Режим чтения
Скачать книгу

Невинность читать онлайн - Дин Кунц

Невинность

Дин Рэй Кунц

Аддисон Гудхарт любит читать книги. Это единственный для него способ ощутить любовь. Потому что для Аддисона показаться другому человеку на глаза означало вызвать страх, а затем – вспышки немотивированной агрессии. Проблема в том, что Аддисон – не такой, как все: он выглядит, словно ходячий ночной кошмар, несмотря на свою чистую и благородную душу.

Книги стали для Аддисона уютным прибежищем. С открытым сердцем воспринимает он те духовные сокровища, которые они предлагают ему. Ночью Аддисон покидает свою каморку и по сети подземных туннелей и канализации проникает в центральную библиотеку. Именно там он встречает Гвинет, молодую готку, которая, как и он, скрывает свою истинную сущность. Подобно Аддисону, она с трудом доверяет людям. И не зря. И прежде чем начнется их робкая дружба, Аддисон и Гвинет должны лицом к лицу встретиться с ужасным злом. Единственный способ выжить для них – довериться друг другу.

Впервые на русском языке!

Дин Кунц

Невинность

Великая красота редко уживается с великой добродетелью.

    Петрарка. «О средствах против превратностей судьбы»

Dean Koontz

Innocence

Copyright © 2014 by Dean Koontz Published by arrangement with Prava i Perevodi and Lennart Sane Agency AB

Разработка серийного оформления Сергея Власова

Иллюстрация на переплете художника Михаила Петрова

© Вебер В., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Часть первая

Девушка, которую я встретил под фонарем у Чарльза Диккенса

1

Избежав одного пожара, я ожидал другого. Не боялся подступающих языков пламени. Пожар – это свет и тепло. Всю нашу жизнь каждый из нас нуждается в тепле и ищет свет. Я не мог бояться того, в чем нуждался и что искал. Для меня загореться – всего лишь ожидание неизбежного конца. Этот дивный мир, полный красоты, очарования и света, будил во мне только один вполне терпимый страх, с которым я могу прожить долгие годы.

2

Я способен на любовь, но так долго прожил в одиночестве после смерти отца. Я любил только дорогих мне мертвых, и книги, и мгновения поразительной красоты, которыми город удивлял меня время от времени, когда я проходил по его улицам, в строжайшей тайне от всех.

К примеру, ясными ночами, в тот поздний час, когда большинство населения спит, уборщики уже закончили свою работу, небоскребы гаснут до зари и появляются звезды. Над метрополисом[1 - Метрополис/metropolis – крупный город, синоним мегаполиса.] они не такие яркие, как над канзасской равниной или колорадскими горами, но все равно светят так, будто в небе тоже есть город, волшебное место, где я могу расхаживать по улицам, не боясь огня, где могу найти того, кого полюблю, кто полюбит меня.

Здесь, когда меня видят, моя способность любить не вызывает милосердия. Совсем наоборот. Когда меня видят и мужчины, и женщины, они испытывают отвращение, а их страх быстро переходит в ярость. Я не могу причинить им вред, даже обороняясь, и остаюсь беззащитным.

3

В какие-то ночи прекрасная, но грустная музыка проникает в мои расположенные на большой глубине, без единого окна комнаты. Я не знаю, откуда она берется, и не могу определить, что это за мелодия. Только музыка – никаких слов, но я убежден, что однажды слышал, как певица с прокуренным голосом исполняла эту песню. Всякий раз, когда доносится эта мелодия, мои губы начинают двигаться, словно произносят слова, но вспомнить их мне не удается.

Мелодия – не блюз, но давит на сердце, как блюзы. Я могу назвать ее ноктюрном, хотя знаю, что ноктюрн – это инструментальное произведение. Здесь же на мелодию положили слова, я уверен, что положили.

Вроде бы я мог проследить эти ласкающие слух звуки, приближаясь к вентиляционному коробу, или дренажному коллектору, или к какому-то другому каналу передачи, но все мои попытки найти их источник заканчивались неудачей. Музыка словно возникала в воздухе, передавалась через мембрану из невидимого мира, параллельного нашему.

Возможно, те, кто живет в открытом мире, нашли бы идею невидимого мира слишком заумной и отмели бы с порога.

Те из нас, кто остается скрытым от всех остальных, знают, что этот мир удивителен и полон тайн. Мы не обладаем магическим восприятием, лишены ясновидения. Я верю, что признание нами многомерности реального мира – следствие нашего одиночества.

Жить в городе толп, автомобилей и постоянного шума, постоянно к чему-то стремиться, участвовать в непрерывном соперничестве, в борьбе за деньги, статус и власть, это, вероятно, отвлекает разум, и в итоге он более не видит – и забывает – мир, в котором живет. А может, из-за скорости и напора этой жизни, чтобы сохранить здравость ума, необходимо закрыть глаза на многообразие чудес, загадок и тайн, из которых состоит настоящий мир.

Когда я говорил «те из нас, кто остается скрытым», мне следовало сказать «я, который остается скрытым». Насколько мне известно, таких, как я, в этом метрополисе нет. Я живу один уже долгое время.

Двенадцать лет я делил это подземное убежище с отцом. Он умер шестью годами раньше. Я его любил. Мне недостает его каждый день. Теперь мне двадцать шесть, и, возможно, впереди у меня долгая одинокая жизнь.

Прежде чем появился я, мой отец жил здесь со своим отцом, которого я не имел чести знать. Большая часть мебели и книг досталась мне от них.

Вероятно, придет день, когда я передам все мое имущество кому-то еще, кто будет называть меня отцом. Мы – живучая династия обездоленных, обитающих в тайном городе, который никогда не видели жители метрополиса.

Меня зовут Аддисон[2 - Следует отметить, что в английском языке Аддис – одно из производных от имени Адам.]. Но тогда не требовались нам имена, потому что разговаривали мы лишь друг с другом.

Иногда, с улыбкой, отец называл себя Оно. Но, разумеется, настоящее его имя было другим. Меня он называл Оно-от-Оно, или сыном Оно, и, естественно, эту маленькую шутку понимали только мы.

По человеческим стандартам выглядели мы невероятными уродами, вызывая в людях отвращение и неконтролируемую ярость. И пусть по умственному развитию мы ничуть не уступали тем, кто живет в открытом мире, мы не хотели оскорблять их чувств, поэтому прятались от них.

Отец говорил мне, что такие, как мы, не должны злиться на других мужчин и женщин из-за их отношения к нам. У них полным-полно тревог, которых нам просто не понять. Он говорил, что у нас, сокрытых, тоже есть проблемы, но у тех, кто в открытом мире, их гораздо больше, причем они гораздо сложнее, и это правда.

Мы скрываемся, чтобы избежать чего-то большего, чем наказание. Однажды ночью моего отца поймали в открытом мире. Двое испуганных, разъяренных мужчин подстрелили его, а потом забили дубинками до смерти.

Я на них не разозлился. Я их жалел, но и любил как мог. Мы все попали в этот мир по какой-то причине, должны задаваться вопросом почему и надеяться, что удастся это выяснить.

Моя маленькая, лишенная окон резиденция служила мне и школой, где я обретал знания, и самой важной из трех комнаток является та, где вдоль стен выстроились стеллажи из красного дерева, построенные отцом моего отца. Стеллажи уставлены книгами, которые не понадобились тем, кто живет в мире наверху.

Перед каждым большим, удобным креслом стояла оббитая скамеечка для ног. У
Страница 2 из 20

каждого кресла – деревянный куб для стакана или чашки и бронзовый торшер со складчатым абажуром из натурального шелка персикового цвета.

Маленький стол и два стула с прямыми спинками обеспечивали место для обеда. В те дни, когда мы жили вдвоем, за этим столом мы играли в карты и шахматы.

В те дни я иногда раскладывал пасьянс. Мне не очень нравилась эта игра, но случалось, тасуя карты или сдавая их, я видел руки моего отца, а не свои. Его пальцы деформированы, потому что срослись неправильно в самостоятельно наложенных шинах после того, как священник сломал их одним воскресным вечером, когда отец был еще ребенком.

Я любил эти руки, которые никогда не причинили вреда живому существу. Бледные шрамы и артритные костяшки казались мне прекрасными, потому что говорили о его мужестве и напоминали, что я не должен озлобляться из-за жестокостей, творимых по отношению к нам. Он страдал больше моего и все равно любил жизнь и мир.

Стол и другую мебель принесли сюда сверху, для чего пришлось приложить немало усилий, или сработали прямо здесь те, кто пришел до меня.

Шесть лет мне не требовались оба кресла. По большей части, читая, я сидел на стуле, который стал моим с того самого момента, как я прибыл сюда. Впрочем, иногда я сидел на стуле отца, чтобы вспоминать его и не чувствовать себя таким одиноким.

Во второй комнате, так же как в других, высота потолка восемь футов. Толстые стены, пол и потолок сделаны из железобетона. Иногда в нем возникали вибрации, определить источник которых невозможно, так же как вышеупомянутой музыки.

С каждой стороны дверной проем без двери, гамак подвешен от стены до стены. Парусину легко протирать от грязи, а мое одеяло – единственная постельная принадлежность, которую надо стирать.

При жизни отца, ночами, когда сон ускользал от нас, мы лежали в темноте или при свечах и говорили часы напролет. О том, какую малую часть мира мы видели своими глазами, о чудесах природы, которые мы разглядывали в книгах с цветными фотографиями, о том, что они могут означать.

Возможно, эти воспоминания – счастливейшие из всех, хотя счастливых воспоминаний у меня много и мне не так-то легко поставить одни выше каких-то других.

У дальней стены между гамаками стоит холодильник. Отец моего отца в свое время жил без этого предмета обихода. Мой отец – самоучка, как и я, – без чьей-либо помощи стал и электриком, и механиком по ремонту бытовой техники. Он разобрал холодильник, перенес по частям из наземного мира и собрал здесь.

Слева от холодильника – стол с тостером, плиткой и мультиваркой. Справа – открытые полки для хранения продуктов и кухонной утвари.

Питался я хорошо и благодарил город, в котором всего было в достатке.

Когда отец моего отца нашел это убежище, сюда уже подвели электричество и оборудовали его канализацией, но мебель отсутствовала, и он не нашел свидетельств того, что кто-то здесь жил.

До того, как отец нашел меня, одинокого и ожидающего смерти, он и его отец выдвинули немало предположений, объясняющих появление этих комнат.

Сразу на ум приходила мысль, что это бомбоубежище, построенное так глубоко под улицами, под столькими толстыми слоями бетона, что даже многочисленные атомные взрывы не могли разрушить его, а добираться до него приходилось таким сложным и криволинейным маршрутом, что смертоносная радиация, которая движется только по прямой, не нашла бы сюда дорогу.

Но, если отвернуть два винта и снять крышку с любой стенной розетки, на металлической соединительной коробке можно прочитать название компании-изготовителя, которая, что подтверждено документально, ушла с рынка в 1933 году, задолго до возникновения атомной угрозы.

А кроме того, атомное бомбоубежище только на двоих в большом городе никто бы строить не стал.

Третья комната, ванная, тоже из бетона, указывала на то, что строители не предусматривали уничтожения города и его подземных коммуникаций в огне атомного взрыва. В умывальнике-стойке и ванне на отлитых из бронзы львиных лапах по два крана, хотя горячая вода обычно скорее теплая. То есть бойлер, откуда ее забирали, находится очень далеко. Сливной бачок расположили над головой, вода из него текла, если дернуть за цепочку.

При строительстве этой части города какой-то чиновник, возможно по совместительству сексуальный хищник с жаждой убийства, построил это убежище под тем или иным благовидным предлогом для себя, с намерением позже убрать из документов всю информацию о нем, чтобы затаскивать женщин в принадлежащее ему подземелье, где мог мучить и убивать их в свое удовольствие: город над головой понятия бы не имел о происходящем внизу.

Но, вероятно, ни главный инженер строительства, ни архитектор подземных коммуникаций все-таки не были ненасытными маньяками-убийцами: когда отец моего отца в далеком прошлом нашел это уютное местечко, он не обнаружил на гладких бетонных стенах ни подозрительных пятен, ни других улик совершенных здесь убийств.

В любом случае ничего зловещего я в этих комнатах не нахожу.

Всякий раз, покидая эту безопасную гавань, а мне приходится это делать по многим причинам, я рискую жизнью. В результате у меня развилось обостренное чувство надвигающейся опасности. Здесь никаких угроз нет. Это дом.

Мне нравится гипотеза о невидимом мире, параллельном нашему, о котором я упоминал ранее. Если такое место существует, отделенное от нас мембраной, которую мы не можем обнаружить нашими пятью чувствами, тогда, возможно, в каких-то точках эта непрерывная мембрана выпучивается, и малая часть другой реальности накладывается на нашу, а поскольку оба мира родились из одного и того же источника любви, мне нравится думать, что секретные убежища, вроде этого, созданы специально для таких, как я, изгоев не по своей воле, которых ненавидят, за которыми охотятся, которым отчаянно необходимо место, где их никто не найдет.

Есть только одна версия, которую я готов принять. Я не могу изменить свою внешность, не могу стать более привлекательным для тех, кто ужаснется, увидев меня, не могу вести иную жизнь, кроме той, к которой приговорила меня моя природа. Эта версия утешает и успокаивает меня. Если появляется другая, не столь обнадеживающая, я отказываюсь даже приглядываться к ней. Так много в моей жизни прекрасного, что я не рискую рассматривать любую темную идею, которая может отравить мой разум и лишить меня моей веры в радость.

Я никогда не выхожу в открытый мир при свете дня, не выхожу даже в сумерках. Наверх, за редким исключением, поднимаюсь только после полуночи, когда большинство людей спят, а остальные бодрствуют, но дремлют.

Черная обувь для ходьбы, темные джинсы, черная или темно-синяя куртка с капюшоном – мой камуфляж. Под курткой у меня шарф, которым я могу закрыть лицо – до глаз, – если предстоит пересечь переулок или улицу, где меня могут увидеть. Одежда моя из лавок старьевщиков, куда я попадаю после их закрытия теми же маршрутами, какими могли попасть туда крысы, если бы родились для того, чтобы воровать, как родился я.

Такой же костюм был на мне и в ту декабрьскую ночь, когда моя жизнь переменилась навсегда. Будь вы таким же существом, как я, вы бы ожидали, что никакие изменения, да еще столь разительные, просто невозможны. И однако, появись у меня
Страница 3 из 20

возможность обратить время вспять, а потом пойти другим путем, я бы повторил то, что сделал, невзирая на последствия.

4

Я звал его отцом, потому что именно им он для меня и стал. Пусть и не был моим настоящим отцом.

По словам матери, мой настоящий отец любил свободу больше, чем ее. За две недели до моего рождения он ушел и не вернулся, отправился в море, как говорила она, или в далекие джунгли, неугомонный человек, путешествующий, чтобы найти себя, но на самом деле себя только теряющий.

В ночь моего рождения неистовый ветер сотрясал маленький дом, сотрясал лес, даже сотрясал, по ее словам, высокий холм, заросший этим лесом. Ветер ссорился с крышей, выдавливал окна, тряс дверь, будто настроился незваным гостем войти туда, где рождался я.

Когда я появился в этом мире, двадцатилетняя дочь повитухи в испуге выбежала из спальни. Плача, укрылась на кухне.

Когда повитуха попыталась задушить меня детским одеяльцем, моя мать, пусть и ослабевшая после тяжелых родов, достала пистолет из ящика прикроватного столика и лишь угрозой спасла мне жизнь.

Чуть поздней, уже тихим утром, все птицы улетели, словно их сдуло с деревьев и унесло на край континента. Они не возвращались три дня, а потом первыми появились воробьи и стрижи, за ними – ястребы и вороны, а самыми последними – совы.

Повитуха и ее дочь сохранили в тайне мое появление на свет. То ли боялись, что их обвинят в попытке убийства, то ли могли спать спокойно, только забыв о моем существовании. Обе заявили, что я родился мертвым, и моя мать это подтвердила.

Восемь лет я прожил на этом высоком холме, спал или под открытым небом, или в маленьком уютном доме, у которого заканчивалась узкая проселочная дорога. Все это время, до второй половины дня, когда я ушел, я не видел ни одного человеческого существа, за исключением моей благословенной матери.

Конечно же, я бродил по этому лесу в том возрасте, когда большинству детей не разрешают выходить со двора. Но я обладал и большой силой, и сверхъестественной интуицией, и родством с природой, словно в моей ДНК присутствовали и сок деревьев, и кровь животных, да и моя мать чувствовала себя более спокойной, когда в доме меня не было. Тенистый днем и залитый лунным светом ночью, лес стал мне таким же знакомым, как знакомо отражение собственного лица в зеркале.

Я знал оленей, белок, разнообразных птиц, волков, которые появлялись из грациозных арок папоротника и исчезали в них. Мое сообщество состояло из покрытых перьями и мехом существ, которые путешествовали при помощи крыльев или четырех быстрых лап.

В лесной чаще и на лугах, которые она окружала, иной раз даже у нас во дворе, я иногда видел чистяков и туманников, как я начал их называть. Я не знал, кто они такие, но интуитивно понял, что моя дорогая мать их не видит, потому что никогда о них не говорила. И я не упоминал о них, поскольку знал, что мои слова расстроят ее и заставят еще сильнее волноваться обо мне.

Позже и в городе я встречал чистяков и туманников. Со временем начал лучше понимать их природу, о чем расскажу позже.

В любом случае все те годы я полагал счастливыми, хотя, если на то пошло, в той или иной степени я был счастлив всегда. И лес воспринимал не чащей, а моим личным садом, уютным, несмотря на огромность, и бесконечно загадочным.

Чем более знакомым становится какое-либо место, тем больше обнаруживается в нем тайн, если вы хотите добраться до сути окружающего вас мира. Я сталкивался с этим парадоксом всю свою жизнь.

Вскоре после моего восьмого дня рождения моя мать более не желала видеть меня в доме. Она не могла спать в моем присутствии. Не могла есть, худела. Не хотела, чтобы я жил в окрестном лесу. Отчасти из-за мысли, что лес – мой дом, которая напоминала ей: лес не жалует ее так, как меня. Отчасти из-за охотника. Поэтому мне пришлось уйти.

Я не мог ее винить. Я ее любил.

