Режим чтения
Скачать книгу

Невиновный читать онлайн - Джон Гришэм

Невиновный

Джон Гришэм

Трагическая история молодого человека, некогда знаменитого спортсмена Рона Уильямсона, осужденного за убийство, которого он не совершал.

Как невиновный оказался в камере смертников? Почему процесс по делу велся с грубейшими нарушениями? Сколько времени и сил понадобилось адвокатам, чтобы спасти надломленного судьбой человека?

На эти вопросы отвечает Джон Гришэм в своей поразительной книге.

Джон Гришэм

Невиновный

© Bennington Press LLC, 2006

© Перевод. И.Я. Доронина, 2008

© ООО Издательство «АСТ МОСКВА», 2008

Глава первая

В череде холмов, что волнами катятся от Нормана через весь юго-восток Оклахомы до самого Арканзаса, теперь почти невозможно обнаружить признаки богатых запасов нефти, некогда залегавших под ними. Местность расчерчена пунктирами буровых вышек, большей частью заброшенных, хотя немногочисленные действующие помпы еще продолжают монотонно кивать, каждый раз выкачивая несколько галлонов сырца и заставляя проезжающих недоумевать, зачем они еще работают… Большинство же вышек давно сдались и торчат, ржавея и напоминая о днях былой славы, о бесперебойно бивших нефтяных фонтанах, удачливых разведчиках-предпринимателях, быстро сколачивающих состояние.

Отдельные вышки разбросаны и по сельскохозяйственным угодьям в окрестностях Ады, некогда городка нефтяников с шестнадцатью тысячами населения, колледжем и окружным судом. Помпы бездействуют, нефть кончилась. Теперь деньги в Аде зарабатывают почасовым трудом на фабриках, кормозаготовительных фермах и на плантациях, где выращивают орехи пекан.

В центре Ады жизнь кипит. На главной улице не найти пустующих заколоченных домов. Торговля тоже процветает, хотя большей частью переместилась на окраины города. Кафетерии в обеденное время переполнены.

Старинное здание суда округа Понтоток тесно и забито адвокатами и их клиентами. Вокруг него сосредоточены окружные административные учреждения и адвокатские конторы. Тюрьма – приземистое строение без окон, напоминающее бомбоубежище, – по некоей забытой уже причине была возведена в свое время прямо на лужайке перед судом. Метамфетаминовый[1 - Метамфетамин (перветин) – синтетический наркотик, более известный в молодежных кругах как «винт». – Здесь и далее примеч. пер.] бич не дает ей опустеть.

Главная улица заканчивается кампусом Восточного центрального университета – обители четырех тысяч студентов, многие из которых живут в пригородах. Учебное заведение подпитывает местную жизнь, вливая в нее свежую струю молодежи и педагогов и придавая некоторое разнообразие привычному укладу жизни юго-восточной Оклахомы.

Мало что из происходящего вокруг ускользает от внимания «Ада ивнинг ньюз» – популярной ежедневной газеты, освещающей все события в регионе и истово соревнующейся с «Оклахомцем» – крупнейшей газетой штата. На первой полосе обычно печатают международные и общенациональные новости, далее – новости штата и региона, еще дальше – информацию о важных событиях локального значения – школьных спортивных мероприятиях, местной политике, знаменательных датах в жизни городской общины и… некрологи.

Население Ады и округа Понтоток составляет обаятельная смесь провинциалов-южан из маленьких городков и независимых «западников». Акценты варьируются от восточно-техасского до арканзасского с его протяжными гласными и редуцированным «и». Это земля индейцев чикасо. В Оклахоме аборигенов больше, чем в каком бы то ни было другом штате, и в результате столетнего смешения в жилах многих белых здесь течет индейская кровь. Клеймо позора выцветает быстро, и потомство от смешанных браков теперь даже гордится своим происхождением.

Библейский пояс проходит прямо через Аду, накладывая на нее зримый отпечаток. В городе пятьдесят церквей, представляющих дюжину ветвей христианства. Они активно действуют, причем не только по воскресеньям. Здесь есть одна католическая и одна епископальная церковь, но нет ни молельного дома, ни синагоги. Большая часть населения – христиане или называющие себя таковыми, всем желательно принадлежать к какому-нибудь приходу. Социальный статус человека зачастую определяется его членством в той или иной религиозной общине.

Со своим шестнадцатитысячным населением Ада считается крупным для сельской Оклахомы городом и привлекает к себе промышленные предприятия и оптовые склады. Сюда интенсивно стекаются рабочие и покупатели из других округов. Город расположен в восьмидесяти милях к юго-востоку от Оклахома-Сити и в трех часах езды на север от Далласа. У каждого есть знакомые, работающие или живущие в Техасе.

Источник самой большой гордости для местных жителей – то, что их город является «законодателем цен» на лошадей для состязаний на короткие дистанции. Некоторые лучшие экземпляры выведены на ранчо в окрестностях Ады. А когда местные «Пумы» завоевывают очередной титул чемпионов штата среди старшеклассников, весь город самодовольно кичится этим несколько лет.

Это дружелюбное место, населенное людьми, которые приветливы с приезжими и друг с другом и всегда готовы помочь в беде. Ребятня играет на лужайках перед домами. Двери днем никогда не закрываются. Подростки гуляют по ночам, редко причиняя хлопоты.

Если бы не два печально знаменитых убийства, совершенных здесь в начале восьмидесятых, о существовании Ады никто бы и не узнал, чему добропорядочные жители округа Понтоток были бы только рады.

По некоему неписаному городскому постановлению, большинство ночных клубов и пивных в Аде располагались на окраинах города, куда были сосланы, чтобы держать отбросы общества подальше от добропорядочных граждан. Одним из таких мест был «Каретный фонарь» – похожее на пещеру металлическое сооружение с плохим освещением, дешевым пивом, музыкальным автоматом по будням, оркестриком по выходным, танцплощадкой и – снаружи – обширной, посыпанной гравием автостоянкой, число запыленных грузовичков-пикапов на которой значительно превосходило количество седанов. Тамошними завсегдатаями были именно такие люди, каких ожидаешь увидеть в подобном заведении: фабричные рабочие, завернувшие выпить по дороге домой, деревенские парни, ищущие развлечений, «ночные бабочки» лет двадцати с небольшим и прочая подобная публика, собиравшаяся здесь, чтобы выпить, поплясать и послушать живую музыку. Винс Джил и Рэнди Тревис начинали свою карьеру именно там.

Место было популярное, всегда заполненное посетителями, ему требовалось много почасовых барменов, вышибал и официанток, разносящих коктейли. Одной из них была Дебби Картер, местная девица двадцати одного года от роду, за несколько лет до того окончившая в Аде среднюю школу и теперь наслаждавшаяся самостоятельной жизнью. Она подрабатывала еще в двух местах, а время от времени служила и няней по вызову. Дебби имела свою машину и жила одна в трехкомнатной квартире над гаражом на Восьмой улице, неподалеку от Восточного центрального университета. Она была очень независимой миловидной девушкой с темными волосами, стройной спортивной фигурой и пользовалась успехом у молодых людей.

Ее мать, Пегги Стиллуэлл, тревожилась из-за того, что Дебби проводит слишком много времени в
Страница 2 из 25

«Каретном фонаре» и других клубах. Не для такой жизни воспитывала она дочь. В сущности, Дебби выросла в церкви. Однако по окончании школы начала встречаться с парнями и поздно возвращаться домой. Пегги выражала недовольство, и порой они ссорились из-за нового образа жизни девушки. Тогда-то Дебби и решила жить отдельно. Она нашла квартиру, съехала из дома, но продолжала поддерживать с матерью очень тесные отношения.

Вечером 7 декабря 1982 года Дебби работала в «Каретном фонаре» – следя за временем, разносила напитки. Народу в баре было не слишком много, и она спросила хозяина, нельзя ли ей освободиться пораньше и посидеть с друзьями. Хозяин не возражал, и вскоре она уже выпивала за столиком со своей лучшей школьной подругой Джиной Виеттой и несколькими приятелями. Глен Гор, с которым они тоже вместе учились в школе, подошел и пригласил Дебби на танец. Она согласилась, но посреди танца вдруг остановилась и сердито отошла от Гора. Позднее, в дамской комнате, она сказала, что ей было бы спокойнее, если бы кто-нибудь из подруг переночевал у нее, но не уточнила, чего опасается.

«Каретный фонарь» в тот день закрывался рано, около половины первого ночи, и Джина Виетта пригласила нескольких человек из компании продолжить веселье у нее дома. Большинство согласилось; а Дебби, сославшись на усталость и на то, что она голодна, решила ехать домой. Гурьбой они неторопливо вывалились на улицу.

Несколько человек видели, как в момент закрытия клуба Дебби на стоянке разговаривала с Гленом Гором. Томми Гловер хорошо знал Дебби, так как они вместе работали в городской оранжерее. Знал он и Гора. Садясь в свой грузовичок-пикап, чтобы ехать домой, он заметил, что Дебби открывает водительскую дверцу своей машины. Гор возник из ниоткуда, они несколько секунд поболтали, потом она его оттолкнула.

Майк и Терри Карпентер оба работали в «Каретном фонаре»: он вышибалой, она официанткой. Направляясь к своей машине, они проходили мимо машины Дебби и видели, как она, сидя на водительском месте, разговаривала с Гленом Гором, стоявшим у открытой дверцы. Карпентеры помахали ей на прощание и пошли дальше. Как-то за месяц до того Дебби сказала Майку, что боится Гора из-за его буйного нрава.

Тони Рэмзи работала в клубе чистильщицей обуви. В 1982-м нефтяной бизнес в Оклахоме еще процветал и немало дорогих штиблет топтали тротуары Ады. Надо же было кому-то их полировать, и Тони таким образом зарабатывала деньги, в которых очень нуждалась. Она хорошо знала Гора. Уходя в тот вечер с работы, она видела Дебби, сидевшую за рулем своего автомобиля. Гор стоял у открытой противоположной дверцы, согнувшись и заглядывая внутрь. Они разговаривали, как ей показалось, вполне мирно, ничто ее не встревожило.

Гора, у которого не было своей машины, привез в «Каретный фонарь» где-то около одиннадцати тридцати приятель по имени Рон Уэст. Уэст заказал обоим пиво и уютно расположился за столом, пока Гор слонялся по залу. Казалось, он знал там всех. Когда объявили последний танец, Уэст поймал Гора и спросил, нужно ли его опять подвезти. Гор ответил утвердительно, поэтому Уэст отправился на стоянку и стал поджидать его. Прошло несколько минут, прежде чем Гор поспешно подбежал к машине и сел в нее.

Они решили, что голодны, поэтому Уэст направил машину в центр города, к кафе, которое называлось «Болтун», там они заказали завтрак на скорую руку. За еду платил Уэст, так же как и за выпивку в «Каретном фонаре». Тот вечер он начал «У Харолда» – в еще одном клубе, куда отправился в поисках деловых партнеров. Вместо них наткнулся на Гора, работавшего там от случая к случаю барменом и диск-жокеем. Они были едва знакомы, однако когда Гор попросил подвезти его в «Каретный фонарь», Уэсту показалось неловко ему отказать.

Уэст был счастливо женатым отцом двух маленьких девочек и не имел привычки допоздна шататься по барам. Ему не терпелось вернуться домой, но Гор не отставал от него и с каждым часом стоил ему все дороже и дороже. Когда они покинули кафе, он спросил своего пассажира, куда ему нужно. К матери, ответил тот, на Оук-стрит, это, мол, всего в нескольких кварталах отсюда к северу. Уэст прекрасно знал город и немедленно тронулся в путь, но не успели они доехать до Оук-стрит, как Гор вдруг передумал, сказал, что за несколько последних часов успел накататься с Уэстом и хочет пройтись пешком. Температура была весьма низкой и продолжала падать, дул резкий ветер, надвигался холодный фронт.

Они остановились возле баптистской церкви на Оук-стрит, недалеко от того места, где, по словам Гора, жила его мать. Гор выскочил из машины, поблагодарил за все и направился на запад.

Баптистская церковь на Оук-стрит находится приблизительно в миле от дома Дебби Картер.

Мать Гора на самом деле жила на другом конце города, и рядом с тем местом не было никакой церкви.

Около половины третьего Джина Виетта принимала у себя в квартире друзей, когда последовали два странных звонка, оба – от Дебби Картер. Позвонив первый раз, Дебби попросила Джину приехать и забрать ее, потому что у нее сейчас находится некто, гость, в чьем обществе она чувствует себя неуютно. Джина спросила, кто он, этот гость. Разговор прервался, послышались приглушенные голоса, кто-то, казалось, пытался отнять у Дебби трубку. Джина, естественно, забеспокоилась – просьба показалась ей странной. У Дебби ведь есть собственная машина, «олдсмобиль» 1975 года выпуска, и она, разумеется, могла бы приехать сама. В тот момент, когда Джина уже торопливо собиралась уходить, телефон зазвонил снова. Это опять была Дебби, которая сказала, что передумала, что у нее все в порядке и чтобы Джина не беспокоилась. Джина еще раз спросила, кто у нее в гостях, но Дебби сменила тему и имени не назвала, лишь попросила позвонить ей утром и разбудить, чтобы она не опоздала на работу. Это была еще одна странная просьба, с которой Дебби никогда прежде к ней не обращалась.

Несмотря ни на что, Джина поехала-таки было к подруге, но, поразмыслив, изменила решение: у Дебби в квартире гости, уже очень поздно, в случае необходимости Дебби сможет воспользоваться собственной машиной, а кроме того, если у нее мужчина, появление Джины будет выглядеть неуместным. Джина вернулась, легла спать и утром забыла позвонить Дебби.

Около одиннадцати часов утра 8 декабря Донна Джонсон заехала повидаться с Дебби. До того как Донна перебралась в Шоуни, что в часе езды от Ады, девочки учились в одном классе и дружили. Донна приехала в город на один день навестить родителей и повстречаться кое с кем из старых друзей. Она начала быстро подниматься по узкой наружной лестнице, ведущей в квартиру Дебби над гаражом, но потом замедлила шаг, осознав, что ступает по битому стеклу. Окошко на двери было разбито. Почему-то первое, что пришло в голову Донне: Дебби захлопнула дверь, оставив ключи внутри, и была вынуждена разбить стекло, чтобы попасть домой. Она постучала. Никто не ответил. Прислушавшись, она догадалась, что в квартире работает радио, а повернув шаровидную дверную ручку, обнаружила, что дверь не заперта. Стоило ей сделать всего один шаг внутрь – и стало ясно: что-то здесь случилось.

В маленькой гостиной царил полный кавардак – диванные подушки валялись на полу, повсюду была разбросана одежда. На
Страница 3 из 25

правой стене кто-то намалевал какой-то красной жидкостью слова: «Следующим умрет Джим Смит».

Донна позвала Дебби, но опять не получила ответа. Ей доводилось уже однажды бывать в этой квартире, поэтому она уверенно направилась в спальню, продолжая выкрикивать имя подруги. Кровать была сдвинута с места, постельное белье сдернуто. Сначала Донна увидела ногу, потом – на полу, по ту сторону кровати, – саму Дебби, лежавшую лицом вниз, обнаженную, на спине у нее было что-то написано.

Донна замерла от ужаса, не в состоянии сделать больше ни шага, она уставилась на подругу, надеясь уловить признаки дыхания. «Может, Дебби просто спит?» – мысленно уговаривала она себя.

Попятившись, Донна очутилась в кухне, где на маленьком белом столике увидела еще одну надпись, оставленную убийцей. «А что, если он еще здесь?» – вдруг пришло ей в голову, и она бросилась вон из квартиры. Добежав до машины, Донна рванула к ближайшему дежурному магазинчику, где нашла телефон и позвонила матери Дебби.

Пегги Стиллуэлл слышала ее слова, но не могла в них поверить. Ее дочь лежит на полу голая, окровавленная, недвижимая?! Она заставила Донну повторить все еще раз и только после этого бросилась к машине. Аккумулятор оказался мертв. Обезумев от страха, она помчалась обратно домой и позвонила Чарли Картеру, отцу Дебби и своему бывшему мужу. Их развод, состоявшийся за несколько лет до того, не был мирным, они едва разговаривали друг с другом.

У Чарли Картера никто не ответил. Подруга Пегги Кэрол Эдвардс жила в доме напротив Дэбби. Пегги позвонила ей, сказала, что у Дебби что-то стряслось, и попросила сбегать к дочери, проверить. Ждать пришлось долго. В конце концов Пегги снова позвонила Чарли, и на этот раз он снял трубку.

Кэрол Эдвардс перебежала на противоположную сторону улицы, тоже заметила битое стекло и открытую входную дверь. Потом вошла и увидела тело.

Чарли Картер, каменщик, был дородным человеком с широкой грудью, который иногда тоже подрабатывал в «Каретном фонаре» вышибалой. Вскочив в свой пикап, он ринулся к дому дочери, мысленно представляя себе все ужасы, которые только может вообразить испуганный отец. Но то, что он увидел, оказалось страшнее любой фантазии.

Он дважды окликнул дочь. Потом встал рядом с ней на колени, осторожно приподнял ее за плечо, чтобы разглядеть лицо. Окровавленная тряпка торчала у нее изо рта. В сущности, он не сомневался, что дочь мертва, но ждал, все еще надеясь заметить хоть какой-то признак жизни. Потом медленно встал и огляделся. Кровать была отодвинута от стены, постельное белье беспорядочно валялось на полу, в комнате царил бедлам. Совершенно очевидно, что там происходила борьба. Он прошел в гостиную и увидел слова на стене, потом – в кухню. Несомненно, квартира являла собой место преступления. Засунув руки в карманы, Чарли вышел.

Донна Джонсон и Кэрол Эдвардс, рыдая, стояли на лестничной площадке перед дверью. Они слышали, как Чарли попрощался с дочерью и сказал ей, как невыносимо больно ему сознавать, что с ней произошло. Очутившись за дверью, он тоже заплакал.

– Мне позвонить в «Скорую»? – спросила Донна.

– Нет, – ответил он. – «Скорая» тут уже не поможет. Звони в полицию.

Первыми приехали фельдшеры – двое. Они вихрем взлетели по лестнице, ворвались в квартиру, и через считанные секунды один из них выбежал обратно на площадку, его вырвало.

Когда на место преступления прибыл детектив Деннис Смит, вокруг дома уже толпились местные полицейские, медики, зеваки и даже два прокурора. Сообразив, что речь идет о вероятном убийстве, он приказал огородить место и никого не пускать внутрь ограждения.

Капитан, ветеран, проработавший в Полицейском департаменте Ады семнадцать лет, Смит знал, что делать. Он велел всем, за исключением еще одного детектива, покинуть квартиру и разослал своих подчиненных по соседям – стучать в двери, искать свидетелей. Смит кипел от ярости и с трудом сдерживался. Он отлично знал Дебби, его дочь дружила с ее младшей сестрой. Знал он и Чарли Картера, и Пегги Стиллуэлл и не мог поверить, что это их дитя лежит здесь мертвое на полу собственной спальни. Когда должный порядок был наведен, Смит приступил к осмотру места преступления.

Стекло на площадке было от разбитого окошка входной двери, осколки разлетелись как наружу, так и внутрь квартиры. В гостиной слева от двери стоял диван, подушки с него были сброшены и валялись по всей комнате. На полу перед диваном Смит нашел новую байковую ночную рубашку с еще даже не оторванным торговым ярлыком магазина «Уол-март». Он обследовал надпись на противоположной от входа стене, сразу же определив, что она сделана лаком для ногтей: «Джим Смит умрет следующим».

Он знал Джима Смита.

В кухне на белом квадратном столике он увидел еще одну надпись, сделанную кетчупом: «Ни исчите нас, а то…» На полу возле столика валялись джинсы и пара ботинок. Вскоре он узнает, что они были на Дебби прошлым вечером в «Каретном фонаре».

Смит проследовал в спальню. Сдвинутая кровать загораживала вход. Окна были открыты, шторы раздвинуты, в комнате стоял жуткий холод. Смерти явно предшествовала ожесточенная борьба: повсюду на полу валялись предметы одежды, простыни, одеяла, покрывала, мягкие игрушки. Казалось, ничто не осталось на месте. Опустившись на колени возле тела Дебби, детектив Смит заметил третье послание убийцы. На спине жертвы чем-то похожим на высохший кетчуп было написано: «Дюк Грэм».

Он знал Дюка Грэма.

Под телом лежали электрический шнур и ковбойский ремень с большой серебряной пряжкой, на которой посередине было выгравировано имя «Дебби».

Пока офицер Майк Кисуэттер, тоже из Департамента полиции Ады, фотографировал место преступления, Смит начал собирать улики. Он нашел волосы на теле, на полу, на кровати и на мягких игрушках, методично собрал их и поместил каждый в самодельный «пакет» – сложенный листок бумаги, – аккуратно пометив, где какой волосок найден.

Потом он осторожно собрал, упаковал и снабдил надписями простыни, наволочки, покрывала, электрический шнур и ремень, разорванные трусики, обнаруженные на полу в ванной, несколько мягких игрушек, пачку сигарет «Мальборо», пустую банку из-под воды «севен-ап», пластмассовую бутылку с шампунем, окурки, стакан из кухни, телефонный аппарат и несколько волосков, найденных под телом. Завернутая в простыню бутылка, валявшаяся рядом с Дебби, оказалась из-под кетчупа «Дель Монте». Ее он тоже аккуратно упаковал, чтобы отправить на исследование в криминалистическую лабораторию штата. На бутылке не было крышки, но ее впоследствии обнаружил врач-патологоанатом.

Закончив сбор улик, детектив Смит перешел к поиску отпечатков пальцев – процедуре, которую ему доводилось проводить много раз на многих местах преступления. Он припудрил порошком обе стороны входной двери, оконные рамы, все деревянные поверхности в спальне, кухонный стол, наиболее крупные осколки стекла, телефонный аппарат, окрашенные наличники окон и дверей, даже машину Дебби, припаркованную на улице.

Гэри Роджерс был агентом Оклахомского отделения ФБР и жил в Аде. Когда около 12.30 он прибыл в квартиру жертвы, Деннис Смит коротко ввел его в курс дела. Они были друзьями и вместе расследовали не одно преступление.

В спальне
Страница 4 из 25

Роджерс заметил у южной стены, прямо над плинтусом, возле электрической розетки, нечто напоминавшее пятно крови. Позднее, когда тело увезли, он попросил офицера Рика Карсона вырезать этот кусочек штукатурки размером четыре квадратных дюйма, чтобы сохранить кровавый отпечаток.

