да, – ответил я, но при этом вопросительно покосился на Грима, который на что-то пристально уставился и, казалось, совсем не обращал на нас внимания.

Юлия села на скамейку рядом со мной и скрестила ноги в тяжелых, черных ботинках с развязанными шнурками. От нее сладко пахло фруктовым шампунем. По параллельной улице шел прохожий в длинном, черном пальто и наушниках. Я наблюдал за ним, пока он не исчез из вида.

– Мы никуда не собираемся? – поинтересовалась Юлия.

– Лео собирается на вечеринку.

– Я думаю, уже поздно, – соврал я и зажег еще одну сигарету. – Там, наверное, все разошлись.

– Может, к тебе пойдем? – предложил Грим.

Только потому, что мои родители уехали на выходные, а брат где-то развлекался, я согласился. У нас было четыре комнаты и маленькая кухня, и я, случалось, приглашал домой гостей, но довольно редко. Но на этот раз я впервые посмотрел другими глазами на мою квартиру. В коридоре – убогий коврик, от одежды, висящей на крючках у входной двери, пахнет сигаретным дымом, гудящая система вентиляции, криво висящие фотографии маминых родителей над диваном в гостиной. Раковина на кухне всегда была засорена, а из крана капала вода. Я настолько привык к этим каждодневным звукам, что уже не обращал на них внимания, но в тот вечер мое восприятие обострилось до неузнаваемости.

Мой отец был водителем погрузчика на большом складе в Ханинге. В молодости он был боксером и утверждал, что по этой причине так и не пошел учиться в институт. Работа руками привлекала его гораздо больше, нежели головой, которая была занята другими вещами. Мне нравилась такая точка зрения. Мама же работала на ресепшне в отеле в городе Сёдертелье. Они с отцом были одногодки, встретились в баре в районе Сёдермальм, когда им было по девятнадцать лет, и расстались в двадцать два, потому что оба не были готовы к серьезным отношениям. Отношения возобновились, когда им
Страница 10 из 17

исполнилось по двадцать пять, и в двадцать семь появился на свет мой брат. Их роман был похож на фильм с разлуками и поисками новых партнеров, в финале которого они все-таки обрели друг друга. Он трудился в дневную смену, она часто заступала в ночь, и квартиру убирать было некому.

– Что это за звуки? – спросил Грим.

– Кран в кухне не закрывается.

Он скинул ботинки и осмотрелся.

– А где твоя комната?

– Самая первая слева от входной двери.

В моей комнате стояла кровать и одинокая книжная полка с дисками, фильмами и единственной книгой, полученной в подарок от родственников. Напротив кровати пустовал письменный стол, за которым я никогда не сидел. Одежда и обувь валялись на полу, а на стенах красовались афиши с группами «Reservoir Dogs» и «White Men Can’t Jump».

– Мило, – сказал Грим, не заходя внутрь.

Все три дома в Триаде были совершенно одинаковыми. Их квартира была, скорее всего, такой же, как наша, или, может быть, ее зеркальным отражением. Я открыл еще одну бутылку пива и уселся в кресло в гостиной. Оставшиеся две я выставил на прикроватный столик для моих гостей. Грим пошел в туалет, а Юлия нашла стереосистему на полке за моей спиной, покопалась в дисках моих родителей, но не нашла ничего стоящего и включила радио.

– Можешь взять мои диски, – предложил я, когда она опустилась на диван рядом со мной. – Если найдешь что-то по вкусу.

– Я не хочу заходить в твою комнату. Вторгаться в личное пространство, – добавила она.

– Всё в порядке, я разрешаю.

– Всё равно.

Грим вернулся из ванной и развалился в кресле рядом со мной. Мы напились до того, что начали передразнивать радиоведущего, подражая его монотонному, сонному голосу. Потом мы смотрели канал MTV по телевизору. Пиво кончилось, и в ход пошел алкоголь с лимонадом из домашних запасов. Потом Юлия заснула на диване, а я украдкой смотрел на нее так часто, как только мог, следя при этом, чтобы Грим ничего не заподозрил. Ее губы были слегка приоткрыты, а веки подрагивали. Она пошевелилась и начала неловко поправлять волосы, даже не проснувшись.

– Ты обычно берешь ее тусоваться? – допытывался я.

– Лучше со мной, чем с кем-то еще.

Я пьяно рассмеялся.

– Ну ты прямо как папочка.

– Может, и так.

– А ей это нравится?

– Почем мне знать, – огрызнулся он и отмахнулся от меня. – Тебе деньги не нужны, кстати?

– А что?

– Я знаю, где они.

– Откуда ты знаешь?

Он щелкнул себя по носу.

– У меня хороший нюх.

– Деньги не пахнут, – удивился я.

– У всего есть свой запах, – ответил Грим и поднялся с дивана, прошел на кухню и остановился перед шкафом, висящим над раковиной и плитой.

На шкафчике стояли дорогие бокалы, несколько ваз, старая жестяная лейка и увесистая ступка моего дедушки. Грим рассматривал предметы и одновременно втягивал воздух.

– Эта, – показал он на одну из ваз.

– Которая?

– Вон та, с цветами, слева.

– Она пустая. – Я вопросительно посмотрел на него. – Я видел, как мама вчера ее мыла.

– Поспорим?

– На сколько?

– На половину того, что там есть.

– А что получу я, если ты ошибаешься?

Он поколебался.

– Мое ружье.

– Мне не нужно твое ружье.

– Тогда я продам его и отдам тебе деньгами.

Его самоуверенность меня забавляла, но я, пошатываясь, забрался на стул и ощупью нашел вазу. Под пальцами захрустели купюры. Я показал их Гриму, который не выглядел особо удивленным.

– Сколько там?

Я слез со стула и пересчитал деньги.

– Тысяча шестьсот.

Он протянул руку.

– Половина – мне.

Я понял, что он действительно ждет их, мы ведь побились об заклад. Эти деньги мои родители наверняка откладывали на что-нибудь. Не так много накопили, но это были наши деньги.

– Я не могу отдать их тебе.

Его взгляд помрачнел.

– Мы же поспорили.

– Но это деньги моих родителей. Я не могу.

– Но мы поспорили. Нельзя нарушать правила.

Я долго смотрел на него, представляя расстроенное лицо матери. Протянул ему пятьсот крон и еще три купюры по сто.

– Почти хватит на новый плейер, – сказал он, сложил их и засунул в задний карман.

У меня начались галлюцинации, потому что я постоянно на ногах. Изредка мне удается прикорнуть, но чаще я не сплю несколько дней подряд. И это лучшее, на что я способен? Интересно, наркотики или что-то подобное помогут? Сейчас я понимаю, что это решение – правильное, так и следовало поступить. Слабак, просто слабак.

Я больше не позволяю себе приближаться к твоей двери. Пишу тебе и путешествую по разным местам, чего не любил в детстве. Пришло осознание, что нельзя поймать того, кто постоянно движется. Его просто не видно, остается лишь размытая тень на фотографиях. Если б ты оказалась со мной в одном вагоне, то обратила бы на меня внимание? Узнала бы меня? Не думаю. Ты ведь ничего не помнишь, ты все забыла.