Она очень старалась любить меня, и в какой-то степени ей это удавалось. Но выдержать такую ношу, как я, она не могла. Хотя я всегда счастлив – по меньшей мере, несчастливым меня не назовешь, – ее я ужасно печалил. И эта печаль медленно убивала мою мать.

5

По прошествии более чем восемнадцати лет, проведенных в этом знакомом, но загадочном городе, пришел декабрь, который изменил мою жизнь.

Когда я поднялся на поверхность в ту ночь, за плечами висел рюкзак, потому что я намеревался пополнить продуктовые запасы. Я взял с собой два компактных светодиодных фонарика, один держал в руке, второй повесил на пояс: на случай, если первый сломается. Маршрут из моих комнат до метрополиса наверху пролегал по большей части в темноте, как многие маршруты этого мира, что подземные, что нет, по бетонным тоннелям или под открытым небом.

Коридор шириной в пять футов уходил из комнаты с гамаком на десять футов, а потом упирался во вроде бы глухую стену. Я поднял руку и в правом верхнем углу вставил указательный палец в дырку, единственное углубление на гладкой поверхности, затем нажал кнопку, приводящую в действие механизм выдвижения засова. Бетонный блок толщиной в фут бесшумно повернулся на двух скрытых подшипниковых петлях, находящихся в футе от левой стены.

Возник проход в четыре фута шириной. После того как я переступал порог, массивная дверь вставала на место и запиралась на засов.

По второму коридору я мог пройти и без света. Восемь футов вперед прямо, потом плавно, по дуге, налево, и еще десять футов к хитро сконструированной решетчатой двери. С другой стороны дверь эта выглядела обычной решеткой, закрывающей вентиляционную шахту.

В темноте я прислушался, но за решетчатой дверью обитали лишь тишина да ветерок, легкий, прохладный и чистый, как дыхание снеговика, оживленного любовью и магией.

В воздухе пахло сырым бетоном и известью, которая десятилетиями испарялась из стен. В этой части подземного города я никогда не ощущал вони разлагающихся крыс или плесени, которой хватало повсюду.

Так же как и поворотную бетонную стену, решетчатую дверь снабдили секретным запорным механизмом. Она закрылась автоматически, едва я миновал ее.

Я включил фонарик, и из темноты возник коллектор ливневой канализации, словно луч света вырубил его в скальном грунте. Этот цилиндрический бетонный тоннель казался достаточно большим, чтобы избавить метрополис от повторения Всемирного потопа.

Иногда ремонтные бригады проезжали по главным тоннелям, таким, как этот, на электромобилях размером с пикап. В данный момент я находился в тоннеле один. За долгие годы я редко видел их издали, и еще реже мне приходилось убегать, чтобы меня не заметили.

Кто-то словно произнес надо мной заклинание уединенности. Когда я где-то прохожу под землей или на поверхности, люди обычно отворачиваются от меня, и я – от них за мгновение до того, как меня могут увидеть.

Иначе меня бы давным-давно убили.

Последний мощный ураган случился в октябре. С тех пор тоннель полностью высох, а на полу остался всякий мусор: пластиковые пакеты, банки из-под пива и газировки, чашки из «Старбаксов», вязаная перчатка, детский ботинок, сверкающий фрагмент бижутерии, все, что упало на дно из иссякающего потока дождевой воды.

Мусора обычно не так уж много. Я мог пройти не одну милю, ни на что не наступив. На высоте трех футов от пола с обеих сторон тоннеля
Страница 4 из 20

тянулись дорожки для технического обслуживания. На них бурлящая вода редко что забрасывала.

Время от времени я видел и другие решетки, самые обычные, безо всяких секретных запорных механизмов, и железные лестницы, которые вели к служебным люкам на потолке или к трубам меньшего диаметра, из которых во время ливня в тоннель поступала вода.

В этом подземном лабиринте хватало и более ранних по времени дренажных тоннелей из кирпича, камня или бетонных блоков. В сравнении с современными тоннелями от них веяло очарованием той эпохи, потому что строили их каменщики, которые гордились своим мастерством.

Согласно преданиям метрополиса, одна из бригад каменщиков служила главарю преступного мира тех далеких времен, и они замуровали в стены несколько его врагов, кого мертвым, а кого и живым. Я никогда не встречал маленьких крестов, вроде бы выбитых на кирпичах, отмечающих эти могилы, не видел в щелях между камнями, из которых выкрошился цементный раствор, пальцы скелета, напоминающие окаменевшие древесные корни. Возможно, правды в этих историях нет, обычные городские легенды, хотя я знаю, какими бесчеловечными могут быть отдельные представители человечества.

На полпути до первого пересечения двух главных тоннелей я заметил впереди знакомый люминесцирующий серебристо-белый клок тумана. Четко очерченный и непрерывно меняющий форму, он плыл ко мне, словно воздух превратился в воду, а он был светящимся угрем.

Я остановился, наблюдая за туманником. Они всегда будоражили мое любопытство, так же как чистяки. Опыт общения с ними говорил, что бояться их нечего, но признаю, рядом с ними мне становилось не по себе.

В отличие от щупальца настоящего тумана или струйки пара, вырывающейся из трубы, этот призрак не расплывался по краям и не менял форму под влиянием потоков воздуха. Вместо этого он, изгибаясь, как змей, направлялся ко мне. Длиной в семь или восемь футов, примерно четыре в диаметре, он, проплывая мимо, остановился, встал вертикально, закружился, как кобра, зачарованная музыкой флейты. Потом снова принял горизонтальное положение и продолжил путь. Его сияние по мере удаления меркло, наконец исчезло совсем.

Я видел чистяков и туманников всю жизнь. Надеялся, что придет день, когда я точно узнаю, что они такое и зачем здесь находятся, хотя и подозревал, что так и останусь в неведении. Или, раскрыв их тайну, мне придется заплатить за эти знания очень высокую цену.

6

– Ты – слишком высокая цена, которую мне приходится платить, – заявила моя мать тем днем, когда отослала меня прочь. – Я жила по своим правилам и понимала, что мне предъявят счет, но не такой. Не тебя.

Всегда прекрасная, как любая женщина в глянцевых журналах, как телезвезда, в которую влюблены миллионы, в последнее время она похудела и осунулась. Но даже усталость, теперь не отпускавшая ее, темные мешки под глазами не могли отнять у нее красоту. Скорее говорили о том, что у нее доброе сердце и она понесла ужасную утрату, но боль ее, как боль любого мученика, прекрасна, а оттого лицо ее становилось даже красивее, чем прежде.

Она сидела за кухонным столом со сверкающими хромированными ножками и красным пластмассовым верхом. Под рукой лежали лекарства и стояла бутылка с виски, по ее словам, еще одним лекарством.

И виски, если вы спросите меня, помогало ей лучше всего, в самом худшем случае она от него грустнела, иногда смеялась, а обычно ложилась спать. Таблетки, с другой стороны, и порошок, который она вдыхала носом, давали непредсказуемую реакцию. Она много плакала, или яростно орала и бросалась вещами, или могла сознательно причинять себе вред.

Ее изящные руки добавляли элегантности всему, к чему прикасались. Простой стакан для виски начинал сверкать, будто хрустальный, когда она вновь и вновь проводила пальцем по влажному от виски ободку. Тонкая сигарета превращалась в волшебную палочку, и поднимающийся дымок сулил исполнение всех желаний.

Мне не предложили сесть, поэтому я стоял по другую сторону стола. Я не предпринял попытки приблизиться к ней. Когда-то давно она обнимала меня. Потом могла вытерпеть только короткое прикосновение: отбросить прядь волос с моего лба или накрыть мою руку своей. Но в последние несколько месяцев и это стало выше ее сил.

Поскольку я понимал боль, которую причинял ей, знал, что один только мой вид ужасает ее, у меня тоже щемило сердце. Она могла сделать аборт, но не сделала. Она меня родила. А увидев, кто появился на свет из ее чрева… даже тогда защитила от повитухи, едва не удавившей меня. Я не мог не любить ее, и мне только хотелось, чтобы она могла любить такое чудище, как я.

В окне за ее спиной серело октябрьское небо. Осень сорвала большинство листьев со старого платана, оставшиеся дрожали под ветром, как летучие мыши перед тем, как сорваться в полет. Никак не подходил этот день для того, чтобы уйти из дома и остаться в этом мире в полном одиночестве.

Она велела мне надеть куртку с капюшоном, и я это сделал. Приготовила мне рюкзак с едой и аптечкой, и я закинул его за спину.

После этого мать указала на пачку денег на столе.

– Возьми… хотя едва ли они чем-то тебе помогут. Они краденые, но украл их не ты. В нашей семье крала только я. Для тебя это всего лишь подарок, они чистые.

Я знал, что недостатка в деньгах она никогда не испытывала. Взял подарок и засунул в карман джинсов.

Слезы, которые стояли в ее глазах, теперь потекли, но она не издала горестного стона или вздоха. Я чувствовал, что эту сцену она репетировала долгое время, с тем чтобы отыграть ее, не предоставив мне ни единого шанса изменить написанный ею сценарий.

Перед глазами у меня все расплылось, и я попытался выразить свою любовь к ней и сожаление, что я стал причиной ее отчаяния, но с губ сорвалось лишь несколько неразборчивых, жалких слов. Физически и эмоционально я превосходил обычного восьмилетнего ребенка и был мудрее, чем ребенок, но по возрасту оставался им.

Вдавив окурок в пепельницу, она смочила пальцы конденсатом на стакане виски со льдом. Закрыла глаза, прижала подушечки пальцев к векам, несколько раз медленно и глубоко вдохнула.

У меня раздулось сердце, прижалось к грудной кости, ребрам, позвоночнику, грозя разорваться.

Потом она вновь посмотрела на меня.

– Живи по ночам, если хочешь остаться в живых. Не снимай капюшона, опускай голову, прячь лицо. Маска привлечет внимание, но повязка может сработать. Но прежде всего, никому не позволяй увидеть твои глаза. Они выдадут тебя сразу же.

– Все у меня будет хорошо, – заверил я ее.

– Не будет у тебя все хорошо, – отрезала она. – И ты не должен дурить себе голову, думая, что будет.

Я кивнул.

Одним длинным глотком выпив полстакана виски, она добавила:

– Я бы не отослала тебя, если бы не охотник.

Охотник увидел меня в лесу этим утром. Я побежал, он погнался за мной. Выстрелил несколько раз, его пули разминулись со мной на считаные дюймы.

– Он вернется. И будет возвращаться снова и снова, пока не найдет тебя. Не покинет этот лес, пока ты не умрешь. А потом в это дело втянут и меня. Захотят узнать обо мне все, каждую мелочь, а я не могу допустить столь пристального внимания к своей особе.

– Извини, – ответил я. – Мне очень жаль.

Она покачала головой. То ли имела в виду, что никаких
Страница 5 из 20

извинений не требуется, то ли указывала, что этого мало. Не могу сказать. Она взяла пачку сигарет, достала одну. Я уже надел вязаные перчатки. Руки тоже могли выдать меня. Накинул капюшон на голову. У двери, когда взялся за ручку, услышал голос матери:

– Я солгала, Аддисон.

Я повернулся, чтобы взглянуть на нее.

Ее изящные руки так тряслись, что она не могла поднести к кончику сигареты огонек бутановой зажигалки. Она выронила зажигалку на стол, сигарета упала рядом.

– Я солгала, сказав, что не отослала бы тебя, если бы не охотник. Я бы все равно отослала тебя, с охотником или без него. Я этого не выдерживаю. Больше не могу. Я эгоистичная сука.

– Нет, – ответил я, шагнув к ней. – Ты испугана, вот и все. Боишься не только меня, но… но и много чего.

Она осталась прекрасной, но по-другому, напоминая теперь языческую богиню штормов, разгневанную донельзя.

– Лучше заткнись и слушай, что тебе говорят, парень. Я эгоистичная, и тщеславная, и жадная, а что хуже всего, я люблю себя такой. Балдею от того, что я такая.

– Нет, ты совсем не такая, ты…

– Закрой свой проклятый рот, просто ЗАТКНИСЬ! Ты не знаешь меня лучше, чем я знаю себя. Я такая, какая есть, и здесь ничего нет для тебя, никогда не было и не будет. Ты уходишь и живешь как можешь в дальних лесах или где-то еще, но не смей возвращаться сюда, потому что здесь для тебя ничего нет, ничего, кроме смерти. А теперь уходи!

Она швырнула в меня стакан из-под виски, но я уверен, что попасть в меня не хотела. Слишком далеко улетел стакан, разбился о холодильник.

Каждое мгновение, на которое я медлил с уходом, превращалось для нее в еще одну рану. Ни словом, ни делом помочь ей я не мог. Жизнь тяжела в мире, который сдвинулся.

Горько плача – так не плакал никогда, да и вряд ли буду, – я покинул дом и не оглянулся. Печалился не о моем тогдашнем положении или прискорбных перспективах, а из-за нее, потому что знал: ко мне она ненависти не испытывала, только к себе. Презирала себя не потому, что восемью годами раньше принесла меня в этот мир, а за то, что сейчас выгоняла меня в него.

Под нависшим над головой небом день убывал. Облака, ранее серые и гладкие, клубились, а кое-где почернели.

Когда я пересекал двор, ветер заставлял опавшие листья кружиться у моих ног. Так маленькие животные, зачарованные колдуньей, могли танцевать вокруг той, кому служили.

Я вошел в лес, уверенный, что охотника сейчас здесь нет. Его ужас, конечно же, превосходил ярость. Он не мог остаться в лесу с приближением ночи, но наверняка намеревался вернуться при свете дня.

Убедившись, что тени спрятали меня, я остановился, привалился спиной к дереву. Подождал, пока вытекут все слезы и туман уйдет из глаз.

Скорее всего, я в последний раз видел дом, в котором родился и до этого момента рос. Мне хотелось посмотреть, как сумерки начнут сгущаться вокруг его стен, переходя в темноту, как в окнах вспыхнет свет.

В те дни, когда мое присутствие тревожило мать больше всего, я бродил по лесу до сумерек, а спать ложился во дворе или, в холодные ночи, залезал в теплый спальник, который расстилал в отдельно стоящем сарае, приспособленном под гараж. Она всегда оставляла мне еду на переднем сиденье своего «Форда», и я обедал в угасающем свете дня, издали наблюдая за домом, потому что мне нравилось смотреть, как в окнах загорается теплый свет: я знал, что в мое отсутствие на душе у нее мир и покой.

Теперь вновь, когда темнота беззвездной ночи окутала маленький дом, ветер умер вместе с днем и лес затих, в окнах зажегся свет. Эти окна вызывали у меня такое приятное чувство дома, безопасности и уюта. Если меня приглашали в дом, тот же самый свет, но увиденный изнутри, менялся, становился не таким золотистым, каким воспринимался снаружи.

Мне следовало уйти в тот самый момент, по узкой проселочной дороге добраться до далекого шоссе, но я тянул время. Сначала надеялся увидеть, как проходит она мимо окна, бросить последний взгляд на женщину, которая дала мне жизнь. По прошествии часа, потом двух я признался себе, в чем причина: просто не знал, что мне делать, куда идти. Сидя на опушке леса, заблудился, чего не случалось со мной даже в чаще.

Парадная дверь открылась, в застывшем воздухе до меня донесся скрип протестующих петель, и моя мать вышла на крыльцо, подсвеченная сзади. Только силуэт. Я подумал, что она может меня позвать, надеясь, что я где-то неподалеку, сказать, что любит меня больше, чем боится, и уже нет у нее желания отсылать меня прочь.

Но потом увидел помповик, с пистолетной рукояткой, двенадцатого калибра, всегда заряженный в ожидании незваных гостей, о которых она никогда не сообщала мне никаких подробностей. Помповик этот она называла «страховым полисом». Держала его не абы как, а крепко, обеими руками, готовая к выстрелу. Ствол смотрел в навес над крыльцом, пока она оглядывала ночь. Как я понял, она подозревала, что я где-то неподалеку, и своими действиями хотела убедить меня, что слова у нее не расходятся с делом и я изгнан окончательно.

Мне стало стыдно: как я мог сразу не пойти навстречу ее желаниям. Но оставался на опушке и после ее возвращения в дом, когда она закрыла дверь и заперла на замок. Не мог заставить себя отправиться в путь.

Возможно, прошло еще полчаса, прежде чем грохнул помповик. Пусть выстрел приглушили стены дома, в тишине ночи прозвучал он достаточно громко.

Поначалу я подумал, что кто-то попытался проникнуть в дом через дверь черного хода или окно, которые я не видел с того места, где сидел. Мать часто говорила о врагах и о ее решимости жить там, где они никогда не смогут ее найти. Я помчался через кусты, во двор, и до дома уже оставалось совсем ничего, когда осознал, что найду там не убитого или раненого незваного гостя, а ее самого злейшего врага, каким была она сама.

Если бы моя смерть могла оживить ее, я бы тотчас же умер во дворе.

Подумал, что мне надо войти в дом. Она, возможно, только ранена, ей нужна помощь.

Но я не вернулся в дом. Я хорошо знал свою мать. Если речь шла о чем-то важном, если разумом и сердцем она решала, что это надо сделать, тогда она обязательно реализовывала задуманное. Не допускала ошибок и не останавливалась на полпути.

Не знаю, сколько я простоял во дворе, окруженный тьмой, в тишине, опустившейся на дом после выстрела.

Позже обнаружил, что стою на коленях.

И не помню, как я ушел. Осознал, что иду по проселочной дороге, за минуту до того, как та вывела меня к шоссе.

Незадолго до зари я спрятался в полуразрушенном амбаре заброшенной фермы. Дом сгорел, и его так и не отстроили заново. В амбаре жили мыши, но меня они не слишком испугались, и я заверил их, что собираюсь пробыть здесь лишь несколько часов.

Мать положила мне в рюкзак самое необходимое, но добавила и полдесятка шоколадных булочек с орехом пеканом, которые испекла сама. Моих любимых.

7

Шагая под городом, я прибыл к пересечению двух больших тоннелей, когда внезапно раздался грохот: промчался поезд подземки. Только ее линии находились глубже ливневых тоннелей. Если какую-то часть подземки вдруг заливало, воду откачивали в эти тоннели. В прошлом тысячелетии ее откачивали в обычную канализацию, но однажды нечистоты, наоборот, хлынули в подземку и залили две мили путей. На очистку ушли недели, и проводили ее бригады в костюмах
Страница 6 из 20

химзащиты. После этого схему откачки воды пересмотрели.