Деннис Смит и Гэри Роджерс, обменявшись предварительными наблюдениями, сошлись во мнении, что убийца был не один. Разгром в квартире, отсутствие следов от веревки на щиколотках и запястьях Дебби, тяжелая черепно-мозговая травма, кляп, синяки на бедрах и руках, вероятность использования шнура и ремня в качестве удавки – всего этого было слишком много для одного убийцы. Дебби была крупной девушкой, имела рост пять футов восемь дюймов и весила сто тридцать фунтов. Не слыла она и тихоней и, разумеется, бешено сопротивлялась, борясь за жизнь.

Для предварительного осмотра прибыл доктор Ларри Картмелл, местный медэксперт. По его предварительному заключению, причиной смерти было удушение. Он разрешил увезти тело, препоручив это заботам Тома Крисуэлла, владельца местного похоронного бюро. В 18.25 на катафалке Крисуэлла тело было доставлено в Оклахома-Сити, в криминалистическую лабораторию штата, и помещено в рефрижераторную ячейку.

Детектив Смит и агент Роджерс вернулись в Департамент полиции Ады и занялись опросом членов семьи Дебби Картер. Стараясь утешить их, они попутно выясняли имена – друзей, ухажеров, коллег, врагов, бывших хозяев – всех, кто был знаком с Дебби и мог что-нибудь знать о ее смерти. Пока список множился, Смит и Роджерс начали обзванивать ее знакомых мужчин с единственной просьбой: прибыть в полицейское управление, чтобы сдать отпечатки пальцев, образцы слюны и лобковых волос.

Ни один не отказался. Майк Карпентер, вышибала из «Каретного фонаря», который видел Дебби на стоянке с Гленом Гором около 12.30 той ночью, добровольно явился одним из первых. Томми Гловер, еще один свидетель ссоры Дебби с Гором, тоже не заставил себя ждать.

8 декабря около 7.30 вечера Глен Гор появился в клубе «У Харолда», где ему предстояло стоять за барной стойкой и включать музыкальные записи. Помещение было практически пусто, и когда он спросил, почему в клубе так безлюдно, кто-то в ответ рассказал ему об убийстве. Многие завсегдатаи и даже некоторые служащие «У Харолда» находились в полицейском управлении, где их допрашивали и дактилоскопировали.

Гор тоже поспешил в полицию. Там его допросили Гэри Роджерс и Д.В. Баррет, местный полицейский. Гор сообщил им, что знаком с Дебби Картер со школы и накануне вечером видел ее в «Каретном фонаре».

Весь протокол допроса Гора сводился к следующему:

Глен Гор работает в клубе «У Харолда» в качестве диск-жокея. Сьюзи Джонсон сообщила Глену о Дебби в клубе «У Харолда» около 7.30 8.XII.82. Глен учился вместе с Дебби в школе. Глен видел ее 7.XII.82 в «Каретном фонаре». Они говорили о покраске автомобиля Дебби. Она ничего не сказала Глену о том, что кого-то боится. Глен приехал в «Каретный фонарь» около 10.30 вечера с Роном Уэстом. Уехал тоже с Роном около 1.15 ночи. Глен никогда не бывал в квартире Дебби.

Протокол был составлен Д.В. Барретом в присутствии Гэри Роджерса и подшит к делу вместе с дюжиной других.

Впоследствии Гор изменит свои показания и заявит, что видел, как человек по имени Рон Уильямсон вечером 7 декабря приставал к Дебби в клубе. Эту новую версию никто другой не подтвердит. Многие из присутствовавших тогда в клубе знали Рона Уильямсона, известного гуляку и горлопана, но никто не мог припомнить, чтобы видел его той ночью в «Каретном фонаре»; более того, большинство опрошенных энергично утверждали, что его там не было.

Когда Рон Уильямсон появляется в баре, это невозможно не заметить.

Весьма странно, но 8 декабря, в разгар дактилоскопирования и выдергивания волосков, Гор загадочным образом избежал процедуры. То ли сам улизнул, то ли ему повезло и о нем случайно забыли, то ли просто проигнорировали. Как бы то ни было, у него не взяли ни отпечатков пальцев, ни образцов слюны и волос.

Понадобилось более трех с половиной лет, чтобы полицейские в Аде наконец спохватились и взяли-таки у Гора – последнего, кого видели с Дебби Картер перед ее убийством, – образцы на анализ.

На следующий день, 9 декабря, в три часа дня доктор Фрэд Джордан, медэксперт штата и судебно-медицинский патологоанатом, произвел аутопсию. На вскрытии присутствовали агент Гэри Роджерс и Джерри Питерс, тоже сотрудник Оклахомского отделения ФБР.

Доктор Джордан, произведший на своем веку тысячи анатомирований, для начала сделал предварительное описание: тело, полностью обнаженное, если не считать пары белых носков, принадлежит молодой женщине, белой. Трупное окоченение завершено, из чего следует, что она мертва минимум двадцать четыре часа. Поперек груди чем-то напоминающим лак для ногтей написано слово «Умри». Тело испачкано другой красной жидкостью, вероятно, кетчупом, им же на спине жертвы написано: «Дюк Грэм». На руках, груди и лице имеется некоторое количество небольших ссадин и синяков.

Доктор заметил также мелкие порезы на внутренней поверхности губ. Глубоко в гортань была засунута окровавленная зеленоватая махровая тряпка для мытья посуды, внешний конец которой торчал изо рта наружу. Доктор осторожно удалил ее. На шее полукругом располагались синяки и ссадины. Вагина была повреждена, задний проход сильно растянут. Осматривая его, доктор Джордан нашел и извлек металлическую свинчивающуюся бутылочную крышку.

Обследование внутренних органов не принесло неожиданностей: сжавшиеся легкие, расширенное сердце, несмотря на несколько ран на голове – никаких внутренних поражений мозга.

Все раны нанесены, когда жертва была еще жива.

Ни на запястьях, ни на щиколотках никаких следов от веревок. Серия мелких ссадин на предплечьях, вероятно, получена жертвой при попытках защититься. Содержание алкоголя в крови в момент смерти низкое – 0,04. У жертвы были взяты мазки изо рта, вагины и ануса. Исследования под микроскопом впоследствии подтвердят наличие спермы в вагине и анусе, но не во рту.

Чтобы сохранить улику, доктор Джордан состриг ногти жертвы, взял соскоб с надписей, сделанных кетчупом и лаком для ногтей, вычесал несколько волосков с лобка и срезал прядь с головы.

Причиной смерти действительно оказалась асфиксия, наступившая вследствие затыкания рта тряпкой и удушения с помощью либо шнура, либо ремня.

Когда доктор Джордан закончил вскрытие, Джерри Питерс сфотографировал тело и снял полный комплект отпечатков пальцев и ладоней.

Пегги Стиллуэлл обезумела от горя настолько, что потеряла способность адекватно действовать и принимать решения. Ей было безразлично, кто занимается похоронами и как они будут проходить, потому что она не собиралась на них присутствовать. Она перестала есть, мыться и никак не могла осознать тот факт, что ее дочь мертва. Ее сестра Гленна Лукас переехала к ней и постепенно взяла бразды правления в свои руки. Было назначено отпевание, и родственники деликатно намекнули Пегги, что ее присутствие желательно.

В субботу 11 декабря в часовне похоронного бюро Крисуэлла состоялась поминальная служба. Гленна выкупала и одела Пегги, потом отвезла ее на отпевание и на протяжении всего
Страница 5 из 25

этого испытания держала за руку.

В сельской Оклахоме принято проводить поминальную службу при открытом гробе, который устанавливают прямо перед кафедрой священника, так что покойный все время находится в поле зрения скорбящих. Причина, по которой так делается, неясна и давно забыта, но эффект сохраняется: церемония придает их страданиям дополнительную боль.

Когда гроб открыли, всем стало очевидно, что Дебби избивали. Ее лицо распухло и было покрыто синяками, но странгуляционную полосу скрывал высокий кружевной воротник блузки. Ее хоронили в любимых ботинках и джинсах с ковбойским ремнем. На пальце было колечко в форме подковы с бриллиантиком, которое мать загодя купила ей в качестве рождественского подарка.

Преподобный Рик Саммерс проводил службу при большом стечении народа. Позднее, под легким снегопадом, Дебби похоронили на Роуздейлском кладбище. Ее пережили родители, две сестры, двое из бабушек-дедушек и два племянника. Она принадлежала к маленькой баптистской церкви, где ее крестили в шестилетнем возрасте.

Это убийство потрясло Аду. Хотя город имел богатую историю насилий и убийств, жертвами их обычно бывали ковбои, бродяги и им подобные мужчины, которые если не схватят пулю сами, то скорее всего в положенный им судьбой срок разрядят в кого-нибудь собственный пистолет. Но столь жестокое изнасилование и убийство молодой девушки ужаснуло всех; город бурлил слухами, подозрениями и полнился страхом. По вечерам все окна и двери запирались. Для подростков был установлен строгий «комендантский час». Молодые матери ни на секунду не отходили от детей, пока те играли на затененных лужайках перед домами.

В питейных заведениях ни о чем другом не говорили. С тех пор как Дебби начала работать официанткой, большинство завсегдатаев знали ее. У нее были поклонники, которых в первые дни после ее смерти полиция допросила. Список имен в процессе расследования удлинялся, всплывали новые друзья, новые знакомые, новые ухажеры. В ходе десятков допросов появлялось все больше фамилий, но ни одного реального подозреваемого. Дебби слыла общительной девушкой, ее знали и любили, и было трудно поверить, что кто-то хотел причинить ей зло.

Полицейские постепенно составили список – он насчитывал двадцать три человека – всех, кто присутствовал в «Каретном фонаре» седьмого декабря, и допросили большинство из упомянутых в нем. Никто не припомнил, чтобы видел в тот вечер Рона Уильямсона, хотя почти все его знали.

В Департамент полиции стекались догадки, россказни и воспоминания разных странных персонажей. Молодая дама по имени Анджела Нейл связалась с Деннисом Смитом и сообщила ему о встрече с Гленом Гором. Они с Дебби Картер были близкими подругами, Дебби, по ее словам, не сомневалась, что Гор украл дворники с лобового стекла ее машины. Это стало постоянным камнем преткновения между ними. Анджела Нейл знала Гора со школы и боялась его. Приблизительно за неделю до убийства Дебби Анджела возила ее к Гору домой для выяснения отношений. Дебби пошла в дом и разговаривала с Гором наедине. Вернувшись в машину, она была сердита и убеждена, что он таки украл ее дворники. Они отправились в полицейский участок и все рассказали офицеру, но официальный протокол так и не был составлен.

Дюк Грэм и Джим Смит были хорошо известны полиции Ады. Грэм вместе с женой Джонни управлял собственным ночным клубом, весьма респектабельным заведением, где никаких выходок не терпели. Скандалы там случались редко, но один, особенно неприятный, произошел как раз с Джимом Смитом, местным хулиганом и мелким преступником. Смит напился и всех задирал, а когда отказался покинуть клуб по требованию хозяев, Дюк навел на него пистолет и выдворил вон. Они обменялись угрозами, и в течение нескольких дней обстановка вокруг клуба оставалась напряженной. Смит был из тех, кто мог вернуться с собственным оружием и устроить пальбу.

Глен Гор являлся завсегдатаем заведения Дюка, пока не начал очень уж откровенно флиртовать с Джонни. Когда он сделался слишком настойчивым, она окоротила его, и в дело вступил Дюк. Гора изгнали из клуба и запретили ему там появляться.

Кем бы ни был тот, кто убил Дебби Картер, он неуклюже пытался навести подозрения на Дюка Грэма и одновременно отвести их от Джима Смита. Хотя защищать Смита не было нужды: к тому времени он уже коротал время в тюрьме штата. Дюк Грэм без промедления приехал в полицейский участок и представил надежное алиби.

Семью Дебби Картер поставили в известность, что квартиру, которую та занимала, следует освободить. Мать Дебби все еще была не в себе. Выполнить неприятную обязанность вызвалась тетушка Дебби – Гленна Лукас.

Полицейский отпер дверь, и Гленна боязливо вошла. С момента убийства здесь ничего не трогали, и ее первой реакцией был приступ бешеного гнева. Несомненно, здесь имела место яростная схватка. Ее племянница отчаянно боролась за жизнь. У кого только поднялась рука совершить столь жестокое насилие над такой славной и симпатичной девушкой?

В квартире было холодно и стоял какой-то мерзкий запах, который она никак не могла определить. Надпись «Джим Смит умрет следующим» все еще оставалась на стене. Гленна, не веря своим глазам, смотрела на грубо намалеванные убийцей слова. На это же потребовалось время, подумалось ей. Значит, он пробыл здесь довольно долго. Ее племянница приняла смерть после продолжительных жестоких мучений. В спальне матрас стоял прислоненным к стене и ничто не оставалось на своем месте. Ни одно платье, ни одна блузка не висели на вешалках в шкафу. Зачем убийце понадобилось срывать одежду с плечиков?

В маленькой кухне тоже царил беспорядок, но следов борьбы здесь не наблюдалось. Последний ужин Дебби состоял из размороженной картошки «Тейтер Тотс»; политые кетчупом остатки еды на картонной тарелке так и стояли нетронутые на кухонном столе, за которым Дебби обычно ела. Рядом – солонка. На столешнице – еще одно грубо намалеванное послание: «Ни исчите нас, а то…» Гленна знала, что некоторые надписи убийца сделал кетчупом. Ее поразила его безграмотность.

Гленна попыталась отрешиться от тягостных мыслей и начала собирать вещи. Ей понадобилось два часа, чтобы упаковать одежду, посуду, полотенца и прочее. Полиция не увезла окровавленное постельное покрывало. Кровь оставалась и на полу.

Гленна не намеревалась приводить в порядок квартиру – только собрать вещи Дебби и как можно скорее убраться оттуда. Однако ей показалось, что нехорошо оставлять надпись, сделанную убийцей с помощью лака для ногтей, принадлежавшего племяннице. Было нечто неправильное и в том, чтобы кто-то чужой смывал кровь племянницы с пола.

Гленна подумала, не сделать ли тщательную уборку, чтобы уничтожить все следы убийства, но к тому времени она насмотрелась достаточно и соприкасаться со смертью еще теснее была не в состоянии.

В течение нескольких дней, последовавших за убийством, допросы хотя бы отдаленно подозреваемых продолжались беспрерывно. В общей сложности двадцать один мужчина сдал отпечатки пальцев и образцы либо слюны, либо волос. 16 декабря детектив Смит и агент Роджерс отправились в криминалистическую лабораторию отделения ФБР в Оклахома-Сити и передали на исследование
Страница 6 из 25

вещественные доказательства, собранные на месте преступления, вместе с образцами, взятыми у семнадцати мужчин.

Пластина штукатурки «Шитрок» площадью четыре квадратных дюйма, вырезанная из стены, была наиболее многообещающей уликой. Если кровавый след действительно отпечатался на стене во время борьбы и кровь не принадлежала Дебби Картер, то полиция получала надежную ниточку, которая могла вывести на убийцу. Агент Оклахомского отделения ФБР Джерри Питерс исследовал «Шитрок» и тщательно сравнил имевшийся на нем отпечаток с теми, которые он снял у Дебби во время вскрытия. На первый взгляд они не принадлежали жертве, но он хотел убедиться точнее, сверившись со сделанными ранее дактилограммами.

4 января 1983 года Деннис Смит привез оставшиеся отпечатки и в тот же день представил Сьюзан Лэнд, эксперту по волосам местного отделения ФБР, образцы волос Дебби Картер и волосы, найденные на месте преступления. Спустя две недели на ее стол легли дополнительные образцы, взятые на месте преступления. Все они были каталогизированы, добавлены к остальным и поставлены в длинную очередь, чтобы когда-нибудь эксперт Лэнд, по горло загруженная работой и не справлявшаяся с накопившейся задолженностью, исследовала их и выдала заключение. Как большинство криминалистических лабораторий, оклахомская страдала от недофинансирования, неукомплектованности штата и неподъемного количества рассматриваемых дел.

В ожидании результатов Смит и Роджерс рассекали борозду дальше, отыскивая ключи к разгадке. В Аде убийство по-прежнему оставалось самой горячей новостью, и публика требовала, чтобы оно было раскрыто. Но после опроса всех барменов, вышибал, ухажеров и ночных завсегдатаев расследование стало быстро превращаться в нудную рутину. Явного подозреваемого так и не появилось, не было и реальных ключиков к разгадке.

7 марта 1983 года Гэри Роджерс допросил местного жителя Роберта Джина Десераджа. Десерадж как раз завершил свою краткосрочную отсидку в тюрьме округа Понтоток за езду в пьяном виде. Сидел он в одной камере с Роном Уильямсоном, также посаженным за пьяную езду. В тюрьме убийство Дебби Картер обсуждали бурно, выдвигая массу диких версий, объяснявших, что произошло на самом деле; недостатка в намеках на то, что здесь это знают точно, не было. Сокамерники часто разговаривали об убийстве, и, по мнению Десераджа, Уильямсона эти разговоры раздражали. Они часто спорили и даже обменивались тумаками. Вскоре Уильямсона перевели в другую камеру. У Десераджа создалось смутное ощущение, что Рон каким-то образом причастен к убийству, и он порекомендовал полиции держать его в поле зрения как подозреваемого.

Так впервые в ходе расследования всерьез всплыло имя Рона Уильямсона.

Два дня спустя полиция допросила Ноэла Клемента, одного из первых, кто добровольно сдал отпечатки пальцев и образцы волос. Клемент поведал историю о том, как незадолго до того Рон Уильямсон нанес визит в его квартиру, делая вид, будто кого-то ищет. Он вошел без стука, увидел гитару, взял ее и завел с Клементом беседу об убийстве Картер. По ходу разговора Уильямсон признался, что, увидев утром в день убийства в окрестностях полицейские машины, подумал, будто копы приехали за ним. Ему, сказал он, хватает неприятностей и в Талсе, так что еще и здесь, в Аде, они ему не нужны.

То, что полиция рано или поздно выйдет на Рона Уильямсона, было неизбежно; странным казалось, что они три месяца тянули с его допросом. Кое-кто из полицейских, в том числе Рик Карсон, рос вместе с Роном, большинство же помнили его по его школьной бейсбольной славе. В 1983 году он все еще оставался самой блистательной надеждой, когда-либо взращенной Адой. Когда он в 1971 году подписал контракт с «Окленд эйз», многие, включая, разумеется, самого Уильямсона, считали, что он станет следующим Микки Мэнтлом, еще одним великим игроком из Оклахомы.

Но бейсбол остался далеко в прошлом, и полиция знала теперь Рона как безработного любителя-гитариста, живущего с матерью, слишком много пьющего и странно ведущего себя.

У него за плечами было несколько арестов за вождение в нетрезвом состоянии, один – за буйное поведение в пьяном виде, и плохая репутация, тянувшаяся за ним из Талсы.

Глава вторая

Рон Уильямсон родился 3 февраля 1953 года и был единственным сыном и последним ребенком Хуаниты и Роя Уильямсон. Рой работал коммивояжером в компании «Роли». Аду было невозможно представить себе без Роя, бредущего по обочине в пиджаке и галстуке, с тяжелым чемоданом образцов пищевых добавок и специй. Карман у него всегда был набит конфетами для детей, которые весело его приветствовали. Это был тяжелый способ зарабатывать на жизнь, изнурительный физически, а по вечерам приходилось еще часами составлять бумажную отчетность. Комиссионные были скромными, и вскоре после рождения Ронни Хуанита нашла работу в городской больнице.

Поскольку оба родителя работали, Ронни, естественно, поступил под опеку своей двенадцатилетней сестры Аннет, для которой не было большего счастья, чем кормить братишку, купать его, играть с ним, баловать и портить, – он был для нее чудесной живой игрушкой, которую ей посчастливилось получить. Если Аннет не была в школе, она нянчила братишку, а заодно убирала дом и готовила еду.

Средней сестре, Рини, было пять лет, когда родился Рон, и хотя она не имела ни малейшего желания возиться с ним, вскоре они стали друзьями по играм. Аннет, конечно, руководила и ею, так что по мере взросления Рини и Ронни нередко объединялись против своей воображавшей себя мамочкой опекунши.

Хуанита была ревностной христианкой, женщиной властной, и водила всю семью в церковь каждые воскресенье и среду, а также во все прочие дни, когда там велась служба. Дети никогда не пропускали воскресную школу, летние лагеря, религиозные бдения, собрания общины, даже редкие венчания и отпевания. Рой был менее набожен, но дисциплинированно придерживался установленного образа жизни: добросовестно посещал церковь, не брал в рот спиртного, не играл в азартные игры, не ругался, не танцевал и был беззаветно предан семье. Он строго соблюдал заведенные правила и, не задумываясь, снимал ремень, грозя им, а то и охаживая разок-другой по мягкому месту – главным образом единственного сына.

Семья принадлежала к энергичной, обожающей духовные песнопения пастве Первой пятидесятнической церкви святости. Будучи пятидесятниками, члены конгрегации верили в важность истовой молитвы, в необходимость постоянно подпитывать персональные отношения с Христом, хранить преданность церкви во всех аспектах ее деятельности, усердно изучать Библию и любить друг друга. Отправление их религиозных обрядов было мероприятием не для слабаков: оглушительная музыка, страстные проповеди, порой на незнакомых языках, требующие от паствы эмоциональной отдачи, мгновенные чудесные исцеления путем «возложения рук» и полнейшая открытость в громогласном выражении любых чувств, какие ниспошлет Святой Дух.

Маленьким детям рассказывали красочные истории из Ветхого Завета и заставляли заучивать самые известные библейские стихи. Их с ранних лет побуждали «принять Христа», признавать свои грехи, просить Святого Духа войти в их жизнь, чтобы обессмертить
Страница 7 из 25

души, и последовать примеру Христа, приняв публичное крещение. Ронни принял Христа в возрасте шести лет. После долгих весенних религиозных бдений его окрестили в Голубой реке, протекавшей к югу от города.

Уильямсоны жили тихо в небольшом доме на Четвертой улице, в восточном секторе Ады, неподалеку от колледжа. Чтобы расслабиться, они навещали живших в пределах досягаемости родственников, с готовностью выполняли любую работу в церкви и изредка совершали походы в ближайший парк-заповедник штата. Спортом в их семье почти не интересовались, но это решительно изменилось, когда Ронни открыл для себя бейсбол. Сначала он играл с ребятами на улице. Это были беспорядочные игры с дюжиной вариаций и бесконечной переменой правил. Однако с самого начала стало ясно, что посыл у мальчика мощный и руки ловкие. Он закручивал биту с левой стороны площадки. День ото дня игра захватывала его все больше, и вскоре он уже не отставал от отца, канюча, чтобы тот купил ему перчатку-ловушку и биту. Лишних денег в доме не водилось, но Рой отправился с Роном в спортивный магазин, и с тех пор установился ежегодный обычай: рано по весне они ехали в «Хейнес» выбирать новую перчатку. Обычно ею оказывалась самая дорогая из имевшихся в наличии моделей.