Хочу, чтобы ты вспомнила, но это письмо выходит странным, я не так представлял его себе раньше. Мысли скачут, и меня трясет. Возможно, из-за метадона[6 - Синтетический лекарственный препарат из группы опиоидов, применяемый как анальгетик, а также при лечении наркотической зависимости как заместитель героина.]. Я проезжаю сквозь лес, здесь падают листья. На углу возле станции кипит ночная жизнь. Вспомни, мы тоже были такими когда-то. Неужели все прошло?

Мне следовало написать тебе давным-давно.

VI

Полицейский, которому я попал в горло в сумерках в гавани Висбю, умер. Вместе с Максом Ласкером и еще двумя членами опергруппы этой неудачной спецоперации. Я помню наизусть их имена. Я так часто смотрел на их лица на фотографиях, что теперь могу нарисовать их по памяти с закрытыми глазами. В ящиках с предполагаемым оружием лежали газеты «Афтонбладет» и «Экспрессен», желто-красные пластмассовые автомобили, мечи и кольчуги серого и черного оттенков, детские розовые и голубые куклы и россыпь конструктора «Лего». Полиция была ни при чем в данном случае, и все терялись в догадках, кто на самом деле был злоумышленником.

Слухи дошли до средств массовой информации, и последние кинулись искать виновных. Полицию обвиняли в слишком рискованных и незаконных действиях, и в нашей организации каждый прикрывался, как мог. Меня же некому было защитить, и провал повесили на меня. Под строгим наблюдением двух охранников меня перевезли на катере из Висбю в больницу Святого Йорана в Стокгольме. Одного из них звали Том, и, когда я попросил у него сигарету, он посмотрел на меня так, будто я попросил у него его электрошокер. Я закрылся в туалете и провел там бо?льшую часть путешествия, держась за голову и размышляя о своей невеселой участи. Был сильный шторм, и меня так укачало, что стошнило, и охранники, думая, что я хочу покончить жизнь самоубийством, выломали дверь. На берегу нас ждала неприметная полицейская машина до больницы Святого Йорана. Некий коллега шептал мне на ухо, что я не должен ни с кем разговаривать.

Я получил отдельную комнату. Занавески на окнах отсутствовали, так как персонал боялся, что пациенты могут на них повеситься. На прикроватном столике стояли пластмассовый стакан и кувшин. Потолок был окрашен в цвет свежевыпавшего снега.

В тот же вечер пришел Левин, который выглядел виноватым. Он подтащил стул к краю кровати, скрестил ноги и подался вперед.

– Как дела, Лео?

– Меня заставили выпить кучу таблеток.

– Они
Страница 11 из 17

помогают?

– Как новенький.

Левин прыснул.

– Хорошо, это хорошо.

– Что там произошло?

– Хотел спросить у тебя то же самое.

– Там не было оружия, – пробормотал я. – Только игрушки и газеты. Не уверен точно, какая из сторон начала стрелять, было не разобрать. – Я заколебался и взглянул на Левина. – Я был в гавани как-то вечером до этого.

– Да?

– Ласкер был там.

На лице Левина не дрогнул ни один мускул.

– Он предостерег меня, чтобы я уезжал оттуда, – продолжил я. – Что все пошло не так.

– И что ты ответил?

– Ничего. – Губы пересохли, и я провел по ним кончиком языка. – Подозреваю, что он просто испугался. Но, возможно, он знал, что операция под угрозой.

– Не факт. Ты же знаешь, что он был параноиком. Он мог сказать то же самое, даже если бы все шло по плану.

– Вот и мне интересно, каков был план с самого начала.

– Ты думаешь, тебя подставили?

– А ты?

– Я так не думаю.

Не мигая, я сверлил Левина взглядом. Потом все же моргнул и отвел глаза в сторону.

– Почему там не было оружия?

– Без понятия.

– Кто-то же должен знать.

– Кто-то наверняка знает. Но я не знаю кто.

Почему-то я ему не верил. Что-то не сходилось. Между нами повисла тишина. Он посмотрел на свои наручные часы и налил воды из кувшина, отхлебнул и передал мне стакан. Я отрицательно покачал головой.

– Тебе нужно пить.

– Я не хочу.

Левин достал записную книжку из кармана куртки, что-то написал и передал ее мне.

Скорее всего, комната прослушивается.

Я посмотрел на него.

– И ты говоришь об этом только сейчас?

Им нужно выслушать твою версию.

– Кому это «им»?

Левин не реагировал. Я со вздохом откинулся назад. Комната кружилась перед глазами, мне не хватало воздуха, но я чувствовал, что не в состоянии подойти к окну.

Они боялись, что я заговорю, несмотря на их запрет. Также было непонятно, кто стоял за всем этим. Я склонялся к версии, что это полицейские. В данной ситуации информация тщательно контролировалась сверху, в особенности в моем случае.

Левин написал что-то еще в своем ежедневнике и положил его мне на грудь. Я поднял его и постарался сфокусировать взгляд.

Я не могу сейчас тебя спасти, Лео.

Им попросту нужен был козел отпущения, и они его получили. В официальном обращении пресс-секретаря к массмедиа значилось, что я получил больничный до конца года, а в дальнейшем меня переведут на другую должность, если я пожелаю продолжать карьеру. И газеты, и полиция были довольны, потому что формально меня отстранили. И все это понимали. Обвинение за провальную операцию свалили на меня, мальчика на побегушках при служащем отдела внутренних расследований. Это был наиболее легкий и безопасный путь. Дело о причастности полиции все равно перешло бы в соответствующий отдел, в котором у меня не было друзей и защитников. Мне выписали таблетки «Собрил» от панических атак, «Оксасканд» от бессонницы и общей тревожности, как выразился доктор. Я пытался звонить Левину, но он не отвечал, видимо, чтобы не привлекать внимания. Меня выписали в конце весны, а лето пролетело как в тумане, с долгими бессонными ночами.

Лекарства возымели странное действие: то ли они превратили меня в чрезмерно подозрительную личность, то ли, наоборот, произвели отрезвляющий эффект, но желание докопаться до истины стало непреодолимым. Посещали мысли, что на самом деле на Готланд меня отправили не для того, чтобы контролировать и заниматься внутренними расследованиями, а потому что так было удобно для некоторых лиц, которые спокойно могли уйти в тень, спрятаться друг за друга и выдать меня в случае возможных неприятностей.

Свежий воздух. Я прогуливаюсь и читаю рекламные объявления на витринах Кунгсхольмена. На картинках изображены красные летние домики с белыми ставнями. На крышах некоторых из них даже висит шведский флаг. Перед глазами проплывали образы живущих там семей с бокалами в руках, смех детей и венки в их волосах. В Швеции так было всегда, как будто время остановилось. Я представлял себе стол на летней веранде, пустые бокалы и вечное безмолвие. Как на траве лежит разорванная вышитая красными нитками рубашка, но ее не видно прохожим. Изображения настолько меня захватили, что прошло некоторое время, прежде чем я осознал, что стою перед риелторской конторой, которая продает эти домики. Я скрипнул зубами и почти вжался лбом в стекло. По небу мчались облака, как будто преследуя кого-то.