Большой город – наполовину чудовище и наполовину машина, с артериями чистой воды и венами грязной. Нервы – телефонные и электрические кабели, кишки – трубы, канализационные, газовые, с горячим паром. Плюс клапаны, фильтры, вентиляторы, счетчики, двигатели, трансформаторы и десятки тысяч связанных между собой компьютеров. Хотя горожане спят, сам город – никогда.

Город кормил меня и обеспечил секретным убежищем, за которое я оставался перед ним в неоплатном долгу, но я по-прежнему не полностью доверял ему и немного боялся. Логика настаивала, что город, несмотря на свою сложность, всего лишь средоточие вещей, домов, машин и систем, что нет у него сознания или намерений. И однако пусть сами горожане не подозревали о моем существовании, я частенько чувствовал, что город обо мне знает и наблюдает за мной.

Если у города была жизнь, отличная от жизни горожан, тогда он мог быть как добрым, так и жестоким. Будучи созданием мужчин и женщин, он, естественно, разделял их грехи, так же как добродетели.

Грохот поезда подземки затих, и, миновав пересечение огромных тоннелей, я повернул налево, в подводящий тоннель, который поднимался к поверхности под бо€льшим углом, чем главные. Здесь технологические дорожки вдоль стен отсутствовали, и размеры тоннеля заставляли меня сутулиться и наклонять голову.

Я так хорошо знал все подземные авеню и переулки, что мог найти дорогу и без фонарика. Но, пусть я решался выходить на поверхность только ночью, а дни проводил глубоко под землей, родился я для света, и мне хотелось видеть его чаще, чем позволяли обстоятельства.

Я подошел к нише в стене по правую руку. Формой она напоминала половину цилиндра, сложенную из бетонных блоков. Из потолка ниши вверх уходил канализационный колодец, такой же, как любой другой, только над головой, а не под ногами.

Сверху колодец плотно закрывал тяжелый чугунный люк с утопленной гайкой на периметре. Из рюкзака я достал лежащий в нем инструмент, железный стержень длиной с фут, с Т-образной ручкой на одном конце и чем-то вроде торцевого ключа на другом. Когда головка ключа надевалась на гайку и поворачивалась, краевая задвижка, расположенная в люке, выходила из гнезда в железном кольце колодца, и люк откидывался на петлях.

Отец моего отца позаимствовал этот ключ из грузовика технической службы департамента обслуживания городских коммуникаций задолго до своей смерти. Ключом этим я дорожил, как ничем другим. Я бы потерял большую часть свободы, которой наслаждался, какой бы она ни была, если б остался без этого ключа.

Вернув ключ в застегивающееся на молнию отделение моего рюкзака, я взял фонарик в зубы, схватился за край колодца, подтянулся и вылез через открытый люк в подвал центральной библиотеки города. Там стояла тишина, приличествующая такому месту; меня встретил сухой, но не холодный воздух.

В первом часу воскресного утра огромное здание, конечно же, пустовало. Уборщики давно ушли. По воскресеньям библиотека не работала. Возникни у меня такое желание, библиотека находилась бы в полном моем распоряжении до утра понедельника. Но я собирался провести в этих стенах лишь несколько часов, прежде чем отправиться в другое место, чтобы пополнить продуктовые запасы моего бункера.

Система климат-контроля, гарантирующая заданные температуру и влажность, действовала не только в залах библиотеки, но и в огромном подвале, где ряды массивных колонн поддерживали сводчатый каменный потолок. Между колоннами расположились металлические шкафы, каждый на бетонном постаменте высотой в фут. Некоторые для папок с бумагами, другие – гораздо шире, для чертежей и подборок газетных номеров. Бумага с годами становилась совсем хрупкой, не выдерживала собственной тяжести, и подборки могли храниться только плашмя.

В этом архиве хранилась вся история города, чем и обусловливался доступ к системе ливневой канализации. Одним колодцем дело не ограничивалось. В случае прорыва водовода или другой маловероятной катастрофы люки тут же открыли бы, гарантируя, что вода не поднимется выше бетонных постаментов, на которых стояли металлические шкафы.

Мне нравилось это огромное пространство, колоннады, сводчатые потолки, напоминавшие мне фотографии резервуаров, построенных Франсуа д’Орбе под Водным партером и садом Версальского дворца. В луче фонарика тени колонн откидывались, словно огромные черные двери.

Подвал обслуживали два лифта, обычный и грузовой, но я никогда ими не пользовался. Считал лестницу более тихой и безопасной. На этот раз выбрал ту, что находилась в юго-восточном углу подвала.

Разумеется, в библиотеку меня тянули книги. Хотя отец и его отец собрали немало книг, выброшенных теми, что жили наверху, да и я мог брать книги в лавках старьевщиков, где отоваривался после их закрытия, многие книги я мог найти лишь в центральной библиотеке.

Лестница привела меня в зал периодических изданий, со стенами, обшитыми панелями орехового дерева, где читатели могли познакомиться с газетами и журналами. Короткий коридор вел в главный читальный зал, архитектурный шедевр площадью в шестнадцать тысяч квадратных футов, поднимающийся из моря коричневых мраморных плит. В этом огромном помещении хранилась часть книжного собрания библиотеки, но главным образом его занимали деревянные столы, за которые одновременно могли усесться пятьсот читателей.

Раньше в этот поздний час читальный зал освещался только волшебным, янтарным светом города, который просачивался через высокие арочные окна. На этот раз горели многие лампы.

Я чуть не ретировался, но интуиция посоветовала мне подождать, присмотреться, понять.

Десятилетия тому назад ночные сторожа патрулировали многочисленные залы и коридоры центральной библиотеки. Но в стране, которая едва не докатилась до банкротства, самой предпочтительной системой безопасности считаются крепкие замки и охранная сигнализация по периметру, потому что она не требует зарплат, медицинской страховки и пенсионного обеспечения.

Проходы между восьмифутовыми полками с книгами, которые библиотекари называют стеллажами, располагались по направлениям север – юг и восток – запад. На подходе к этому лабиринту я услышал шаги, едва слышные даже в библиотечной тишине, шаги невероятно легкие и быстрые: так мог бежать только ребенок, над которым нависла угроза неминуемой смерти.

И впереди, на перекрестке проходов между стеллажами, справа, то есть с севера, появилась хрупкая девушка-подросток, быстрая, как газель, бегущая с грацией балерины, едва касаясь пола пальцами ног. На ней были серебристые туфли, совсем как крылатые ноги Меркурия, но в остальном она отдавала предпочтение черному. Мне показалось, что ее длинные волосы тоже черные, блестящие под светом ламп, как поверхность пруда под луной. Она появилась лишь на мгновение, чтобы исчезнуть. Чувствовалось, что спасает свою жизнь.

Преследователя я не слышал, но ее очевидный страх предполагал, что он совсем близко. Если за ней гнались, то я не знал – и представить себе не мог – преследователя, который мог бежать быстрее, чем она.

Я с осторожностью вошел в проход между стеллажами. Люстры, свисавшие с потолка, который
Страница 7 из 20

отделяли от пола добрых пятьдесят футов, не горели. Проход, по которому пробежала девушка, пустовал по всей длине, освещенный стальными бра, инкрустированными бронзой и стилизованными под старинные подсвечники. Они крепились достаточно высоко к металлическим рейкам шириной в шесть дюймов, которые разделяли полки.

Стеллажи делились пополам сплошной перегородкой, поэтому я не мог заглянуть поверх книг в соседние проходы. Мягко ступая, продолжал идти на восток, добрался до следующего прохода север – юг, параллельного первому, но и в нем девушку не обнаружил.

Стеллажи образовывали большую решетку – не лабиринт, как в старой видеоигре «Миз Пакман». Но мне казалось, что совсем это не решетка, а что-то куда более запутанное, и шел я осторожно, выглядывая из-за углов, поворачивая то в одну сторону, то в другую, как подсказывала мне интуиция.

Теперь я шел на юг, приближаясь к перекрестку, где намеревался повернуть налево, когда что-то услышал, возможно, едва слышный скрип туфли с мягкой резиновой подошвой. Я замер между двумя бра, не в тени, но и не ярко освещенный.

Высокий худощавый мужчина проскочил перекресток передо мной, справа налево, вероятно так уверенный в местонахождении девушки, что даже не взглянул в тот проход, где стоял я. Через мгновение исчез. Я подумал, что периферийным зрением он уловил мое присутствие и сейчас вернется, чтобы заглянуть в проход, но нет, он продолжил преследование. Был он в брюках от костюма, белой рубашке с закатанными рукавами и галстуке. Не хватало только пиджака. Из этого я сделал вывод, что он не просто работал здесь, но и занимал высокую должность. Но что-то в нем – может, маниакальная решимость найти девушку, или закаменевшее лицо, или пальцы, сжатые в кулаки, – подсказывало мне, что девушке крепко не поздоровится, если он все-таки ее найдет, и он постарается сделать так, чтобы об этой встрече никто больше не узнал.

Я решился последовать за ним, но к тому времени, когда обогнул угол, в проходе его не увидел. Пусть я хорошо знал библиотеку, этот лабиринт принадлежал ему – не мне. И если он являл собой Минотавра, а я примерял к себе роль Тесея, который уничтожал таких чудовищ, тогда все могло закончиться печально для положительного героя, учитывая, что я никогда не убивал ни монстров, ни кого-то еще.

Девушка вскрикнула, и тут же раздался крик мужчины: «Сучка, маленькая сучка! Я тебя убью!» Девушка вскрикнула вновь. Грохот от лавины падающих книг подсказал, что кто-то необычным образом использовал источники знания.

Акустика в этом огромном зале путала карты. Золоченые сводчатые потолки, стены из известняка, мраморный пол, стеллажи, набитые книгами, впитывали и отражали звуки, и вскоре казалось, что битва идет во всех проходах, со всех сторон. И тут же все стихло.

Я застыл на перекрестке, склонив голову, потом повернулся на триста шестьдесят градусов, сердце ухало. Я боялся, что с ней что-то случилось. Вспомнил, что Минотавр в пещерах под Критом жрал человеческую плоть.

8

С надвинутым капюшоном на голове, опустив голову, насколько возможно, чтобы видеть, куда иду, я поворачивал налево, направо, налево, туда, сюда, вперед, назад, проскочил «Историю» со всеми ее войнами, «Естественные науки» со всеми их открытиями и тайнами. Несколько раз я улавливал какое-то движение, легкое, быстрое дыхание девушки, сдавленное ругательство, произнесенное мужским голосом. Дважды я видел его, поворачивающего за угол, девушку – нет, и меня это устраивало: все лучше, чем наткнуться на ее труп.

Я обнаружил проход, где книги валялись на полу, вероятно сброшенные с полок девушкой, чтобы задержать преследователя. У меня защемило сердце от такого обращения с книгами, но она прожила на свете, как мне показалось, не больше шестнадцати лет, и весила каких-то сотню фунтов. Рост мужчины в рубашке с закатанными рукавами превышал шесть футов дюйма на два, весил он как минимум в два раза больше, чем она, определенно не мог контролировать свою злость и угрожал ее убить. Даже если бы ей пришлось уничтожить всю библиотеку, чтобы спастись, она поступила бы правильно. Каждая книга – живой разум, открытая для всех жизнь, мир, ожидающий своего исследователя, но все это есть и у живых людей… и даже больше, потому что их истории еще не написаны полностью.

Тут что-то изменилось, и я поначалу подумал, что тихие звуки, которые издавали два человека, дичь и охотник, сменились гробовой тишиной. Но в этот миг послышался легкий шорох, возникло ощущение, что где-то на границе слышимости находится фонтан и тысяча тоненьких струек воды переливается из каскада в каскад.

Вместе с едва слышным звуком пришел запах, не свойственный библиотеке; не трехсотлетней бумаги, не легкого цитрусового аромата известняка, определенно не отдушек полироли для дерева или не воска для мрамора. Пахло улицей, по которой только что проехала поливальная машина, и сопровождал запах прохладный ветерок, слишком слабый, чтобы шелестеть страницами сброшенных на пол книг.

Осознавая, что меня могут заметить, я поискал источник ветерка, определился с направлением и двинулся к южному краю стеллажей, где и остановился, не решаясь выйти на открытое пространство. Слева от меня находилась стойка возврата книг, справа – большой стол их выдачи, а между ними широкий, вымощенный полированным темно-коричневым мрамором проход вел к круглому фойе с куполообразным потолком. В дальнем конце фойе одна из четырех пышно декорированных бронзовых дверей открылась в ночь.

Из-за стеллажей до меня донеслись звуки бегущих шагов. Я отступил в проход, где царила относительная тень, когда появился разъяренный мужчина. Бежал он с восточной стороны, проскочил мимо стойки возврата книг. Смотрел на фойе и открытую дверь, так что меня бы не заметил, стой я на пьедестале в луче прожектора.

Происходящее на моих глазах – я по-прежнему ничего не понимал – волновало меня по причинам, определить которые я не мог, и я вдруг повел себя опрометчиво, чего никогда не случалось со мной раньше. Уверенный, что мужчина минует открытую дверь и спустится по двум длинным маршам наружной лестницы, пытаясь разглядеть в ночи убежавшую девушку, я решительно последовал за ним, хотя, обернувшись, он сразу заметил бы меня.

Действительно, он проскочил дверь, и я добрался до нее в тот самый момент, когда он пересекал широкую площадку между лестничными маршами, после чего сбежал вниз, на тротуар, где и огляделся в поисках преследуемой девушки в серебряных туфельках. По широкой улице недавно проехала поливальная машина, и ближняя к библиотеке половина блестела водой. Отсюда и проникший в библиотеку запах свежести, не столь сильный, как после дождя. Стало понятным, откуда взялся и шорох: редкие послеполуночные автомобили шуршали шинами по влажной мостовой.

Когда мужчина сошел с бордюрного камня на мостовую, по-прежнему оглядывая улицу, до меня дошло, что открывшаяся дверь не привела к включению охранной сигнализации. Потом заметил, что тяжелая дверь, снабженная доводчиком, удерживается в открытом положении длинным Г-образным откидным болтом, который девушка достала из гнезда в полу, где он обычно находился, и перекинула к распахнутой двери. Времени на то, чтобы вставить конец в фиксатор, ей не
Страница 8 из 20

хватило, и болт просто завис над гранитом верхней лестничной площадки, упираясь в дверь.

Как я понял, открытая дверь требовалась девушке, чтобы преследователь почувствовал ветерок и понял, что она уже упорхнула из библиотеки.

Когда раздраженный неудачей мужчина начал поворачиваться лицом к лестнице, я отступил назад до того, как он мог меня увидеть. Побежал через фойе с намерением вернуться в лабиринт стеллажей с книгами.

Увидев девушку в черном, застыл как вкопанный. Она торопливо пересекала читальную зону, которая находилась за стеллажами, направляясь к двери в далеком северо-восточном углу огромного зала.

Девушка лишь имитировала свой побег, а это означало, что у нее есть тайное убежище в здании библиотеки, где она чувствовала себя в безопасности. Впрочем, это означало и нечто большее, но тогда я не знал, что именно.

Мужчина громко выругался, прежде чем добрался до верхней площадки наружной лестницы. Теперь я уже не успевал добежать до стеллажей, от которых меня отделял вымощенный мрамором акр. Войдя в открытую дверь, он бы сразу увидел меня. Поэтому я рванул налево, к столу выдачи книг, кольцу из красного дерева, который позволял обслуживать читателей со всех сторон. И спрятался внутри, в надежде остаться незамеченным.

Я услышал, как мужчина мягко вернул откидной болт в положенное ему гнездо в полу, с грохотом закрыл бронзовую дверь, задвинул засов. Шаги мужчины, казалось, прямиком направились к моему укрытию, но он прошел мимо, так близко, что я ощутил запах его одеколона. Проходя, он процедил сквозь зубы: «Сучка» – с добавлением еще нескольких эпитетов, определенно указывавших, что в такой ярости он вполне мог убить девушку. Шаги стихли. Где-то закрылась дверь.

Через какое-то время погасли лампы и бра.

Я поднялся, но не покинул стол выдачи книг.

Тридцатифутовые окна на южной стене начинались над стеллажами высотой в десять футов, а заканчивались аркой, не доходя десяти футов до сводчатого потолка. Одно из очарований этого большого города – его ночной свет, такой романтичный, иногда даже волшебный. В эту декабрьскую ночь метрополис вливался в библиотеку не обычной молочной белизной, но создавал ощущение, что город завален снегом, и в окна попадает отражение падающего на него лунного света. На табличках со словом «ВЫХОД», закрепленными над дверями, красные буквы яркостью напоминали спелые вишни. Я даже удивился возникшей у меня ассоциации и задался вопросом: что это на меня нашло? С чего такое хорошее настроение, если совсем недавно меня обуревал страх?

Разумеется, причину следовало искать в девушке. Ее грациозность, изящество, легкость, даже загадочное присутствие в библиотеке в столь поздний час пробудили во мне ожидание чего-то удивительного… какого-то приключения, причем я мог стать не только сторонним наблюдателем, но и участником.

Хотя моя жизнь по всем канонам необычная, нет в ней места удивительным встречам или ошеломляющим подвигам. Днем я прячусь, читаю, через наушники слушаю музыку на моем плеере для компакт-дисков, думаю, мечтаю, время от времени сплю. Ночью брожу по городу, выискивая необходимое для выживания, выкраиваю время для любования прекрасным в таких местах, как это, где великая культура и утонченное искусство соединились в величественной архитектуре. Но, учитывая всесокрушающую ненависть и ярость, которые вызывал у людей мой внешний вид, стремление в чем-то с кем-то поучаствовать представлялось, мягко говоря, неблагоразумным. С тем же успехом гемофилик мог захотеть жонглировать ножами.

Книги показали мне, что все люди всегда и везде хотели, чтобы у жизни были цель и значение. Универсальность этого желания не вызывала сомнений. Даже мне, при всех моих отличиях от обычных людей, хотелось того же: цели и значения для своей жизни.