Рон хранил перчатку в углу своей спальни, где соорудил настоящий алтарь Микки Мэнтлу – величайшему игроку команды высшей лиги «Янки» и величайшему оклахомцу. Для мальчишек по всей стране Мэнтл был идолом, в Оклахоме его почитали за божество. Каждый игрок оклахомской младшей лиги мечтал стать следующим Микки, в том числе и Ронни, который пришпиливал его фотографии и бейсбольные карточки на висевшую в углу спальни доску для постеров. К шести годам он назубок знал всю статистику игр Мэнтла, а также многих других игроков.

Если Ронни не играл на улице, то сидел в гостиной и в полную мощь руки размахивал битой. Дом был очень тесным, мебель скромной, но незаменимой, и мать, заставая его за этим занятием и видя, как он едва не задевает то лампу, то стул, всякий раз выгоняла его из дома. Впрочем, он возвращался уже через несколько минут. Для Хуаниты ее мальчик был особенным. Правда, немного избалованным, но ничего дурного он, разумеется, сделать не мог.

Его поведение порой ставило в тупик. Он мог быть милым и чувствительным, открыто демонстрировать матери и сестрам свою любовь, а в следующий момент становился дерзким, эгоистичным и предъявлял непомерные требования всем членам семьи. Предрасположенность к мгновенной перемене настроений в нем заметили рано, но особо это никого не настораживало. Просто Ронни порой бывал трудным ребенком. Быть может, потому, что он младший, а в доме полно женщин, которые в нем души не чают.

В любом маленьком городке есть свой тренер младшей лиги, влюбленный в игру и постоянно рыщущий в поисках свежих талантов, даже среди восьмилеток. В Аде таким парнем был Дьюэн Сандерс, тренер «Полицейских орлов». Он работал на угловой заправочной станции неподалеку от дома Уильямсонов, до него, конечно же, дошел слух об их парнишке, и вскоре тот уже был привлечен в команду. Несмотря на юный возраст Рона, было очевидно: парень далеко пойдет, что казалось странным, поскольку отец Рона почти ничего не знал о бейсболе. Ронни научился играть сам, на улице.

В летние месяцы бейсбол начинался рано. Собравшись, мальчишки обсуждали состоявшуюся накануне игру «Янки». Всегда только «Янки». Они изучали статистику иннингов, говорили о Микки Мэнтле и перебрасывались мячом в ожидании остальных игроков. Любая маленькая стайка мальчиков на улице означала игру, в ходе которой непременно доставалось какой-нибудь случайной машине или окну. Когда собиралось достаточно народу, компания перебазировалась на пустырь, где приступала уже к серьезной игре, длившейся весь день. Ближе к вечеру ребята расходились по домам только для того, чтобы помыться, надеть форму и поспешить в Кивани-парк для настоящей игры.

«Полицейские орлы» обычно были первыми – свидетельство безграничной увлеченности делом Дьюэна Сандерса и его преданности команде. Звездой «Орлов» слыл Ронни Уильямсон. Впервые его имя появилось на страницах «Ада ивнинг ньюз», когда ему было всего девять лет от роду: «“Полицейские орлы” сделали 12 хитов, в том числе два хоума, выполненные Роном Уильямсоном, у которого на счету также 2 дабла».

Рой Уильямсон не пропускал ни одного матча, наблюдая за игрой с самых дешевых мест верхнего яруса. Он никогда ничего не выкрикивал в адрес ампайра[2 - Ампайр – судья в бейсболе.] или тренера, никогда не кричал ничего и сыну. Иногда после неудачной игры он мог дать ему лишь отеческий совет, обычно в связи с жизнью вообще. Рой, никогда не игравший в бейсбол, пока только постигал смысл игры. В этом отношении маленький сын обогнал его на много лет.

Когда Ронни исполнилось одиннадцать, он перешел в Детскую лигу Ады и был принят первым номером на контракт в команду «Янки», спонсировавшуюся Оклахомским банком. Именно он обеспечил команде сезон без поражений.

Когда ему было двенадцать и он продолжал играть за «Янки», городская газета начала отслеживать его успехи. «Оклахомский банк завоевал 15 очков в нижней части первого иннинга… Ронни Уильямсон сделал два трипла» (9 июня 1965 г.); «“Янки”сделали только три хоума… но бомбовые удары Роя Хейни, Рона Уильямсона и Джеймса Лэмба решили исход игры. Уильямсон выполнил трипл» (11 июня 1965 г.); «“Янки” Оклахомского банка дважды получали преимущество в первом иннинге… Рон Уильямсон и Карл Тилли сделали два из четырех хитов… каждый из которых был даблом» (13 июля 1965 г.); «Тем временем команда Оклахомского банка вырвалась на второе место… Ронни Уильямсон сделал два дабла и один сингл» (15 июля 1965 г.).

В шестидесятые годы «Бинг хай скул» располагалась в восьми милях от городской черты Ады. Она считалась сельской школой и была гораздо меньше, чем раскинувшаяся на большой территории городская. Хотя жившие по соседству с Роном дети могли при желании, и если бы согласились ездить сами, учиться в городской школе, практически все они выбирали эту, меньшую, главным образом потому, что школьный автобус из Бинга шел через восточную окраину Ады, а автобус городской школы – нет. Таким образом, большинство ребят с улицы, где жил Рон, учились в Бинге.

В седьмом классе Ронни выбрали старостой, а на следующий год – председателем ученического совета и – неофициально – лидером восьмых классов.

В девятый, первый старший, класс бингской школы он пришел в 1967 году в числе шестидесяти других учеников.

В Бинге не играли в футбол – эта привилегия негласно оставалась за Адой, чьи сильные команды каждый год соревновались за звание чемпиона штата. В бингской школе королем спорта был баскетбол, и Ронни, перейдя в девятый класс, начал играть в него, освоив игру так же быстро, как бейсбол.

Он никогда не был книжным червем, но читать любил и получал только отличные и хорошие отметки. Любимым его предметом была математика. Устав от учебников, Ронни зарывался в словари и энциклопедии. Он зацикливался на определенных темах и любил поразить товарищей словами, каких те в жизни не слышали. Если выяснялось, что собеседники не понимают смысл этих слов, он самодовольно стыдил их. Рон, например, изучал
Страница 8 из 25

биографии всех американских президентов, запоминал множество мельчайших подробностей и месяцами говорил только об этом. Постепенно отходя от своей церкви, он тем не менее все еще помнил наизусть десятки стихов из Писания, которые часто цитировал, чтобы покрасоваться и выказать свое превосходство над окружающими. Но зачастую его «заморочки» вызывали у родных и друзей лишь снисходительные улыбки.

Спортсменом, однако, Ронни был и впрямь классным и поэтому пользовался в школе большой популярностью. Девушки его выделяли, он им нравился, они хотели с ним встречаться, и он, надо признать, не робел в их присутствии. Он стал уделять большое внимание внешнему виду и сделался привередлив в отношении своего гардероба. Ему хотелось иметь более шикарные вещи, чем те, какие могли позволить себе покупать ему родители, и он, не стесняясь, требовал их. Постепенно Рой начал приобретать для себя подержанную одежду, чтобы сын мог щеголять в дорогой.

Аннет, выйдя замуж, по-прежнему жила в Аде. В 1969 году они с матерью открыли в цокольном этаже старого «Жюльен-отеля» в центре города парикмахерский салон «Бьюти каса». Они усердно трудились, и вскоре их заведение стало популярным; теперь оно включало в себя и нескольких девушек по вызову, работавших на верхних этажах отеля. «Ночные бабочки» были неотъемлемой принадлежностью города в течение десятилетий и нанесли тяжелый урон нескольким законным бракам. Хуанита с трудом терпела их.

Выработавшаяся за долгие годы неспособность Аннет в чем бы то ни было отказать своему «маленькому братику» никуда не делась, и Ронни постоянно лестью выманивал у нее деньги на одежду и девушек. Обнаружив, что сестра имеет открытый счет в местном магазине одежды, он начал им пользоваться. Причем ему и в голову не приходило выбирать вещи подешевле. Иногда он спрашивал разрешения, чаще – нет. Аннет взрывалась, они ссорились, но в конце концов он хитростью все же заставлял ее оплатить его покупки. Она слишком сильно любила его, чтобы сказать «нет», и хотела, чтобы у ее братца было все только лучшее. В разгар любой стычки он всегда умудрялся ввернуть, как он любит ее, и, без сомнения, это было правдой.

И Рини, и Аннет тревожило то, что брат растет избалованным и слишком многого требует от родителей. Время от времени они набрасывались на него с упреками, случались серьезные ссоры, но Ронни всегда одерживал верх. Он плакал, просил прощения и в конце концов заставлял всех рассмеяться. Сестры иногда тайком друг от друга совали ему деньги, чтобы он мог купить себе то, чего не в состоянии были купить ему родители. Он мог быть эгоцентричным, требовательным, являясь всеобщим баловнем, вести себя совершенно по-детски – а потом вдруг, проявив незаурядную индивидуальность, заставить всю семью есть из его рук.

Все они безоглядно любили его, он платил им такой же любовью, и даже в разгар самой яростной перебранки все знали, что он обязательно получит то, чего хочет.

Летом по окончании девятого класса везунчики планировали провести каникулы в бейсбольном лагере ближайшего колледжа. Ронни тоже хотелось поехать, но Рой и Хуанита просто не могли за это заплатить. Он настаивал: это редкая для него возможность усовершенствоваться в игре и, возможно, обратить на себя внимание тренеров колледжа. Неделями он говорил только об этом и дулся, когда притязания его казались безнадежными. Наконец Рой нехотя согласился и взял кредит в банке.

Следующим «проектом» Рона стала покупка мопеда, вызвавшая протест со стороны родителей. Началась очередная серия отказов, упреков и разъяснений, что они не в состоянии это себе позволить и что вообще мопед – вещь опасная. Тогда Ронни заявил, что заплатит сам. Он впервые в жизни нашел работу – разносчиком газет – и начал откладывать каждое пенни. Накопив достаточно для первого взноса, он купил мопед и договорился с торговым агентом о дальнейших ежемесячных выплатах.

График погашения кредита рухнул, когда в город со своим шатром нагрянул проповедник секты «возрожденцев» Бад Чемберс. Его харизматические проповеди, сопровождавшиеся непрекращающейся оглушительной музыкой, собирали огромные толпы народа – провинциалам нашлось чем заняться по вечерам. Ронни пошел на первое же выступление, был глубоко впечатлен и на следующий вечер вернулся с большой частью своих сбережений. Когда по кругу передавали блюдо для пожертвований, он опорожнил все карманы. Баду, однако, требовалось больше, поэтому на третий день Ронни принес остальные свои деньги. А еще через день наскреб всю наличность, какую смог найти в доме или занять, и снова ринулся в шатер на очередную пламенную проповедь со своими добытыми тяжкими усилиями пожертвованиями. Целую неделю Ронни так или иначе умудрялся давать и давать, но когда Бад наконец покинул город, он обнаружил, что остался без гроша.

Потом он бросил работу, потому что она мешала бейсболу. Рой насобирал денег и расплатился за мопед.

Теперь, когда обе сестры жили отдельно, Ронни требовал, чтобы все родительское внимание безраздельно принадлежало ему. Менее обаятельный ребенок мог бы на его месте стать невыносимым, но Рон обладал невероятным талантом обольщения. Сам отзывчивый, дружелюбный и щедрый, он легко добивался бескорыстной щедрости со стороны семьи.

Когда Ронни начал учиться в десятом классе, к Рою обратился тренер футбольной команды из городской школы и предложил, чтобы его сын перешел в нее. Парень был прирожденным спортсменом, к тому времени вся Ада знала его как выдающегося баскетболиста и бейсболиста. Но Оклахома – штат футбольный, и тренер заверил Роя, что на футбольном поприще, в составе «Пум», мальчика ожидает более блестящее будущее. С его физическими данными, скоростью и уверенной рукой он может легко стать классным игроком, а возможно, будет замечен и на более высоких уровнях. Тренер обещал каждое утро заезжать за Роном и отвозить его в школу.

Решение, однако, оставалось за самим Роном, и он предпочел остаться в Бинге, по крайней мере еще на два года.

Сельская община Ашера затерялась близ шоссе номер 177 в двадцати милях к северу от Ады. Народу в ней живет немного – менее пятисот человек, – никакого «делового центра», заслуживающего упоминания, в городишке нет – всего лишь пара церквей, водонапорная башня да несколько асфальтированных улиц с разбросанными вдоль них стареющими домами. Гордость Ашера – прекрасная бейсбольная площадка, расположенная на Дивижн-стрит, позади крохотной заштатной городской школы.

Как большинству очень маленьких городков, Ашеру было бы нечем похвастать, если бы вот уже сорок лет его школьная бейсбольная команда не оставалась самой титулованной в стране. Ни одна средняя школа, ни частная, ни государственная, за всю историю страны не одержала столько побед, сколько «Ашерские индейцы».

Все началось в 1959 году, когда в город приехал молодой тренер по имени Мерл Боуэн. Он принял тяжелое наследство – в 1958 году команда не выиграла ни одной игры. Положение быстро изменилось. Не прошло и трех лет, как ашерская школа завоевала свой первый национальный титул, за которым последовали десятки других.

По причинам, которые едва ли когда-нибудь станут известны, Оклахома разрешает проводить школьные
Страница 9 из 25

соревнования по бейсболу и осенью, но только тем школам, которые слишком малочисленны для занятий футболом. За время работы тренера Боуэна в Ашере его команды нередко побеждали в масштабах штата осенью и завоевывали новый титул уже следующей весной. Был один замечательный период, когда ашерская команда выходила в финал соревнований шестьдесят раз подряд, то есть в течение тридцати лет кряду – осенью и весной.

За сорок лет команды тренера Боуэна выиграли 2115 игр, проиграли только 349, привезли домой сорок три высших спортивных трофея и подарили десятки своих воспитанников студенческим командам и командам профессиональной младшей лиги. В 1975 году Боуэн был удостоен звания тренера года среди тренеров школьных команд страны, и город отблагодарил его, реконструировав и назвав его именем бейсбольное поле Ашера. В 1995 году Боуэн снова завоевал титул тренера года.

– Это не моя заслуга, – скромно сказал он, оглядываясь на минувшие годы. – Это заслуга ребят. Я никогда не принес команде ни одного очка.

Сам очков команде он, может, и не принес, но побеждали ребята благодаря ему. Начиная с августа, когда температура в Оклахоме зачастую достигает ста градусов[3 - По Фаренгейту. По Цельсию – 37,78°.], Боуэн собирал свою маленькую группу игроков и планировал очередную атаку на серию плей-офф штата. Резерв у него был невелик: выпускной класс ашерской школы обычно насчитывал около двадцати человек, половина из них – девочки, так что ему было не привыкать иметь в команде всего двенадцать игроков, включая одного-другого восьмиклассника из подающих надежды. Чтобы быть уверенным, что никто не выпадет – в столь маленькой команде каждый был на счету, – первым правилом Боуэна было снабдить всех формой.

Потом он приступал к работе с ребятами, начиная с трех дней в неделю. Тренировки были более чем суровыми – многочасовые общеразвивающие упражнения, спринтерский бег, пробежки между базами, доскональное изучение основ игры. Боуэн был приверженцем неустанной практики, крепких ног, преданности и – превыше всего – спортивного поведения. Ни один игрок ашерской команды ни разу не позволил себе поспорить с ампайром, в раздражении бросить на землю шлем или сделать что бы то ни было, чтобы поставить противника в неловкое положение. Если только было возможно, ашерцы старались не выигрывать у заведомо слабой команды со слишком крупным счетом.

Тренер Боуэн всячески уклонялся от игр со слабейшими, особенно весной, когда розыгрыш длился дольше и график игр можно было составить более гибко. Ашерцы славились тем, что не боялись мериться силами с большими школами и побеждали их. Они регулярно громили команды Ады, Нормана и команды класса 4А и 5А из Оклахома-Сити и Талсы. По мере того как росла слава ашерских бейсболистов, их противники предпочитали ездить в Ашер, чтобы играть на идеальной площадке, которую поддерживал в идеальном же состоянии лично тренер Боуэн. Чаще всего они покидали город в отнюдь не ликующем автобусе.

Все команды Боуэна были в высшей степени дисциплинированны и, по мнению спортивных обозревателей, имели отличную физическую форму. Ашер стал магнитом для многих серьезных игроков с большими амбициями, и, конечно, Ронни Уильямсон неизбежно должен был найти дорогу в ашерскую школу. Во время летних сборов он познакомился и подружился с Брюсом Либой, ашерским жителем и, очевидно, вторым по силе игроком в округе, стоявшим всего на одну-две ступеньки ниже Ронни. Они стали неразлучны и вскоре решили на следующий год вместе играть в Ашере. Вокруг поля Боуэна крутилось немало скаутов – «разведчиков», ищущих пополнение как для любительских, так и для профессиональных команд, а у ашерцев были отличные шансы победить в чемпионате штата осенью 1970-го и весной 1971-го. После этого Рон стал бы гораздо более заметен в бейсбольном мире.

Переход в ашерскую школу означал необходимость снимать жилье, что потребовало бы очередной тяжкой жертвы от родителей. Денег у них всегда было в обрез, к тому же Рою и Хуаните пришлось бы без конца сновать из Ады в Ашер и обратно. Но Ронни был настроен решительно. Он, как и большинство тренеров и «разведчиков» в регионе, не сомневался, что летом после окончания школы окажется претендентом номер один для дублирующего состава многих команд, считал, что уже почти ухватил за хвост мечту стать профессионалом и что осталось сделать лишь последнее усилие.

Разговоры о том, что он может стать следующим Микки Мэнтлом, носились в воздухе, и Ронни слышал их.

При неафишируемой помощи некоторых поклонников бейсбола Уильямсоны сняли небольшой домик в двух кварталах от ашерской средней школы, и в августе Ронни прибыл в тренировочный лагерь Боуэна. Поначалу он был обескуражен интенсивностью физической подготовки, тем, сколько времени приходилось бегать, бегать, бегать. Тренеру пришлось несколько раз объяснять своей новой звезде, что железные ноги – решающее условие успеха и для хитера, и для питчера, и для аутфилдера, для пробежек до базы, для дальних бросков и для того, чтобы при дефиците запасных игроков суметь выстоять в последних иннингах второй игры, даже когда два матча играются в один день. Ронни не был склонен разделять эту точку зрения, однако вскоре суровая этика неустанной работы, которую вслед за тренером исповедовали Брюс Либа и другие ашерские игроки, повлияла и на него. Он принял правила и вскоре обрел отличную спортивную форму. Один из всего четверых старшеклассников в команде, он вскоре был признан неофициальным капитаном и – наравне с Либой – лидером.

Мерлу Боуэну нравились его габариты, его скорость, его мощные броски из центра поля. Рука Рона выстреливала мяч как пушка, а удар битой слева обладал незаурядной мощью. Иные из его подач навылет были поистине выдающимися. С началом осеннего сезона «разведчики» вернулись, и многие из них всерьез положили глаз на Рона Уильямсона и Брюса Либу. При том что в чемпионате участвовали в основном маленькие школы, не имевшие футбольных команд, ашерцы проиграли только одну игру и, пройдя в финал, завоевали очередной титул. Рон принес команде 468 очков, сделав шесть хоум-ранов. Брюс, его друг-соперник, принес 444 очка и сделал шесть хоумеров. Они негласно соревновались друг с другом, и оба были уверены, что идут прямиком в высшую лигу.

Вне поля они также стали проявлять бешеную активность – пили пиво по выходным и открыли для себя марихуану. Они приударяли за девушками и имели успех, поскольку в Ашере любили своих героев. Бесконечные вечеринки вошли в привычку, клубы и пивные в окрестностях Ады притягивали их необоримо. Если они слишком сильно напивались и боялись возвращаться в Ашер, то заваливались к Аннет, будили ее и, не уставая извиняться, просили чем-нибудь накормить. Ронни, конечно, умолял сестру ничего не рассказывать родителям.

Тем не менее, соблюдая осторожность, им удавалось избегать неприятностей с полицией, поскольку они очень боялись гнева Мерла Боуэна и многого ожидали от весенних игр 1971 года.

Баскетбол в Ашере был для бейсбольной команды всего лишь хорошим способом поддерживать физическую форму в межсезонье. Рон играл на месте форварда и приносил самое большое количество очков. Несколько «разведчиков» из небольших колледжей
Страница 10 из 25

проявили к нему интерес, оставшийся, однако, без взаимности с его стороны. По мере того как приближалось начало бейсбольного сезона, он стал получать письма от бейсбольных рекрутеров, которые обещали через несколько недель приехать посмотреть его в игре, просили сообщить расписание и предлагали провести лето в отборочном лагере. Брюс Либа тоже получал подобные письма, и они веселились, сравнивая свою корреспонденцию, – то от «Филлиз» и «Кабс», то от «Энджелз» и «Атлетикс».

В конце февраля, по завершении баскетбольного сезона, в Ашере наступало время главных событий.

Команда сначала разогревалась несколькими легкими победами, а затем, когда в город приезжали соперники из крупных школ, переходила на свой привычный уровень. Рон начинал горячо и не остывал до конца. «Разведчики» шушукались, команда побеждала, жизнь была хороша. Поскольку воспитанники Боуэна соревновались с лучшими из лучших, они каждую неделю имели возможность видеть, что такое классная подача. На глазах у все прибывающих скаутов Рон в каждой игре доказывал, что может справиться с любой. В том сезоне он принес команде 500 очков, сделав пять хоум-ранов и сорок шесть ранов. «Разведчикам» нравились его физическая сила и дисциплинированность на площадке, скорость, с какой он достигал первой базы, и, разумеется, его мощная рука. В конце апреля Рон был номинирован на премию Джима Торпа как выдающийся школьный спортсмен штата Оклахома.

Ашер выиграл двадцать шесть игр, проиграл пять и первого мая 1971 года наголову разбил Гленпул со счетом 5:0, в очередной раз став чемпионом штата.

Тренер Боуэн выдвинул кандидатуры Рона и Брюса Либы в сборную штата. Разумеется, они заслуживали чести, но едва сами себя ее не лишили.