Мобильный зазвонил, когда я находился на площадке перед лифтом, и наблюдал за огороженным местом преступления на улице Чапмансгатан, 6. Номер не определился.

– Алло?

Это был Габриэль Бирк; он хотел поговорить о том, что случилось вчера. «То, что случилось» было его выражением.

– Я думал, у тебя есть люди для сбора подобной информации, – проговорил я и нажал на кнопку лифта.

– Я всегда делаю как минимум один звонок сам.

Его голос звучал серьезно и профессионально, как будто он забыл или не имел ничего против того, что я проник на место совершения убийства, которое он расследовал менее двенадцати часов назад. Меня это обеспокоило.

– Хорошо, – согласился я.

– Тебе удобно говорить?

– Да… нет.

Я стою перед входной дверью в мою квартиру и рассматриваю замок. На нем царапины, которых я раньше не видел. Я отступаю на шаг назад, чтобы осмотреть пол возле двери, но не нахожу ничего подозрительного. Недоумевая, провожу пальцами по царапинам и осторожно тяну за ручку, но дверь – заперта. Мне нужно выпить таблетку, и я направляюсь к кухонному столу, наливаю себе стакан воды и достаю «Собрил».

– Лео?

– Что?

– Ты слышал, что я сказал?

– Нет, прости, я… ничего. – Засовываю таблетку в рот, запиваю водой. – Продолжай.

– Ничего, что разговор записывается?

Я безразлично пожимаю плечами, но он этого не видит.

– Алло?

– Предположим.

Бирк нажал на кнопку на своем телефоне, и прозвучало едва различимое пиканье. Запись началась.

– Ты можешь рассказать мне, чем ты вчера занимался?

– Я был дома. Нет, я отправился в Салем после обеда.

– Что ты делал в Салеме?

– Навещал родителей. Потом поехал домой.

– Во сколько ты приехал домой?

– Не помню. В пять, может, в шесть.

– И что ты делал дома?

– Ничего.

– Прямо так и ничего?

– Я не занимался ничем особенным – смотрел телевизор, поел, принял душ, заснул где-то в районе одиннадцати. Ничего заслуживающего внимания.

– Во сколько ты проснулся?

– Этого я не помню. Но меня разбудил голубой свет.

– Он тебя разбудил?

В голосе Бирка зазвучало удивление.

– В последнее время я сплю очень чутко, – слабо оправдываюсь я.

– Мне казалось, ты принимаешь таблетки.

– Они особо не помогают, – отрешенно говорю я, потому что кое-что в квартире беспокоит меня, но я пока не могу определить, что именно.

Подхожу к двери в ванную комнату и слегка приоткрываю ее. На первый взгляд все на своих местах. Захожу внутрь, вижу в отражении свое озадаченное лицо и руку, держащую телефон.

Лампочка. Горит. Оставил ли я ее зажженной?

– Что? – переспрашиваю я, уверенный в том, что Бирк что-то говорил.

– Что ты делал, когда проснулся? – повторяет он с явным раздражением и нетерпением в голосе.

– Оделся и пошел посмотреть, что случилось.

– И что это значит?

– Что я пошел в «Чапмансгорден».

Свободной рукой открываю
Страница 12 из 17

шкафчик в ванной и изучаю содержимое: предметы гигиены и сильные медикаменты, маленькая коробочка с очень значимым для меня кольцом, которое я какое-то время носил, не снимая. Закрываю шкафчик.

– И?.. – произносит Бирк. – Что еще?

Я рассказываю, как прошел на место преступления в «Чапмансгордене» после того, как имел разговор с двумя полицейскими, как видел Матильду, которую допрашивал третий полицейский. Бирк продолжает задавать наводящие вопросы, более глубокие и опасные.

– Ты осмотрел тело?

– Лишь мельком.

– Это вполне официальный допрос, – нервничает Бирк. – Веди себя, как подобает.

– Я не осматривал тело.

– Ты прикасался к нему?

– Нет. Я только посмотрел на нее. – В целом это правда. – А что?

– Рука, – продолжает Бирк, как будто бы он меня не слышит. – У нее было что-то в руке?

Я колеблюсь с ответом и сажусь на край кровати.

– Я не помню.

– Не ври. У нее было что-нибудь в руке?

– Да.

– Ты прикасался к этому предмету?

– Что?

– Я спрашиваю, ты прикасался к тому, что у нее было в руке?

– Нет.

– Ты уверен?

Вопрос несколько удивляет меня.

– Да, – отвечаю я. – Уверен. А что?

– Спасибо. – Он вздохнул. – Это всё.

Когда Бирк заканчивает разговор, я остаюсь сидеть с телефоном, прижатым к уху. Голова кружится, я пытаюсь сжать кулаки, но у меня не получается. Способность делать выводы никогда не была моей сильной стороной, я всегда слишком медленно и нелогично рассуждал. Вместо этого я блуждающим взглядом обвожу квартиру в поисках знаков чужого присутствия. Я уверен, что они существуют, что они прямо передо мной. Просто они не очевидны. Или просто я параноик. Снова гляжу на лампу в ванной комнате. Она вполне могла быть зажженной, когда я уходил. «Собрил» начинает действовать, в висках гудит. Ничего не происходит, и я открываю балконную дверь и прикуриваю сигарету.

Фамилия. Мне нужна ее фамилия. Это был бы еще один шаг вперед. Я звоню операторам на Кунгсхольмсгатан, и меня соединяют с комнатой Бирка, а потом переключают на его мобильный. Он принадлежит к тому типу полицейских, что отвечают на звонок, называя только свою фамилию.

– Это я, Лео.

– Правда? Лео, я еще не обедал, и у меня нет вре…

– Ребекка, – говорю я. – Ее звали Ребекка, с двумя «к», я думаю.

– Да, Ребекка Саломонссон, – вопросительно проговаривает Бирк. – Ты думаешь, мы этого не знаем?

– Хорошо, – отвечаю я. – Я всего лишь хотел предоставить вам всю информацию.

Думаю, он прекрасно понял, что я обманул его, но ничего не сказал. Ребекка Саломонссон. В ванной комнате я достал бритвенный станок и заглянул в зеркало, поразившись тому, насколько бодрым и живым был мой взгляд. Как будто туман рассеялся и вырисовалась новая цель.

В самом начале полицейской карьеры долгими ночами я патрулировал улицы вокруг Медборгарплатсен. Кофеиновые таблетки, которые мы с коллегами изъяли во время облавы в Накке, помогали постоянно бодрствовать. Я втихую курил и слал смс-сообщения своей тогдашней подружке Тесс. У нее были самые рыжие волосы, которые я когда-либо видел, и она работала в гардеробе бара «Голубая Луна». Моего напарника, выходца из Норрланда, все называли То?ска, потому что он когда-то пытался стать оперным певцом. Этот скромный и дружелюбный парень всегда был готов подставить свое надежное плечо. Он был сторонником Центральной партии и считал, что я рассуждаю как приверженец умеренно-коалиционного движения, что, возможно, соответствовало действительности. У нас было немного общих тем для разговора, однако он был первым, кто узнал о нашем расставании с Тесс. Подозреваю, что так случается, когда двое молодых людей часами томятся в одной машине в ожидании хоть сколько-нибудь серьезного задания.