Интуиция подсказала мне, что эта девушка отнесется ко мне иначе, чем любой другой человек, что она может оказаться такой же терпимой, как моя мать, стать тем оселком, на котором я смогу проверить мою человеческую добродетель, не навлекая на себя жестокие пытки и насильственную смерть. Я подозревал, что она нуждается в помощи, и я, при всех моих ограниченных возможностях, мог эту помощь ей оказать.

Я не ожидал каких-то длительных отношений, рассчитывал лишь на короткое знакомство, по ходу которого мог сделать что-то важное, изменить ее жизнь к лучшему. Отец часто говорил мне, что мы здесь для того, чтобы учиться и отдавать. Но как можно что-то отдать, если шесть лет живешь в одиночестве, прячась от всех?

Через несколько минут после того, как погас свет, механический голос объявил по динамикам громкой связи, развешанным по всему зданию: «Периметр подключен».

Злобный мужчина, вероятно, вышел через черный ход. Дверь открывалась в проулок. Пульт управления охранной сигнализацией размещался у той двери.

В здании столь сложной и удивительной архитектуры датчики движения слишком часто поднимали бы ложную тревогу, а потому их не использовали. Благодаря установленной системе климат-контроля, обеспечивающей сохранность бумаги, окна закрыли наглухо, их бронзовые переплеты могли достаточно успешно противостоять ворам. Кроме того, современные преступники тупее тех, что жили раньше, и не представляют себе, что за книги можно выручить большие деньги. А вандалы, которые когда-то с радостью спрятались бы в библиотеке, чтобы после ее закрытия разобраться с книгами, нынче могут выйти сухими из воды, устраивая погромы на улице, в сравнении с которыми порванные и даже обильно политые мочой книги – скука смертная. Есть куда более веселые способы надругаться над цивилизацией. И теперь, с запертыми дверями и включенной сигнализацией, обеспечивающей безопасность периметра здания, я мог бродить по нему без опаски. Включив фонарик, покинул кольцевой стол.

Восемнадцать лет, в течение которых мне доводилось здесь бывать, великолепное здание долгие часы принадлежало только мне, и я чувствовал себя королем книг и этого дворца. Несмотря на знакомство с каждым уголком, я не уставал от пребывания в библиотеке, но теперь она подкинула мне кое-что новенькое. Что здесь делала девушка? Почему не убежала, когда представился такой шанс? Кто ее разъяренный преследователь? Никогда я не испытывал такого волнения, пребывая в библиотеке, разве что в первые разы, когда приходил сюда с отцом.

Я торопливо пересек огромный читальный зал, спеша к двери, через которую ушла девушка. Знал несколько тайников, которые она могла тоже отыскать, убежищ, неведомых даже сотрудникам, проработавшим в библиотеке дольше остальных.

Если бы выяснилось, что она не такая терпимая, как моя мать, по крайней мере, она заметно уступала мне и в росте, и в весе и едва бы смогла причинить мне вред до того, как я убежал бы от нее. Воспоминание о том, как девушка бежала, скользила между стеллажами, все еще зачаровывало меня, но я напомнил себе, что именно те люди, которые, казалось, не представляли собой никакой угрозы, едва не отправили меня на тот свет. Вот и один быстро умирающий мужчина воспылал ко мне такой жуткой ненавистью, когда я опустился на колени, чтобы помочь ему, и своим последним выдохом проклял меня…

9

…Восьми лет от роду, мальчишка, но столь разительно отличающийся от других
Страница 9 из 20

мальчишек, я искал место, которое смог бы назвать своим.

Пять дней, последовавших за изгнанием из маленького дома на горе, я шел куда глаза глядят, обычно два часа на заре и час перед наступлением темноты. В это время мало кому приходила в голову идея прогуляться по лесам и лугам или поохотиться. Ночью я спал, днем прятался, но постоянно был настороже.

Знакомый мне лес я покинул быстро, а в следующем, где никогда не бывал, старался держаться поближе к дорогам, но выходил на них только в случае крайней необходимости. Деревьев в этом лесу росло много, и тех, которые я мог назвать, и незнакомых мне, поэтому я в любой момент видел дорогу, тогда как деревья скрывали меня от тех, кто по ней проезжал.

Тем утром я отправился в путь, когда солнце еще не поднялось из-за горизонта, но перистые облака на востоке уже окрасились розовым, цветом напоминая фламинго, которых я видел в одной из книг о природе.

Помимо виски, таблеток и белого порошка, моя мать больше всего любила природу, и в доме была добрая сотня книг с цветными иллюстрациями о птицах, оленях и других животных. Она говорила, что люди не стоят и плевка, ни один из них. Она говорила, что мой настоящий отец был мерзким куском дерьма, как все остальные, и она больше никогда не ляжет в постель с другим мужчиной или с женщиной, если на то пошло, поскольку все они эгоистичные извращенцы, если действительно поближе их узнаешь. Но животных она любила. Однако пусть и любила, не желала держать в доме кошку, или собаку, или другую живность, заявляя, что не хочет владеть живым существом или принадлежать ему.

Розовый, словно у фламинго, цвет потемнел, стал чуть ли не оранжевым, и я знал, что яркие цвета скоро притухнут, как случалось с ними всегда, пламенеющие облака вновь обретут белизну, а небо посинеет. Но пока, до появления солнца, они оставались оранжевыми, а между деревьями лежали такие черные тени, что я чувствовал – они словно скользят по мне, прохладные, как шелк.

В оранжевом свете зари на пустынной дороге, проложенной по насыпи высотой в четыре или пять футов, появился автомобиль. Пологий склон, заросший травой, спускался к тому месту, где прятался я. Уверенный, что среди деревьев и черных шелковистых теней меня не разглядеть, я не упал на землю и не присел, когда автомобиль остановился и из него вышли мужчины. Каким-то образом я знал, что они заняты делом, требующим их полного внимания. Мир для них сжался: все, что не имело непосредственного отношения к делу, которое они намеревались завершить, перестало существовать.

Трое мужчин шутили с четвертым, я слышал смех в их голосах, но не слова, однако парень, которого крепко держали двое, похоже, не разделял их веселья. Поначалу мне показалось, что он слабый или больной, может, и выпивший, но потом я осознал, что его избили до полусмерти. Даже с расстояния в пятнадцать футов его лицо выглядело перекошенным. Светло-синюю рубашку обильно пятнала кровь.

Пока двое держали парня, третий ударил его в живот. Я думал, кулаком, но после второго удара заметил в руке нож. Они сбросили избитого и зарезанного мужчину с насыпи, и он заскользил по травяному склону на спине, головой вперед, а внизу застыл.

Трое мужчин, стоя у автомобиля, посмеялись над тем, как четвертый скользил по влажной от росы траве, и один расстегнул молнию брюк, словно хотел помочиться на труп, думал, что это классная шутка. Но тот, кто наносил удары ножом, уже спешил к водительской дверце, крича: «Поехали, придурки, поехали!»

Машина укатила, шум двигателя быстро проглотил зевающий лес, и солнце взошло уже в мертвой тишине, какой мне не доводилось слышать. Некоторое время я наблюдал за мертвецом, ожидая, что автомобиль вернется, но, когда облака вновь побелели, мне стало понятно, что убийцы здесь больше не появятся.

Подойдя к телу, обнаружил, что в нем еще теплится жизнь. Лицо превратилось в сплошной синяк, но мужчина по-прежнему дышал.

Из живота торчал нож: его загнали по самую красивую костяную рукоятку. Правой рукой мужчина сжимал ее. Костяшки пальцев, где их не покрывала кровь, побелели.

Я хотел помочь ему, но не знал как. Ничего из того, о чем подумал, не облегчило бы его страданий. Я молчал, потому что, если по-честному, не знал, смогу ли говорить с кем-нибудь, кроме моей матери. За все свои восемь лет ни словом не перемолвился с кем-то еще.

Умирающий мужчина, а до его смерти оставалось совсем ничего, и не подозревал о моем присутствии. Левый глаз полностью заплыл, правый, широко раскрытый, уставился в утреннее небо, словно обнаружил что-то удивительное.

– Мне жаль, – нарушил я тишину. – Мне очень жаль.

Его взгляд сместился. Из горла вырвался хрип, в котором слышалось скорее отвращение, чем боль.

Я был в вязаных перчатках, но, когда прикоснулся к мужчине, по его телу пробежала дрожь. Он бы пнул меня или отполз в сторону, если б на это оставались силы.

Заговорил он хриплым, отчаявшимся голосом, на губах пузырилась кровь.

– Убирайся. Убирайся. Убирайся.

Тут до меня дошло, что я не только забыл замотать лицо шарфом, так еще и капюшон свалился с головы.

Мать предупреждала, что меня могут узнать по одним только глазам, и умирающий не мог отвести от них взгляда. Побледнел еще сильнее, словно мои глаза могли причинить больший вред, чем нож с костяной рукояткой.

С внезапным приливом энергии он прорычал слово, которого я не знал, но с такой яростью, что я понял: это и оскорбление, и проклятье. Когда он повторил это слово, ярость в нем вскипела до такой степени, что заменила анестетик и он забыл про боль. Вырвал нож из живота, расширив рану, и попытался полоснуть по моим глазам, которые оскорбляли его одним только видом.

Я отпрянул, окровавленное лезвие рассекло воздух, рука упала на землю, и он умер…

10

…Дверь, за которой скрылась девушка, приводила в широкий коридор. По обе его стороны располагались четыре тематических зала. В одном хранилась стоившая многие миллионы коллекция из семи тысяч первых изданий детективной литературы, пожертвованная библиотеке знаменитым писателем, проживавшим в этом городе.

Переступив порог, я выключил фонарик. Постоял в темной комнате, прислушиваясь.

В любом большом здании, которое проектировалось и для какого-то специального назначения, и с тем, чтобы радовать глаз, за стенами обязательно есть пустые пространства, где не проложены ни трубы, ни электрические кабели. Некоторые размером с хороший чулан. Присоединенные к комнате, рядом с которой находятся, эти ниши деформируют интерьер. Поэтому ради радующей глаз гармонии они и оставлены за стенами.

Умный архитектор с романтической жилкой и склонностью к таинственности найдет способ обеспечить доступ в эти крохотные анклавы, то ли через потайную дверь в обшитой панелями стене, то ли иным образом. Зачастую эти пространства используются как склады, но некоторые архитекторы с чувством юмора и долей озорства находят им иное применение.

Если быстроногая девушка укрылась в этом зале, среди населявших страницы хранящихся здесь книг агентов ФБР, сотрудников полиции из отделов расследования убийств, частных детективов и самых разнообразных детективов-любителей, шума от нее было не больше, чем от трупов с тех же страниц.

Оригинальные чертежи центральной библиотеки, возраст
Страница 10 из 20

которых отсчитывал второе столетие, лежали в подвале. Моя любовь к красоте здания и книгам пробудила желание изучить эти чертежи, и во время моих визитов сюда, многие годы тому назад, я обнаружил за стенами два пустых помещения достаточно больших размеров.

В одно из них и впрямь вела потайная дверь в обшитой деревянными панелями стене. Одиннадцать футов в ширину, шесть – в глубину, отделанное дорогими породами дерева. Я подумал, что архитектор – Джон Лебау из архитектурного бюро «Лебау и Вон» – сам спроектировал и тайком провел все необходимые работы в этих комнатах, но не шутки ради.

На дальней стене, притягивая взгляд, висел портрет очаровательной зеленоглазой женщины с каштановыми волосами. Она читала книгу, сидя за столом, на котором двумя стопками высились другие тома. Из бронзовой таблички на раме следовало, что это «МЭРИ МАРГАРЕТ ЛЕБАУ/ ЛЮБИМАЯ ЖЕНА». Умерла она 15 июня 1904 года, более чем за год до завершения строительства здания.

Вторая секретная комната, шириной в десять и глубиной в восемь футов, находилась здесь, в зале детективной литературы, спрятанная за стеной со стеллажами, между которыми висела картина размером девять на пять футов, изображающая фасад библиотеки, наряженный к первому после завершения строительства Рождеству 1905 года. Казалось, что картина намертво закреплена на стене. Но маленькие стальные рычажки, хитрым образом скрытые в изысканной раме и нажатые в определенной последовательности, освобождали задвижку, которая удерживала картину на месте, и она поворачивалась на невидимом снаружи шомпольном шарнире.

Вторую комнату, также отделанную дорогими породами дерева, украшала другая картина маслом, изображающая двоих детей, мальчика семи лет и девочку – девяти. Оба держали в руках по книге. На бронзовой табличке выгравировали их имена: «КЭТРИН ЭНН ЛЕБАУ/ДЖЕЙМС АЛЛЕН ЛЕБАУ». Они умерли в один день с матерью.

Проведенное расследование показало, что Мэри Маргарет работала в библиотеке, когда познакомилась с архитектором и вышла за него замуж. Многими годами позже она с детьми поехала в Нью-Йорк, а муж остался здесь, потому что строительство библиотеки шло полным ходом. Вместе с несколькими родственниками и еще тысячью тремястами пассажиров они отправились в однодневный круиз на пароходе «Генерал Слокам». Намеревались проследовать от нижнего Ист-Сайда на Манхэттене по Ист-Ривер до Лонг-Айленда. Пожар начался вскоре после того, как пароход отчалил от пристани. Сотни перепуганных пассажиров прыгали в воду. Плавать умели немногие. Те, кто не сгорел в огне, утонули… Погибло более тысячи человек. 15 июня 1904 года оставался днем величайшей трагедии в истории Нью-Йорка до 11 сентября 2001 года.

Большинство погибших в тот день были членами общины лютеранской евангелистской церкви Святого Марка, расположенной на Восточной Шестой улице. В ней состояли и родственники Мэри Маргарет. После случившегося кто-то мог бы счесть Бога невероятно жестоким и отвернуться от Него навсегда, но не Джон Лебау. В каждой из двух тайных комнат по обе стороны картины висели золоченые кресты. То есть эти комнаты служили храмами жене-библиотекарше и их детям и говорили о надежде архитектора вновь встретиться с самыми дорогими ему людьми уже на небесах.

Я включил фонарик, направил луч на большую картину, служившую также дверью, и громко, чтобы меня услышала девушка, если она пряталась за картиной, сказал:

– Меня зовут Аддисон, хотя никто в мире этого не знает… за исключением тебя. Если ты сейчас с потерянными детьми Джона Лебау, я хочу, чтобы ты знала, что я в каком-то смысле тоже был потерянным ребенком и таким остаюсь до сих пор, хотя уже и не ребенок.

Ответа не последовало.

– Я не хочу причинять тебе вреда. Возникни у меня такое желание, я бы нажал на три скрытых рычажка в нужном порядке и прямо сейчас вытащил бы тебя оттуда. Я хочу только помочь тебе, если сумею. Может, ты думаешь, что не нуждаешься в помощи. Иногда я тоже так думаю. Но помощь нужна всем. Мы все в ней нуждаемся.

На картине еловые ветви оплетали колонны фасада. На каждой бронзовой двери висели венки с огромными красными бантами. Снег падал на укутанную белым улицу, и мир выглядел таким благостным, каким, вероятно, уже никогда не был после 1905 года.

– Если ты не хочешь говорить со мной, я тебя больше никогда не потревожу. Я слишком люблю библиотеку, чтобы отказаться от встреч с ней, поэтому иногда буду приходить сюда ночью, но не для того, чтобы найти тебя. Подумай об этом. Если захочешь поговорить, следующие полчаса я буду в главном читальном зале, среди стеллажей, где этому плохому человеку не удалось тебя поймать, когда ты убегала от него, словно танцующая балерина. Жду тебя в проходе с Чарлзом Диккенсом.

Я знал, что она смелая и быстрая и совсем не мышка. Но мышка за стенной панелью, учуявшая кошку и знающая, что кошка учуяла ее, отделенную тонкой перегородкой из вишневого дерева, не могла сидеть тише этой девушки.

11

Свет в каждом из проходов между стеллажами зажигался своим выключателем, и я щелкнул только одним. Вспыхнули бра-подсвечники со стальными, инкрустированными бронзой колпаками. Круги света легли на темно-коричневые мраморные плиты пола.

Выкрутив лампочку из одного бра, я стоял рядом с Диккенсом, насколько посмел подойти, его книги оставались на свету, я – в тени. Если бы девушка пришла, я не собирался показывать ей свое лицо, ни намеренно, ни случайно. Если бы под капюшоном свет отразился от моих глаз, она не увидела бы ни цвета, ни каких-то особенностей, ни их свойства, вызывавшего у людей желание изрубить меня на куски и сжечь.

Приди она сюда, какое-то время мы бы говорили на равных, а если бы потом внезапная интуитивная догадка, касающаяся моей сущности, побудила девушку развернуться и убежать, я бы не стал ее преследовать, убежал от нее сам. По прошествии времени ужас бы ушел, и она могла осознать, что я не только не собирался причинить ей вред, но и уважал ее антипатию, не испытывал к ней негодования.

Чтобы стать моим другом, наверное, нужно быть таким, как я, одним из сокрытых. Как знать, возможно, никому из живущих в открытом мире не под силу вынести присутствие такого, как я. Но я всегда лелеял надежду, что среди миллионов, населяющих землю, могут найтись несколько человек, которым достанет мужества узнать меня, какой я есть, и уверенности в себе, чтобы пройти часть жизни рядом со мной. Эта девушка, сама по себе загадочная, представлялась мне способной на такое. Люди, подобные ей, не встречались мне уже долгое время.

Только подумал, что девушка не придет, когда она появилась в дальнем конце прохода, вышла в круг света от последнего бра. Замерла в серебристых туфельках, черных джинсах, свитере и кожаной куртке, стояла, расставив ноги и упираясь руками в бедра, словно сошла со страниц одного из комиксов, которые я не очень-то люблю. Я про комиксы, где все, и хорошие парни, и плохие, похожи: очень уж уверенные в себе, такие крутые, и решительные, и гордящиеся собой. Они стоят, выпятив грудь, такие широкоплечие, со вскинутой головой, бесстрашные, героического вида, и, если есть ветер, он всегда ерошит им волосы, потому что со взъерошенными волосами выглядят они лучше. В библиотеке, конечно, никакого ветра быть не могло,
Страница 11 из 20

но ее волосы, черные, длинные, густые, висели космами, создавая ощущение, что их все-таки ерошит ветер, даже в его отсутствие. Я не жалую супергероев и суперзлодеев во многих из этих комиксов, за исключением, возможно, Бэтмена, потому что их театральные позы показывают, какого высокого они о себе мнения. Такие они все самодовольные, независимо от того, собираются спасать мир или уничтожать его. Кичатся своей силой. И эта девушка выглядела так, будто выскользнула из подобного комикса, но почему-то я мог определить, что ее поза и ее представление о себе имеют мало общего. А может, я заблуждался. Многолетнее одиночество – плодородная почва для самообмана.