За несколько дней до выпуска, перед лицом ожидавшей впереди решительной перемены в жизни, они осознали, что скоро ашерский бейсбол окажется для них позади и они уже никогда не будут так близки, как в минувшем году. Это требовалось отметить таким буйным разгулом, чтобы запомнился навсегда.

В те времена в Оклахома-Сити имелось три стрип-клуба. Они выбрали лучший, который назывался «Красная собака», и, прежде чем отправиться туда, прихватили литровую бутылку виски и упаковку из шести банок пива с кухни Либы. С этим добром они покинули Ашер и ко времени прибытия в «Красную собаку» были в стельку пьяны. В клубе они заказали еще пива и стали наблюдать за танцовщицами, которые с каждой минутой казались им все более привлекательными. Мальчишки пригласили двоих из них за свой столик и принялись сорить деньгами. Отец Брюса установил строгий «комендантский час» – возвращение домой не позднее часа ночи, – но стриптизерши и хмель сильно отодвинули его. Ребята с трудом вывалились из клуба лишь в половине первого, а езды до дома было два часа. Брюс на своем новеньком «камаро» с усиленным двигателем рванул на полной скорости, но вдруг остановился, потому что Рон сказал ему что-то обидное. Они начали ссориться и в конце концов решили выяснить отношения немедленно и на месте. Выкарабкавшись из машины, они затеяли кулачный бой прямо посреди Десятой улицы.

Однако, потолкавшись и полягавшись несколько минут, устали, быстро согласились на перемирие, забрались обратно в машину и продолжили путь. Ни один из них не помнил, из-за чего произошла ссора, эта подробность той ночи навсегда осталась покрытой туманом неизвестности.

Брюс пропустил нужный съезд, повернул не в том месте и решил сделать длинный объезд по незнакомым сельским дорогам, полагая, что сохраняет общее направление на Ашер. Поскольку «комендантский час» был уже нарушен, он мчался как угорелый. Его собутыльник в коматозном состоянии раскачивался на заднем сиденье. Вокруг царила непроглядная темень, пока Брюс не увидел красные огни, стремительно приближавшиеся сзади.

Впоследствии он помнил лишь, что остановился перед каким-то «Мясокомбинатом Уильямса», но плохо себе представлял, близ какого города находился. И даже – в каком округе.

Брюс вылез из машины. Патрульный из полиции штата исключительно вежливо поинтересовался, не выпил ли он.

– Да, сэр.

– Вы понимали, что превышаете скорость?

– Да, сэр.

Они поговорили еще немного, и казалось, что полицейский даже не собирался выписывать штраф, не то что арестовывать нарушителя. Брюс уже убедил его, что сможет осторожно доехать до дома, как вдруг Рон высунул голову из заднего окошка машины и грубо заорал что-то нечленораздельное.

– Кто это? – спросил офицер.

– Просто друг.

Друг выкрикнул что-то еще, и патрульный офицер велел ему выйти из машины. Почему-то Рон открыл дверцу не на шоссе, а с внешней стороны и выпал прямо в глубокий кювет.

Обоих арестовали и отвезли в тюрьму – сырое помещение, в котором не хватало кроватей. Тюремщик бросил на пол крохотной камеры два матраса, и парни, дрожащие, перепуганные, никак не трезвеющие, провели в ней остаток ночи. Позвонить отцам они не решились.

Для Рона эта ночь оказалась первой из множества проведенных за решеткой.

На следующее утро надзиратель принес им кофе, бекон и посоветовал позвонить домой. После долгих колебаний оба так и сделали и через два часа были отпущены. Брюс отправился домой на своей «камаро» один, Рону почему-то велели ехать в машине с мистером Либой и мистером Уильямсоном. Двухчасовая поездка показалась очень долгой, особенно в преддверии встречи с тренером Боуэном.

Оба отца настояли, чтобы их сыновья отправились прямиком к тренеру и рассказали ему правду, что те и сделали. Мерл, не произнеся ни слова, недвусмысленно дал им понять, что думает об их поведении, однако своего выдвижения не отозвал – оно касалось только их спортивных заслуг в минувшем сезоне.

До выпуска с друзьями больше никаких неприятностей не произошло. Брюс, которому поручили произносить торжественную речь, блистательно справился с задачей. С обращением к выпускникам выступил достопочтенный Фрэнк Эйч, всем известный окружной судья из соседнего округа Семинол.

В 1971 году ашерский выпускной класс состоял из семнадцати учеников, и почти для всех них окончание школы было знаменательным событием, вехой, которой гордились их семьи. Мало кто из родителей этих ребят имел возможность окончить колледж, иные не имели даже полного среднего образования. Но для Рона и Брюса церемония почти ничего не значила. Они все еще купались в славе чемпионов штата, куда более важной для них, чем школьный аттестат, и мечтали попасть в высшую лигу. Их жизни не должны были закончиться в сельской Оклахоме.

Спустя месяц оба были включены в сборную Оклахомы, а Рон занял второе место в рейтинге лучших школьных игроков 1971 года. Традиционная ежегодная игра сборной, составленной из звезд штата, проходила при огромном стечении публики, среди которой были «разведчики» всех команд высшей профессиональной лиги и многих колледжей. После игры двое из них – один от филадельфийской «Филлиз», другой от «Окленд эйз» – отозвали друзей в сторону и сделали каждому неофициальное предложение. Если они согласятся на бонус в 18 тысяч долларов каждому, то «Филлиз» возьмет в дублирующий состав Брюса, а «Окленд эйз» – Рона. Рон счел вознаграждение недостаточным и отказался. Брюса уже тогда начинали тревожить его колени, и он тоже
Страница 11 из 25

полагал, что сумма недостаточна. Он попытался было выжать из «разведчика» побольше, сказав, что планирует два года поиграть в команде Семинолского двухгодичного колледжа. Предложи тот ему больше, Брюс, вероятно, и согласился бы, но больше ему не предложили.

Месяц спустя Рона отобрали в «Окленд атлетикс» во втором туре независимых выборов, он был назван сорок первым из восьмисот претендентов и первым из Оклахомы. «Филлиз» в свой дублирующий состав Брюса не взял, но предложил ему временный контракт. Он снова отказался, предпочтя колледж. Их мечта о том, чтобы стать профессионалами и играть в одной команде, начала меркнуть.

Первое официальное предложение «Оклендз эйз» казалось оскорбительным. Уильямсоны не имели, разумеется, ни агента, ни адвоката, но им и самим было ясно, что «Эйз» пытаются заполучить Рона по дешевке.

Рон один отправился в Окленд и встретился с руководством команды. Беседа между ними не была продуктивной, и Рон вернулся в Аду без контракта. Но вскоре ему снова позвонили, и во время второго своего визита он разговаривал с администратором Диком Уильямсом и несколькими игроками. Бейз-меном команды на второй базе был Дик Грин, дружелюбный парень, который вызвался показать Рону клубные помещения и игровое поле. Во время этой прогулки они столкнулись с Реджи Джексоном, самодовольной суперзвездой, самим «Мистером Оклендом». Узнав, что Рона предположительно берут в дублирующий состав, Реджи спросил, на какой позиции тот играет.

Дик Грин слегка подколол Реджи, ответив: «Рон – правый филдер». Правый фланг, разумеется, принадлежал Реджи. «Тогда, парень, ты так и умрешь в запасных», – бросил он и удалился. На том разговор и закончился.

«Оклендз эйз» не хотели платить крупный бонус, поскольку только планировали сделать Рона кетчером, но предстояло еще испытать его в этом качестве. Переговоры шли медленно, денег по-прежнему обещали мало.

Собираясь за обеденным столом, семья обсуждала возможность поступления Рона в колледж. Рона как талантливого спортсмена буквально умоляли стать стипендиатом Университета Оклахомы, и родители настаивали, чтобы он не пренебрегал этой возможностью. Для него это был единственный шанс получить специальное образование, шанс, который может больше никогда не представиться. Рон это понимал, но возражал, что поучиться в колледже успеет и потом. И когда «Окленд эйз» внезапно предложили ему 50 тысяч долларов за подписание контракта, он так же внезапно согласился и забыл о колледже.

Это стало громкой новостью для Ашера и Ады. Рон был лучшим из новичков в дублирующем составе, и поначалу шумное внимание к его персоне даже смущало его. Мечта сбылась, он стал профессиональным бейсболистом. Жертвы, принесенные родителями, начинают окупаться. Он чувствовал, что Святой Дух помог ему найти прямой путь к Богу, стал снова посещать церковь и во время одной воскресной вечери, подойдя к алтарю, помолился вместе с пастором, а потом, обратившись к прихожанам, поблагодарил братьев и сестер во Христе за их любовь и поддержку. Господь благословил его, он чувствовал себя по-настоящему счастливым. С трудом сдерживая слезы, он пообещал использовать свои возможности и таланты исключительно во славу Господа.

Потом он купил себе «олдсмобиль-катласс-суприм» и кое-что из одежды, а родителям – цветной телевизор. Остальные деньги проиграл в покер.

В 1971-м «Окленд атлетикс» принадлежала Чарли Финли, чужаку, который в 1968 году привез команду из Канзас-Сити. Он мнил себя визионером, но действовал скорее как клоун-фокусник: обожал устраивать переполох в бейсбольном мире такими, например, новациями, как необычайная многоцветная спортивная форма для игроков, девочки, подбирающие мячи вместо мальчиков, оранжевые мячи (у этой идеи жизнь оказалась особенно короткой) или «механический заяц», который доставлял новые мячи ампайру на «доме». Словом, Финли делал что мог, чтобы привлечь внимание. Он купил мула, назвал его Чарли О. и выгуливал вокруг бейсбольного поля, а то и заводил в гостиничные вестибюли.

Но, снабжая газеты материалом для крупных заголовков своими эксцентрическими выходками, он одновременно строил спортивную «династию». Наняв талантливого менеджера Дика Уильямса, он составил команду, которая включала Реджи Джексона, Роя Руди, Сэла Бандо, Берта Кампанериса, Рика Манди, Вида Блю, Кэтфиша Хантера и Роли Фингерса.

«Эйз» начала семидесятых, без сомнения, была самой классной бейсбольной командой. Подопечные Чарли Финли – первые и единственные – носили белые наклейки от скольжения на подошвах спортивных туфель и имели ослепительно яркую форму – в разных комбинациях в ней сочетались зеленый, золотистый, белый и серый цвета. По-калифорнийски невозмутимые, с длинными волосами, усами и бородками, игроки «Эйз» имели вызывающий вид. Для игры, чья история насчитывала к тому времени более сотни лет и требовала неукоснительного, даже благоговейного соблюдения традиций, они были возмутителями спокойствия, бунтарями. Но это была позиция. Страна все еще страдала похмельем 1960-х. Кому были нужны авторитеты? Все правила можно было ломать – даже в такой закоснелой сфере, как бейсбол.

В конце августа 1971 года Рон в третий раз отправился в Окленд, на сей раз как игрок дублирующего состава команды, член клуба, один из «своих парней» и будущая звезда, хотя ему еще только предстояло стать профессионалом. Встретили его хорошо – дружески похлопывали по спине и говорили ободряющие слова. Ему было восемнадцать лет, но со своим круглым детским лицом и челкой до глаз выглядел он не более чем на пятнадцать. Ветераны знали, что шансы у него невелики, как у всякого паренька, впервые подписывающего контракт, но делали все, чтобы он не чувствовал себя чужим. Ведь каждому когда-то довелось побывать в его шкуре.

Менее десяти процентов тех, кто получал контракты с испытательным сроком, попадали в высшие лиги после первых же игр, но восемнадцатилетний юнец ни о каких сомнениях и слышать ничего не желал.

Рон слонялся вокруг бейсбольного поля и скамеек для запасных, постоянно ошивался возле игроков, участвовал в разминках, наблюдал, как весьма жидкая струйка зрителей втекает на стадион оклендского округа Аламедия. Задолго до начала игры он усаживался в первом ряду позади скамей «Эйз», чтобы наблюдать за игрой своей новой команды. На следующий день он возвращался в Аду, еще более, чем всегда, решительно настроенный легко просквозить через период дублерства и к двадцати годам, от силы к двадцати одному, войти в зенит славы. Увидев, почувствовав и впитав в себя наэлектризованную атмосферу стадиона высшей лиги, он сильно изменился. Отрастил длинные волосы и попытался было отпустить усы, однако природа отказалась ему в этом помочь. Его друзья думали, что он богат, и он, разумеется, из кожи вон лез, чтобы поддерживать их в этом заблуждении. Он даже вел себя не так, как большинство жителей Ады и окрестностей, – более сдержанно, ведь теперь он был калифорнийцем!

В течение всего сентября Рон с восторгом наблюдал, как «Эйз» выиграла 101 игру и решила исход борьбы в Западном дивизионе Американской лиги. Скоро он будет там, с ними, в качестве кетчера или центрового, в такой же яркой форме, с длинными волосами и все такое
Страница 12 из 25

прочее, он станет частью самой лучшей бейсбольной команды страны.

В ноябре он подписал контракт с производящей жвачку фирмой «Топпс чьюинг гам», передав ей эксклюзивное право печатать и любым иным способом воспроизводить на бейсбольных карточках и постерах его имя, лицо, фотографии и подпись.

Как любой мальчишка из Ады, он собирал такие карточки тысячами, хранил, менялся, вставлял в рамки, таскал за собой в коробке из-под обуви и экономил карманные деньги, чтобы купить еще. Микки Мэнтл, Уайти Форд, Йоджи Бера, Роджер Марис, Уилли Мэйз, Хэнк Аарон – карточки этих игроков ценились очень высоко. Теперь и у него будет своя карточка!

Мечта быстро сбывалась.

Однако первым местом, куда его сдали в аренду, стала команда «Куз бэй», Орегон, класс А в Северо-Западном дивизионе, весьма далеко от Окленда. Достижения, показанные им до того, весной 1972 года, на тренировках в Месе, штат Аризона, большого впечатления не произвели. Никто не свернул себе шею, следя за ним на поле, ничьего особого внимания он не привлек, и Окленд все еще не мог решить, как его использовать. Его поставили на основной базе, но этой позиции он не знал. Тогда его перевели в питчеры – просто потому, что у него был сильный бросок.

Поздней весной, в разгар тренировок, Рона постигло несчастье: прободение гнойного аппендицита, пришлось возвращаться в Аду на операцию. В ожидании, пока организм придет в норму, Ронни, чтобы скоротать время, начал пить. В местной «Пицца-хат» пиво было дешевым, а когда это заведение ему надоедало, он направлял свой «катласс» в «Элкс Лодж» и взбадривался несколькими бурбонами с колой. Он устал от ожидания, хотел поскорее выйти на бейсбольное поле хоть где-нибудь и, сам не зная почему, находил утешение в пьянстве. Наконец ему позвонили, и он отправился в Орегон.

Играя за «Куз бэй», он сделал 41 хит при 155 эт-бэтах и имел невпечатляющий средний показатель 265 очков. Он успел поучаствовать в сорока шести играх, несколько иннингов отыграл на второй базе. Позднее в том же сезоне его контракт был передан в аренду «Берлингтону», Айова, из Средне-Западного дивизиона, все так же команде класса А. По горизонтали это было движение к лучшему, но по сути – отнюдь не продвижение вверх. За «Берлингтон» он отыграл всего семь игр, после чего сезон закончился, и он вернулся в Аду.

Все эти передвижения в младших лигах временны и мало что дают. Игроки не успевают толком ничему научиться, зато успевают прожить те небольшие деньги, которые им платят, а равно и те премиальные, на которые может расщедриться принимающий клуб. Живут они в мотелях, оплачивая номер за месяц вперед, или теснятся в крохотных квартирках. Если город расположен у шоссе, где ходят автобусы, то чаще – в мотелях, рядом с которыми располагаются бары, ночные и стрип-клубы. Игроки молоды, редко кто из них женат, они находятся вдали от своих семей, которые худо-бедно все же дисциплинировали их, и поэтому предрасположены к ночным загулам. Большинству из них едва исполнилось двадцать, они еще незрелы, только что вышли из-под родительской опеки, и все убеждены, что вот-вот начнут зарабатывать большие деньги, играя на знаменитых стадионах.

В каком-то смысле их жизнь нелегка. Игры начинаются в 19.00 и продолжаются порой дольше, чем до десяти вечера. Быстрый душ – и по барам. Всю ночь в загулах, днем отсыпаются – либо «дома», либо в автобусе, на ходу. Много пьют, волочатся за женщинами, играют в покер, курят травку… Такова сомнительная сторона жизни дублеров-резервистов. И Рон окунулся в нее с энтузиазмом.

Как любой отец, Рой Уильямсон с огромным любопытством и гордостью следил за сезонами своего сына. Ронни звонил лишь время от времени, писал еще реже, но Рою удавалось быть в курсе его персональной игровой статистики. Дважды они с Хуанитой ездили в Орегон посмотреть на игру сына. Ронни тяжело дался этот годичный испытательный срок, он с трудом приспосабливался к жестким приемам и резким финтам.

По возвращении Рона в Аду Рою позвонил тренер «Эйз». Его беспокоил образ жизни Рона – тот слишком много пил, поздно ложился спать, часто страдал похмельем. Парень явно позволял себе лишнее. Не то чтобы это было такой уж редкостью среди девятнадцатилетних юношей, впервые оказавшихся вдали от дома, но, возможно, строгое слово отца поможет его урезонить?

Рон тоже названивал. По мере того как лето подходило к концу, а он по-прежнему оставался в дублерском составе, он чувствовал себя все более недооцененным и невостребованным и сердился на руководство команды. Как можно повысить мастерство, сидя на скамейке запасных?

Ронни избрал рискованную и редко используемую стратегию: действовать в обход тренеров. Он позвонил в дирекцию «Эйз» и предъявил жалобу: долгое пребывание в группе А означает для него деградацию, он просто не имеет возможности достаточно играть и хочет, чтобы большие шишки, которые взяли его в резерв, знали об этом.

В дирекции он отклика не нашел. Имея в резерве сотни игроков, большинство которых были на несколько голов выше Рона Уильямсона, руководство команды не сочло его доводы убедительными. Им была известна игровая статистика Рона, и они понимали, что он борется за выживание.

Наконец с самого верха была спущена резолюция: пусть парень заткнется и играет в бейсбол.

Вернувшись в Аду в начале осени 1972 года и продолжая оставаться местным героем, приобретшим теперь еще и своего рода калифорнийский лоск и аффектацию, Рон все так же вечерами слонялся по барам. Когда «Окленд эйз» в конце октября впервые победила в национальном первенстве, он устроил в местной пивной шумное празднование. «Это моя команда!» – без устали выкрикивал он, тыча в экран телевизора под восхищенными взглядами собутыльников.

Однако привычки Рона внезапно изменились, когда он познакомился и начал встречаться с Пэтти О’Брайан – красивой молодой девушкой, бывшей «Мисс Ада». Их отношения быстро перешли в серьезную стадию, они стали видеться регулярно. Она была правоверной баптисткой, не брала в рот спиртного и не терпела дурных привычек Рона. А он был только рад избавиться от них и пообещал полностью исправиться.

Настал 1973 год, а Рон по-прежнему ни на шаг не приблизился к высшим лигам. После очередного бездарного весеннего сезона в Месе его отправили в «Берлингтон биз», где он сыграл всего пять игр и был передан дальше, в «Ки-Уэст Кончес» – команду штата Флорида. Класс А. Пятьдесят девять игр – и печальный результат: всего 137 очков.

Впервые в жизни Рон усомнился, что ему вообще удастся когда-нибудь пройти в высший эшелон. Имея за плечами два весьма посредственных сезона, он усвоил наконец, что профессиональная игра, даже в команде класса А, – нечто куда более трудное, нежели то, что он видел в ашерской средней школе. Здесь у любого питчера и подача была мощнее, и финты резче. Все игроки были хороши, и некоторые вполне заслуживали перехода в высшие лиги. Бонус, полученный Роном при подписании контракта, был давно отчасти истрачен, отчасти пущен на ветер. Собственное улыбающееся лицо на бейсбольной карточке теперь уже не вызывало того восторга, какой оно вызывало еще два года назад. К тому же Рону казалось, что все вокруг смотрят на него вопрошающе. Друзья и просто добропорядочные граждане Ады и Ашера
Страница 13 из 25

ждали, чтобы он оправдал их надежды, сделал их медвежий угол знаменитым. Он обязан был стать вторым великим оклахомцем. Микки слава настигла в девятнадцать лет. Рон от него уже отстал.

Он вернулся в Аду, снова стал встречаться с Пэтти, и та весьма настоятельно рекомендовала ему найти какую-нибудь осмысленную работу на период межсезонья. Какой-то ее дядюшка знал кого-то в Техасе, и Рон отправился на машине в Викторию, где несколько месяцев проработал у этого подрядчика кровельщиком.

3 ноября 1973 года Рон и Пэтти сыграли пышную свадьбу в Первой баптистской церкви Ады, приходской церкви Пэтти. Рону было двадцать лет, и он все еще только подавал надежды.

Но Ада по-прежнему видела в Роне Уильямсоне своего величайшего героя. А теперь он был еще и женат на королеве красоты, девушке из приличной семьи – значит, стал совсем уж неуязвим.

В феврале 1974 года молодожены отправились в Месу, где у Рона должны были быть весенние тренировки. Молодая жена послужила ему дополнительным стимулом для того, чтобы начать наконец восхождение наверх. На 1974 год у него был контракт с «Берлингтоном», но он не собирался туда возвращаться. Ему обрыдли Берлингтон и Ки-Уэст, и раз «Эйз» снова посылает его в подобные места, значит, ему явно дают понять, что перспективным игроком его больше не считают.

Он стал тренироваться еще усерднее, еще больше бегал, сверхурочно практиковался во владении битой – словом, работал так же рьяно, как когда-то в Ашере. Но однажды во время обычной игровой тренировки, совершив мощный бросок ко второй базе, он почувствовал резкую боль в плече. Он старался не обращать на нее внимания, убеждал себя, что такое случается с каждым игроком, что нужно просто продолжать играть – и все пройдет. Да, все пройдет, это всего лишь небольшое весеннее обострение от тренировок. Но боль вернулась на следующий день, причем с еще большей силой. К концу марта Рон еле-еле перебрасывал мяч в пределах площадки.

31 марта «Эйз» порвала с ним, и они с Пэтти отправились на машине в длинный обратный путь в Оклахому.