Первым и самым важным уроком, который я получил в мою бытность патрульным, стали контакты с людьми. Наркоманы, проститутки, подонки из сферы организованной преступности, подростки из пригородов, прожженные грабители, сидевшие на ступеньках наркодиспансера каждое утро. Пара знающих людей способна дать для расследования полезной информации больше, чем три сотни посторонних. Вся штука в том, чтобы уметь их распознать, и в этом я действительно хорош: я умею отделять нужных людей от бесполезных. За это качество особо не любят, но таков уж я есть.

От патрульной службы я перешел в отдел по оружию в качестве ассистента при городской полиции Стокгольма, где начал заниматься тяжкими преступлениями. Там я и встретил комиссара Чарльза Левина. В течение нескольких лет мы проработали бок о бок, и он научил меня в полицейском ремесле большему, чем кто-либо другой. Левин наблюдал, как я постепенно превращался в ловкого инспектора, а также зарождение и гибель наших отношений с Сэм.

На улице Щепмангатан, 8, в Старом городе, где живет Левин, крапает дождик, и опавшие листья кружат в воздухе. Везде чувствуется наступление осени. На доме возле подъезда кто-то белым начеркал «Я ЗНАЮ, ЧТО ПРОИГРАЛ», и каждая буква – размером с человеческое лицо. Я рассматриваю надпись, пытаясь вникнуть в смысл и одновременно гадая, кто мог это написать. Меня окружает запах сырой одежды и постоянный гул туристов, толпящихся на узких улицах. Я поднимаюсь на лифте и звоню в дверь.

– Лео, – удивляется мне Левин, открывая дверь. Он изучает мое лицо. – Ты когда в последний раз брился?

– Час назад.

– Так я и думал. – Он отступает, пропуская меня в коридор. – Должно быть, у тебя что-то важное.

– Спасибо. Да.

Ключом к успеху Левина является потрясающая способность угадывать детали. Она проявилась еще в детстве, когда он увлеченно возился с железной дорогой и моделированием. Больше всего на свете маленького Чарльза привлекали игрушечные самолеты, здания, автомобили, флагманы и ландшафты в миниатюре. По деталям он отличал хорошую модель от посредственной. Сейчас его коллекция красуется в стеклянном шкафу, который простирается вдоль самой большой стены его светлой гостиной. Все расставлено в хронологическом порядке, и его жизнь видна как на ладони.

Наверху тихо. Из окон виден ряд домов, но на некотором расстоянии. Город не так душит здесь в своих объятиях. За деньги вполне можно купить в Стокгольме тишину. И дистанцию.

– Хочешь кофе? – спрашивает он, когда я устраиваюсь в удобном кресле у шкафа.

– И абсент, если есть.

– Абсент?

– Да.

– К сожалению, нет, – с прохладцей отвечает он.

– А вода?

– Это можно устроить.

Высокий и худой Левин с бритой головой носит пару круглых очков на кончике носа. На нем черные джинсы, белая майка и расстегнутая рубашка. Он только что вернулся из-за границы. На столе лежат брошюры об Аргентине. После того как от рака умерла его жена Эльса, он начал путешествовать, потому что она всегда хотела отправиться куда-нибудь, но этому всегда мешала работа Левина. В итоге она уезжала одна и показывала ему фотографии, когда возвращалась. Теперь Левин сам делает снимки. Когда он возвращается, всегда идет на ее могилу, показывает отснятое и рассказывает о поездке, как когда-то делала она.

Левин возвращается в гостиную с двумя чашками черного кофе и стаканом воды.

– До меня здесь жил полицейский, ты знал об этом?

– Нет.

– Хороший был парень. Начальник следственной комиссии по убийствам в прошлом. Переехал сюда после того,
Страница 13 из 17

как развелся с женой.

Я достаю таблетку «Собрила» из внутреннего кармана и кладу на язык, глотаю, запивая водой.

– Я должен принимать три штуки в день, – отвечаю я на невысказанный вопрос Левина.

– Тебе еще нужно это?

– Они следят за тем, чтобы я принимал их.

– Тебе бы выбросить их…

– Может, ты и прав.

Мы отпиваем из своих чашек, не глядя друг на друга, как будто соблюдая некую церемонию. Но на самом деле я просто пытаюсь собраться с мыслями перед разговором. После происшествия на Готланде мы общаемся довольно сдержанно и прохладно. Я уверен, что он что-то скрывает от меня.

– Как ты поживаешь, Лео?

– Справляюсь.

– А Сэм?

– Мы не разговариваем. Только однажды она спросила, как мои дела, когда я вышел из больницы после Готланда.

Левин медленно кивает, как это сделал бы психолог.

– Итак, Лео. – Он подносит чашку к губам, прихлебывает. – У тебя ко мне дело?

– Верно.

– Про Готланд? Я больше ничего не слышал.

– Нет, речь о другом.

Это его удивляет. Он откидывается в кресле и закидывает ногу на ногу.

– Послушаем.

– В моем доме ночью погибла женщина. Убита выстрелом в висок с близкого расстояния. А преступник, судя по всему, призрак.

Видно, что Левин слышал о случившемся, но только сейчас понял, каким образом это связано со мной.

– Прямо под тобой, – тихо говорит он. – Правда?

– На расстоянии восьми-девяти метров. – Я откашливаюсь. – Ее звали Ребекка Саломонссон. Меня беспокоит ее смерть.

– Ребекка Саломонссон, – повторяет Левин.

– Ей было около двадцати пяти, наркоманка; возможно, проститутка.

– Женщин редко убивают, – задумчиво протягивает Левин и снова отхлебывает кофе. – Еще реже в них стреляют.

– А еще необычнее, что прошли уже сутки и никто не попал под подозрение. И даже мотива нет, насколько я знаю. Никто не знает, как он проник в «Чапмансгорден» через дверь и ушел через окно. Размер его ботинок – сорок третий, и он знает, как пользоваться мелкокалиберным оружием.

– Иногда случается, что нет нужного свидетеля или не хватает техники для грамотного анализа. Прошло не так много времени.

– Она что-то держала в руке, какое-то украшение, вроде цепочки.

– Правда?

– Думаю, это важно.

– Цепочка прошла экспертизу?

– Да.

– И что? – Левин вопросительно глядит на меня. – Через несколько дней результат будет готов.

Рассматривая свои руки, я говорю почти шепотом:

– Я хочу участвовать в расследовании.

– С учетом того, что ты и так живешь в этом доме, ты вполне можешь быть потенциальным свидетелем.