Оглядев меня с достаточно большого расстояния, она убрала руки с бедер и направилась ко мне, без особой опаски или решимости, но с той же легкостью и грациозностью, на которые я уже обратил внимание.

Когда добралась до пятна света, который падал на книги Диккенса, я попросил: «Пожалуйста, остановись там». Она послушалась. Нас разделяло не больше двенадцати футов, но мой капюшон и выкрученная лампочка в ближайшем бра не позволяли ей разглядеть мое лицо.

Если говорить о ее внешности, то, увидев ее мельком, я не заметил тогда, что она сотворила со своим лицом, не говоря уже о раскраске. Она отдала должное пирсингу. В правой ноздре носила серебряную змею, пожирающую свой хвост. На нижней губе висела ярко-алая бусина. На черной помаде она выглядела большой каплей крови. Ее безупречная кожа цветом напоминала сахарную пудру, и девушка еще сильнее оттенила эту бледность толстенным слоем туши для глаз. С иссиня-черными и странным образом подстриженными волосами выглядела она, как я понимаю, готкой, но с некоторыми нюансами, подчеркивающими ее индивидуальность, при общем соответствии стилю. К примеру, тушью она нарисовала ромбы. Верхняя точка располагалась под бровью, нижняя – на щеке, точно под верхней. С одной стороны, напомнила мне арлекинов, с другой – крайне неприятную куклу-марионетку во фраке, однажды увиденную мной в освещенной витрине магазина антикварной игрушки.

По центру этих черных ромбов сверкали глаза, неотличимые от глаз той марионетки. С белыми, как круто сваренное яйцо, белками и черными, как антрацит, радужками с темно-красными радиальными полосками, которые появлялись, лишь когда свет падал на глаза под определенным углом. Поскольку жизнь редко сводила меня лицом к лицу с другими людьми, поскольку о разнообразии человеческих лиц и цвета радужек я судил только по книгам, я не мог сказать, часто встречаются такие глаза или нет. Но они вызывали такую тревогу, что я предположил, не сильно боясь ошибиться: такие глаза – большая редкость.

– Так ты хочешь мне помочь? – первой заговорила она.

– Да. Чем только смогу.

– Никто не сможет мне помочь. – В голосе не слышалось ни горечи, ни отчаяния. – Только один человек мог мне помочь, и он умер. Ты тоже умрешь, если я свяжусь с тобой, и смерть твоя будет мучительной.

12

Я стоял в тени, не доходя до Диккенса, она под светом бра, и я видел, что ее ногти покрыты черным лаком, а на обратной стороне ладони вытатуированы синие ящерицы с красными раздвоенными языками.

– Это не угроза, мои слова о мучительной смерти, – пояснила она. – Чистая правда. Ты не захочешь составить мне компанию.

– Какой человек мог тебе помочь? – спросил я.

– Не имеет значения. Другое место, другое время. Не хочу возвращать его, говоря о нем. Прошлое мертво.

– Будь оно мертво, не пахло бы так сладко.

– Для меня в нем нет ничего сладкого.

– Думаю, есть. Когда ты говорила «другое место, другое время», слова смягчили тебя.

– Фантазируй, если желаешь. Ничего мягкого во мне нет. Сплошные кости, и панцирь, и иглы.

Я улыбнулся, но, разумеется, она не могла видеть мое лицо. Иногда моя улыбка ужасает людей больше всего.

– Как тебя зовут?

– Тебе это знать не нужно.

– Да, не нужно. Но я бы хотел знать твое имя.

Красные, тоненькие, как волос, полоски блеснули в ее черных-пречерных глазах.

– Скажи мне еще раз свое, потерянный мальчик.

– Аддисон, как я и говорил.

– Аддисон кто?

– Фамилия моей матери была Гудхарт[3 - Goodheart /Гудхарт – дословно «доброе сердце» (англ.).].

– Оно у нее было?

– Она была воровкой, а может, и того хуже. Она хотела быть доброй, добрее, чем могла. Но я ее любил.

– А как звали твоего отца?

– Она мне так и не сказала.

– Моя мать умерла в родах, – услышал я и подумал, что в каком-то смысле моя мать тоже умерла от родов, пусть и восемью годами позже, но промолчал.

Девушка посмотрела на потолок в стиле рококо, где висели темные люстры, словно видела и лепнину вокруг глубоких кессонов, и небо с золотистыми облаками в каждом кессоне, в световом диапазоне, недоступном обычному человеческому глазу.

Перевела взгляд на меня и спросила:

– А что ты делаешь в библиотеке после полуночи?

– Пришел почитать. Ну и полюбоваться этим зданием.

Она долго смотрела на меня, точнее, на мой силуэт.

– Гвинет[4 - Gwyneth/Гвинет – дословно «благословенная» (валл.).], – представилась она.

– А твоя фамилия, Гвинет?

– Я ею не пользуюсь.

– Но она у тебя есть?

Ожидая ответа, я решил, что эти готские атрибуты не дань моде, скорее всего, вовсе и не мода, а броня.

Заговорила она не для того, чтобы ответить на мой вопрос. Сменила тему.

– Ты видел, как я убегала от него, но я тебя не видела.

– Я умею не попадаться на глаза людям.

Она посмотрела на собрание сочинений Диккенса по ее правую руку. Провела пальцами по кожаным корешкам. Названия блестели в свете лампы.

– Они дорогие?

– Не очень. Собрание сочинений, опубликованное в семидесятых годах прошлого столетия.

– Они такие красивые.

– Кожа ручной выделки. Буквы покрыты позолотой.

– Люди делают так много красивых вещей.

– Некоторые люди, – уточнил я.

Вновь переключив внимание на меня, она спросила:

– Как ты узнал, где меня найти? В этой комнате с детьми Лебау?

– Я видел, как ты выходила из читального зала, когда он искал тебя на улице. Предположил, что ты заглянула в чертежи, которые хранятся в подвале. Как это сделал и я.

– А почему ты в них заглянул? – спросила она.

– Я думал, что каркас этого здания не менее прекрасен, чем его внешний вид. И не ошибся. А что привело к чертежам тебя?

Ответ она обдумывала с полминуты, а может, прикидывала, отвечать или нет.

– Мне нравится побольше узнавать о тех местах, где я нахожусь. По всему городу. Знать то, что неведомо другим. Люди теряют свою историю. Где, что, как и почему становится для них тайной за семью замками. Им так мало известно о том, где они живут.

– Ты не остаешься здесь каждую ночь. Иначе я бы увидел тебя раньше.

– Я здесь вообще не остаюсь. Заглядываю время от времени.

– А где ты живешь?

– Где придется. Везде. Люблю переезжать.

Конечно, такой макияж не позволял разглядеть, какая она на самом деле, но я подумал, что красивая.

– Кто он, тот человек, что преследовал тебя?

– Райан Телфорд. Он куратор редких изданий и художественных коллекций библиотеки.

– Он думал, что ты хотела что-то украсть или разбить?

– Нет. Он удивился, случайно наткнувшись на меня.

– Они не знают и про мои появления здесь.

– Я хочу сказать, он удивился, увидев именно меня. Он знает меня по… другому месту и времени.

– Какому
Страница 12 из 20

именно?

– Не важно. Он хотел надругаться надо мной тогда, и это ему почти удалось. Хотел надругаться и этой ночью. Только использовал более грубое слово, чем надругаться.

Меня охватила грусть.

– Не знаю, что на это и сказать.

– А кто знает?

– Сколько тебе лет? – спросил я.

– Это имеет значение?

– Думаю, что нет.

– Восемнадцать, – ответила она.

– Я думал, что тебе не больше шестнадцати, а увидев вблизи, решил, что, может, и тринадцать.

– Я сложена, как мальчишка.

– Нет, что ты.

– Как раз да. Поэтому кажусь моложе. Почему ты прячешь лицо?

Очень уж долго она тянула с этим вопросом.

– Не хочу тебя отпугнуть.

– Внешность человека меня не волнует.

– Тут дело не только во внешности.

– А в чем еще?

– Когда люди видят меня, у них возникает отвращение, страх. В некоторых вспыхивает ненависть ко мне… или они так думают, а потом… все становится ужасно.

– Тебе обожгло лицо или как?

– Если бы только это, – ответил я. – Однажды двое пытались меня сжечь… но я уже… я был таким и раньше.

– Здесь не холодно. Перчатки по той же причине?

– Да.

Она пожала плечами.

– По-моему, это руки.

– Ты права. Но по ним… можно предположить, какой я.

– В этом капюшоне ты прям Темный жнец[5 - Темный жнец/Grim Reaper – образ смерти, обычно в черном балахоне с капюшоном.].

– Сходство только внешнее.

– Если ты не хочешь, чтобы я увидела тебя, любопытства проявлять не буду. Можешь мне поверить.

– Думаю, что могу.

– Можешь. Но у меня тоже есть условие.

– Какое?

– Тебе нельзя ко мне прикасаться. Даже случайно, даже мимолетно. Особенно кожей к коже. Только не это. Даже перчаткой к моей куртке. Никто не может прикоснуться ко мне. Я этого не допускаю.

– Хорошо.

– Твой ответ слишком быстрый для лжи.

– Это не ложь. Если я прикоснусь к тебе, ты стянешь капюшон с моей головы. Или, наоборот, если ты начнешь первая и стянешь капюшон с моей головы, тогда я к тебе прикоснусь. Мы заложники собственной эксцентричности. – Я улыбнулся вновь невидимой ей улыбкой. – Мы созданы друг для друга.

13

В восьмилетнем возрасте, понятия не имея, куда мне деваться, я попал в этот город воскресным вечером, в кузове восемнадцатиколесного трейлера, который перевозил какое-то оборудование. Какое именно, я, конечно, не имел ни малейшего представления. Машины в кузове закрепили цепями-растяжками и укрыли брезентом, но между брезентом и машинами нашлось достаточно места для восьмилетнего мальчишки. Я забрался в кузов уже в сумерках, пока дальнобойщик обедал в кафетерии на стоянке для грузовиков.

Двумя днями раньше у меня закончилась еда. Моя мать отправила меня в большой мир с полным рюкзаком еды, и съеденное я заменял яблоками из заброшенных садов, если предоставлялась такая возможность. И хотя я по большей части рос сам по себе, как сорная трава, и в лесу находил пропитание чаще, чем в маленьком доме, я плохо представлял себе, что могут предложить мне леса и поля.

Поголодав день, ранним воскресным утром я оказался в молодом сосновом лесу. Рос он на равнине, а кустов было слишком мало, чтобы я чувствовал себя в безопасности. То есть прятаться мог только за деревьями, но ветви росли высоко, а тонкие стволы не обеспечивали надежного укрытия. Более того, среди множества вертикальных колонн любое горизонтальное движение замечалось издалека, поэтому, если бы кто-то случайно оказался в лесу, он бы обязательно меня заметил.

Услышав поющие голоса, мне бы броситься прочь, но нет, они потянули меня к себе. Пригнувшись, я подбежал к опушке, но, конечно, выходить из леса не стал. В сотне ярдов слева от меня на гравийной площадке стояли легковушки и пикапы. Справа, на расстоянии вдвое меньшем, неспешно текла река, в утреннем свете ее вода напоминала расплавленное серебро.

Примерно сорок человек собрались у кромки воды, пели псалом, тогда как священник стоял в реке вместе с женщиной лет тридцати пяти и, как я понял, крестил ее. Чуть в стороне от хора стояли мужчина и двое детей, похоже, в очереди на спасение души.

Прямо передо мной, отделенная широкой лужайкой, за спинами всех этих людей, высилась скромная, обшитая досками церковь, белая, со светло-синей отделкой. Около церкви, в тени высокого раскидистого дуба, складные стулья окружали столы для пикника, еды на которых хватило бы для завтрака, обеда и ужина всей паствы. Собственно, не вызывало сомнений, что прихожане собирались провести здесь целый день.

Все они стояли спиной ко мне и к церкви, занятые псалмами и не отрывая глаз от радостного события, происходящего в реке. Да еще загораживали меня от священника. Возможно, времени у меня было не так уж много, но я полагал, что управлюсь.

Я скинул с плеч рюкзак, расстегнул молнии всех больших отделений, выскочил на лужайку и помчался к столам для пикника. На траве около столов лежали бейсбольные мячи, биты, перчатки, еще не поставленные сетки для бадминтона, ракетки и воланы. Я никогда не играл в эти игры, не слышал о них, и эти предметы ни о чем мне не говорили. Идентифицировал их по памяти лишь несколько лет спустя, увидев в книгах и журналах.

Сорвав фольгу с одного блюда, я увидел толстые ломти ветчины. Завернул несколько в фольгу и сунул в рюкзак. Миски с картофельными и макаронными салатами закрывали крышки и пленка, тут же лежали пироги и торты, которые требовали упаковки. Но я нашел хлебницы с рогаликами и домашним печеньем, прикрытые салфетками, апельсины, бананы, крутые яйца, замаринованные в свекольном соке, огромное количество сдобных булочек.

Из кармана джинсов я достал пачку денег, из тех, что дала мне мать, положил несколько купюр на стол. Теперь понимаю, что переплатил за позаимствованное, но тогда, трясясь от голода, чувствовал, что ради избавления от настойчивого урчания желудка цена не так уж высока.

Запотевшие банки и бутылки с газировкой, чаем и соком лежали в пластиковых чанах со льдом. Застегнув молнии рюкзака и закинув его на спину, я схватил холодную колу.

И тут же услышал, как кто-то произнес за спиной:

– Дитя, сейчас время Господа, а не завтрака.

Вздрогнув, я повернулся и увидел мужчину, выходящего из боковой двери церкви. Он нес сковороду, на которой горкой лежали зажаренные на гриле куриные ножки.

Лицо под редеющими волосами и высоким лбом выглядело мягким и добрым… пока он не разглядел мое лицо, увы, не полностью скрытое капюшоном. Глаза за очками в тонкой металлической оправе широко раскрылись, будто мрак Армагеддона внезапно пал на мир и он пытался разглядеть дьявола, выходящего на последнюю битву. Сковорода с куриными ножками выпала из рук, лицо в мгновение ока побелело как мел, на внезапно ставших ватными ногах он отступил на два шага. Насмотревшись на мое лицо, он сосредоточился на глазах, и с губ мужчины сорвался сдавленный крик.

– Извините, – выдавил я из себя. – Я очень, очень, очень извиняюсь.

Мои слова не произвели на него впечатления, так же как деньги, оставленные на столе, на которые я указал. Он подхватил с травы «луисвилльский слаггер»[6 - «Луисвилльский слаггер»/«Louisville Slugger» – культовая американская бейсбольная бита. На рынке с 1884 г. Нынешнее название получила в 1894 г.], прыгнул вперед, замахнулся, ударил. Бита просвистела над моей головой с такой силой, что мяч, если бы удар наносился по нему
Страница 13 из 20

после подачи, улетел бы за пределы стадиона.

Я показал, что бегу влево, он ударил вновь, но я пригнулся и побежал вправо. Он успел нанести еще удар и едва не достал меня, но, похоже, тут же его охватил стыд: так яростно нападать на существо, маленькое, как ребенок, и он выронил биту. Вновь попятился от меня, лицо перекосило от угрызений совести, а может, и от душевной боли, слезы хлынули из глаз, он поднес руку ко рту, когда с губ сорвался горестный крик.

На берегу реки пели все громче. Никто еще не заметил происходящего у столов, накрытых для пикника.

– Я сейчас уйду, – пообещал я. – Извините, я сейчас.

А когда побежал, вроде бы боковым зрением уловил, как он, несмотря на слезы и сдавленные рыдания, наклонялся, чтобы вновь схватить бейсбольную биту. Проскочил мимо церкви, пересек выкошенную лужайку. Потом луг с высокой травой, убегая подальше от реки, к другому сосновому лесу, надеясь, что кустов в нем будет побольше и найдутся укромные места, которые спрячут беглеца от преследователей.

Я ни разу не оглянулся. Так и не знаю, бежал ли за мной этот мужчина сто ярдов или полмили, бежал ли вообще. Сам остановился, наверное, через полчаса, когда равнина сменилась пологими холмами. Легкие горели, я начал слабеть. На вершине заросшего лесом холма позволил себе оглянуться. Убедился, что преследователи не мелькают среди деревьев.

Страх временно приглушил голод. Я шел еще два часа, пока не нашел достаточно уединенное местечко, которое показалось мне безопасным. Сел на камень среди папоротников, чтобы съесть часть церковной добычи. Столом послужил другой камень, широкий и плоский, музыку обеспечили птицы, поющие в кронах сосен.

Я ел и думал о тех эмоциях, которые вызвала моя внешность у этого вышедшего из церкви мужчины с мягким и добрым лицом. Я ожидал ужаса, отвращения и брезгливости. Но его реакция оказалась более сложной, чем у мужчины с ножом в животе, который попытался ударить этим ножом и меня, с большими нюансами, чем у повитух, которые убили бы меня, если бы не вмешательство матери. Пусть наше общение длилось считаные минуты, человек из церкви отреагировал на меня точно так же, как реагировала мать.

Мы с ней никогда не обсуждали, почему я такой, словно едва выдерживали ношу осознания, что я страшилище, от которого даже она, выносившая меня, вынуждена отводить глаза. Мое тело, руки, лицо, глаза, мое воздействие на тех, кто видел меня… любая попытка все это обсудить, проанализировать и сделать какие-то выводы о моей природе только усиливали ее отвращение ко мне, доводили до отчаяния.

Какая-то птичка, маленькая с синей грудкой, решилась сесть на край большого плоского камня, который служил мне столом. Я покрошил перед ней кусочек печенья, и птичка попрыгала к ним, начала пировать. Она не боялась меня, не ожидала, что я зажму ее в кулак и лишу жизни, знала, что рядом со мной она в безопасности, и в этом не ошибалась.