Не заезжая в Аду, они обосновались в Талсе, где Рон нашел работу в качестве представителя сервисной службы компании «Белл телефон». Это не было для него началом новой карьеры, скорее, оплаченным отпуском по болезни, в течение которого он ждал, чтобы перестала болеть рука, а пуще того – чтобы ему позвонил кто-нибудь из бейсбольного мира, кто-нибудь, кто по-настоящему знал и ценил его. Безуспешно прождав, однако, несколько месяцев, он стал звонить сам, но нигде никто не проявил к нему интереса.

Пэтти нашла работу в больнице, и они принялись обустраиваться. Аннет начала посылать им пять – десять долларов в неделю – на тот случай, если у них возникнут проблемы с оплатой счетов. Это скромное вспомоществование прекратило поступать после того, как Пэтти позвонила Аннет и объяснила, что Рон тратит эти деньги на пиво, чего она не одобряла.

Возникли трения. Аннет беспокоило, что брат снова начал пить. О том, что на самом деле происходило в его семье, она почти ничего не знала. Пэтти по натуре была очень скрытна, робка и никогда с Уильямсонами не откровенничала. Аннет с мужем навещали пару всего раз в год.

Когда Рона обошли повышением по службе, он во имя высшей справедливости уволился из «Белл» и стал агентом по страхованию жизни. Шел уже 1975 год, а у него по-прежнему не было контракта ни с одной бейсбольной командой, и никто не обращался к нему в поисках забытых талантов.

Но со своей спортивной уверенностью в себе и дружелюбием он прекрасно научился торговать страховками. Дела шли хорошо, и он обнаружил, что успех в работе и деньги доставляют ему удовольствие. Удовольствие он получал также от ночных бдений в барах и клубах. Пэтти ненавидела пьянство и не желала терпеть его запоев. Курение травки тоже вошло у него в привычку, которая была ей отвратительна. Смена настроений случалась у него теперь все чаще и была все более резкой. Очаровательный молодой человек, за которого она вышла замуж, менялся на глазах.

Весной 1976 года Рон однажды ночью позвонил родителям и, истерически рыдая, сообщил, что они с Пэтти жестоко разругались и расстались. Рой с Хуанитой, а равно и Аннет с Рини были шокированы этой новостью, но надеялись, что брак удастся спасти. В конце концов, все молодые пары переживают свои катаклизмы. Ронни вот-вот позвонят, он снова наденет форму и возобновит спортивную карьеру. Их жизнь опять наладится, а нынешнее затмение забудется.

Но наладить брак Рона и Пэтти оказалось уже невозможно. В чем бы ни заключались разделявшие их проблемы, они предпочли их не обсуждать – просто спокойно подали заявление на развод, в качестве причины указав «несовместимость характеров». Разрыв был окончательным. Их брак не продержался и трех лет.

У Роя Уильямсона был друг детства по имени Харри Бречин, или Харри Кот, как его называли во времена его бейсбольной карьеры. Мальчики вместе выросли в Оклахоме, в городке Фрэнсис. Теперь Харри искал новых игроков для «Янки». Рой разузнал номер его телефона и передал его сыну.

Талант Рона уговаривать проявился снова: в июне 1976 года он убедил «Янки», что с рукой у него уже все в порядке, лучше, чем прежде. Повидав достаточно классных бросков, чтобы удостовериться, что он не может с ними справиться, Рон решил играть в меру своих возможностей – правой рукой. В конце концов, именно этим он всегда привлекал внимание скаутов. В Окленде постоянно обсуждали вопрос о том, чтобы перепрофилировать его в питчеры.

Он подписал контракт с командой класса А «Онеонта янки» из лиги Нью-Йорк-Пенн и не мог дождаться дня, когда покинет Талсу. Мечта возродилась вновь.

Несомненно, Рон обладал мощным броском, но зачастую понятия не имел, куда полетит мяч. Его техника была несовершенна, ему просто не хватало опыта. Он бросал слишком сильно и слишком резко, боль вернулась, сначала слабая, потом рука почти совсем ослабела. Двухгодичный перерыв неизбежно сказался, и по окончании сезона с ним опять не возобновили контракт.

И снова, минуя Аду, он возвратился в Талсу, к своим страховкам. Аннет заехала навестить его, и когда разговор коснулся бейсбола и провала Рона, он начал истерически безостановочно рыдать. Потом признался сестре, что у него бывают долгие и тяжелые приступы депрессии.

Снова окунувшись в жизнь дублеров, он вернулся к былым привычкам: слонялся по барам, приударял за женщинами и пил слишком много пива. Чтобы убить время, он присоединился к софтбольной команде и наслаждался положением большой звезды на малой сцене. Однажды холодным вечером он во время игры слишком резко послал мяч, и что-то случилось с его плечом. Он ушел из команды, распрощался с софтболом, но ущерб уже был причинен. Рон обратился к врачу и согласился пройти интенсивный курс лечения, однако почти не испытал облегчения.

Некоторое время он старался держать руку в покое, надеясь, что к весне все пройдет.

Последняя атака Рона на профессиональный бейсбол состоялась весной 1977 года. Ему удалось еще раз уговорить «Янки» взять его в команду. Весенние тренировки, по-прежнему в роли питчера, он преодолел и был направлен в Форт-Лодердейл, в местную лигу штата Флорида. Там он выдержал свой последний сезон, все 140 игр, половина из них – на выездах, с долгими
Страница 14 из 25

перегонами в тряских автобусах. Месяц проходил за месяцем, использовали его весьма скудно. Питчером он отстоял всего в четырнадцати играх – тридцать три иннинга. Ему было двадцать четыре года, у него было травмированное плечо – и никакой перспективы излечения. Ашерская слава и Мерл Боуэн остались далеко позади.

У большинства игроков есть понимание неизбежного конца карьеры, у Рона его не было. Слишком много людей там, дома, рассчитывало на него. Слишком многим пожертвовала его семья. Он отказался от колледжа, от образования, чтобы стать игроком высшей лиги, значит, не имеет права бросить бейсбол. Потерпел он поражение и в браке, а к поражениям Рон не привык. Кроме всего прочего, он носил форму «Янки» – живой символ, постоянно питавший его мечту.

Он храбро додержался до конца сезона, потом его обожаемые «Янки» снова сократили его.

Глава третья

Спустя несколько месяцев после окончания сезона Брюс Либа, идя как-то вдоль Южного торгового мола в Талсе, увидел знакомое лицо и остановился как вкопанный. За витриной магазина мужской одежды «Топперз» расхаживал его старый друг Рон Уильямсон в красивой одежде, рекламируя ее покупателям. Друзья крепко обнялись и пустились в долгую беседу, расспрашивая друг друга о жизни. Их, бывших когда-то почти братьями, теперь удивляло, что их пути так надолго разошлись.

После окончания ашерской школы они потеряли друг друга из виду. Брюс два года играл в студенческой команде, потом, когда с коленями стало совсем плохо, бросил бейсбол. У Рона спортивная карьера сложилась не намного лучше. Оба прошли через развод; ни один понятия не имел о том, что другой был женат. Ни тот ни другой не удивился, узнав, что приятель сохранил любовь к ночной жизни.

Ребята были молоды, привлекательны, снова свободны, усердно трудились, хорошо зарабатывая, и немедленно принялись вместе обходить ночные клубы и «снимать» там девиц. Рон всегда любил женщин, а несколько сезонов, проведенных в младшей лиге, сделали его настоящим охотником за юбками.

Брюс жил в Аде, но каждый его приезд в Талсу означал загул на всю ночь с Роном и его друзьями.

Хотя игра и разбила им сердца, бейсбол оставался любимой темой разговоров: дни славы в Ашере, тренер Боуэн, мечты, которые они некогда лелеяли, старые товарищи по команде, которые так же, как они, попытали счастья, но не поймали его. Больные колени помогли Брюсу с чистой совестью оставить игру или по крайней мере расстаться с мечтой о высшей лиге. У Рона такого оправдания не было. Он был убежден, что все еще может играть, что когда-нибудь все изменится, его рука чудесным образом исцелится и кто-нибудь ему позвонит. Жизнь снова станет прекрасной. Поначалу Брюс лишь пожимал плечами, понимая, что в воспоминаниях об увядающей славе друг находит утешение. Как он успел убедиться на собственном опыте, никакая звезда не закатывается быстрее, чем звезда школьного спортсмена. Кому-то удается с этим справиться, смириться и двигаться дальше. Кто-то питается иллюзиями в течение десятилетий.

Рон почти маниакально продолжал верить, что еще сможет играть. И неудачи его очень расстраивали, буквально глодали изнутри. Он беспрестанно спрашивал Брюса, что говорят о нем в Аде. Разочарованы ли его земляки тем, что он не стал новым Микки Мэнтлом? Судачат ли о нем в кафе и барах? Нет, уверял его Брюс, не судачат.

Но это не имело значения. Рон был убежден, что его родной город считает его неудачником и что единственный способ изменить мнение о себе – это получить еще один, последний контракт и зубами и когтями продраться в высшую лигу.

«Смотри на жизнь проще, приятель, – призывал его Брюс. – Давай забудем об игре. Мечта накрылась».

Родные Рона начали замечать катастрофическую деформацию его личности. Он нередко бывал нервным, возбужденным, неспособным сосредоточиться на чем-то одном, лихорадочно перескакивал с предмета на предмет. Когда семья собиралась вместе, он несколько минут сидел тихо, как немой, потом вклинивался в разговор и неизбежно переводил его на себя. Если он говорил, все обязаны были внимательно слушать, и любая тема должна была иметь отношение к его жизни. Ему было трудно спокойно сидеть на месте, он беспрерывно курил и обзавелся странной привычкой внезапно исчезать из комнаты. В 1977 году на День благодарения вся семья собралась у Аннет, был накрыт традиционный праздничный стол. Как только все уселись, Рон, не говоря ни слова, вдруг выскочил из столовой и через весь город отправился в дом матери. Без каких бы то ни было объяснений.

Впоследствии во время таких же семейных встреч он мог ни с того ни с сего удалиться в спальню, запереть дверь и оставаться там в одиночестве, что, впрочем, позволяло остальным хоть немного расслабиться и поговорить, несмотря на тревогу за Рона. Потом он так же внезапно мог ворваться обратно и разразиться высокопарной тирадой на любую тему, какая в тот момент взбрела ему в голову. Обычно она была никак не связана с тем, о чем говорили за столом до того. Стоя посреди комнаты, он тараторил как сумасшедший, пока не почувствует усталость, после чего снова бросался в спальню и запирал дверь.

Иногда его бурное появление сопровождалось отчаянным бренчанием на гитаре и пением – пел он скверно, но требовал, чтобы все ему подпевали. После нескольких неблагозвучных песен он сдавался и, притопывая, удалялся обратно в спальню. Оставшиеся тяжело вздыхали, закатывали глаза и возвращались к прерванному разговору. Как ни печально, семья привыкла к такому его поведению.

Рон все чаще бывал отрешенным и угрюмым, мог целыми днями дуться без повода или обижаться на все и вся, затем в нем вдруг переключался какой-то рычажок – и к нему возвращалась былая общительность. Крах бейсбольной карьеры угнетал его, он предпочитал об этом не говорить. Позвонив, можно было застать его подавленным и несчастным, а в следующий раз – полным сил и веселым.

Родные знали, что он пьет, доходили до них и весьма определенные слухи о наркотиках. Вероятно, алкоголь в сочетании с химией был причиной его неуравновешенности и способствовал резкой смене настроений. Аннет и Хуанита как можно деликатнее попытались его расспросить, но натолкнулись на враждебность.

Потом у Роя Уильямсона нашли рак, и проблемы Рона отошли на второй план. Опухоль в прямой кишке быстро росла. Хотя Ронни всегда был маминым сынком, отца он любил и уважал. И чувствовал вину перед ним за свое поведение. Он уже давно не посещал церковь и имел серьезные проблемы с верой, но пятидесятнической убежденности в том, что всякий грех бывает наказан, не утратил и теперь не сомневался, что его отец, проживший безупречную жизнь, подвергается наказанию за пороки собственного сына.

Болезнь Роя усугубила приступы депрессии у Рона. Он корил себя за эгоизм, за чрезмерные требования, которые предъявлял родителям, – покупать ему шикарную одежду и дорогой спортивный инвентарь, посылать в бейсбольные лагеря и турне, снимать временное жилье в Ашере. И за все это он «щедро» отплатил им единственным цветным телевизором, приобретенным из денег, полученных за контракт с «Эйз». Он вспоминал, как Рой смиренно покупал себе поношенную одежду, чтобы его избалованный сын мог слыть первым щеголем в школе. Представлял себе отца,
Страница 15 из 25

устало бредущего от дома к дому по раскаленному от жары тротуару с пухлыми чемоданчиками, набитыми образцами специй… И отца, сидящего на верхних, самых дешевых местах стадиона, но никогда не пропускающего ни одной его игры.

В начале 1978 года Рою сделали операцию в Оклахома-Сити, но опухоль дала метастазы, рак быстро прогрессировал, и хирурги уже ничего не могли сделать. Рой вернулся в Аду, отказался от химиотерапии и начал болезненно угасать. В последние дни его жизни Рон, приехавший из Талсы, не отходил от его постели, он совершенно обезумел от горя, безутешно рыдал и без конца молил отца простить его.

В какой-то момент Рою это надоело. «Пора повзрослеть, сын, – сказал он. – Будь наконец мужчиной. Перестань плакать и закатывать истерики. Делай что-нибудь со своей жизнью».

Рой умер 1 апреля 1978 года.

В 1978 году Рон все еще жил в Талсе и делил квартиру со Стэном Уилкинсом, который был на четыре года младше его и работал на металлургическом заводе. Они оба любили играть на гитаре, обожали популярную музыку и часами могли петь под собственный аккомпанемент. У Рона был сильный, хотя и не поставленный голос и многообещающие способности гитариста, владел он, разумеется, дорогостоящим инструментом фирмы «Фендер».

Дискотеки в Талсе были чрезвычайно популярны, и Рон со Стэном часто их посещали. После работы они немного выпивали и отправлялись по клубам, где Рона хорошо знали. Он любил женщин и обращался с ними бесстрашно, без всякого смущения. Понаблюдав за собравшейся публикой, он выделял самую горячую девушку и приглашал ее на танец. Если она соглашалась, он обычно провожал ее потом домой. Его девизом было «Каждый вечер новая женщина».

Несмотря на любовь к выпивке, в процессе поисков партнерши он был осмотрителен. Чрезмерное количество алкоголя могло испортить всю игру. А вот некоторые химические препараты – нет. Кокаин совершал свой победный марш по стране, и достать его в клубах Талсы не представляло никакого труда. О болезнях, передающихся половым путем, тогда всерьез не задумывались. Самым страшным, что можно было подхватить, считался герпес; СПИД еще не появился. Для людей с определенными наклонностями 1970-е были годами разгула и наслаждений. И Рон Уильямсон сорвался с тормозов.

30 апреля 1978 года в квартиру Лайзы Ленч в Талсе была вызвана полиция. Хозяйка квартиры заявила, что ее изнасиловал Рон Уильямсон. Рона арестовали 5 мая, но отпустили под залог в 10 тысяч долларов.

Рон нанял Джона Тэннера, старейшего адвоката по уголовным делам, и признал, что имел интимные отношения с Ленч, но поклялся, что это случилось по обоюдному согласию. Они повстречались в клубе, и она пригласила его к себе домой, где они в конце концов оказались в постели. Тэннер искренне верил своему клиенту, что случается нечасто.

Для друзей Рона мысль о совершенном им изнасиловании казалась смешной – ведь женщины сами вешались ему на шею. Он мог выбрать любую в любом баре, а за юными девственницами в церквях не охотился. Что же касается женщин, с которыми он знакомился в клубах и на дискотеках, то они сами искали приключений.

Хоть обвинение и унижало Рона, он решил вести себя так, словно ничего не произошло: по-прежнему активно посещал вечерами развлекательные заведения и поднимал на смех тех, кто сокрушался, что он попал в беду. У него хороший адвокат. Он не боится суда!

В глубине души, однако, предстоявший процесс его пугал, и к тому были основания. Уже само по себе обвинение в столь серьезном преступлении действовало весьма отрезвляюще, но перспектива предстать перед присяжными, которые могли отправить его в тюрьму на много лет, ужасала чудовищно.

Большинство подробностей дела он от семьи скрыл – до Ады было два часа езды, – но вскоре родные заметили, что он стал еще более подавлен и что настроение меняется у него еще более резко и непредсказуемо.

Поскольку его мир становился все мрачнее, Рон сопротивлялся единственным известным ему способом: еще больше пил, еще дольше гулял по ночам, еще активнее гонялся за женщинами – и все это ради того, чтобы жить красиво и заслониться от тревог. Но алкоголь лишь усугублял депрессию, а может, депрессия требовала все больше алкоголя. Как бы то ни было, он стал еще сильнее подвержен внезапной перемене настроений, еще более подавлен. И еще менее предсказуем.

9 сентября в полицию Талсы поступил звонок с сообщением о еще одном предполагаемом изнасиловании. Восемнадцатилетняя девушка по имени Эйми Делл Фернихоу вернулась домой около четырех часов утра, проведя ночь в клубе. Она была в ссоре со своим молодым человеком, который спал в ее квартире и не открыл ей дверь. Девушка не смогла найти свой ключ, а поскольку хоть где-то на остаток ночи пристроиться было нужно, она пошла в дежурный магазин, находящийся в квартале от ее дома. Там она столкнулась с Роном Уильямсоном, который, как всегда, наслаждался ночной жизнью. Они не были знакомы, но разговорились, потом отправились вместе куда-то за магазин, на заросший травой пустырь и там вступили в интимную связь.

Согласно версии Фернихоу, Рон ударил ее кулаком, сорвал с нее почти всю одежду и изнасиловал.

Согласно версии Рона, Фернихоу страшно злилась на своего дружка за то, что он не пустил ее домой, и поэтому согласилась на быстрый секс в зарослях.

Второй раз за пять месяцев Рон был отпущен под залог и позвонил Джону Тэннеру. С двумя висящими на нем обвинениями в изнасиловании он наконец завязал с ночной жизнью и сделался затворником – жил один и почти ни с кем не разговаривал. Аннет кое-что знала, потому что деньги на залог посылала ему именно она. Брюс Либа не был в курсе того, что происходило.

В феврале 1979 года первым в суде рассматривалось дело по иску Фернихоу. Давая показания, Рон объяснил присяжным, что да, мол, между ними была близость, но по взаимному согласию. Как ни странно, но им обоим пришло в голову сделать это позади круглосуточного магазина в четыре часа утра. Присяжные обсуждали свое решение в течение часа, поверили ему и вынесли вердикт: невиновен.

В мае другой состав присяжных рассматривал дело по его обвинению в изнасиловании Лайзы Ленч. И снова Рон представил жюри свои подробные разъяснения. Он встретил мисс Ленч в ночном клубе, потанцевал с ней, она ему понравилась, и он совершенно очевидно понравился ей, потому что она пригласила его к себе домой, где они опять же по обоюдному согласию имели сношение. Жертва говорила, что не собиралась спать с Роном и пыталась дать ему это понять задолго до того, как он начал, но она боялась Рона Уильямсона и в конце концов сдалась, чтобы он не причинил ей увечья. И снова присяжные поверили Рону и признали его невиновным.

Когда его впервые назвали насильником, он испытал чувство унижения и уже тогда понял, что этот ярлык приклеится к нему надолго. Но мало найдется людей, на которых его навешивали бы дважды за пять месяцев. Как они посмели его, великого Рона Уильямсона, заклеймить как насильника?! Независимо от решения присяжных, люди будут шептаться, сплетничать и тем самым не дадут замять эту историю. На него будут показывать пальцем.

Большую часть из прожитых двадцати шести лет Рон слыл бейсбольной звездой, самоуверенным спортсменом, шагающим прямиком к вершине славы. Потом – не
Страница 16 из 25

таким многообещающим, но все же надежным игроком с травмированной рукой, которая должна была просто сама собой исцелиться. В Аде и Ашере его еще не забыли. Он молод, талант по-прежнему при нем. Его имя у всех на слуху.

Из-за обвинений в изнасиловании все сразу переменилось. Рон знал, что его забудут как игрока и будут помнить лишь как насильника, представшего перед судом. Теперь он с каждым днем все больше замыкался в своем мрачном и смутном мире. Он начал прогуливать работу, потом вообще ушел из «Топперз». Последовало банкротство, и, потеряв все, Рон упаковал вещи и тихонько улизнул из Талсы. Он стремительно, как горный поток, скатывался в пучину депрессии, пьянства и наркотиков.

Хуанита выжидала, пребывая в глубокой озабоченности. Ей мало что было известно о неприятностях в Талсе, но они с Аннет и без того знали достаточно, чтобы тревожиться. Жизнь Рона была сплошным кошмаром – пьянство, дикие, шокирующие скачки настроения, поведение, становящееся все более странным. Выглядел он к тому же мерзейше – длинные волосы, небритое лицо, грязная одежда. И это тот самый Рон Уильямсон, который так любил стильно и франтовато одеваться, который торговал шикарной одеждой и всегда мог безошибочно сказать, что этот галстук не совсем подходит к данному пиджаку.

Он угнездился на диване в гостиной матери и впал в спячку. Вскоре он уже спал по двадцать часов в сутки, всегда на одном и том же диване. У него была своя спальня, но он отказывался даже входить в нее после наступления темноты. Ему мерещилось там что-то, что его пугало. Он спал глубоко и спокойно, но иногда, просыпаясь, вскакивал, вопя, что весь пол покрыт змеями, а по стенам ползают пауки.

Он начал слышать голоса, но не рассказывал матери, что они ему нашептывают. Потом он стал им отвечать.

Его все утомляло, еда и прием ванны отнимали столько сил, что для их восполнения требовался долгий сон. Он стал апатичным, и поступки его были лишены всякой логики даже в короткие периоды трезвости. Хуанита никогда не терпела алкоголя в своем доме, она вообще ненавидела пьющих и курящих. Своего рода перемирие было достигнуто, когда Рон переехал в тесную комнатку за кухней. Там он мог курить, пить и бренчать на гитаре, не оскорбляя чувств матери. Когда хотел спать, он прибредал обратно в гостиную и обрушивался на диван, когда бодрствовал, оставался в своей каморке.

Время от времени состояние его менялось, к нему возвращалась былая энергия, и он снова окунался в ночную жизнь: алкоголь и наркотики, а также женщины – правда, здесь он стал чуть более осторожен. Он уходил из дома на много дней, жил у друзей и вытягивал деньги из любого знакомого, на какого случалось наткнуться. Потом ветер менял направление, и Рон снова оказывался на диване, абсолютно безразличный к внешнему миру.