Я поднимаю на него глаза. Не вижу себя со стороны, но, думаю, во всем моем облике сквозит просьба. Глаза жжет.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Мне нужно что-то делать. Мне нужно… Я не могу просто сидеть в своей чертовой квартире, курить и глотать таблетки. Мне нужно разрешение на действия.

Левин долгое время молчит, избегая моего взгляда.

– Что конкретно ты хочешь от меня, Лео?

– Я хочу вернуться к нормальной деятельности.

– Это не в моей компетенции.

– Ты и раньше занимался вещами, которые не входили в твою компетенцию.

– И как ты это себе представляешь? – спокойно спрашивает он и отпивает еще кофе.

Я колеблюсь, борясь с желанием спровоцировать его.

– Ты можешь мне помочь, – пробую по-другому. – Ты же знаешь, что я – хороший сыщик. Никто не знает, что на самом деле случилось в Висбю. Никто не знает, кто всех надул. Там был кошмар. Если б ты был там, то понял бы. Все случилось не из-за меня.

– Но это ты все испортил, – мгновенно похолодевшим голосом отвечает Левин. – Это ты застрелил Вальтерссона.

– И вся команда продала меня, – говорю я и только сейчас осознаю, что поднялся на ноги и стою над Левином, который сидит в кресле и выглядит странно маленьким. Мой голос дрожит. – Ты мне за это должен.

– Не думаю, что нам с тобой уместно говорить о долге, Лео. Этот спор тебе не выиграть.

Я чувствую, как против своей воли опускаюсь обратно в кресло.

– Я просто…Что-то не так с этой Саломонссон.

Левин задумчиво почесывает свою лысую голову, в том месте, где начинает слезать загар.

– Кто официально расследует это дело?

– Бирк.

– Значит, главный там – Петтерсен.

Улаф Петтерсен – единственный прокурор шведско-норвежского происхождения в Доме. И единственный человек, которому напрямую отчитывается Габриэль Бирк.

– Если ты всерьез считаешь, что здесь что-то нечисто, – начинает Левин, – тогда делай, как считаешь нужным. Но, – добавляет он, – ты до сих пор не сообщил, почему думаешь, что это происшествие необычно. Такое происходит постоянно.

– Я не могу поступать, как считаю нужным, без официального разрешения.

– Я слишком хорошо о тебе думал? – Левин отрывает от туристической брошюры кусочек бумаги, вытаскивает из заднего кармана джинсов ручку и пишет что-то на нем. – Используй свое воображение. И звони по этому номеру, если тебе потребуется помощь.

Я смотрю на записку.

– А что это за номер?

– Одного человека, которого я хорошо знаю, – вот и все, что говорит Левин.

VII

Я проводил много времени один. Не знаю, почему так получилось, – меня окружали друзья, но по какой-то неведомой причине я не общался с ними вне школы.

Меня обычно избивали Влад и Фред. Это началось, когда мне было десять, и продолжалось пару лет. Сначала я не сопротивлялся, но когда все-таки дал сдачи, то только спровоцировал более серьезные побои. Больше я не дрался. Так было лучше для всех. Ужаснее всего бил Влад, Фред же обычно смотрел на меня с неким состраданием, если можно так выразиться. Но не Влад. Он, казалось, просто ненавидел меня.

Я никому про это не рассказывал, мне было стыдно. Все обычно происходило на улице, когда поблизости никого не было и, несмотря на то, что я сознательно избегал определенных мест, они, казалось, всегда знали, где найти меня, как будто специально выслеживая. Они украли мою кепку, мои деньги. Обычно били меня в живот или по рукам, не трогая лицо, чтобы было незаметно. Родителям я говорил, что кепку потерял, а деньги потратил на конфеты. Живот болел от того, что я неудачно упал в школе, а руку сломал в драке с одноклассником. Я не понимал, почему они выбрали именно меня, но, подозреваю, что совершил некую ошибку и что такова жизнь.

Однажды в начале весны, когда мне исполнилось тринадцать или четырнадцать, я уходил из школы, но забыл в шкафчике книгу. Мама заставила меня вернуться и забрать ее. Я услышал хрипы, когда вышел из автобуса и пошел по улице Рённинге Скульвэг. Звук был такой, как будто человеку очень больно и он со свистом втягивает воздух сквозь сжатые зубы.

Школа Рённинге возвышалась громадным исполином над маленькими домиками и деревьями, на которых только начали появляться листья. Я огляделся в поисках источника странных звуков. Рядом был школьный задний дворик с подъездом для грузовиков. На этой площадке школа каждый день принимала продукты. С наступлением темноты там иногда раздавались звуки тяжелой музыки, приглушенные разговоры и взрывы хохота, открывались пивные бутылки и щелкали зажигалки. Если подойти ближе, то можно было также почуять запах марихуаны.

Но сейчас там было тихо.

Наверху на террасе спиной ко мне стояли два незнакомых парня, скорее ученики гимназии, нежели средней школы Рённинге. Я спрятался за деревом и
Страница 14 из 17

держал их в поле зрения. Эти двое поймали кого-то в ловушку, прижавшись плечами друг к другу и уперев руки в кирпичную стену. Бежать тому было некуда.

– Ублюдок.

Один из них ударил пойманного, и тот со всхлипом резко выдохнул и повалился на землю. И тогда я увидел красное и искаженное лицо Влада, он судорожно втягивал воздух.

– Еще раз, – проговорил другой.

Первый снова прижал несчастного к стене и ударил в живот, тот снова упал. Я смотрел, как они продолжают его мутузить, но уже представлял, что происходило. Влад мог поцеловать или даже переспать с кем-то, с кем не следовало, или занять денег и не отдать их вовремя, но в последнем я сомневался. Такие ситуации я уже наблюдал раньше. Они возникали из-за того, что разочарованные и уставшие от жизни люди позволяли такому происходить, всем было в сущности плевать друг на друга.

– Кошелек, – сказал один и протянул руку.

– Какого хрена ты делаешь? – сказал второй.

Первый огляделся по сторонам, что заставило меня вжаться в дерево.

– Мы можем спокойно забрать его, – ответил первый. – Как будто этот мудак заявит на нас. Если он раньше этого не сделал, то почему должен на этот раз?

– Но мы никогда раньше не забирали его вещи.

– Но раньше он нам не создавал таких проблем.

– Сволочи, – выдавил из себя Влад.

– Да он сам напрашивается. Он вполне этого заслуживает.

Они начали обыскивать его. После того, как кошелек был вытащен, один из них всадил ему колено в живот, в то время как второй снова беспокойно огляделся. Влад упал на площадку, а парни бесшумно спрыгнули на землю и легкой и уверенной походкой ушли оттуда.

И когда они с Фредом попытались в очередной раз меня запугать, я выложил ему все, что видел в тот вечер, и Влад побледнел. Я не помню, что говорил, – возможно, что-то о том, какой он слабак.

Фред удивленно глядел на Влада, а тот не сводил глаз с меня, потом моргнул и погнался за мной по пригороду Салема.