Я подумал, а может, мне на всю жизнь надо остаться в глубинах леса, где меня принимают за своего. И в места человеческого обитания приходить только ночью, за едой, если удастся ее найти, и только до тех пор, пока я не научусь питаться дарами природы.

Но даже тогда, еще совсем юный и не понимающий собственной сущности, я хотел чего-то большего, чем покой и выживание. Чувствовал, что у меня есть цель и достигнуть ее можно только где-то еще, среди тех самых людей, которые испытывали ко мне отвращение. Понимал, что меня тянет в другое место, пусть и не знал, что это будет тот самый город, куда я вскоре приехал.

В то самое воскресенье, когда длинные тени начали переходить в лиловые сумерки, через много миль после ленча на каменном столе, я добрался до стоянки грузовиков и нашел восемнадцатиколесник, в кузове которого стояли какие-то машины, укрытые брезентом. Этот грузовик после полуночи и привез меня в город.

В предрассветные часы понедельника я впервые увидел эту вызвавшую безотчетную тревогу куклу-марионетку в освещенном окне антикварного магазина. Она сидела, привалившись к лошадке-качалке, в мятом фраке, раскинув ноги, с повисшими, как плети, руками, а черные глаза с красными полосками, казалось, поворачивались следом за мной, когда я проходил мимо витрины.

14

– Где ты жила раньше? – спросил я, следуя за Гвинет и лучом ее фонарика по коридорам административной части библиотеки. – Я хочу сказать, до города.

– Я здесь родилась. – Она назвала год и день в начале октября, и от изумления я остановился как вкопанный.

– Тебе восемнадцать.

– Как я тебе и говорила.

– Да, но ты выглядишь гораздо моложе, и я просто не подумал…

Она приложила ладонь к стеклу фонаря. Теперь свет едва сочился между ее пальцами, и она могла посмотреть на меня, не рискуя разглядеть лицо.

– Не подумал… о чем?

– Мне двадцать шесть, тебе восемнадцать… и мы оба в этом городе восемнадцать лет.

– Что в этом такого знаменательного?

– В день твоего рождения… именно в этот день, я приехал сюда в кузове восемнадцатиколесника, в первый час после полуночи.

– Тебя послушать, это нечто большее, чем совпадение.

– Именно так я и думаю, – подтвердил я.

– И что же это?

– Не знаю. Но что-то, сомнений у меня нет.

– Только не говори мне, что это судьба. Между нами ничего быть не может.

– Судьба – это не только романтические отношения.

– Просто не вплетай их в нее.

– Насчет романтики у меня нет никаких иллюзий. «Красавица и чудовище» – отличная сказка, но сказки бывают только в книгах.

– Ты не чудовище, а я не красавица.

– Что касается меня, – ответил я, – то моя мать чувствовала, что чудовище, если речь обо мне, еще мягко сказано. А ты… мнение беспристрастного наблюдателя.

Она ответила после раздумчивой паузы.

– Если мужчина чудовище, он чудовище сердцем, а в твоей груди бьется совсем другое сердце.

Ее слова тронули меня до такой степени, что я лишился дара речи.

– Пошли, Аддисон Гудхарт. Нам надо кое-что выяснить.

* * *

«Дж. Райан Телфорд, куратор редких книг и художественных коллекций» – гласила начищенная табличка на стене рядом с дверью его офиса.

Следуя за узким лучом фонарика Гвинет, мы прошли через приемную, где стоял стол секретаря Телфорда, в его кабинет, просторный и элегантно обставленный антиквариатом в стиле арт-деко. К кабинету примыкала ванная, предназначенная для личных нужд куратора. Девушка оказалась знатоком мебели и обратила мое внимание на письменный стол из макассарского черного дерева[7 - То есть черного дерева, доставленного из Макассара/Makassar, административного центра индонезийского острова Сулавеси.] работы Пьера-Поля Монтаньяка[8 - Пьер-Поль Монтаньяк/ Pierre-Paul Montagnac (1883–1961) – известный французский краснодеревщик.], комод из розового бразильского дерева с верхом из итальянского мрамора Мориса Ринка[9 - Морис Ринк/Maurice Rinck – французский краснодеревщик. В 1937 г. получил золотую медаль Парижской международной ярмарки.], диван и два кресла из лимонного дерева, выкрашенного под черное, компании «Пату энд Пакон»[10 - «Пату энд Пакон»/Patout&Pacon – мебельная компания, созданная архитектором Пьером Пату/Pierre Patout и краснодеревщиком Анри Паконом/Henri Pacon.], лампы Тиффани и Галле, костяные и бронзовые скульптуры Чипаруса, который признавался некоторыми величайшим скульптором того периода. По ходу
Страница 14 из 20

экскурсии она намеренно не направляла фонарь в мою сторону, чтобы даже отсвет не открыл ей моего лица.

И я, из уважения к желаниям Гвинет, держался от нее достаточно далеко, чтобы даже случайно не коснуться ее и не столкнуться с ней.

Пока она мне не сказала, я понятия не имел, что художественный музей, расположенный по другую сторону широкой авеню, – подразделение библиотеки, появившийся через несколько десятилетий после завершения ее строительства. Оба заведения котировались очень высоко среди музеев и библиотек этой страны.

– Их огромные и бесценные коллекции в полном распоряжении Дж. Райана Телфорда, этого вора.

– Ты говорила, насильника.

– Потенциального детского насильника и удачливого вора, – уточнила она. – Мне было тринадцать, когда он впервые загнал меня в угол.

Я не хотел раздумывать о том, что он почти сделал с ней, а потому спросил:

– У кого он ворует?

– У библиотеки и музея, как я это себе представляю.

– Ты себе представляешь.

– Коллекции у них огромные, и особого порядка в них нет. Он может подделать документы о том, что хранится в запасниках, сговориться с аудитором, а потом толкнуть эти вещи через беспринципного дилера.

– Представляю себе… Он может… Ты не похожа на девушку, которая хочет предъявить ложные обвинения.

Она села за стол из макассарского черного дерева, развернулась на сто восемьдесят градусов к компьютеру, стоявшему на отдельном столике.

– Я знаю, что он вор. Он крал у моего отца. С учетом его здешней должности, ему не устоять перед искушением.

– И что он украл у твоего отца?

– Миллионы, – ответила она, включив компьютер, и слово эхом отразилось от арт-декоских поверхностей, как не отражалось ни одно слово прежде.

15

Кабинет выглядел роскошным даже в практически полной темноте. Он напомнил мне некоторые фотографии Эдварда Стайхена: бархатные тени, усиливающие мрачную атмосферу, тут и там тени, предполагающие отражения отполированного дерева, мистический блеск стеклянного абажура незажженной лампы Тиффани, комната намекает на большее, чем открывает, и однако никаких тайн в ней нет, словно залита она солнечными лучами, а не призрачным светом ночного города за окнами.

Даже в отсутствие куратора в воздухе витал пряный аромат его одеколона.

В отсвете компьютерного экрана лицо Гвинет обрело азиатские черты, главным образом благодаря бледной коже и черному макияжу, отчего ее лицо напоминало мне маску актера театра Кабуки.

Она не выглядела богатой девушкой. Разумеется, я никогда раньше не знал богатых девушек и не знал, по каким признакам определять, своя ли она среди богатых или нет. Но все равно не думал, что она из их числа.

– У твоего отца миллионы?

– Были. Мой отец умер.

– Именно про него ты говорила? Он тот единственный, кто мог тебе помочь?

– Да. – Она просматривала перечень файлов. – Мой отец понимал меня. И защищал. Но я защищать его не смогла.

– Отчего он умер?

– Если коротко, по результатам вскрытия: «Случайная смерть от меда».

– Меда, в смысле пчелиного?

– Мой дед со стороны отца владел пасеками, сотнями ульев. Сдавал их в аренду фермерам, перерабатывал и фасовал мед.

– Он разбогател на меде?

Короткий смешок сорвался с ее губ, словно ее забавляло мое невежество, но для меня этот звук прозвучал как музыка. Я подумал, что больше всего мне хочется сидеть с ней, читающей какой-нибудь юмористический роман, сидеть и слушать ее смех.

– Мой отец женился уже в зрелом возрасте, и я никогда не видела деда. Но в моей семье разведение пчел было увлечением, а не машиной для печатания денег.

– Что ж, я мало что знаю о деньгах, – признался я. – Мне они не нужны.

Из внутреннего кармана кожаной куртки она достала флешку, вставила в компьютер и начала скачивать файлы.

– Именно отец заработал большие деньги на недвижимости, но продолжал развивать и пчелиную составляющую своего бизнеса, и ему нравился натуральный мед. За городом у него была ферма со множеством ульев. Он также обменивался медом с пчеловодами из других регионов страны, потому что вкус зависит от растений, с которых пчелы собирают нектар. Папа любил все сорта меда, апельсиновый из Флориды и Техаса, авокадовый из Калифорнии, черничный из Мичигана, гречишный, тупеловый, кипрейный… Он разливал мед по банкам, смешивал разные сорта для себя и друзей. Это было его хобби.

– Как мед может случайно кого-то убить?

– Моего отца убили.

– Ты сказала…

– По результатам вскрытия смерть назвали случайной. Я говорю, его убили. Он съел какой-то кремовый мед, густо намазывая его на теплые лепешки. Этот мед оказался насыщенным сердечными гликозидами, олдедрином и нериосайдом. Потому что пчелы собирали мед с кустов олеандра, которые смертельно ядовиты. Учитывая дозу, которую получил отец, буквально через несколько минут после еды его прошиб пот, потом его вырвало, он потерял сознание и умер от дыхательного паралича.

Она скидывала на флешку очередной файл, когда я спросил:

– Но выглядит это как случайность. Во всяком случае, для меня.

– Мой отец был опытным пчеловодом и о меде знал все. Так же, как люди, с которыми он обменивался медом. Такого не могло произойти. Слишком они опытные. Смертоносный мед нашли только в одной банке. Из всех, что стояли в кладовой, только одна банка несла в себе смерть. Ранее в ней был полезный для здоровья мед, а потом кто-то добавил в нее олеандровый нектар.

– И кто это сделал?

– Презренная тварь, именуемая Дж. Райаном Телфордом.

– Откуда ты знаешь?

– Он сам мне сказал.

В шелковистом мраке кабинет убийцы сохранял привычную элегантность, ждал, когда хозяин придет, чтобы насладиться его красотой, прежде чем приступить к работе. Но теперь приятные глазу линии лакированной мебели, открывающиеся благодаря свету, отраженному от мягких изгибов экзотической древесины, вызывали ощущение, что этот кабинет столь же зловещий, сколь и элегантный.

В памяти вновь возникла кукла-марионетка во фраке, увиденная более восемнадцати лет тому назад в витрине магазина. И пусть такого наверняка быть не могло, я вдруг со всей ясностью осознал: если сейчас вспыхнет свет, я увижу сидящую на диване куклу с болтающимися конечностями, наблюдающую за мной точно так же, как я наблюдал за Гвинет.

16

Ночью того октября, оставившего меня в полном одиночестве (мать покончила с собой, и ее тело, возможно, еще не нашли), в первые недели моего девятого года жизни, я прибыл в промышленный район вместе с машинами неизвестного мне назначения. Дальнобойщик припарковал свой трейлер на огороженной стоянке. Я выждал полчаса и, убедившись, что все тихо и спокойно, вылез из-под брезента и, спрыгнув на землю, впервые в жизни ступил на территорию города.

Меня со всех сторон окружали творения рук человеческих, которые раньше я видел только в журналах и в нескольких книгах. Они вызывали во мне столь благоговейный трепет, что я торопливо шел по улицам, наклонив голову, робкий и с гулко бьющимся сердцем, даже когда мне не требовалось прятать лицо, чтобы не попасть в беду. Я не знал, куда везет меня трейлер, и не подготовился к шоку, который обрушивает цивилизация на человека, ранее жившего среди лесов и полей и внезапно обнаружившего себя в таком метрополисе.

Промышленные здания
Страница 15 из 20

и склады громоздились надо мной, по большей части старые, грязные, обшарпанные. Темные окна, некоторые разбитые и заколоченные, говорили о том, что часть этих зданий стоит заброшенная. Те фонари, что еще горели, давали тусклый свет, поскольку колпаки покрывал толстый слой грязи. В ливневых канавах хватало мусора, из одной канализационной решетки на мостовой поднимался зловонный дым, но общего великолепия все это совсем не портило.

Я одновременно и боялся, и пребывал в полном восторге, совсем один в этом столь чужеродном для меня месте, которое могло находиться на другой планете в дальнем конце галактики. И при этом я чувствовал, что передо мной открывается множество возможностей, даже в моей полной угроз жизни. Какая-то моя часть думала, что только благодаря чуду мне удастся прожить хотя бы день, но другая часть питала надежды, что среди бессчетных тысяч зданий и улиц обязательно найдутся забытые всеми убежища и тайные пути, где я смогу спрятаться, выжить и даже процветать.

В тот час, в тот год лишь на нескольких фабриках работали в ночную смену, поэтому ночь выдалась тихой. Если не считать изредка проезжающих грузовиков, я в одиночестве шел по этому неухоженному району. Практически пустынные и слабо освещенные улицы обеспечивали мне более чем надежную защиту, хотя я и ожидал, что со временем попаду в более оживленную – и потенциально смертельно опасную – часть города.

И вскоре пересек мост, которым могли воспользоваться и автомобилисты, и пешеходы. Далеко внизу, по широкой черной реке, двигались огни барж и других судов. И хотя я знал, что именно вижу, для меня они выглядели не кораблями, а какими-то фантастическими светящимися существами, неспешно скользящими не по воде, а под ней, и путешествия их представлялись мне еще более загадочными, чем мое.

На мосту я смотрел, главным образом, на реку, потому что впереди поднимались небоскребы городского центра, сверкающая фантасмагория, которая одновременно влекла и пугала, так что я решался только на короткие взгляды. Здания сбились толпой, из камня, стали и стекла, такие огромные, что почва, казалось, вот-вот провалится под ними или своей массой, сосредоточенной на таком маленьком участке они изменят угол вращения Земли.

Когда река подо мной уже не предоставляла возможность отвлечься, потому что я шел над набережной, мне не оставалось ничего другого, как повернуться лицом к этой сверкающей махине. Горбатый мост уходил вниз, я решительно поднял голову и замер, потрясенный открывшимся передо мной великолепием и богатством. Я был изгоем с минимальным багажом знаний, не имевшим никаких достижений, и теперь стоял у ворот в город могучих и волшебных существ, для входа в который требовались красота и талант, а таких, как я, конечно же, терпеть здесь бы не стали.

Я чуть не повернул назад, чтобы жить среди крыс в одном из заброшенных заводских корпусов на другой стороне реки, но все-таки заставил себя двинуться дальше. Не помню, как спустился с моста по тротуару, огороженному со стороны реки поручнем со стойками, а со стороны мостовой – бетонной стенкой высотой в четыре фута. Не помню, как повернул на север у подножия моста и довольно долго шел по набережной вдоль реки.

А потом словно очнулся от транса и обнаружил, что нахожусь в торговом центре под открытым небом, вымощенном уложенным елочкой кирпичом, освещенном фонарями на декоративных чугунных столбах и со скамейками, поставленными в тени деревьев в массивных кадках. Вдоль широкого прохода с обеих сторон выстроились магазины и рестораны, все, естественно, закрытые в четверть четвертого утра.

Некоторые витрины стояли темными, в других оставили мягкую подсветку наиболее привлекательных товаров. Я никогда не видел магазинов, только читал о них или наслаждался их фотографиями в журналах. Весь торговый центр, на тот момент совершенно пустынный, за одним исключением, это я про себя, казался не менее магическим, чем панорама сверкающего города, увиденная мною с моста, и я переходил от витрины к витрине, изумленный и потрясенный многообразием выставленных на продажу вещей.

В витрине магазина антикварной игрушки товары разместили со вкусом и хорошо продумали освещение. Лучшие экспонаты освещались остронаправленными лучами, другие мягко подсвечивались. Куклы различных эпох, механические копилки, легковушки и пикапы, отлитые из чугуна, миниатюрная гавайская гитара, вырезанные вручную лошадки-качалки и другие игрушки заворожили меня.

Марионетка во фраке купалась в мягком свете. Фигурка с белым лицом, черными губами, единственной бусиной, красной, как кровь, на нижней губе, и большими черными ромбами вокруг глаз. На одной ноздре висело серебряное кольцо: змея, пожирающая свой хвост. Голова чуть наклонилась вперед, губы не соприкасались, словно марионетка хотела поделиться секретом огромной важности.

Поначалу я решил, что из всех выставленных игрушек кукла-марионетка самая неинтересная. Но витрина была длинной, а все игрушки такими привлекательными, что я прошел ее слева направо, а потом обратно. Когда вернулся к марионетке, она сидела на прежнем месте, но теперь остронаправленный луч падал ей на лицо, а не на лошадку у нее за спиной.

Я сомневался в том, что ошибся. Ранее луч целился в лошадку. Глаза по центру этих нарисованных тушью ромбов, ранее, в тени, просто темные, теперь, в ярком свете, стали черными, и по ним, от центра зрачков до края радужки, расходились красные полоски-радиусы. Смотрели глаза прямо перед собой, а глубиной, ясностью, легким намеком на печаль совершенно не отличались от настоящих.

Чем дольше вглядывался я в них, тем сильнее нарастала тревога. Вновь я направился от левого края витрины к правому, представляя себе, как радуюсь, играя со всеми этими игрушками. Пройдя половину пути, вновь глянул на марионетку и обнаружил: луч по-прежнему направлен ей на лицо, а глаза уже не смотрят прямо перед собой, а сместились, следуя за мной.

Никаких ниточек от марионетки не тянулось. То есть кукловод не мог управлять ею.

Вместо того чтобы продолжить путь к правому краю, я вернулся к левому. Ее глаза смотрели на то место, где я стоял чуть раньше.

Да еще у меня создалось ощущение, что изменилось положение левой руки марионетки. Я точно помнил, что она лежала ладонью вниз, а теперь ладонь была направлена в потолок. Долго смотрел на нее, но она оставалась неподвижной, бледной, без ногтей, с бледными пальцами, перегибающимися в двух местах вместо трех, словно принадлежали одному из прототипов человека, который отвергли из-за неудачной конструкции пальцев.