Хуанита безумно волновалась за него и с ужасом ждала… Никто у них в роду душевными расстройствами не страдал, и она не знала, как поступают в подобных ситуациях. Она много молилась и, будучи человеком замкнутым, старалась держать проблемы Рона в секрете от Аннет и Рини. Обе дочери были счастливы замужем, и Ронни должен был оставаться ее бременем, а не их.

Иногда Рон заговаривал о том, чтобы найти работу. Ему было стыдно, что он бездельничает и не может сам себя содержать. Какому-то калифорнийскому приятелю его друга нужны были работники, и Рон, к большому облегчению всей семьи, отправился на запад. Через несколько дней он позвонил матери и, рыдая, сообщил, что живет с какими-то сатанистами, которые запугивают его и не отпускают. Хуанита послала ему билет на самолет, и ему удалось сбежать.

В поисках работы он ездил во Флориду, в Нью-Мексико, потом в Техас, но нигде не задерживался долее месяца. Каждая короткая поездка выматывала его, и, возвращаясь, он с еще большим отчаянием падал на диван.

Наконец Хуанита уговорила его проконсультироваться с психиатром, который и поставил диагноз: маниакально-депрессивный психоз. Ему прописали литий, но он принимал его нерегулярно. Работал временно то там, то тут, нанимаясь на несколько часов в день, и никогда не мог удержаться на работе. Единственное, в чем он проявлял способности, была торговля, но в нынешнем своем состоянии он не мог общаться с покупателями и очаровывать их. Он все еще мнил себя профессиональным бейсболистом, близким другом Реджи Джексона, но к тому времени жители Ады уже знали, что это иллюзия.

В конце 1979 года Аннет побывала на приеме у окружного судьи Роналда Джонса в понтотокском суде, объяснила ему состояние своего брата и спросила, может ли штат или судебная система чем-нибудь помочь. Нет, ответил судья Джонс, не может, до тех пор пока Рон не начнет представлять опасность для себя или для окружающих.

В один из своих светлых дней Рон обратился в реабилитационный медицинский центр в Аде с просьбой принять его. Врача-консультанта его состояние обеспокоило, и он отправил его в Оклахома-Сити, к доктору М.Р. Проссеру в больницу Святого Антония, куда Рона и положили 3 декабря 1979 года.

Неприятности начались, когда Рон стал требовать привилегий, которые больница не могла ему предоставить. Он желал, чтобы ему уделяли гораздо больше внимания и времени и обращались с ним так, словно он был их единственным пациентом. Поскольку больница не могла удовлетворить этих притязаний, он демонстративно выписался из нее, но уже через несколько часов вернулся и попросил принять его обратно.

8 января 1980 года доктор Проссер записал: «Больной демонстрирует весьма эксцентричное, порой психопатическое поведение, хотя страдает ли он маниакальным психозом, как диагностировал консультант в Аде, или является шизоидом с социопатическими отклонениями или, наоборот, социопатом с шизофреническими отклонениями, вероятно, никогда установить не удастся… Больному показано длительное лечение, однако он не считает, что нуждается в лечении от шизофрении».

С ранней юности, со времен своей бейсбольной славы, Рон жил в мире грез и так и не сумел смириться с тем фактом, что его спортивная карьера закончилась. Он все еще верил, что «они» – те, кто обладает влиянием в мире бейсбола, – позовут его, вернут в строй и сделают знаменитым. «Это наиболее показательный шизофренический элемент его душевного расстройства, – писал доктор Проссер. – Ему не нужно ничего, кроме того, чтобы вернуться в спорт, причем желательно – в роли звезды».

Рону предложили пройти длительный курс лечения от шизофрении, но он даже слушать не стал. Полное медицинское обследование так и не было завершено, потому что больной проявил абсолютное нежелание сотрудничать. Тем не менее доктор Проссер характеризовал его как «здорового молодого индивида, активного, самостоятельно передвигающегося мужчину… находящегося в лучшей физической кондиции, чем большинство лиц его возраста».

Когда бывал в состоянии, Рон торговал вразнос от фирмы «Роли» в тех же кварталах, которые некогда обслуживал его отец. Но работа была утомительной, комиссионных приносила мало, вести необходимую отчетность у него не хватало терпения, а кроме всего прочего, он был Роном Уильямсоном, великой бейсбольной звездой, и ему не пристало обивать пороги, впаривая покупателям какие-то специи!

Отказавшийся от лечения, не принимающий лекарств и
Страница 17 из 25

пьющий, Рон стал завсегдатаем всех забегаловок в Аде. Пьяным он становился слезливо-сентиментален, разговаривал громко, хвастался своей бейсбольной карьерой и приставал к женщинам. Многие его боялись, а бармены и вышибалы хорошо знали. Если Рон Уильямсон появлялся в заведении, чтобы выпить, это никем не оставалось не замеченным. Одним из его любимых клубов был «Каретный фонарь», и тамошние вышибалы всегда зорко следили за ним.

Много времени не понадобилось, чтобы известие о двух обвинениях в изнасиловании в Талсе догнало его в Аде. Полиция стала наблюдать, иногда следуя за ним в его кружениях по городу. Однажды вечером, шатаясь по барам, они с Брюсом Либой подъехали к бензоколонке. После того как, заправив машину, они удалились на несколько кварталов, следовавший за ними полицейский остановил их и обвинил в краже бензина. Хотя это было чистой воды «беспокоящее действие», они с трудом избежали ареста.

Аресты, впрочем, вскоре все же начались. В апреле 1980-го, через два года после смерти отца, Рон первый раз попал в тюрьму за вождение в нетрезвом виде.

В ноябре Хуаните удалось уговорить сына полечиться от алкоголизма. По ее наводке Рон отправился в Службу психического здоровья южной Оклахомы и был осмотрен Дьюэном Логом, консультантом-наркологом. Рон спокойно признал свою проблему, сказал, что пьет уже одиннадцать лет и употребляет наркотики минимум семь и что склонность к алкоголизму катастрофически усилилась после того, как его выгнали из команды «Янки». О двух обвинениях в изнасиловании он не упомянул.

Лог направил его в заведение под названием «Бридж-хаус», располагавшееся в Ардморе, Оклахома, в пятидесяти милях от Ады. На следующий день Рон явился в «Бридж-хаус» и согласился пройти рассчитанный на двадцать восемь дней курс лечения от алкоголизма в условиях полной изоляции. Он очень нервничал и все время повторял доктору, что «совершал ужасные поступки». За два первых дня он стал замкнут и спал часами напролет, пропуская еду. Неделю спустя его застали курящим в палате, что являлось грубым нарушением режима, и сообщили, что досрочно выписывают из клиники. Уехал он с Аннет, которая как раз явилась навестить его, но на следующий день вернулся и попросил принять его обратно. Ему велели возвращаться в Аду и снова подавать заявление через две недели. Страшась материнского гнева, он решил не объявляться дома, а слонялся несколько недель, никому не сообщая о своем местопребывании.

25 ноября Дьюэн Лог послал Рону письмо, в котором назначил встречу на 4 декабря. В частности, мистер Лог писал: «Я обеспокоен вашим состоянием и надеюсь увидеть вас».

4 декабря Хуанита сообщила в Службу психического здоровья, что Рон нашел работу и живет в Ардморе. У него там новые друзья, он ходит в церковь, снова принял Христа и больше не нуждается в помощи психиатров.

Дело было закрыто, но вновь открыто через десять дней Дьюэном Логом. Рону требовалось длительное лечение, но он от него отказывался. Не принимал он также и прописанные лекарства, в первую очередь литий, с должной регулярностью. Иногда он честно признавал, что является алкоголиком и наркоманом, иногда твердо отрицал это. Если спрашивали, сколько он выпивает, отвечал: только несколько кружек пива.

Не умея удержаться на работе, он постоянно был на мели. Когда Хуанита отказывалась «одолжить» ему денег, он прочесывал Аду в поисках другого источника. Неудивительно, что круг его друзей стремительно сужался, большинство знакомых его избегали. Несколько раз он ездил в Ашер, где на бейсбольной площадке всегда мог найти Мерла Боуэна. Они болтали, Рон придумывал очередную историю о своем невезении, и его бывший тренер снова раскошеливался на двадцатку. На клятвенные обещания Рона отдать долг Мерл разражался суровой тирадой о необходимости привести наконец свою жизнь в порядок.

Прибежищем для Рона был Брюс Либа, который снова женился и жил теперь тихо и мирно в собственном доме в нескольких милях от города. Раза два в месяц Рон прибредал к нему на порог пьяный и растрепанный и умолял Брюса приютить его, чтобы отоспаться. Брюс всегда принимал приятеля, приводил в чувство, кормил и обычно давал взаймы десятку.

В феврале 1981 года Рона опять арестовали за езду в нетрезвом виде и признали виновным. Проведя несколько дней в тюрьме, он отправился в Чикасу к Рини и ее мужу Гэри. Они нашли его у себя на заднем дворе в воскресенье, вернувшись из церкви. Он объяснил им, что жил в палатке за их дальним забором, и действительно выглядел как человек, ночевавший в палатке. Якобы он едва сбежал от каких-то военных, которые прятали у себя в домах где-то на дороге в Лоутон оружие и взрывчатку, планируя устроить переворот на своей базе. К счастью, сбежал он вовремя и теперь ему надо где-то пожить.

Рини и Гэри позволили Рону занять комнату их сына. Гэри подыскал ему работу на ферме – ворошить сено. Этот «ангажемент» продлился ровно два дня, после чего Рон покинул их, сказав, что нашел софтбольную команду, которая его берет. Фермер позднее позвонил Гэри и Рини и предупредил, чтобы их родственник больше не возвращался и что вообще, с его точки зрения, у того серьезные проблемы с нервной системой.

Интерес Рона к американским президентам неожиданно разгорелся снова, и он днями напролет ни о чем другом не говорил. Он мог не только быстро перечислить их всех в прямой и обратной последовательности, но и знал о них все: даты и места рождения, сроки полномочий, имена их вице-президентов, жен и детей, основные факты деятельности их администраций и тому подобное. Любой разговор в доме Симмонсов теперь неизбежно сосредоточивался на каком-нибудь американском президенте. Пока Рон находился в комнате, ни о чем ином речи быть не могло.

Он был типичной совой: как бы ни старался заснуть ночью, ничего у него не получалось. Плюс к этому он ночами напролет смотрел телевизор, включив звук на полную мощь. С первыми лучами солнца он становился сонным и засыпал. Симмонсы, усталые, с красными глазами, наконец-то получали возможность хоть позавтракать в тишине, прежде чем отправиться на работу.

Рон часто жаловался на головную боль. Однажды ночью Гэри услышал шум и увидел, что Рон роется в домашней аптечке в поисках обезболивающего.

Когда обстановка накалилась до предела и нервы у хозяев начали сдавать, Гэри усадил Рона перед собой, чтобы поговорить серьезно. Он объяснил, что Рон может оставаться у них, но должен считаться с их жизненным распорядком. Тот не проявил ни малейшего понимания, но спокойно собрался и вернулся к матери, где либо пребывал в коматозном состоянии, лежа на диване, либо запирался в своей каморке. В свои двадцать восемь лет он был не в состоянии признать очевидный факт, заключавшийся в том, что ему требуется врачебная помощь.

Аннет и Рини тревожились о брате, но мало что могли сделать. Он был упрям, как всегда, и, казалось, вполне доволен своей кочевой жизнью. Поведение его становилось еще более странным; почти не оставалось сомнений, что он умственно деградирует. Но это было запретной темой; они совершили ошибку, попытавшись ее с ним обсудить. Хуанита могла уговорить его пойти к врачу или начать лечиться от запоев, но он никогда не выдерживал полного курса терапии. После каждого короткого
Страница 18 из 25

промежутка трезвости наступали недели неведения, где он и чем занимается.

Для развлечения, если оно ему требовалось, он играл на гитаре, обычно сидя на крыльце материнского дома. Он мог там сидеть, бренчать и петь для птиц часами, а когда крыльцо ему надоедало, переносил выступление на дорогу. Зачастую без машины или без денег, чтобы ее заправить, он слонялся по Аде, и его в любой час дня и ночи можно было видеть в самых разных местах с неизменной гитарой.

Рик Карсон, его друг детства, служил в полиции. Дежуря в ночную смену, он нередко видел Рона далеко за полночь шагающим по тротуару или даже между домами, пощипывающим струны и поющим. Рик, бывало, спрашивал, куда он идет. Так, никуда конкретно, отвечал Рон. Рик предлагал подвезти его домой. Иногда Рон соглашался, иногда предпочитал продолжать пешую прогулку.

4 июля 1981 года его арестовали за неподобающее поведение в общественном месте в пьяном виде и признали виновным. Хуанита была в ярости и настояла, чтобы он обратился за помощью. Его положили в Центральную больницу штата в Нормане, где его наблюдал доктор Самбаджон, штатный психиатр. Единственная вразумительная жалоба Рона состояла в том, что он болен и хочет «получить помощь». Его самооценка и физическая активность оказались исключительно низки, он был угнетен мыслями о собственной никчемности, беспомощности и даже о самоубийстве. «Я не приношу ничего хорошего ни себе, ни окружающим, – сказал он. – Я не в состоянии удержаться на работе, и у меня отрицательная социальная установка». Он поведал доктору Самбаджону о том, что первый серьезный приступ депрессии случился у него четыре года назад, когда оборвалась его бейсбольная карьера и почти в то же время распался брак, признался в злоупотреблении алкоголем и наркотиками, но заявил, что это его проблем не усугубляет.

Доктор Самбаджон нашел его «неряшливым, грязным, неопрятным… безразличным к своему внешнему виду». Хотя суждения пациента были не так уж алогичны и он отдавал себе отчет в нынешнем своем состоянии. Доктор поставил диагноз: дисфункция вилочковой железы, хроническая форма легкой депрессии – и рекомендовал медикаментозное лечение, дальнейшие консультации со специалистами, групповую терапию и психологическую поддержку со стороны семьи.

Проведя в больнице три дня, Рон попросился домой и был отпущен. Через неделю он снова оказался в психиатрической клинике в Аде, где его осмотрел Чарлз Эймос, психолог-ассистент. Рон представился ему бывшим профессиональным бейсболистом, впавшим в депрессию после окончания спортивной карьеры. Винил он в своей депрессии и религию. Эймос направил его к доктору Мэри Сноу, единственному дипломированному психиатру в Аде, и она стала наблюдать его еженедельно. Ему был прописан асендин, широко употребляемый антидепрессант, и у Рона наступило небольшое улучшение. Доктор Сноу пыталась убедить своего пациента, что ему необходим более интенсивный курс психотерапии, но через три месяца у Рона иссякло терпение.

30 сентября 1982 года его снова обвинили в управлении транспортным средством в состоянии алкогольного опьянения. Он был арестован, заключен в тюрьму и позднее признан виновным.

Глава четвертая

Через три месяца после убийства Дебби Картер детективы Деннис Смит и Майк Кисуэттер впервые отправились в дом Уильямсонов и допросили Рона. Хуанита присутствовала при разговоре и принимала в нем участие. Когда Рона спросили, где он был 7 декабря вечером, тот ответил, что не помнит, ведь с тех пор прошло три месяца. Да, он часто бывал в «Каретном фонаре», равно как и в других клубах Ады. Хуанита справилась в своем дневнике, сверила дату и сообщила детективам, что ее сын тем вечером с десяти часов находился дома. Она показала им запись от 7 декабря.

Рона спросили, был ли он знаком с Дебби Картер. Он ответил, что не уверен. Имя ему, конечно, знакомо, так как после убийства в городе только и было разговоров что о ней. Смит показал ему фотографию жертвы, Рон внимательно ее рассмотрел. Возможно, он и видел ее прежде, а может, нет. Позднее он попросил показать ему снимок еще раз. Сказал, что лицо девушки ему смутно знакомо. Он энергично отрицал, что ему хоть что-то известно об убийстве, но высказал мнение, что убийца, вероятно, был психопатом, следовавшим за ней от клуба, вломившимся в дом и сразу после совершения убийства исчезнувшим из города.

После приблизительно получасового разговора полицейские спросили Рона, согласен ли он подвергнуться дактилоскопии и сдать образцы волос на анализ. Он согласился и по окончании допроса поехал вместе с ними в участок.

Три дня спустя, 17 марта, детективы пришли снова, с теми же вопросами. Рон опять заявил, что не имеет к убийству никакого отношения и что вечером 7 декабря находился дома.

Полиция допросила также человека по имени Деннис Фриц. Единственным, что связывало его с расследованием дела об убийстве, было его знакомство с Роном Уильямсоном. Согласно составленному ранее полицейскому протоколу, Фриц являлся «подозреваемым или как минимум знакомым подозреваемого в убийстве Дебби Картер».

Деннис вообще редко бывал в «Каретном фонаре», а в течение нескольких месяцев, предшествовавших убийству, и вовсе его не посещал. Никто из свидетелей не видел его там, до марта 1983 года о нем вообще никто из свидетелей не упоминал. Он переехал в город относительно недавно и не был сколько-нибудь широко известен. Фриц никогда не подвозил Рона Уильямсона в «Каретный фонарь», не знал Дебби Картер, не был уверен, что когда-нибудь видел ее, и понятия не имел, где она жила. Но поскольку теперь следователи шли по следу Рона Уильямсона и, очевидно, действовали исходя из казавшейся им наиболее правдоподобной гипотезы, что убийц было двое, им понадобился второй подозреваемый. Фриц стал для них самой подходящей фигурой.

Деннис Фриц вырос неподалеку от Канзас-Сити, там же окончил школу, а диплом биолога получил в Юго-Восточном университете штата Оклахома в 1971 году. В 1973 году его жена Мэри родила их единственного ребенка, дочь Элизабет. Жили они в то время в Дюранте, штат Оклахома. Мэри работала в расположенном неподалеку колледже, а у Денниса была хорошая работа на железной дороге.

В 1975 году на Рождество, когда Деннис по служебным делам находился за городом, Мэри убил семнадцатилетний сосед – выстрелил ей в голову, когда она сидела в кресле-качалке в собственной гостиной.

В течение двух лет после этого Деннис не мог работать. Он был психически травмирован настолько, что оказался вообще не способен заниматься чем бы то ни было, – только об Элизабет заботился. Когда девочка в 1981 году пошла в школу, он сумел все же взять себя в руки и начал преподавать естественные науки в младших классах средней школы городка Конауа. А еще через несколько месяцев они с дочерью перебрались в Аду и сняли дом неподалеку от Уильямсонов и от дома, в котором вскоре поселилась Дебби Картер. Его мать Ванда переехала к ним, чтобы заботиться об Элизабет.

Деннис нашел еще одну работу – начал вести биологию в девятых классах и тренировать баскетбольную команду города Ноубл, что в часе езды от Ады. Школьная администрация разрешила ему жить в кампусе в небольшом трейлере, и с тех пор он челноком сновал туда-обратно, чтобы
Страница 19 из 25

проводить выходные с Элизабет и матерью. Ночной жизни в Ноубле не было, так что иногда, приехав в Аду и побыв с родными, Деннис позволял себе пойти выпить стаканчик и, может быть, познакомиться с девушкой.

Однажды вечером, в ноябре 1981 года, Деннис оказался в Аде, ему было скучно и захотелось выпить пива, поэтому он поехал в ближайший круглосуточный магазин. Возле магазина в припаркованном стареньком «бьюике» своей матери сидел Рон Уильямсон, перебирая гитарные струны и наблюдая жизнь за окном. Деннис тоже играл на гитаре, и его инструмент как раз лежал в машине на заднем сиденье. Между мужчинами завязался разговор на музыкальные темы. Рон сказал, что живет в нескольких кварталах от магазина, и пригласил Денниса к себе – помузицировать. Оба искали себе друга.

Комната была тесной и грязной – жалкая каморка, подумал Фриц. Рон объяснил, что живет с матерью, которая не терпит табака и алкоголя в доме, сказал, что нигде не работает, а когда Деннис поинтересовался, чем же он целыми днями занимается, ответил, что обычно спит. Он был дружелюбен, живо реагировал смехом на шутку, с ним было легко разговаривать, но Фриц заметил у него отрешенный взгляд. Рон мог долго смотреть в одну точку, а потом перевести взгляд на Денниса, но казалось, что он его не видит. Странный парень, подумал Деннис.

Тем не менее оба получали удовольствие от совместного музицирования и разговоров о музыке. После нескольких встреч Фриц стал замечать, что Рон слишком много пьет и у него часто меняется настроение. Рон любил пиво с водкой и обычно начинал пить уже в середине дня, как только просыпался и уходил от матери. Пока не начиналось действие алкоголя, он был безразличен и подавлен, потом оживал. Приятели стали завсегдатаями городских баров и салонов.

Однажды Деннис заглянул к Уильямсонам раньше обычного, прежде чем Рон успел выпить. Он поболтал с Хуанитой, обаятельной, явно исстрадавшейся женщиной, немногословной, но, судя по всему, сытой по горло собственным сыном. Когда она ушла, Деннис нашел Рона в его спальне тупо уставившимся в стену. Эта комната нервировала Рона, и он редко туда заходил.

На стенах висели большие цветные фотографии Пэтти, его бывшей жены, и его собственные – в формах разных бейсбольных команд.

– Она красивая, – заметил Фриц, глядя на снимок Пэтти.

– Когда-то все это было моим, – с тоской и горечью ответил Рон. Ему было двадцать восемь лет, но он уже окончательно сдался.

Шатание по барам всегда сулило приключение. Рон никогда ни в один клуб не входил тихо, а войдя, ожидал, что станет центром всеобщего внимания. Одним из его любимых трюков было надеть шикарный костюм и прикинуться богатым адвокатом из Далласа. К 1981 году он провел в судах достаточно времени, чтобы усвоить соответствующие жаргон и манеры, так что с успехом исполнял номер «Шоу Тэннера» в питейных заведениях Нормана и Оклахома-Сити.

Фриц обычно держался позади и наслаждался представлением, не мешая. Однако он начинал уставать от приключений. Вечер, проведенный в обществе Рона, обычно бывал чреват какими-нибудь конфликтами и неожиданными концовками.

Летом 1982 года они возвращались в Аду после вечерних хождений по барам, когда Рон вдруг решил, что желает ехать в Галвестон. Ранее Фриц имел неосторожность рассказать ему о глубоководной рыбалке неподалеку от Галвестона, и Рон заявил, что всегда мечтал о такой рыбалке. Оба были пьяны, и незапланированная восьмичасовая поездка ни одному не показалась такой уж неуместной затеей. Ехали они в пикапе Денниса. Рон, как всегда, не имел ни машины, ни прав, ни денег на бензин.