Мы с Гримом вышли из автобуса и направились к заднему двору школы Рённинге, и тот случай, произошедший несколько лет назад, снова всплыл в моей памяти. Владу и Фреду исполнилось по восемнадцать, и они оба переехали из Салема. Так случалось со многими. Они просто исчезли.

Я попытался вспомнить, догнали ли меня в тот вечер, когда я открыто противостоял Владу и тот начал охоту за мной. Но то происшествие смешалось в памяти со многими другими подобными. Возможно, я даже убежал.

– О чем задумался? – спросил Грим, шагая рядом со мной.

– Вспомнил кой о чем.

– Что-то неприятное?

– Почему?

Он опустил глаза и коротко кивнул.

– Ты кулаки сжал.

Я постарался расслабиться вместо того, чтобы проверить его слова.

– Вовсе нет.

Он снова посмотрел на мои руки, но сейчас они уже безвольно висели вдоль тела. Мы подошли к площадке и запрыгнули на нее. Я прислонился к стене, у того места, где когда-то стоял Влад. Мы ждали Юлию, которая еще училась в старшем классе Рённинге. И как я ее раньше не замечал? Она поступила всего на год позже меня, мы вполне могли столкнуться в школьном коридоре. Юлия Гримберг была в моем вкусе.

Грим сидел и болтал ногами в воздухе. Слева от нас щелкнула система открытия ворот, и дверь начала с тихим гудением подниматься, остановившись на уровне моего бедра. Оттуда выскользнула Юлия, одетая в блеклые джинсы и черную майку с надписью THE SMASHING PUMPKINS[7 - Американская альтернативная рок-группа, образованная в Чикаго в 1988 г.] светло-желтого цвета.

– Знаешь, ты ведь могла и обойти, – сказал Грим. – Зачем так выпендриваться?

– Там охранник на углу. Он меня видел.

Юлия уселась рядом с Гримом на площадку, и я подвинулся поближе к ней. Не думаю, что Грим воспринял это как нечто странное, но я не был уверен до конца. Наши с ней ноги в джинсах соприкасались. Из своей сумки Грим вытащил тетрадку на кольцах и пролистал до чистой страницы, а я следил за ним. По большей части конспектов там было немного – в основном небольшие зарисовки и эскизы; некоторые были практически полностью исчерканы надписями и разобрать их не представлялось возможным.

– Что написать?

– Не знаю, – проговорила Юлия. – Типа, я уезжаю.

– Вы уезжаете? – спросил я.

– Нет. Мы с классом едем в турпоход для укрепления командного духа. Если ты не можешь поехать, то обязан принести справку от родителей.

– А их вы попросить не можете?

Она отрицательно покачала головой.

– Сегодня – последний день для сдачи справки, а я забыла. К тому же они никогда мне ее не напишут.

– Почему нет?

Юлия посмотрела на Грима, который молча писал короткую записку, стараясь изменить свой почерк. Оставалось только поставить подпись. Он открыл ранее исписанную страницу в тетради. Там красовались те же рисунки и три колонки неразборчивой подписи. Наверху был приклеен листочек с оригиналом, как я понял позднее. Он изучил его еще раз, снова открыл записку в тетради и сделал пару быстрых движений, держа подпись в памяти. Затем вырвал лист и показал Юлии отлично сымитированный документ.

– Так сойдет?

– Прекрасно, – ответила она.

Йон сложил пополам записку и протянул ей.

– Они поняли, что мы давно их дурим таким образом, – взглянула на меня она. – В нашем классе даже собрание было на эту тему. Так что теперь нужно хорошо готовиться.

– Серьезно?

– Серьезно. – Юлия встала, еще раз сложила листочек и засунула в задний карман джинсов. – Я должна идти, скоро начнутся уроки.

– Увидимся дома, – сказал Грим.

– До встречи, – сказал я и попытался улыбнуться.

– Ага, – сказала Юлия и исчезла, выбравшись сквозь полуоткрытые двери гаража.

Он стрелял в птиц из пневматического ружья, мог чуять запах денег и подделывать подписи родителей. И его звали Грим. В моих глазах он все больше превращался в персонажа комиксов или героя фильмов. Но на самом деле Йон был совершенно обычным и настоящим.

– Кто-то же должен платить по счетам и подписывать документы, – сказал он, когда мы садились в школьный автобус до гимназии Рённинге. – Во всех семьях так заведено. Я подозреваю, что и в твоей тоже. Ничего странного, – он пожал плечами. – В нашем доме этим занимаюсь я, потому что больше никто об этом не помнит.

Все началось с того, что их мама забыла подписать документы из Государственной страховой кассы. Грим нашел их лежащими на кухонном столе. Их отец тогда был на больничном, и пришедшие бумаги касались их финансовой поддержки. К тому же там лежали неподписанные бумаги из структур по социальному обеспечению. Грим нашел образец подписи мамы, потренировался в своей тетради, уверенной рукой расписался в двух документах и отправил их по почте. Подобные вещи случались и в дальнейшем, и Грим рассказал Юлии, которая, в свою очередь, выложила все отцу.

– Он, конечно, безумно рассердился. В конце концов, это просто незаконно. Я не знаю… Но довольно скоро я уже лучше разбирался в их деньгах, чем они сами. Папа не умел, а мама болела и принимала лекарства, которые притупляли ее способность к концентрации. В итоге все делал я, платил по счетам и прочее – в сущности, только из-за Юлии, чтобы она… не волновалась, что ли…

Водитель автобуса включил радио, и в тишине, повисшей между мной и Гримом, зазвучала песня.

– Как больна?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты сказал, что твоя мама больна.

– А я разве не
Страница 15 из 17

говорил раньше?

– По-моему, нет.

Грим вздохнул и посмотрел в окно.

– Когда родилась Юлия, мама впала в депрессию. Или что-то случилось с психикой, в любом случае. Врачи сказали, что это из-за родов. Она была… она пыталась… – Он долго молчал, сомневаясь. – Я злился, когда родилась Юлия. По крайней мере – так рассказывали, – мне тогда было не больше двух лет. Я злился, что все внимание доставалось ей. Однажды у мамы начался приступ психоза, я сидел на полу, а Юлия лежала и кричала. Говорят, такие вещи трудно сохранить в памяти, но я помню все до мельчайших подробностей. Я зашел в гостиную, где она сидела и кормила Юлию грудью. И вдруг просто положила ее на пол. Или выпустила ее из рук, или уронила, я точно не знаю и знать не хочу. Во всяком случае, она оставила ее лежать там. Папа был на работе, а я подобрал Юлию и сел на диван с нею на руках, пока она не прекратила плакать. На это ушло довольно много времени, или, может, мне так показалось. Я помню, как был напуган до смерти. Когда она, наконец, успокоилась, мама сказала: «Ну вот, теперь я снова могу ее взять». – Грим потряс головой. – Я не хотел отдавать ей Юлию. Глупо, ведь я тогда даже толком не умел говорить, но чувство беспокойства меня не отпускало. В конце концов, мама подошла сама, забрала ее у меня и продолжила кормить. Но я весь вечер просидел с ними, волнуясь и переживая. Папа так ничего и не узнал.