Когда перевел взгляд на глаза, они, черные, с красными полосками, теперь такими же яркими, как неон, вновь смотрели прямо на меня.

По моему загривку вдруг поползли сороконожки, и я отступил от витрины.

Тогда я впервые столкнулся и с большим городом, и с торговым центром под открытым небом, и с магазином антикварных игрушек, а потому не мог сказать наверняка, не использовались ли в витрине какие-то хитрые методы, позволяющие удержать внимание случайных прохожих. Но из всех выставленных товаров двигалась только марионетка. Она же вызвала у меня тревогу еще до того, как пробудилась. И я решил, что дело совсем не в уловках продавцов, а потому
Страница 16 из 20

дальнейшее лицезрение игрушки грозит опасностью.

Уходя, я услышал постукивание по стеклу витрины, но убедил себя, что или неправильно истолковал, или вообразил, что слышу этот звук.

Холодная ночь, похоже, становилась все холоднее. Грязно-желтая луна висела низко, продолжая спуск к горизонту. На реке трижды разорвал тишину пароходный гудок, такой меланхоличный, словно оплакивал жизни тех, кто утонул в этих водах.

Я начал поиски убежища, чтобы спрятаться до прихода зари… но через несколько секунд наткнулся на двух людей, которые хотели сжечь живое существо, а потом отказались от своего первоначально желания, увидев во мне подходящую замену.

17

На широком подоконнике большого углового окна кабинета куратора лежала сложенная ежедневная газета. Дожидаясь, пока девушка извлечет из компьютера все, что в нем искала, я взял газету и под янтарным светом города проглядел заголовки: в Китае эпидемия, на Ближнем Востоке война, в Латинской Америке революция, в высших эшелонах американского правительства коррупция. Такие новости меня не интересовали, и я вернул газету на подоконник.

Скачав все необходимое, Гвинет сунула флешку в карман и выключила компьютер. Посидела на стуле убийцы, с головой уйдя в свои мысли, и, видя ее сосредоточенное лицо, мне не хотелось отрывать ее от них.

Стоя у большого углового окна, я смотрел на улицу, которая пересекала широкую авеню перед фасадом библиотеки. Видел несколько ее кварталов.

Со включенной мигалкой, но без сирены, полицейский седан проехал по авеню и свернул налево. Ни шум двигателя, ни скрип тормозов не долетели до меня, словно окно выводило в беззвучный сон. Когда я прибыл в город восемнадцатью годами раньше, по ночам освещался он лучше. Нынче, при дефиците электроэнергии и высоких ценах на топливо, яркости ночных фонарей поубавилось. И когда патрульный автомобиль исчез в темном каньоне между небоскребами, тусклость ночи создавала иллюзию, будто метрополис этот подводный, а седан – батискаф с мигалками, спускающийся в океанскую впадину, в надежде раскрыть какую-то глубоководную тайну.

Хотя длилась иллюзия не дольше секунды, она встревожила меня до такой степени, что тело пробила дрожь, а ладони вдруг увлажнились, и мне пришлось вытирать руки о джинсы. Я не вижу будущее. Нет у меня способности узнавать знамения, не говоря уже о том, чтобы истолковывать их. Но реакция на холод утонувшего города оказалась столь сильной, что игнорировать ее я не мог, хотя и не собирался задумываться, а что бы это значило.

Убедив себя, что испуг вызван, конечно же, полицейским седаном, я отвернулся от окна и обратился в темноту, окутавшую девушку:

– Нам лучше уйти. Если ты что-то украла…

– Я ничего не крала. Только скопировала улики.

– Для чего?

– Для обвинения, которое я готовлю на этого убийцу и вора.

– Ты здесь уже бывала, залезала в его компьютер?

– Несколько раз, но он этого не знает.

– Он же гнался за тобой.

– Я пришла в библиотеку за час до закрытия и спряталась в той нише за картиной. Заснула и проснулась после полуночи. Поднималась по южной лестнице с фонариком в руке, когда наверху открылась дверь, вспыхнул свет и появился он. Мы оба изумились, увидев друг друга. Он меня – первый раз за пять лет. Он никогда не работает так поздно. А кроме того, отправился в деловую командировку в Японию и собирался вернуться только послезавтра. Значит, прилетел раньше.

– Пять лет. С тех пор, когда тебе было тринадцать.

– С той ночи, когда он попытался меня изнасиловать. Худшей ночи в моей жизни, и не только по этой причине.

Я ждал объяснения последней фразы, но его не последовало, поэтому заговорил сам:

– Он оказался выше тебя. Ты побежала вниз и провела его, обставив все так, будто выскочила на улицу.

– Так просто не получилось. Он погнался за мной. Бежал быстрее меня. Настиг в коридоре, схватил за плечо, швырнул на пол. Опустился на колено, вскинул руку, чтобы врезать мне по лицу.

– Но ты здесь.

– Я здесь, потому что у меня с собой тазер.

– Ты разрядила в него тазер.

– Тазер не выводит из строя человека, если он разъярен донельзя, если кровь насыщена адреналином и человек совершенно озверевший. Мне следовало всадить в него еще разряд или два после того, как он упал. А я встала. Но мне хотелось лишь избавиться от него, и я побежала.

– Если он так быстро оклемался, значит, действительно ненавидит тебя.

– Он копил свою ненависть пять лет. Теперь она чистая. Чистая и крепкая.

Она поднялась со стула, черный силуэт в темноте.

– Почему он ненавидит тебя? – спросил я, отходя от окна.

– Это долгая история. Нам лучше спрятаться, пока они не откроют библиотеку. Он не настолько умен, как можно подумать, зная, что он куратор такого масштаба. Но если ему придет в голову, что я и раньше могла бывать в библиотеке по ночам, а потому, возможно, совсем и не убежала, он скоро вернется.

Когда вновь вспыхнул фонарь, разрисованное лицо девушки показалось мне прекрасным и неестественным, словно принадлежало какому-нибудь персонажу первых графических романов в стиле манга.

Я последовал за ней в приемную, поражаясь легкости, с которой мы поладили, гадая, не перейдет ли наша случайная встреча в дружбу. Однако, если даже моя мать с какого-то момента не могла выносить моего вида, приятельские отношения между Гвинет и мной, похоже, закончились бы в то самое мгновение, когда луч света случайно упал бы на мое лицо и она его увидела. Но мне так хотелось с кем-то подружиться. Я этим грезил.

– Нам нет нужды прятаться в библиотеке всю ночь.

– Он включил охранную сигнализацию, и если она затрезвонит, он будет точно знать, что я осталась в библиотеке после его ухода. Мне этого не нужно.

– Я знаю выход, который не подключен к сигнализации.

Словно тени, мы спустились в подвал, и по пути я объяснил, каким образом мне удавалось перемещаться по городу, никем не увиденным и не вызывающим подозрений.

Уже в подвале, у крышки люка, которую я оставил откинутой, Гвинет спросила:

– Ты никогда не бываешь на улицах и в переулках?

– Иногда, но редко. Только по необходимости. О ливневых коллекторах не тревожься. Идея гораздо страшнее реальности.

– Я не боюсь.

– Знаю, что не боишься.

Она спустилась первой. Я последовал за ней, опустив крышку и закрепив ее торцевым ключом.

Ограниченное пространство подводящего тоннеля нисколько не смутило ее, но я объяснил, что скоро мы выйдем в тоннель гораздо больших размеров. Ссутулившись и наклонив голову, я шел первым по уходящему вниз тоннелю, пребывая в превосходном настроении, потому что мне удалось ей помочь. Приятно это, знать, что ты кому-то нужен, пусть и услуга совсем пустяковая.

Подводящий тоннель влился в главный на высоте дорожки для технического обслуживания, в трех футах от пола. Лучом фонаря я показал ей, на какой глубине пол, диаметр тоннеля, потолочный свод.

Какие-то мгновения мы постояли на краю, две темные фигуры, с тонким лучом фонаря, направленным в сторону, напрочь лишенные каких-то отличительных черт, обычные тени, отделившиеся от людей, которые их отбрасывали.

Гвинет глубоко вдохнула, прежде чем сказать:

– Пахнет здесь совсем не так, как я ожидала.

– А чего ты ожидала?

– Вони. Всякой и разной.

– Иногда такое случается, но нечасто.
Страница 17 из 20

Сильный дождь смывает сюда всю сажу и грязь, и какое-то время вони здесь не меньше, чем воды. Однако к концу, когда город уже отмыт дочиста, в воде, которая течет по тоннелю, купаться особого желания нет, но она и не пахнет. Когда все сухо, как сейчас, в этом тоннеле обычно легкий запах извести и других, более старых, силикатов, благодаря глине, из которых делали кирпичи. Если отстойники чистят недостаточно быстро или в одном из них что-то разлагается, тогда, конечно, пованивает, но не такая это и проблема. – Мне очень хотелось поделиться с ней знаниями подземного мира, вот я и заливался соловьем. Но тут все-таки сдержал желание продолжить лекцию. – Что теперь?

– Мне надо домой.

– И где твой дом?

– Этой ночью, думаю, в верхнем Ист-Сайде, откуда открывается вид на реку. Она прекрасна утром, когда солнце разбрасывает по ее поверхности золотые монеты.

– Только думаешь? – спросил я.

– У меня есть выбор. Могу пойти в несколько мест.

Она назвала мне адрес, я на мгновение задумался.

– Я покажу тебе путь.

С технической дорожки мы спрыгнули на дно тоннеля, чтобы идти бок о бок, каждый с фонарем. Темнота была такой черной, такой густой, что, казалось, обжимала лучи фонарей, сужала и без того узкие конусы.

Пока мы поднимались по широкому тоннелю, я изредка поглядывал на Гвинет, но она держала слово и ни разу не посмотрела на меня.

– А где живешь ты, Аддисон?

Я указал за спину.

– Там, дальше, глубже. В комнатах, о которых все позабыли, где никому меня не найти. Совсем как тролль.

– Ты не тролль, и никогда такого не говори. Но ты живешь ночью?

– Я живу от зари до зари, изо дня в день, но выхожу только ночью, если вообще выхожу.

– Днем в городе не только опасность, – сказала она. – Есть и красота, и магия, и загадочность.

– Ночь предлагает то же самое. Я видел такое, чего не понимал, но тем не менее наслаждался увиденным.

18

Чего не понимал, но тем не менее наслаждался…

Через две недели после моего прибытия в город, после того как отец спас меня от огня и взял под свою защиту, мы отправились наверх в тот час, когда большинство людей спит, и тогда я впервые увидел карнизоходца.

Отец постоянно объяснял, каким образом такие, как мы, могут выжить в большом городе, учил ориентироваться в подземном лабиринте, показывал приемы маскировки, с помощью которых мы становились практически невидимыми, демонстрировал, как проникать в нужные места и выходить из них с изяществом призраков, проходящих сквозь стены.

У моего отца был ключ – как он к нему попал, объясню позже – от склада благотворительного продовольственного фонда, созданного при католической церкви Святого Себастьяна. Поскольку церковь раздавала еду тем, кто в ней нуждался, а ключ отдали отцу без принуждения с его стороны, мы не обворовывали склад, когда заходили в него после закрытия, чтобы пополнить запасы в нашей кладовой.

В ту ночь, о которой я рассказываю, мы вышли из здания в проулок за ним и увидели, что фургон электроэнергетической компании стоит над колодцем ливневой канализации, который служил ближайшим входом в наше подземное прибежище. Двое рабочих, вероятно, работали в трансформаторной будке, откуда доносились голоса и где горел свет.

Прежде чем нас увидели, мы поспешили по проулку в следующий квартал, где могли воспользоваться таким же колодцем. Чтобы попасть туда, требовалось пересечь ярко освещенную улицу с шестью полосами движения, чего мы предпочитали не делать и глубокой ночью, когда большинство горожан лежало в постелях и видело сны.

Отец выглянул из проулка, убедился, что машин нет, и махнул мне рукой, предлагая следовать за ним. Когда мы подходили к островку безопасности, отделяющему три полосы движения в западном направлении от восточного, я заметил движение четырьмя этажами выше: человек шел по карнизу. Я остановился как вкопанный, подумав, что он собирается прыгнуть.

Несмотря на холодную погоду, одет он был в голубые больничные куртку и штаны, или мне так показалось. По узкому карнизу он шел с небрежностью, предполагавшей, что не так уж и тревожится о своей судьбе. Смотрел вниз, на нас или нет, я сказать не мог, но иногда поднимал голову, чтобы оглядеть верхние этажи домов на противоположной стороне улицы, словно что-то там искал.

Осознав, что я задержался у бетонного островка, отец остановился, посмотрел на меня, поторопил.

Но я не побежал к нему, а указал на карнизоходца:

– Смотри, смотри!

Конечно же, человек в синем совсем не играл с судьбой, я это понял чуть позже, а тогда удивился, что держится столь уверенно, словно ему приходилось ходить по натянутой струне во многих цирках этого мира. Разумеется, узкий карниз не шел ни в какое сравнение с чреватыми смертью подвигами, которые он совершал над замершими зрителями.

В квартале от нас такси выехало из-за угла, водитель мчался со скоростью, которую не мог позволить себе днем. Яркий свет фар напомнил мне о грозящей опасности. Будь это не такси, а патрульный автомобиль, копов заинтересовали бы мужчина и мальчик в куртках с капюшонами, согнувшиеся под тяжелыми рюкзаками и вбежавшие в проулок в столь поздний час; копы наверняка бросились бы в погоню.

Но таксист, который жил по принципу «ничего не вижу, ничего не слышу», предпочел не обратить на нас никакого внимания. Машина пронеслась мимо, не снижая скорости, когда мы нырнули в проулок.

Тут я опять остановился, поднял голову. Карнизоходец как раз повернул за угол, с северной стороны дома на восточную, легко и непринужденно, не боясь свалиться, словно ходил по воздуху так же, как по камню.

Когда он сменил ярко освещенную улицу на сумрачный проулок, я осознал, что прыгать он не собирался и совсем он не человек, а чистяк. На улице исходившего от него света я не видел, а здесь, в тени, он светящимся пятном выделялся на карнизе.

Я встречал чистяков в необычных местах, они делали много чего странного, но никогда не видел чистяка, идущего по карнизу. Разумеется, к тому моменту я прожил в городе совсем ничего.

Каким образом описать чистяка тем, кто не может их увидеть? Свет, о котором я говорю, не поисковый луч, а мягкое сияние, оно не сосредоточено в одном месте, а исходит от всего чистяка, с головы до ног. Однажды я охарактеризовал это сияние как внутренний свет, но из этого следует, что чистяки прозрачные, а этого нет, внешне они ничем не отличаются от обычных людей. Кроме того, их одежда светится так же мягко, как кожа и волосы, словно они беженцы из какого-то научно-фантастического фильма, в котором получили дозу радиации после аварии на ядерном объекте. Я называю их чистяками не потому, что они прозрачные. Первыми необъяснимыми для меня существами, которых я увидел ребенком, стали туманники, а после них я увидел на залитом лунным светом лугу двух таких лучащихся людей. И мне сразу пришло в голову, что они – чистяки, полная противоположность туманникам.

Призраками они не были. Будь они душами умерших, отец так бы их и называл. Он тоже мог их видеть, но разговор о них вызывал у него предчувствие дурного, поэтому при упоминании чистяков или туманников он сразу менял тему. Мужчина на карнизе и ему подобные не населяли здания с дурной репутацией, никого не пугали. Не трясли цепями, их присутствие не понижало температуру воздуха, они не
Страница 18 из 20

бросались вещами, как бывает при полтергейсте. Не испытывали сердечной боли или злости, что приписывалось призракам. Иногда они улыбались, часто выглядели серьезными, но всегда сохраняли невозмутимость. И пусть они оставались невидимыми практически для всех, мне представлялось, что они такие живые, как я, хотя их намерения и предназначение оставались неведомыми, а может, и непостижимыми.

Отец подцепил крышку люка и отвалил в сторону инструментом, который изобрел сам. Позвал меня, потому что я рисковал нашими жизнями, затягивая пребывание на поверхности, и я с неохотой отвернулся от представления над головой. Когда первым спускался вниз, в подводящий ливневый тоннель, оглянулся и еще раз посмотрел на светящегося чистяка, который бесстрашно шел по высоким карнизам, тогда как мне приходилось красться по боковым улочкам и проулкам.

19

Адрес, который назвала мне девушка, находился рядом с Береговым парком. Она жила в квартале отдельно стоящих домов, кирпичных и из белого камня, с окнами на парк. Примерно половину составляли односемейные. Гвинет занимала верхний этаж четырехэтажного дома, при последнем капитальном ремонте разделенного на отдельные квартиры.

Под парком находилась тепловая электростанция номер шесть. Десятилетиями ранее, чтобы облагородить район, электростанцию убрали под землю, а над ней разбили парк. Въезды и выезды транспортных тоннелей, воздухозаборники, отводные каналы выхлопных газов располагались вдоль набережной. На «Станции 6», как и в библиотеке, имелся люк, выводящий в систему ливневой канализации. Меры предосторожности принимались на случай прорыва магистрали воды высокого давления для охлаждения бойлеров, из которых пар поступал на турбины парогенераторов.

Попав на станцию через колодец, связанный с подводящим тоннелем, мы огляделись в поисках сотрудников энергетической компании. В ночную смену их, конечно, было меньше, чем днем и вечером, когда ТЭЦ работала на полную мощность. Колодец находился в западной части станции, за рядами бойлеров, турбин, генераторов и трансформаторов. Рабочие редко заходили в это сумрачное пространство. В десяти футах от колодца дверь открывалась на спиральную бетонную лестницу, аварийный выход в случае какой-либо неприятности на ТЭЦ.

Я велел Гвинет идти прямо к двери, пока опускал крышку. Именно быстрота позволяла оставаться невидимым. С шумом проблем не возникало: прикрытие обеспечивали вращающиеся роторы турбин, генераторов и подкачивающие насосы.

На спиральной лестнице при закрытой двери, обитой звукопоглощающим материалом, стало заметно тише. И с подъемом шум только затихал.

Гвинет поднималась легко, с присущей ей природной грацией, даже не поднималась, а взлетала, вдруг став невесомой, подталкиваемая ветерком, которого я не ощущал.