В школе были каникулы, а в кармане у Фрица имелась кое-какая наличность – так почему бы и не прокатиться? Купив еще пива, они направились на юг.

Где-то в Техасе Деннису потребовалось немного поспать, и Рон сел за руль. Когда Деннис проснулся, на заднем сиденье сидел странный чернокожий мужчина. «Вот, взял автостопщика», – с гордостью сообщил Рон. Незадолго до рассвета, в Хьюстоне, они остановились у круглосуточного придорожного магазина, чтобы купить пива и еды, а когда вышли из него, машины не было, «автостопщик» угнал ее. Рон признался, что забыл вытащить ключ из замка зажигания, а поразмыслив еще, вспомнил, что не просто забыл ключ, но, кажется, и мотор оставил включенным. Они выпили несколько банок пива, размышляя о своем невезении. Фриц настаивал, что нужно позвонить в полицию, Рон в этом не был уверен. Они поспорили, но Деннис все равно позвонил. Услышав их историю, приехавшие копы рассмеялись им в лицо.

Приятели, как выяснилось, находились в очень опасном районе города, но тем не менее разыскали ближайшую пиццерию, съели пиццу, осушили несколько кружек пива и, совершенно растерянные, пустились бродить по городу. В сумерках наткнулись на питейное заведение, где, совершенно очевидно, собирались только черные, но Рон решительно настроился войти и повеселиться. Идея была безумной, однако вскоре Фриц догадался, что внутри, пожалуй, менее опасно, чем снаружи. Потягивая пиво, он молил Бога, чтобы никто не обратил на них внимания. Не тут-то было. Рон в своей обычной манере начал разговаривать громко, как раз намеренно привлекая к себе внимание. На нем был «концертный» костюм, и он изображал далласского крутого адвоката. Пока приятель травил байки про свою личную тесную дружбу с Реджи Джексоном, Деннис сокрушался о своем автомобиле и втайне надеялся, что их хотя бы не прирежут.

Главным в заведении оказался человек по имени Кортес, и они с Роном быстро подружились. Когда Рон поведал ему историю об украденном пикапе, Кортес громко загоготал. После закрытия пивной он повез Рона и Денниса к себе, его квартира находилась неподалеку, но кроватей на всех в ней не нашлось. Двое белых парней спали на полу. Фриц проснулся с головной болью, сердитый из-за пропажи машины и решительно настроенный немедленно возвратиться в Аду. Он выдернул Рона из его комы, и вместе они уговорили Кортеса за небольшую плату довезти их до банка, где Деннис мог бы снять со счета немного денег. Кортес ждал в машине, пока Рон с Деннисом ходили в банк. Деннис уже получил наличные, но когда они выходили, около дюжины налетевших со всех сторон полицейских автомобилей окружили Кортеса. Вооруженные до зубов полицейские вытащили его из его машины и затолкали на заднее сиденье одной из своих.

Рон с Деннисом быстро оценили обстановку, нырнули обратно в банк и поспешно выскочили через черный ход на автомобильную стоянку. Обратный путь домой на автобусе оказался долгим и мучительным. Фриц был сыт Роном по горло и злился за то, что из-за него лишился машины. Он поклялся себе больше не иметь с ним дела, во всяком случае, очень долго.

Спустя месяц Рон позвонил Деннису и снова пригласил его прошвырнуться по барам. Со времени хьюстонского приключения их дружба сильно остыла, но теперь Фриц уже не возражал против того, чтобы выпить несколько кружек пива и потанцевать, правда, держал ситуацию под контролем. Пока они пили и играли на гитарах дома, за Рона можно было не беспокоиться, но стоило тому оказаться в баре, как могло случиться всякое.

Деннис заехал за ним, и они отправились выпить. Фриц предупредил, что вылазка будет недолгой, потому что на более поздний час у него запланировано
Страница 20 из 25

свидание с некой молодой особой. Он как раз активно старался завести любовную связь. С момента смерти жены прошло семь лет, и он мечтал о постоянных отношениях с женщиной. В отличие от Рона. Тому женщины были нужны только для секса, больше ни для чего.

Однако тем вечером от приятеля было трудно отделаться, и когда Деннис отправился к подруге, Рон увязался за ним. Осознав наконец, что его присутствие нежелательно, и разозлившись, он отстал от них, но удалился не пешком. Рон взял машину Денниса и отправился на ней к Брюсу. Проснувшись на следующее утро и увидев, что его машина исчезла, Деннис позвонил в полицию, оставил заявление об угоне и только потом связался с Брюсом Либой, чтобы узнать, не видел ли он Рона. Брюс согласился привезти того и украденную машину обратно в Аду, но при въезде в город их остановила полиция. Обвинение, правда, было снято, однако Деннис и Рон не разговаривали несколько месяцев.

Фриц находился дома, в Аде, когда позвонил детектив Деннис Смит. Фрица просили приехать в полицейский участок, чтобы ответить на несколько вопросов.

– Что за вопросы? – поинтересовался Фриц.

– Узнаете, когда приедете, – ответил Смит.

Фриц нехотя отправился в участок. Ему нечего было скрывать, но любая встреча с полицией нервировала. Смит и Гэри Роджерс стали расспрашивать его об отношениях с Роном Уильямсоном, бывшим другом, с которым они не виделись несколько месяцев. Поначалу вопросы были сугубо деловые, но постепенно приобрели обвинительный характер. «Где вы были вечером седьмого декабря?» Деннис не мог ответить с ходу, ему требовалось подумать. «Вы знали Дебби Картер?» Нет. И так далее. Через час Деннис покинул участок, сожалея, что согласился подвергнуться допросу.

Деннис Смит позвонил снова и спросил, готов ли Фриц пройти проверку на детекторе лжи. Имея естественнонаучное образование, Фриц знал, что полагаться на полиграф нельзя, и не желал проходить никаких испытаний. Однако он никогда не был знаком с Дебби Картер и хотел доказать это Смиту и Роджерсу, поэтому нехотя согласился. Испытание должно было состояться в местном отделении ФБР в Оклахома-Сити. По мере приближения назначенной даты Фриц все больше нервничал и, чтобы успокоиться, непосредственно перед испытанием принял валиум.

Проверку проводил агент Оклахомского отделения ФБР Расти Физерстоун в присутствии Денниса Смита и Гэри Роджерса. Когда тесты закончились, все трое склонились над графиком, угрюмо покачивая головами: плохи, мол, ваши дела.

Фрицу сообщили, что он категорически «завалил экзамен». Первой реакцией Фрица было: «Этого не может быть!»

«Вы что-то скрываете», – сказали ему. Фриц признался, что нервничал и потому принял валиум. Это разозлило копов, и они настояли, чтобы он вторично прошел проверку. Фриц чувствовал, что у него нет иного выхода.

Спустя неделю Физерстоун привез свой аппарат в Аду и установил его в цокольном этаже полицейского управления. Фриц нервничал еще больше, чем в прошлый раз, но отвечал на вопросы честно и спокойно.

Он снова «категорически провалил» испытание, только на этот раз дело, по словам Физерстоуна, Смита и Роджерса, обстояло еще хуже. Допрос, последовавший за тестами на полиграфе, начался гневно. Роджерс, изображавший злого полицейского, беспрерывно ругался и угрожал, повторяя снова и снова: «Вы что-то скрываете, Фриц». Смит пытался играть роль истинного друга, но представление оказалось никудышным, к тому же сам трюк был стар как мир.

Стиль поведения Роджерса, одетого по-ковбойски – сапоги и все такое прочее, – состоял в том, чтобы с важным видом ходить по комнате, курить, ругаться, угрожать, напоминать о смертной казни посредством инъекций, а потом внезапно броситься к Фрицу, схватить его за грудки и заявить, что он все равно во всем признается. Процедура была весьма устрашающая, но не слишком эффективная. Фриц только повторял: «Отодвиньте от меня лицо».

В конце концов Роджерс обвинил его в изнасиловании и убийстве. При этом полицейский страшно разозлился, и словарь его сделался еще более оскорбительным, когда он стал описывать, как Фриц и его дружок Уильямсон ворвались в квартиру девушки, изнасиловали ее и убили, и теперь он, Роджерс, требует от него чистосердечного признания.

Полагая, что даже без реальных улик признание обвиняемого могло бы решить дело, полицейские были категорически настроены выжать его из Фрица. Но тот не поддавался. Ему не в чем было признаваться, однако после двух часов изматывающего допроса хотелось кинуть им хоть какую-то кость, чтобы от него отстали. Он поведал им историю о путешествии в Норман, которое они с Роном предприняли прошлым летом, о буйном вечере, проведенном в барах, где они искали девушек. Одна из них сама запрыгнула на заднее сиденье машины Денниса, но устроила истерику, когда он отказался выпустить ее. В конце концов она вырвалась, убежала, позвонила в полицию, и Рон с Деннисом провели ночь в машине на стоянке, прячась от патруля. Никаких обвинений им предъявлено не было.

Эта история, похоже, удовлетворила копов, по крайней мере на несколько минут. Их основной целью, совершенно очевидно, был Уильямсон, и теперь они получили больше доказательств, что Рон и Фриц были друзьями и собутыльниками. Какое это имело отношение к убийству Картер, Фриц не понимал, но, в конце концов, большая часть того, что говорили копы, была лишена всякого смысла. Фриц знал, что невиновен, но если Смит и Роджерс нацелились на него, то истинный убийца может спать спокойно.

После трех часов беспрерывной работы копы наконец закончили допрос. Они были убеждены, что Фриц имел отношение к делу, но одного его признания все же недостаточно. Требовалась четкая профессиональная работа, поэтому они начали следить за Фрицем, следуя за ним по городу и часто останавливая без всякого повода. Часто, просыпаясь по ночам, он видел полицейскую машину, припаркованную возле его дома.

Фриц добровольно сдал образцы волос, слюну и кровь на анализ. Почему бы и нет? Ему нечего бояться. Иногда ему в голову закрадывалась мысль об адвокате, но… «К чему мне адвокат? – возражал он мысленно самому себе. – Я ни в чем не виновен, и копы скоро вынуждены будут это признать».

Детектив Смит покопался в прошлом Фрица и выяснил, что в 1973 году его обвиняли в выращивании марихуаны в городе Дюранте. Вооруженный этой информацией, полицейский позвонил в среднюю школу городка Ноубл, где преподавал Деннис, и поставил ее администрацию в известность, что тот не только находится под следствием по делу об убийстве, но также обвинялся в распространении наркотика, о чем не счел нужным сообщить при поступлении на работу. Фрица немедленно уволили.

17 марта Сьюзан Ленд из лаборатории Оклахомского отделения ФБР получила от Денниса Смита «доподлинные образцы волос с головы и лобка Фрица и Уильямсона».

21 марта Рон пришел в полицейский участок и добровольно подвергся испытанию на полиграфе, проведенному Б. Дж. Джонсом, еще одним экспертом местного отделения ФБР. Джонс заявил, что результат неопределенный. Рон также сдал слюну на анализ. Неделю спустя образец был передан в лабораторию вместе со слюной Денниса Фрица.

28 марта эксперт Джерри Питерс завершил дактилоскопическое исследование и в отчете без всяких
Страница 21 из 25

оговорок и сомнений написал, что отпечаток ладони на куске штукатурки не принадлежит ни Дебби Картер, ни Деннису Фрицу, ни Рону Уильямсону. Казалось бы, хорошая новость для полиции: найди, кому принадлежит отпечаток, – и убийца у тебя в кармане.

Вместо этого полиция спокойно уведомила Картеров, что Рон Уильямсон является главным подозреваемым по делу. Хотя доказательств у них было явно недостаточно, они упорно двигались по всем направлениям и медленно, методично выстраивали дело именно против него. Разумеется, он казался подозрительным: вел себя странно, бодрствовал в неурочные часы, жил с матерью, не работал, был известен своими домогательствами по отношению к женщинам, являлся завсегдатаем пивных и – самое изобличающее – жил рядом с местом преступления. Пройдя задворками, он мог оказаться в квартире Дебби Картер за несколько минут!

Плюс к тому за ним уже числились те два дела в Талсе. Этот человек наверняка насильник, независимо от того, что там решили присяжные.

Вскоре после убийства тетке Дебби Гленне Лукас позвонил не назвавший себя мужчина, который сказал: «Дебби мертва, ты будешь следующей». Гленна в ужасе вспомнила слова, написанные лаком для ногтей: «Джим Смит умрет следующим». Сходство выражений ввергло ее в панику, но вместо того, чтобы уведомить полицию, она позвонила окружному прокурору.

Билл Питерсон, коренастый молодой человек из почтенной семьи, в течение трех лет исполнял обязанности обвинителя. В сферу его ответственности входило три округа – Понтоток, Семинол и Хьюз, а офис располагался в Понтотокском окружном суде. Он знал семью Картеров и, как всякий прокурор из маленького городка, горел желанием найти подозреваемого и раскрыть преступление. Деннис Смит и Гэри Роджерс, согласно процедуре, информировали Питерсона о ходе расследования.

Гленна описала Биллу Питерсону анонимный звонок во всех подробностях, и они пришли к общему мнению, что звонившим, вероятно, был Рон Уильямсон, убийца. Выйдя из своей каморки в переулок позади дома, он мог видеть дом Дебби, а пройдя всего несколько шагов по дорожке, ведущей к дому матери, – дом Гленны. Он жил как раз между ними, этот странный человек, не имевший работы, бодрствовавший в таинственные ночные часы и имевший возможность наблюдать за домами соседей.

Билл Питерсон распорядился поставить телефон Гленны на прослушивание, но больше ей никто не позвонил.

Ее восьмилетняя дочь Кристи прекрасно понимала, какое горе случилось в семье. Гленна не отпускала ее от себя ни на шаг, не оставляла одну, не позволяла пользоваться телефоном и позаботилась о том, чтобы в школе за ней тщательно присматривали.

Соседи шептались об их семье, об Уильямсоне: почему он убил Дебби? Чего ждет полиция?

Сплетни не утихали, страх расползался по окрестностям и дальше – по всему городу. Убийца гулял на свободе, все могли его видеть, все знали его имя. Почему полиция не очистит от него городские улицы?!

Спустя полтора года после незаконченного курса лечения у доктора Сноу Рона действительно нужно было убрать с улицы и поместить в стационар на длительное лечение. В июне 1983-го, опять же по настоянию матери, он проделал пешком уже знакомый путь до психиатрической клиники и попросил о помощи, сказав, что опять страдает депрессиями и не в состоянии нормально функционировать. Его направили в другую клинику, в Кашинг, где его состояние оценил Эл Робертс, консультант-реабилитолог. Робертс определил IQ Рона – 114, «уровень интеллектуальной деятельности на верхней границе нормы», но отметил, что пациент, вероятно, страдает некоторым ухудшением мозговой деятельности из-за злоупотребления алкоголем.

«Этот человек, возможно, действует так, чтобы окружающие заметили, что он нуждается в помощи», – записал мистер Робертс. Рон чувствовал себя беззащитным, был напряжен, подавлен, нервничал и испытывал страхи.

Это человек, в высшей степени склонный к экстравагантным поступкам и не признающий авторитетов. Его поведение может быть эксцентричным и непредсказуемым. У него реальные проблемы с самоконтролем. Он очень подозрителен и недоверчив к окружающим. Ему явно недостает навыков общения, и он чувствует себя чрезвычайно некомфортно в социальной среде. Данный индивид, безусловно, один из тех, кто слабо отвечает за свое поведение; в ситуации, когда испытывает гнев или враждебность, он скорее всего в целях самозащиты не задумываясь первым нанесет удар, чтобы не пострадать самому. Мир представляется ему полным угроз, опасным местом, и он защищается тем, что либо проявляет враждебность, либо замыкается в себе. Рон Уильямсон является очень незрелой личностью и в определенных ситуациях может вести себя весьма безответственно.

Рон подал заявление на участие в программе профессионального обучения Восточного центрального университета, отметив, что желает получить степень либо по химии, либо по физической культуре, чтобы иметь возможность работать тренером. Он согласился пройти серию тестов на углубленную оценку его психического состояния. Экспертом был Мелвин Брукинг, ассистент-психолог из Центра восстановления трудоспособности.

Брукинг хорошо, может, слишком хорошо, знал Рона и всю семью Уильямсонов. Свои наблюдения он сопровождал известными ему историями и фактами и называл Рона «Ронни».

Относительно его спортивной карьеры Брукинг написал: «Не знаю, каким учеником был Ронни в школе, но не сомневаюсь, что он был выдающимся спортсменом. Однако ему наверняка мешали эмоциональная неуравновешенность, как на площадке, так и вне ее, а равно и грубое, незрелое поведение в целом и в высшей степени эгоцентричная, высокомерная жизненная установка. Его представление о себе как о звезде, его неспособность ладить с людьми и неуважение к общепринятым правилам и нормам не давали ему возможности влиться в команду, где бы он ни играл».

В отношении семьи он отметил: «Мать Ронни тяжко трудилась всю жизнь. В течение многих лет она была хозяйкой и управляющей салоном красоты в центре города. Как мать, так и отец Ронни всегда были рядом с ним в периоды его многочисленных кризисов; мать, совершенно очевидно, и по сей день поддерживает его, хотя она почти полностью истощена эмоционально, физически и материально».

О неудачном браке: «Он женился на очень красивой девушке, в свое время завоевывавшей титул «Мисс Ада», но она в конце концов не смогла выдержать внезапные перемены настроения Ронни, его неспособность обеспечить семью материально и развелась с ним».

Очевидно, Рон не скрывал, что был алкоголиком и наркоманом, потому что Брукинг записал: «В прошлом у Ронни были серьезные проблемы с алкоголем и наркотиками… Он принимал таблетки в больших количествах. В основном это было попыткой излечить себя от тяжелых депрессий. Он говорит, что больше не пьет и наркотиков не употребляет».

Начал же Брукинг описание диагноза с биполярного расстройства психической деятельности.

Биполярное расстройство означает, что молодой человек страдает чудовищно резкими сменами настроения: от эйфорических взлетов до депрессий, переходящих в ступор. Я бы назвал его тип расстройства депрессивным, поскольку большую часть времени он пребывает именно в депрессии. Эйфорические подъемы
Страница 22 из 25

обычно обусловлены приемом наркотиков и являются кратковременными. В течение последних трех или четырех лет Ронни был глубоко подавлен, жил в задней комнате материнского дома, спал большую часть суток, работал очень мало и материально полностью зависел от окружающих. Три или четыре раза он уезжал из дома на довольно далекие расстояния, видимо, желая самостоятельно восстановиться, однако это ни разу не сработало.

Брукинг диагностировал также параноидальное расстройство личности, выражающееся в «извращенной и необоснованной подозрительности и недоверии к людям, сверхчувствительности и определенной аффектации».

И для полноты картины он добавил алкоголизм и наркозависимость. Его прогноз был «осторожным», в заключение он написал: «Этот молодой человек так и не сумел наладить свою жизнь с тех пор, как покинул дом более десяти лет назад. Его жизнь превратилась в череду проблем и разрушительных кризисов. Он продолжает предпринимать попытки твердо встать на ноги, но пока ему это не удалось».

Задачей Брукинга было лишь оценить состояние Рона, а не предлагать лечение. К концу лета 1983 года душевное состояние Рона продолжало ухудшаться, и он не получал требовавшейся ему помощи. Ему был необходим долгосрочный курс терапии в условиях стационара, но семье это было не по карману, штат тоже не мог обеспечить бесплатное лечение, а кроме всего прочего, Рон все равно на него не согласился бы.

Его заявка в Восточный центральный университет предполагала также и просьбу о финансовой помощи. Она была удовлетворена, и его уведомили, что чек ждет его в канцелярии колледжа. Рон пришел за чеком в своем обычном непрезентабельном виде – с длинными волосами и усами – в сопровождении двух сомнительных личностей, которые проявляли явный интерес к перспективе наличия у Рона денег. Чек мог быть обналичен либо Роном, либо официальным представителем учебного заведения, поэтому требовались обе подписи. Рон спешил, но ему велели встать в довольно длинную очередь. Он считал, что деньги принадлежат ему по праву, и не был расположен ждать. Двум его приятелям тоже не терпелось получить наличные, поэтому Рон быстренько подделал подпись представителя учебного заведения.

И ушел, унося в кармане 300 долларов.

Всему этому была свидетельницей Нэнси Карсон, жена Рика Карсона, полицейского, друга детства Рона. Миссис Карсон работала в канцелярии и знала Рона много лет. Она ужаснулась тому, что увидела, и позвонила мужу.

Чиновник колледжа, который знал семью Уильямсонов, отправился прямиком в салон красоты Хуаниты и рассказал ей о совершенном сыном подлоге. Если она возместит колледжу 300 долларов, обвинение в уголовном преступлении Рону предъявлено не будет. Хуанита быстро выписала чек и пошла искать сына.

На следующий день Рона арестовали за получение денег по подложному документу, преступление, предусматривающее максимальное наказание – восемь лет тюремного заключения. Его поместили в окружную понтотокскую тюрьму. На сей раз не только он сам не мог внести залог, но и семья не имела возможности ему помочь.

Расследование убийства продвигалось медленно. Из лаборатории Оклахомского отделения ФБР все еще не поступило результатов исследования волос, слюны и отпечатков пальцев тридцати одного жителя Ады, включая Рона Уильямсона и Денниса Фрица. У Глена Гора образцы еще даже не были взяты.

К сентябрю 1983-го все образцы волос находились в портфеле заказов Мелвина Хетта, эксперта по волосам.

9 ноября Рон, пребывавший в тюрьме, подвергся повторной проверке на детекторе лжи, которую проводил агент ФБР Расти Физерстоун. Их встреча длилась два часа. Прежде чем подключить к полиграфу, Физерстоун задал Рону массу вопросов. Рон упорно и горячо отрицал какое бы то ни было свое касательство к убийству и утверждал, что ему ничего о нем не известно. Результаты тестов опять оказались сомнительными и неопределенными. Предварительную беседу засняли на видеопленку.

Рон приспособился к жизни за решеткой. Он вынужденно перестал пить и принимать «винт» и умудрился сохранить привычку спать по двадцать часов в сутки. Но без лекарств и какой бы то ни было иной терапии продолжал постепенно деградировать умственно.