Он не знал толком, как продолжить.

– Через несколько лет, когда мне так и не удалось выяснить, падала ли она на пол, я начал беспокоиться и искать какие-нибудь признаки повреждений.

– Признаки чего? И каким образом ты искал?

– Ну, я рассуждал так: если бы она вправду упала, то могла получить сотрясение мозга. Я знал, что такие внутренние повреждения могут протекать бессимптомно и выявить их очень трудно. И тогда я начал следить за возможными проблемами с ее речью, памятью, способностями к обучению.

Грим говорил, что в детстве он никогда не болел. Он родился и рос здоровым и никогда не болел обычными детскими болезнями. Юлия, наоборот, перенесла ветряную оспу, коклюш, круп и что-то еще. Ей всегда нездоровилось, и, когда она пошла в школу, то постоянно казалась на грани истощения до такой степени, что медсестра – старая Беате, которая курила желтый «Бленд» и проверяла яйца всех мальчиков в этой школе, включая Грима и меня, чтобы удостовериться, что в младших классах у всех было по два, а не по одному и не по три, – высказывала беспокойство о ней.

– Ее болезни я всегда воспринимал как признаки. – Он засмеялся. – Причем Юлия сейчас – самая здоровая в нашей семье. Никакой опасности не было. Но мама так и не смогла справиться с депрессией полностью. Некоторые дни выдаются лучше, некоторые хуже, но нормы уже не будет, и ей трудно вести домашнее хозяйство. А папа не в состоянии заниматься этим… Старая Беате, кстати, умерла, – добавил Грим.

Об этом ему рассказал отец, которому в свою очередь сообщил один из его коллег – сын Беате.

– Понятно, – протянул я, желая лишь продолжить разговор о Юлии, но Грим, по всей видимости, не хотел больше ничего рассказывать.

Я смотрел сквозь окно школьного автобуса, как мимо проносятся зеленые кроны деревьев, серое небо, поблекшие желтые дома.

В тот же вечер зазвонил телефон. У нас в квартире их было три: один – в комнате брата, один – в спальне родителей, и еще один – переносной, который всегда терялся и находился в самых неожиданных местах. Папа всегда кричал, что однажды этот телефон сведет его с ума.

Аппарат надрывался, но я не пошел его искать. Я сидел и листал старые школьные альбомы гимназии Рённинге в поисках Юлии Гримберг. Школа была большая, со множеством классов, и я не мог ее пока найти. На кухне, наконец, кто-то ответил, и в мою дверь постучали.

– Лео, это тебя.

– Кто это?

– Какая-то Юлия.

Я поднялся, открыл дверь и забрал у мамы телефон. Закрыл дверь, ничего не объясняя, захлопнул страницу школьного альбома, положил его поверх других и все убрал.

– Алло?

– Привет, это Юлия.

– Привет.

– Что делаешь?

– Ничего особенного.

На заднем фоне все было тихо. Мне стало интересно, была ли она одна или с Гримом.

– Хорошо.

– Что… Случилось что-то?

– Да нет.

Случилось что-то. Кто же так говорит. Я был готов ударить себя по щеке.

– Я просто хотела… – продолжила Юлия, – не знаю. Я увидела твой номер в комнате Йона.

– Ты звонишь по всем номерам, которые находишь в его комнате?

Она засмеялась.

– Нет, это в первый раз.

Я лег на кровать и закрыл глаза. Какое-то время мы болтали ни о чем. Я боялся спросить, зачем она позвонила.

– Ты смотришь телевизор? – спросила она.

– Нет.

– Там идет «Назад в будущее». Ты смотрел?

Я не смотрел. Я включил телевизор, но звук убрал. Майкл Джей Фокс[8 - Майкл Дж. Фокс (р. 1961) – канадо-американский актер. Наибольшую известность получил за исполнение роли Марти Макфлая в фантастической кинотрилогии Р. Земекиса «Назад в будущее».] собирался порвать с девушкой, которая была в него влюблена.

– Это его мама, – сказала Юлия. – Он вернулся в прошлое, чтобы наладить отношения между родителями, чтобы он смог родиться. Загвоздка в том, что его мама сама в него влюбилась, то есть в собственного сына. Но об этом она, естественно, не знала.

Мы вместе смотрели фильм. Время от времени Юлия смеялась. Ее звонкий смех напоминал мне смех Грима.

– Куда бы ты отправился, если б мог путешествовать во времени? – спросила она.

– Ой, я не знаю, никогда не думал об этом.

– Ну, в прошлое или в будущее?

– В прошлое. Нет, в будущее. Нет, в прошлое.

Юлия прыснула.

– Не знаю, сложно сказать. А можно только один раз?

– Да.

– Должно быть, эта машина времени просто дурацкая, если путешествовать можно только один раз.

– Но это ведь бессмысленно, если можно путешествовать много раз.

– К динозаврам, – сказал я.

Она захохотала.

– Что?

– Говорят, они вымерли из-за огромного метеорита, но никто точно не знает. Я бы хотел убедиться.

– Класс, Лео. Ты можешь отправиться куда угодно, а ты выбрал каких-то динозавров… К тому же ты сам можешь умереть. А в то время можно было дышать? В те времена воздух не был ядовитым и опасным?

– Я бы взял с собой для безопасности кислородный баллон.

– И что бы ты там делал? – спросила она. – Стоял бы и смотрел на них? Или погладил бы?

– Ты дразнишь меня.

– Совсем чуть-чуть.

– А сама бы ты куда отправилась?

– Это просто. В будущее.

– Почему?

– Чтобы посмотреть, что будет, и перестать беспокоиться. Но, – продолжала она, – тогда ты просто возвращаешься в свое время и перестаешь беспокоиться, потому что знаешь, что все и так будет хорошо. А может, ты никогда и не сделаешь ничего важного для того, чтобы все действительно стало так, как ты увидел в будущем. Понимаешь?

– Я… Ну, думаю, да.

Я не имел ни малейшего понятия, о чем она толковала.

– Возможно, и не надо знать, как все будет. Тогда я все-таки вернусь в прошлое. Хотя, если в будущем все плохо, то есть шанс вернуться в настоящее и исправить что-нибудь; вот только знать бы, что именно… – Она поколебалась. – Я бы хотела посмотреть, что у родителей впереди. И у Йона. И у меня.

– Ты беспокоишься о будущем?

– Каждый, наверное, беспокоится. – Юлия ненадолго замолчала, и я услышал ее дыхание. – По-моему, папа
Страница 16 из 17

вернулся.

– Тебе нельзя разговаривать по телефону?

– Да нет, можно, но я не хочу, чтобы он слышал. Одна стена в моей комнате – общая с их спальней.

Снова наступила тишина, но какая-то спокойная и теплая. Потом мы возобновили разговор о планах на лето, о музыке, фильмах и школе. Она спрашивала, что я знаю о «Святом»[9 - Американский криминальный триллер, 1997 г.].