Света хватало, чтобы разглядеть мое лицо, будь я без капюшона, и я шел с низко опущенной головой, на случай, что она внезапно обернется. Мне хотелось, чтобы это неожиданное приключение продлилось еще немного, хотелось пробыть с девушкой до самого рассвета.

Дверь с верхней лестничной площадки выводила в склад-гараж, где стояли газонокосилки и хранилось оборудование, необходимое для ухода за территорией парка. Включив фонарики, мы нашли выход.

Следом за Гвинет я вышел в парк, но остановился, придерживая дверь. Поскольку склад-гараж служил аварийным выходом для «Станции 6», изнутри дверь всегда оставалась незапертой, но едва закрывалась, щелкал замок, отсекая доступ снаружи. Ключа у меня не было. В парке жили бездомные, в большинстве тихие и смирные, лишь изредка покидающие свои лежбища в зарослях кустов с наступлением темноты, но изредка среди них встречались и агрессивные, балансирующие на грани безумия из-за душевного заболевания или наркотиков, а может, и первого и второго, вместе взятых.

В эту декабрьскую ночь никто не подошел к нам. В парке царила тишина, как, наверное, и во всем городе, так что необходимости вернуться под защиту склада-гаража не возникло.

Мы двинулись по узкой пешеходной дорожке, пересекающей лужайки, мимо пруда, где в более теплую погоду и при полной луне к самой поверхности всплывали полусонные парчовые карпы. Откормленные хлебом, который бросали им днем посетители парка, слишком ленивые, чтобы хватать ночных насекомых.

Девушка словно прочитала мои мысли.

– Они выловили карпов и на зиму отправили под крышу.

Дома, когда я спал в гамаке, эти рыбы иногда заплывали в мой сон, в крапинках и бледные, словно окутанные дымом. Их плавники неспешно шевелились в воде. На поверхности я видел темное отражение моего лица. У карпов, плавающих под этим отражением, был свой дом, составляющий частичку этого мира. И я всегда просыпался с желанием обрести дом на свету, с садом, цветущим и плодоносящим, как тому и положено.

Мы вышли из парка на Келлогг-паркуэй, остановились под высокой сосной, Гвинет указала на дом на другой стороне улицы.

– Одно из мест, где я живу. Зайди на чашечку кофе.

Друзей у меня не было, таких приглашений я никогда не получал и на мгновение даже потерял дар речи.

– Пожалуй, нет, – наконец выдавил из себя. – Ночь уже на исходе.

– Еще полтора часа темноты, – возразила она.

– Мне надо заглянуть на склад продовольственного фонда, взять продуктов до открытия.

– Какого фонда?

– При церкви Святого Себастьяна.

– Пойдем ко мне, позавтракаешь. А на склад заглянешь завтрашней ночью.

– Но меня увидят входящим в твою квартиру. Слишком опасно.

– Швейцара нет, – ответила она. – Никто не входит и не выходит в такой час. Мы быстро поднимемся по лестнице.

Я покачал головой.

– Нельзя мне. Не могу.

Она указала на проулок между ее домом и соседним.

– Пройди через проулок. Там есть пожарная лестница.

– Нет. Я действительно не могу.

– Да брось ты. Пошли. – Она перебежала улицу, едва по ней проскочил лимузин с затененными стеклами, такими же черными, как краска.

Прежде чем на улице мог показаться другой автомобиль, я бросился следом. Она вошла в парадную дверь, а я метнулся в проулок между домами.

Пожарная лестница зигзагом поднималась вдоль стены. Выглядела она так, будто каждый мой шаг станет ударом по ксилофону, но нет, подъем прошел тихо, как пианиссимо. Мягкий свет лился из окна второго этажа. Шторы прикрывали его только наполовину. Насколько я видел, комната пустовала. И свернул в следующий пролет железных ступеней.

На четвертом этаже Гвинет открыла мне окно, но не ждала меня. За дверью в дальнем конце комнаты цветная хрустальная люстра освещала коридор, разукрасив стены призматическими тенями.

Включив фонарик, я заметил какие-то слова, написанные черными буквами на белом подоконнике, но, прежде чем успел прочитать, Гвинет появилась за открытой дверью.

– Аддисон. Проходи на кухню.

К тому времени, когда я влез в окно и закрыл его за собой, девушка исчезла. Я постоял в просторной комнате, обставленной, как келья монахини: узкая кровать, прикроватная тумбочка, лампа на ней, электронные часы. Пахло в комнате свежестью, а минимализм мне нравился.

Через коридор находилась комната таких же размеров. Там всю обстановку составляли стол, офисный стул, компьютер, сканнер и два принтера.

Тусклая лампа едва освещала гостиную размером в три
Страница 19 из 20

раза больше всех моих трех комнат, но благодаря книгам это место казалось домом. Здесь, правда, стояло только одно кресло, словно ее отец при жизни в этой квартире не появлялся.

Арка вела в обеденную зону со столом и стульями, за которой находилась большая кухня, где Гвинет возилась при свете свечей. Даже этих огоньков в подсвечниках из рубинового стекла хватало, чтобы разглядеть мое лицо.

И хотя у нас, похоже, было много общего, мне вдруг стало как-то не по себе, и я почувствовал, что должен тихонько уйти.

– А вот и ты, – говорила она спиной ко мне. – Яичница и поджаренные в тостере сдобные булочки с изюмным маслом сейчас будут готовы. Хорошо?

– Я лучше пойду.

– Нет, ты же не грубиян. Отодвинь стул. Сядь.

Несмотря на одну узкую кровать, несмотря на одно кресло в гостиной, я спросил:

– Ты здесь живешь не одна, так?

Разбивая яйцо в компании своей тени и дрожащих теней, отбрасываемых свечами на стены, она ответила:

– Есть одна, кто изредка приходит и уходит, но сейчас я говорить о ней не буду. Для тебя в этом опасности нет.

Я стоял у стола, гадая, что же мне делать.

Спиной ко мне Гвинет, однако, знала, что я не отодвинул стул. В руке держала второе яйцо, колеблясь, разбивать его или нет.

– Теперь все зависит от взаимного доверия, Аддисон Гудхарт. Садись или уходи. Третьего не дано.

20

Восемнадцатью годами раньше, на второй неделе моего пребывания в городе, ночью я увидел чистяка в синем костюме хирурга, идущего по карнизу над моей головой…

Позже, уже дома в нашем подземном убежище, после того как мы разложили продукты по полкам в кладовой, отец заварил травяной чай с ароматом апельсина, а я порезал кекс с кокосовой глазурью, мы сели за наш маленький стол. Оно и сын Оно, болтающие о том и о сем, и только доев кекс и положив вилку, отец коснулся вопроса, который полагал более важным, чем разговор о пустяках. Речь пошла о чистяках и туманниках.

Он никогда так их не звал. Не подобрал им названий, а если и предполагал, кто они и откуда взялись, то обсуждать свою версию не собирался. Зато точно знал, что нам делать при встрече с ними.

Его интуиция, так же как моя, подсказывала, что туманники – это беда, хотя он, конечно, не мог сказать, какая именно. Даже слово «зло», по его мнению, не могло в полной мере их охарактеризовать. А потому наилучший вариант – их избегать. Конечно же, никогда к ним не подходить, но, с другой стороны, убегать от них со всех ног тоже неправильно. Не зря же попытка убежать от злой собаки провоцирует ее нападение. Полное безразличие к туманникам срабатывало и для отца, и для его отца, он рекомендовал мне поступать точно так же, не пытаясь придумать что-то новое.

Наклонившись через стол, понизив голос, словно здесь, глубоко под городом, под толщей бетона, его могли подслушать, он добавил:

– Что касается других, тех, кого ты называешь чистяками. Они – не зло, как туманники, но по-своему еще более ужасные. По отношению к ним тоже лучше всего изображать безразличие. Старайся никогда не встречаться с ними взглядом, а если случайно окажешься рядом и он посмотрит на тебя, тут же отворачивайся.

Его предупреждение удивило меня.

– Они не кажутся мне такими ужасными.

– Потому что ты очень молод.

– Они кажутся мне прекрасными.

– Ты веришь, что я могу тебя обмануть?

– Нет, отец, я знаю, ты никогда такого не сделаешь.

– Ты поймешь, когда станешь старше.

Больше он ничего не сказал. Отрезал еще кусок кекса.

21

При свете единственной свечи, поставленной у тарелки Гвинет и далеко от моей, мы съели простой, но удивительно вкусный предрассветный завтрак, состоящий из яичницы и поджаренной в тостере сдобной булочки с изюмным маслом. И она сварила потрясающе вкусный кофе.

После шести лет одиночества трапеза в компании и разговор доставляли мне огромное удовольствие. Больше чем удовольствие. Гостеприимство и дружеское расположение Гвинет действовали на меня с невероятной силой, сокрушали до такой степени, что иной раз я не мог произнести и слова, не показав, сколь глубоко я тронут.

Не без моей помощи говорила, главным образом, она, и ее голос – чистый, ровный, мягкий, несмотря на ее желание показать собственную крутизну, – очаровывал меня не меньше, чем грациозность движений и решительность, с которой она, похоже, бралась за любое дело.

Она, по ее словам, отшельница с юных лет, и не потому, что страдала агорафобией, страхом открытых пространств, мира, который находился за пределами комнат, где она жила. Она любила мир и исследовала его, правда, обычно в поздние часы, когда большинство горожан укладывалось спать. Бродила она по улицам и в плохую погоду, когда люди проводили вне дома лишь минимально необходимое время. В прошлом году, когда на город обрушился самый мощный за всю его историю грозовой фронт и два дня люди не высовывали носа за дверь, она провела под открытым небом многие часы, словно богиня молний, грома, дождя и ветра, не боясь ярости природы, наслаждаясь ею. Гвинет чуть не отрывало от земли, но она радовалась жизни, как никогда.

Люди вызывали у нее отвращение. Психотерапевты называют это социофобией. В присутствии людей она могла проводить лишь короткое время, а толпу вообще не выносила. Телефон у нее был, но на звонки отвечала она редко. Практически все покупала через Сеть. Продукты ей оставляли у двери, и она забирала их после ухода курьера. Гвинет любила людей, говорила она, особенно в книгах, из которых, собственно, и узнавала о них, но не хотела общаться с людьми настоящими – не вымышленными.

Тут я ее прервал:

– Иногда я думаю, что правды в беллетристике больше, чем в реальной жизни. По крайней мере, правды столь концентрированной, что ее легче понять. Но что я знаю о реальных людях или мире, учитывая необычность моего существования?

– Возможно, ты всегда знал все важное, но тебе понадобится вся жизнь, чтобы осознать, что ты знаешь, – услышал я в ответ.

И пусть мне хотелось, чтобы она объяснила смысл своих слов, намного сильнее меня интересовало ее прошлое. Я хотел узнать о нем как можно больше до того, как приближающаяся заря загнала бы меня под землю. И предложил ей продолжить.

Богатый овдовевший отец Гвинет с пониманием относился к ее состоянию, а психотерапевтам не доверял, поэтому она ни в чем не знала отказа, и он не принуждал ее к лечению. С первых лет Гвинет проявила себя вундеркиндом, выучилась самостоятельно и демонстрировала эмоциональную зрелость, свойственную уже взрослым, сформировавшимся людям. Она жила одна на верхнем этаже в центре города, за закрытой дверью, ключ от которой был только у отца. Еду и все необходимое оставляли у порога, а когда требовалось провести уборку, она ретировалась в комнату, где прибиралась сама, и ждала, пока горничная уйдет. Она сама стирала свою одежду, сама застилала постель. Долгое время она видела только отца, если не считать людей, за которыми наблюдала из окон шестого этажа.

Вскоре после тринадцатого дня рождения она случайно наткнулась на журнальную статью о готическом стиле, и фотографии зачаровали ее. Она целыми днями не могла от них оторваться, потом прилипла к экрану компьютера, изучая девушек-готов во всем их сумасбродном великолепии. И постепенно у нее сформировалась идея: если она станет Гвинет, отличной от
Страница 20 из 20

прежней, Гвинет, отказывающей миру во власти над ней и бросающей ему вызов своей внешностью, тогда она сможет появляться среди людей, обретя большую свободу. Поскольку лучи солнца никогда ее не касались, кожа Гвинет уже стала белой, как лепестки лилии. Поднятые гелем и торчащие во все стороны волосы, густая черная тушь, другой грим, пирсинг, солнцезащитные очки и переводные татуировки на тыльных сторонах ладоней играли не просто роль костюма, но демонстрировали храбрость. Она выяснила, что слишком уж вызывающий готический облик привлекает ненужное ей внимание, а потому быстро нашла необходимую золотую середину. После этого она уже могла жить и вне комнат шестого этажа, хотя выходила из дома нечасто, чуралась толп, предпочитала спокойные улицы, где чувствовала себя наиболее спокойно ночью и в самую плохую погоду.

Отец Гвинет, не только снисходительный к особенностям ее поведения, но и дальновидный, позаботился о будущем дочери, предпринял необходимые меры, чтобы она могла ни в чем себе не отказывать и после его смерти. И эта предусмотрительность оказалась весьма кстати, учитывая, что он умер до того, как Гвинет исполнилось четырнадцать лет. Предположив, что и в восемьдесят его дочь останется такой же затворницей, а уверенность и свобода, которые она обрела благодаря готическому облику – или обретет в будущем, маскируясь под кого-то еще, – так и не станут полными, он создал сеть фондов, чтобы до конца жизни обеспечить ее необходимыми средствами. Структура управления фондами позволяла Гвинет получать все, что ей требовалось, при минимальном контакте с доверенными лицами. Собственно, общалась она только с одним человеком, Тигью Хэнлоном, ближайшим другом отца, которому тот верил, как себе. После смерти отца Хэнлон оставался ее официальным опекуном, пока ей не исполнилось восемнадцать, и он также был главным доверенным лицом во всех взаимосвязанных фондах, до его или ее смерти, какая бы ни наступила первой.

Среди прочего фонды предоставили ей восемь комфортабельных, но не сверхдорогих квартир, расположенных в престижных районах города, включая и ту, где мы сейчас завтракали. Такой выбор позволял менять обстановку, если ей вдруг надоедал вид из окна: приходилось учитывать, что у нее вновь могло возникнуть желание затвориться в четырех стенах. Кроме того, отец предполагал, что ее врожденная грациозность и красота феи – она это отрицала – могли привлечь ненужное внимание опасного мужчины, и при таком раскладе Гвинет могла бы без проблем поменять место жительства. Соответственно, пожар или другое стихийное бедствие оставили бы ее бездомной не больше чем на час; важный момент при условии, что с годами ее социофобия только усилится и она будет всеми силами стремиться избегать контакта с людьми. Также она могла переезжать из квартиры в квартиру, чтобы отвадить соседей, желающих с самыми добрыми намерениями наладить более теплые отношения.

Гвинет встала из-за стола, чтобы принести кофейник.

Ночь уходила из города, еще полчаса, и заря намеревалась предъявить свои права на улицы.

Я от второй чашки отказался.

Тем не менее Гвинет ее наполнила. Вернулась к своему стулу.

– Прежде чем ты уйдешь, мы должны найти ответы на несколько вопросов.

– Вопросов?

– Увидимся мы снова?

– Ты этого хочешь?

– Очень. – Слово прозвучало как музыка, как песня.

– Тогда увидимся, – ответил я. – Но как же твоя… социофобия?

– Пока ты ее не пробудил.

– А если она все-таки проснется?

Она пригубила кофе. Серебряная змея, изящная, так же как нос, который она украшала, блеснула в колеблющемся свете свечи. Казалось, она вращается и вращается в ноздре, на которой висела.

– Не знаю, – ответила Гвинет. – Может, в следующий раз я развернусь и убегу от тебя, чтобы навсегда остаться одной.

Она посмотрела на меня, но я сидел слишком далеко от свечи, и она могла увидеть только фигуру в капюшоне, с перчатками на руках, и ничего под капюшоном. Так что я вполне мог быть самой Смертью.

– Приходи вечером, в семь часов, – продолжила она. – Мы пообедаем. И ты расскажешь мне о себе.

– Я никогда не выхожу из дома раньше полуночи. Слишком опасно.

– Надежда у тебя есть? – спросила Гвинет после долгой паузы.

– Не будь ее, я бы давно покончил с собой.

– Вера и надежда, объединившись, справятся с любой опасностью. Ты боишься смерти, Аддисон?

– Своей – нет. Не так, как люди боятся смерти в книгах. Я иногда тревожился, что умрет мой отец. А когда он умер, я и представить себе не мог, что боль утраты будет такой сильной.

– Я хочу за обедом услышать все о твоем отце и твоей жизни.

Я почувствовал, как сильно у меня раздулось сердце, не от горя, как случилось после смерти отца, а от более сложных эмоций, раздулось от восторга – не отяжелело. Напомнил себе, что сердце – первостатейный обманщик, хотя не сомневался, что на этот раз оно меня не обманывает.

Отодвинул стул от стола и поднялся.

– Оставь окно открытым. В семь часов мне придется действовать очень быстро, выскочить из канализационного колодца и просто взлететь по этой пожарной лестнице.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/din-kunc/nevinnost-2/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Метрополис/metropolis – крупный город, синоним мегаполиса.

2

Следует отметить, что в английском языке Аддис – одно из производных от имени Адам.

3

Goodheart /Гудхарт – дословно «доброе сердце» (англ.).

4

Gwyneth/Гвинет – дословно «благословенная» (валл.).

5

Темный жнец/Grim Reaper – образ смерти, обычно в черном балахоне с капюшоном.

6

«Луисвилльский слаггер»/«Louisville Slugger» – культовая американская бейсбольная бита. На рынке с 1884 г. Нынешнее название получила в 1894 г.

7

То есть черного дерева, доставленного из Макассара/Makassar, административного центра индонезийского острова Сулавеси.

8

Пьер-Поль Монтаньяк/ Pierre-Paul Montagnac (1883–1961) – известный французский краснодеревщик.

9

Морис Ринк/Maurice Rinck – французский краснодеревщик. В 1937 г. получил золотую медаль Парижской международной ярмарки.

10

«Пату энд Пакон»/Patout&Pacon – мебельная компания, созданная архитектором Пьером Пату/Pierre Patout и краснодеревщиком Анри Паконом/Henri Pacon.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.