Тогда же, в ноябре, еще одна заключенная, Вики Мишель Оуэнс Смит, поведала детективу Деннису Смиту странную историю о Роне. Вот как он изложил ее в своем рапорте:

В три или четыре часа утра в субботу Рон Уильямсон выглянул из-за двери-решетки своей камеры и увидел Вики. Уильямсон закричал, что она – ведьма, что именно она привезла его домой к Дебби Картер, а теперь запустила к нему в камеру дух Дебби, который терзает его, доводя до безумия. Уильямсон также звал мать, умоляя ее простить его.

В декабре, через год после убийства, Глена Гора попросили заехать в полицейский участок, чтобы сделать заявление. Он отрицал свою причастность к убийству Дебби Картер, сказал, что видел ее в «Каретном фонаре» за несколько часов до того, как ее убили, и добавил новую деталь: она попросила его потанцевать с ней, потому что чувствовала себя неуютно в присутствии Рона Уильямсона. То, что никто больше не видел Рона в тот вечер в «Каретном фонаре», было словно бы и не важно.

И все же, как ни горели копы желанием сфабриковать дело против Уильямсона, улик было недостаточно. Ни один отпечаток, найденный в квартире жертвы, не принадлежал ни Рону, ни Деннису Фрицу; эта дыра зияла в гипотезе о том, будто эти двое находились там во время долгих и мучительных истязаний Дебби Картер. Свидетелей не было, никто в ту ночь не слышал ни звука. Анализ волос, в принципе весьма ненадежный, все еще не был проведен, образцы покоились в пробирках в шкафу у Мелвина Хетта.

Все дело против Рона базировалось на двух неубедительных результатах проверки на полиграфе, дурной репутации Рона, том факте, что он жил рядом с жертвой, и предъявленном с опозданием полуапокрифическом «свидетельстве» Глена Гора.

Дело против Денниса Фрица держалось на еще более шатких основаниях. Через год после убийства единственным реальным результатом расследования было увольнение учителя биологии с работы.

В январе 1984 года Рон признал себя виновным в фальсификации подписи и был приговорен к трем годам заключения. Его перевели в исправительное учреждение неподалеку от Талсы, где его странное поведение вскоре привлекло внимание и тамошнего персонала. Он был помещен во вспомогательный психиатрический блок тюремной больницы для наблюдения. Доктор Роберт Брайоди, который беседовал с ним утром 13 февраля, вскоре после прибытия заключенного, записал: «В целом он подавлен, но, судя по всему, контролирует свои действия». Однако во время повторной беседы с Роном доктор Брайоди словно бы увидел совсем другого человека. У Рона наблюдалась «легкая форма маниакального состояния (гипомания), он был раздражителен, легко возбудим, говорил неестественно громко, его ассоциативное мышление было бессвязным, мышление в целом иррациональным, воображение параноидальным». Требовалось дальнейшее обследование.

Охрана в психиатрическом блоке была не строгой. Рон обнаружил поблизости бейсбольную площадку и по ночам сбегал туда, чтобы побыть в одиночестве. Однажды полицейский нашел его спящим на этой
Страница 23 из 25

площадке и препроводил обратно в больницу. Его пожурили и заставили написать объяснение. Он написал:

В ту ночь я был подавлен, мне было нужно время, чтобы все обдумать. На игровой площадке я всегда успокаиваюсь. Я вышел, прошел до южного угла поля и там, как старый шелудивый пес, свернулся калачиком под раскидистым деревом. Через несколько минут полицейский попросил меня пройти обратно в здание больницы. Идя через поле, я на полпути встретил Брентса, и мы вместе вошли через главный вход. Он сказал, что, поскольку я ничего дурного сделать не хотел, он забудет об этом. Как подтверждает это письмо, я получил высокую оценку.

С главным подозреваемым, пребывающим за решеткой, расследование убийства Дебби Картер практически застопорилось. Целыми неделями ничего не происходило. Деннис Фриц, поработав недолго в доме престарелых, поступил на фабрику. Полиция время от времени тревожила его, но в конце концов утратила к нему интерес. Глен Гор все еще находился в городе, но для полицейских тоже особого интереса почему-то не представлял.

В полиции царило разочарование и чувствовалась напряженность, вскоре ей предстояло многократно усилиться вследствие новых драматических событий.

В апреле 1984 года в Аде была убита еще одна молодая женщина, и хотя ее смерть никак не была связана со смертью Дебби Картер, в конце концов именно она оказала огромное влияние на жизни Рона Уильямсона и Денниса Фрица.

Дениз Харауэй была двадцатичетырехлетней студенткой Восточного центрального университета и подрабатывала в свободное время в работавшем допоздна магазине «Макэналли», что на восточной окраине Ады. За восемь месяцев до описываемых событий она вышла замуж за Стива Харауэя, студента того же университета и сына знаменитого в городе дантиста. Молодожены жили в маленькой квартирке, принадлежавшей доктору Харауэю, и усердно учились в колледже.

Субботним вечером 28 апреля, около восьми тридцати, покупатель, направлявшийся в «Макэналли», столкнулся в дверях с привлекательной молодой женщиной, которая выходила из магазина. Ее сопровождал молодой человек, тоже лет двадцати с небольшим. Он обнимал ее за талию, и можно было подумать, что они влюбленная пара. Вместе они дошли до пикапа, женщина первой села на переднее пассажирское сиденье. Потом молодой человек залез на водительское место и хлопнул дверцей, через несколько секунд заработал мотор. Они поехали на восток, в сторону от города. Пикап был старым полугрузовым «шевроле», серым в крапинку.

Войдя в магазин, покупатель никого там не обнаружил. Ящик кассового аппарата был выдвинут и пуст. В пепельнице еще дымилась сигарета. Рядом стояла початая банка пива, а за прилавком лежали коричневая дамская сумочка и открытый учебник. Покупатель попытался найти продавца, но в магазине никого не было. Тогда он решил, что, возможно, здесь имело место ограбление, и позвонил в полицию.

Приехавший офицер обнаружил в коричневой сумочке водительское удостоверение на имя Дениз Харауэй. Покупатель, взглянув на фото, безоговорочно опознал молодую женщину, которая повстречалась ему, когда он входил в магазин менее получаса назад. Да, он не сомневался, что это была Дениз Харауэй, потому что он часто бывал в «Макэналли» и знал ее в лицо.

Детектив Деннис Смит был уже в постели, когда ему позвонили. «Рассматривайте магазин как место преступления», – сказал он и заснул. Его приказ, однако, не был выполнен. Управляющий магазином жил неподалеку и вскоре приехал проверить сейф. Тот вскрыт не был. Под прилавком он нашел 400 долларов наличными, которые еще не успели переложить в сейф, и в глубине ящика кассового аппарата – еще 150 долларов. Пока ждали детектива, управляющий все прибрал: вытряхнул пепельницу, в которой лежал окурок, и выбросил банку из-под пива. Полицейские ему не препятствовали. Если там и были какие-то отпечатки пальцев, их уничтожили.

Стив Харауэй занимался дома, ожидая возвращения жены в начале двенадцатого, после закрытия магазина. Звонок из полиции ошеломил его, вскоре он уже был в магазине и подтвердил, что оставшаяся на стоянке машина, учебник и сумочка принадлежат его жене. По просьбе полицейских он попытался сообразить, во что она была одета, – синие джинсы, теннисные туфли, какая блузка на ней была, он не помнил.

Рано утром в воскресенье все полицейские силы Ады в составе тридцати трех человек были вызваны на дежурство. Из близлежащих округов прибыло подкрепление из резервов штата. Десятки групп местных граждан, в том числе друзья Стива по студенческому землячеству, добровольно вышли помогать в поисках. Агенту Оклахомского отделения ФБР Гэри Роджерсу было поручено возглавить расследование от штата, полицейскими силами Ады снова командовал Деннис Смит. Они поделили округ на секторы и распределили по ним группы поисковиков, чтобы обшарить каждую улицу, каждый участок шоссе, каждую канаву, все дороги, поля, реку.

Продавщица из «Джи-пи», еще одного дежурного магазина, находившегося в полумиле от «Макэналли», приехала, чтобы рассказать полиции о двух странных молодых людях, которые заходили в ее магазин и страшно напугали ее незадолго до того, как исчезла Дениз. Обоим было лет по двадцать с небольшим, у обоих длинные волосы, и оба вели себя очень странно. Прежде чем уехать на своем стареньком пикапе, они сыграли быструю партию в пул.

Покупатель из «Макэналли» видел только одного мужчину, выходившего вместе с Дениз, и ему вовсе не показалось, что та была запугана. В общих чертах описание его внешности совпадало с описанием внешности двух молодых людей из «Джи-пи», так что полиция получила кое-какой след. Она искала двух белых мужчин двадцати двух – двадцати четырех лет, одного ростом пять футов восемь – десять дюймов, со светлыми волосами, спускавшимися ниже ушей, и светлой кожей; другого – со светло-каштановыми волосами до плеч, худощавого.

Напряженная воскресная охота на людей не дала никаких результатов и не подбросила ни одного ключика к разгадке. После наступления темноты Деннис Смит и Гэри Роджерс скомандовали отбой и запланировали новый тур на следующее утро.

В понедельник они получили студенческую фотографию Дениз, напечатали плакаты с ее милым лицом и сопроводили их подробным описанием ее внешности: рост пять футов пять дюймов, вес сто десять фунтов, карие глаза, темно-русые волосы, светлая кожа. На плакатах имелось также описание внешности двух молодых людей, замеченных в «Джи-пи», и их старенького полугрузового пикапа. Плакаты были развешаны полицейскими и их добровольными помощниками в витринах всех магазинов города и окрестностей.

Полицейский художник поработал с продавщицей из «Джи-пи» и составил фотороботы молодых людей. Когда их показали покупателю из «Макэналли», тот сказал, что один из портретов был «приблизительно похож». Обе композиции передали на местное телевидение, и стоило портретам предполагаемых подозреваемых появиться на экране в первый раз, как в полицейский участок посыпались звонки.

В тот момент в Аде работали четыре детектива – Деннис Смит, Майк Баскин, Д.В. Баррет, Джеймс Фокс, – и скоро они даже все вместе не справлялись с потоком звонков, количество которых перевалило за сотню. Было названо двадцать пять имен
Страница 24 из 25

потенциальных подозреваемых.

Два имени обращали на себя особое внимание и стояли особняком. Билли Чарли назвали около тридцати человек, поэтому его вызвали на допрос. Он приехал в участок вместе с родителями, которые подтвердили, что он провел дома, с ними, весь субботний вечер.

Другим человеком, названным тоже почти тридцатью бдительными гражданами, был Томми Уорд, местный парень, хорошо известный полиции. Томми несколько раз арестовывали за незначительные правонарушения – пьянство в публичном месте, мелкие кражи, – но насильственных преступлений за ним не числилось. У него была масса родственников по всему городу, причем Уордов знали как добропорядочных людей, которые усердно трудились и занимались своим делом. Двадцатичетырехлетний Томми был предпоследним из восьмерых детей, в свое время его исключили из школы.

Он добровольно явился на допрос. Детективы Смит и Баскин спросили его, где он был в субботу вечером. Он рыбачил с другом, Карлом Фонтено, потом они отправились на вечеринку, где пробыли до четырех часов утра, после чего разошлись по домам. Машины Томми не имел. Детективы отметили, что белокурые волосы Томми были острижены коротко и неумело, неровно. Они сфотографировали «Полароидом» его затылок и проставили дату – 1 мая.

У обоих подозреваемых на фотороботах были длинные светлые волосы.

Детектив Баскин разыскал Карла Фонтено, которого прежде не знал, и попросил его приехать в участок, чтобы ответить на несколько вопросов. Фонтено согласился, но так и не приехал. Баскин больше уговаривать его не стал. У Фонтено были длинные темные волосы.

Пока поиски Дениз Харауэй энергично продолжались в округе Понтоток и прилегающих к нему районах, описание ее внешности было передано по радиосвязи правоохранительным органам всей страны. Звонки поступали отовсюду, но ни один из них не дал результата. Дениз просто исчезла, не оставив по себе ни единого следа.

Если Стив Харауэй не раздавал плакаты с фотографией жены и не объезжал самые заброшенные дороги, он сидел взаперти дома с несколькими друзьями. Телефон звонил беспрерывно, и каждый звонок приносил мгновение надежды.

У Дениз не было никаких причин для побега. Они были женаты меньше года и все еще страстно влюблены друг в друга. Оба учились на старших курсах университета, готовились к выпуску, собирались уехать из Ады, чтобы начать новую жизнь в каком-нибудь другом месте. Ее увезли против воли, в этом Стив не сомневался.

С каждым днем вероятность того, что Дениз удастся найти живой, становилась все более призрачной. Если бы ее увез насильник, то он, сделав свое черное дело, уже бы ее отпустил. Если бы ее похитили, то кто-нибудь уже потребовал бы выкуп. Ходили слухи о ее бывшем любовнике из Техаса, но они вскоре прекратились. Поговаривали и о наркоторговцах, впрочем, эти бывают замешаны в большинстве самых причудливых преступлений.

Ада снова была шокирована преступлением. Дебби Картер убили за год и пять месяцев до того, и город только-только начинал приходить в себя после кошмара. Теперь двери снова запирали на несколько замков, «комендантский час» для подростков еще больше ужесточили, и было зафиксировано оживление торговли оружием в местных закладных магазинах. Что же случилось с милым маленьким студенческим городком, где на каждом углу – по две церкви?

Шли недели, для большинства жителей Ады жизнь мало-помалу возвращалась в привычное русло. Наступил летний сезон, школьников распустили на каникулы. Слухи постепенно стихали, но не замирали совсем. Некий подозреваемый в Техасе похвастался, будто убил десять женщин, – полицейские из Ады ринулись туда, чтобы поговорить с ним. В Миссури нашли неопознанный труп женщины с татуировкой на ногах. У Дениз никаких татуировок не было.

Так продолжалось все лето и начало осени. Ни малейшего просвета, ни единой улики, которая могла бы навести полицию на труп Дениз Харауэй.

И никакого прогресса в расследовании убийства Картер. Атмосфера вокруг местной полиции, имеющей на счету два громких нераскрытых убийства, оставалась тяжелой и наэлектризованной. Хотя полицейские трудились, не жалея времени, предъявить им пока было нечего. Старые версии были многажды проверены и перепроверены – с тем же результатом. Эти два убийства полностью поглотили жизни Денниса Смита и Гэри Роджерса.

Положение Роджерса было даже более тяжелым, чем у Смита. За год до исчезновения Дениз Харауэй похожее преступление было совершено в округе Семинол, в тридцати милях от Ады. Восемнадцатилетняя девушка по имени Пэтти Хамилтон в момент своего исчезновения работала в круглосуточном магазине. Некий покупатель, войдя в магазин, нашел его пустым, деньги из кассового аппарата исчезли, на прилавке стояли две банки из-под безалкогольных напитков – никаких следов борьбы. Запертую машину Пэтти Хамилтон обнаружили перед входом. Девушка исчезла без следа, и в течение года полиция считала, что ее похитили и убили.

Агентом Оклахомского отделения ФБР, отвечающим за дело Пэтти Хамилтон, был Гэри Роджерс. Дебби Картер, Дениз Харауэй, Пэтти Хамилтон – на рабочем столе агента Роджерса теперь скопились дела о нераскрытых убийствах уже трех женщин.

Когда Оклахома была еще территорией[4 - Имеется в виду административная единица в США, Канаде и Австралии, не имеющая прав штата или провинции.], Ада имела громкую и абсолютно заслуженную славу убежища, всегда открытого для вооруженных бандитов и лиц, объявленных вне закона. Споры решались здесь с помощью шестизарядных револьверов, и тот, кто выхватывал револьвер первым, не боялся наказания со стороны гражданских властей. Грабители банков и угонщики скота стекались в Аду, потому что это все еще была индейская территория, а не часть Соединенных Штатов. Шерифы, если их удавалось сыскать, ничего не могли поделать с профессиональными преступниками, обосновавшимися в Аде и вокруг нее.

Репутация города как беззаконного места решительно изменилась в 1909 году, когда местным жителям до смерти надоело жить в страхе. Уважаемый фермер по имени Гас Боббитт был убит профессиональным киллером, нанятым конкурирующим землевладельцем. Убийцу и трех заговорщиков арестовали, и по городу покатилась эпидемия «висельной лихорадки». Под предводительством масонов ранним утром 19 апреля 1909 года честные граждане города Ада собрались в толпу линчевателей. Сорок человек торжественно вышли из Дома масонов, что располагался в центре города, на пересечении Двенадцатой улицы и Бродвея, и через несколько минут прибыли в тюрьму. Они вынудили шерифа к повиновению, выволокли из камер четырех бандитов и, скрутив им руки и ноги проволокой, перетащили на другую сторону улицы, на извозчичий двор, выбранный местом экзекуции. Там всех четверых церемониально повесили.

На следующий день рано утром фотограф установил в конюшне камеру и сделал несколько снимков. Один из них сохранился – выцветшая черно-белая фотография, на которой изображены все четверо, висящие на веревочных петлях, неподвижные, почти умиротворенные и безоговорочно мертвые. Спустя годы этот снимок был воспроизведен на открытках, которые раздавали в здании Торговой палаты.

Десятилетиями тот суд Линча оставался самым славным эпизодом истории
Страница 25 из 25

Ады.

Глава пятая

Что касается дела Картер, Деннис Смит и Гэри Роджерс имели результаты не только вскрытия, но и обследования «подозреваемых» на детекторе лжи и образцы волос, и были к тому же абсолютно уверены, что знают убийц. Рон Уильямсон в настоящее время отбывал тюремный срок, но когда-нибудь должен был вернуться, так что рано или поздно они его прищучат.

А вот по делу Харауэй у них ничего не было – ни тела, ни свидетелей, ни одного реального ключика. Портреты, составленные полицейским художником, по правде говоря, соответствовали внешности доброй половины молодых людей Ады. Копам был необходим прорыв.

Он случился совершенно неожиданно в начале октября 1984 года, когда молодой человек по имени Джефф Миллер вошел в Полицейское управление Ады и сказал, что хочет поговорить с детективом Деннисом Смитом. Он заявил, что располагает информацией по делу Харауэй.

Миллер был местным жителем и не имел криминального прошлого, но полиции он был известен как один из множества городских бездельников, которые шатались по вечерам и постоянно скакали с одной работы на другую – главным образом на местных фабриках. Миллер подвинул стул, уселся на него и начал рассказывать свою историю.

В тот вечер, когда пропала Дениз Харауэй, на берегу Голубой реки, милях в двадцати пяти к югу от Ады, собралась компания. Сам Миллер там не был, но знает двух девушек, которые были. Эти две девушки – Миллер сообщил Смиту их имена – позднее рассказали ему, что с ними был Томми Уорд и что где-то в самом начале веселья компании не хватило выпивки. Уорд, не имевший машины, вызвался съездить за пивом и одолжил грузовой пикап у Джанет Робертс. Уорд уехал один, отсутствовал несколько часов, а когда вернулся – без пива, – был расстроен и плакал. Его спросили, почему он плачет, и он ответил, что совершил нечто ужасное. Все, конечно, захотели узнать, что именно. Уорд рассказал, что почему-то, минуя на пути множество пивных магазинов, поехал в Аду и остановился на ее восточной окраине возле магазина «Макэналли», где набросился на молодую продавщицу, изнасиловал ее, убил, избавился от тела и теперь пребывает в ужасе.

То, что Уорд признался во всем этом случайной компании алкоголиков и наркоманов, видимо, казалось Миллеру вполне логичным.

Ответить на вопрос, почему эти две женщины рассказали обо всем ему, а не полиции, и почему ждали пять месяцев, он не смог.

Какой бы абсурдной ни была эта история, Деннис Смит не оставил ее без внимания. Он попытался разыскать тех двух женщин, но они к тому времени уже уехали из Ады. (Когда ему спустя месяц все же удалось напасть на их след, они горячо отрицали, что когда-либо слышали историю о похищении и убийстве продавщицы или какой бы то ни было другой девушки, и решительно открестились от всего, что наплел Джефф Миллер.)

Деннис Смит установил местонахождение Джанет Робертс. Она жила в Нормане, в семи милях от Ады, с мужем Майком Робертсом. 12 октября Смит и детектив Майк Баскин поехали в Норман и без предупреждения явились к Джанет. Они попросили ее проследовать с ними в полицейский участок, чтобы ответить на несколько вопросов, что она нехотя и сделала.

Во время беседы Джанет подтвердила, что она, Майк, Томми Уорд и Карл Фонтено вместе со многими другими часто устраивали пикники на берегу Голубой реки, но категорически утверждала, что в тот вечер, когда исчезла эта Харауэй, их там не было. Она часто одалживала Томми Уорду свой пикап, но он никогда не уезжал на нем с пикника на берегу реки (или в каком-либо ином месте), и никогда она не видела его плачущим и расстроенным, а также не слышала, чтобы он болтал о каком-то изнасиловании и убийстве молодой женщины. Нет, сэр, такого никогда не было. Она совершенно в этом уверена.

Для детективов стало приятной неожиданностью, что Томми Уорд жил у Робертсов и работал вместе с Майком. Обоих нанял какой-то строительный подрядчик, и они проводили на работе все время, обычно с рассвета до заката. Смит и Баскин решили дождаться в Нормане, пока Уорд вернется с работы, и задать ему свои вопросы.

По дороге домой Томми и Майк остановились, чтобы купить упаковку пива, и необходимость немедленно выпить его была одной из причин, по которой Томми не желал разговаривать с копами. Другой, более важной причиной явилось то, что они ему просто не нравились. Он отказывался ехать в полицейский участок Нормана. За несколько месяцев до того легавые из Ады уже пытали его по поводу этого убийства, и он считал, что вопрос закрыт. А одной из причин, почему он уехал из Ады, явилось то, что там слишком много народу судачило о том, как он похож на одного из подозреваемых на полицейских рисунках, – ему это надоело. Он много раз видел эти рисунки и не находит никакого сходства с собой. В конце концов, это всего лишь рисунок, сделанный полицейским художником, который никогда в глаза не видел и не увидит подозреваемого, и распространенный среди горожан, жаждущих связать это лицо хоть с кем-нибудь живущим в Аде. Все горели желанием помочь полиции раскрыть преступление. Это же маленький город, исчезновение человека в нем – сенсация. Время от времени все знакомые Томми выдвигали предположения относительно того, кто мог быть этим подозреваемым.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6985663&lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Метамфетамин (перветин) – синтетический наркотик, более известный в молодежных кругах как «винт». – Здесь и далее примеч. пер.

2

Ампайр – судья в бейсболе.

3

По Фаренгейту. По Цельсию – 37,78°.

4

Имеется в виду административная единица в США, Канаде и Австралии, не имеющая прав штата или провинции.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.