– Фильм с Вэлом Килмером[10 - Вэл Эдвард Килмер (р. 1959) – американский актер, снискавший популярность после фильма 1995 г. «Бэтмен навсегда». Снимается в основном в фантастических фильмах.]?

– Да.

– Он же сейчас идет в кино?

– Да. Я думала сходить, но со мной никто не хочет. Ты не хочешь посмотреть?

– С тобой? – спросил я и открыл глаза.

– Если хочешь, конечно. – Ее голос звучал неуверенно. – Не обязательно, если не хочешь. Просто так скучно идти одной.

– Нет, я просто… конечно.

– Йону ничего не говори.

Помню, что много думал о семье Гримбергов, об их положении и причинах происходящего. Внешне они ничем особо не отличались от любой другой семьи в Салеме, все мои знакомые жили примерно так же. Думаю, у них не обошлось без насилия. Юлия видела агрессию отца и матери, а Грим, как мог, держался в стороне. С детьми всегда так. В школе, дома, на отдыхе: одного не трогают, а другой попадает под перекрестный огонь. Грима отличало то, что он чрезмерно опекал Юлию, когда она угодила в беду. Впрочем, для меня многое все еще оставалось загадкой, несмотря на то, что я старался вникнуть изо всех сил.

– Иногда, когда я остаюсь один, у меня появляется чувство, что я исчезаю, – часто повторял Грим, и я толком не понимал, что он подразумевает под этим, но то же чувство было и у меня, когда я с ними общался. За них нужно было держаться, за Грима и Юлию, чтобы они не исчезли.

Их детство и юность прошли на моих глазах; с течением времени их образы становились все более двусмысленными, и они казались загадкой, какой, возможно, и были всегда.

В этом таился некий запрет. За достаточно короткое время мы с Гримом очень сблизились. По крайней мере, мне так казалось; не знаю, чувствовал ли он то же. Но мы ни разу даже не говорили по телефону. После первого разговора с Юлией я проводил как минимум час в день в кровати с телефоном, за беседами с ней. Между нами установилась близость, которая заставляла меня дрожать. Я чувствовал себя живым, как никогда прежде, как будто взгляд прояснился, а чувства оголились. Юлия Гримберг бесповоротно перевернула мою жизнь.

– Что на тебе надето? – спросила она по телефону накануне вечера кинотеатра.

Я засмеялся.

– А что?

– Я хочу знать.

– Почему?

– Просто хочу знать, вот и всё.

Я тихо проверил, закрыта ли дверь в мою комнату.

– Боксерские шорты.

– Это трусы.

– Трусы – ужасное слово.

– Но они так и называются?

– А на тебе? – спросил я.

– Что?

– На тебе какая одежда?

– Трусики. Это тоже ужасное слово?

– Нет.

– Мне нравится нижнее белье парней, – сказала Юлия таким голосом, как будто потянулась, и выдохнула в трубку.

– Ты – девственница?

Вопрос сам соскочил с губ и потряс меня. Мне захотелось повернуть время вспять.

– Нет, – ответила она. – А ты – девственник?

– Нет, – соврал я, уверенный в том, что она не поверила.

– Сколько лет тебе было? – спросила она.

– Пятнадцать. А тебе?

– Четырнадцать.

Я услышал, как она резко вдохнула.

– Что ты делаешь? – спросил я.

– А как ты думаешь? – прошептала она.

Ее дыхание стало напряженным. Звук завораживал. Я напряг слух, чтобы слышать малейшие детали происходящего на другом конце провода.

– Потрогай себя, – сказала она с томностью в голосе, которой я раньше не слышал.

– Хорошо, – подчинился я, хотя уже сделал это.

– Что чувствуешь?

Что нужно ответить?

– Мне хорошо, – попытался я.

– Представь, что это моя рука.

Я уже был готов взорваться. Внезапно она тяжело задышала и потом еще долго приходила в себя.

– Я прикусила губу, – сказала она с фырканьем. – Думаю, там будет ранка.

Все кружилось перед глазами. Такого раньше я никогда не испытывал.

VIII

Наркодилер чем-то напоминает воробья своими близко посаженными глазками, острым носом и нервными движениями. Зачесанные назад волосы открывают его большой и бледный лоб. Он одет в длинное, черное пальто, которое развевается за ним как флаг. На тыльной стороне рук – по татуировке. Я показываю ему свой мобильный.

– Ты знаешь ее?

– Она мертва?

– Ты знаешь ее?

Он слабо улыбается и показывает кривые зубы.

– Ты же все еще отстранен, верно? Я могу тебе ни черта не рассказывать.

– Я снова на службе.

– Покажи тогда жетон.

Я оглядываюсь. Мы стоим на углу возле церкви Мариачуркан в районе Сёдермальм. Из близлежащих кондитерских доносится запах свежеиспеченного хлеба, в отдалении бурлит улица Хорнсгатан. День выдался погожим. Я делаю шаг ему навстречу.

– Сколько ты мне должен?

Улыбка слетает с его губ, и он смотрит на меня.

– Я не помню.

– Много, верно?

– Я все верну.

– Скажи мне то, что я хочу, и мы квиты.

Феликс – бывший доносчик. Несколько лет назад мы прекратили сотрудничество, потому что у него кончилась информация, и он был вынужден уехать за границу на какое-то время. По возвращении я предоставил ему возможность начать все с начала, и Феликс так и поступил, занимая деньги. Его вполне могли убить, и то, что он продолжал жить, само по себе было чудом, но такие крысы, как Феликс, обладали способностью выживать.

– Ты это серьезно?

– Серьезно.

Феликс рассеянно смотрит на экран телефона.

– Должно быть, важная птица?

Я подталкиваю его в тень церкви.

– Ты знаешь, как ее зовут?

Феликс облизывает кончиком языка уголок рта и смотрит на фотографию.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/kristoffer-karlsson/nevidimka-iz-salema/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Имеется в виду Салем – пригород Стокгольма, имеющий репутацию неблагополучного и криминогенного, прибежища экстремизма и неонацизма.

2

Лекарство, более известное в России как «Оксазепам» и имеющее седативное действие.

3

Р ё н н и н г е – городок, находящийся поблизости от Салема.

4

Л е н – основная территориально-административная единица Швеции (примерно соответствует области в России).

5

Шведская рок-группа, основанная в 1984 г. Наиболее известные представители жанра викинг-рок.

6

Синтетический лекарственный препарат из группы опиоидов, применяемый как анальгетик, а также при лечении наркотической зависимости как заместитель героина.

7

Американская альтернативная рок-группа, образованная в Чикаго в 1988 г.

8

Майкл Дж. Фокс (р. 1961) – канадо-американский актер. Наибольшую известность получил за исполнение роли Марти Макфлая в фантастической кинотрилогии Р. Земекиса «Назад в будущее».

9

Американский криминальный триллер, 1997 г.

10

Вэл Эдвард Килмер (р. 1959) – американский актер, снискавший популярность после фильма 1995 г.
Страница 17 из 17
«Бэтмен навсегда». Снимается в основном в фантастических фильмах.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.