Режим чтения
Скачать книгу

Между молотом и наковальней читать онлайн - Николай Лузан

Между молотом и наковальней

Николай Николаевич Лузан

Мир шпионажа

В книге на основе богатого фактического материала в увлекательной художественной форме отражена борьба народа Абхазии за свою независимость. В ней автору удалось гармонично объединить события давно минувших дней, связанные с трагедией в истории Абхазии – махаджирством – массовым исходом абхазов, убыхов и абазин со своих земель в Турцию в середине XIX века, с тем, что происходит в республике в наши дни.

Несомненно, внимание читателей привлечет и то, что герои книги – не вымышленные персонажи, а реальные люди. Владислав Ардзинба, Сергей Багапш, Александр Анкваб, Рауль Хаджимба, герои войны и рядовые объединены одним желанием – сделать Абхазию действительно страной Души.

Николай Лузан

Между молотом и наковальней

Глава 1

Густой и липкий, словно кисель, туман фантастическими клубами поднимался над свинцово-сизыми водами Темзы и, подобно морскому прибою, накатывал на погружавшийся в холодный мрак Лондон. Вечерние сумерки быстро сгущались. Свет фонарей и блеск неоновых огней рекламы оказались бессильны перед натиском природы. Мрачный Тауэр, Вестминстерское аббатство и Трафальгарская площадь утратили привычные очертания и теперь напоминали сюрреалистические пейзажи с полотен знаменитого испанского художника Сальвадора Дали.

Бронзовый адмирал Нельсон напрасно напрягал единственный глаз, пытаясь разглядеть с гранитной колоннады – своего последнего капитанского мостика – извечного соперника по бессмертной славе сэра Уинстона Черчилля. На этот раз «железный» премьер предпочел не заслонять горизонт грозному морскому волку и на время ушел в тень с подмостков истории. Нахохлившись, он кутался в воротник длиннополого пальто и пытался укрыться от порывов пронизывающего ветра, который, подобно пьяному дворнику, разметал по сторонам мусор и пригоршнями беззастенчиво швырял в лица редких прохожих.

Туман бисеринками оседал на, казалось, сросшейся с плечами и походящей на огромный бильярдный шар голове сэра Черчилля, его покатых плечах, курносом лице и холодными струйками скатывался на постамент. Площадь перед памятником и мостовые покрылись скользкой пленкой и напоминали зимний каток. Лондонцы призрачными тенями скользили у стен и торопились поскорее нырнуть в темный зев подземки.

С приближением ночи город все больше походил на громадную подводную лодку, медленно погружающуюся в удушающую пелену из выхлопных газов и тумана. Едкий смог смел с улиц не только лощеных денди и светских львиц из Сити, но и тусовку байкеров. На мраморных ступенях перед «Асторией», «Бристолем» и даже «Плазой» было непривычно тихо и пустынно. Застывшие у входа каменные львы с холодным презрением наблюдали за торопливо шмыгающими в зеркально-стеклянную пасть ресторана прожигателями жизни, для которых любая непогода нипочем, если в кармане раздается манящий звон монет.

Даже в Сохо – этом «лондонском дне», где за один шиллинг или косо брошенный взгляд легко было угодить под нож, в такие часы могли чувствовать себя в полной безопасности и сэр, и пэр, и последний деревенский простак из богом забытого Пензанса. Вместе с «опущенными» бродягами из «ямы» и проститутками «последней надежды» с площади «падшей любви» ненастье загнало под крыши шустрых карманников и немногословных громил. Эти «аристократы лондонского дна» предпочли перебраться к стойкам баров и там, потягивая виски, коротали время за байками о лондонском садисте Джеке- потрошителе и Неуловимом Джо, которого, собственно, никто и не ловил, так как он никому не был нужен.

Замерла жизнь и в учебных корпусах Лондонского университета. В опустевшем спортзале, сердито посвистывая, по-хозяйски разгуливали сквозняки, и лишь в студенческом общежитии кое-где подслеповато светились окна. Несмотря на поздний час, абитуриенты подготовительного отделения филологического факультета Ибрагим, Гум и Эндер не спали. Закутавшись в плотные шерстяные свитера, они согревались обжигающим кофе и уныло листали монографию по английскому языку профессора Джона Пристли. Дремучие дебри из инфинитивов, причастных и деепричастных оборотов нагоняли смертную тоску и клонили в сон. Но предстоящий зачет у зануды «Некролога», «похоронившего» не одного ушлого студента, заставлял друзей предпринимать очередное титаническое усилие, чтобы осилить еще одну страницу из пудового труда профессора.

Эндер в последней и безуспешной попытке не смог осилить замысловатую конструкцию деепричастного оборота и в сердцах захлопнул монографию на семнадцатой странице. Окончательно вывел его из себя ликующий голос теледиктора ночных новостей. Величественной походкой герцога Йоркширского тот поднялся на трибуну палаты лордов и с пафосом, не меньшим, чем когда-то его великий предок, объявивший о победе под Ватерлоо над ненавистным для британцев Наполеоном, поведал замершим у экранов слушателям о принятии «судьбоносного» закона о запрете верховой охоты на лис по всей территории графства. В ответ ярые поборники защиты животных грянули восторженным ревом.

В приступе ненависти к диктору и всем англичанам с их причастиями и деепричастиями, лисами и охотниками Эндер схватился за пульт, но в последний момент палец застыл на кнопке. Яркие краски на экране потускнели, затем исчезли ликующий диктор, палата лордов и вся остальная ухоженная, как газон в Кембриджском университете, Англия. На нем суматошно задергались совершенно другие кадры.

Узкая полоска земли, зажатая между морем и горами, как клокочущая лава в вулкане, вздыбилась и черными зловещими тюльпанами выплеснулась в безоблачное бирюзовое небо. Яркое южное солнце поблекло и съежилось. Грохот артиллерийской канонады и разрывов авиационных бомб слились в одну чудовищную какофонию звуков. Черно-багровые языки пламени стелились по улицам и жадно облизывали распластанные на мостовой тела людей и животных. По склонам гор, на приморской набережной тут и там вспыхивали гигантскими шарами горящие кроны столетних гималайских и ливанских кедров, средиземноморских сосен и тропических пальм.

Сквозь рев артиллерии и злобный лай пулеметов с трудом прорывались охрипшие голоса оператора и корреспондента. В их скороговорке чаще всего слышалось непривычное и труднопроизносимое для англичанина слово – «Абхазия».

Оно заставило Ибрагима с друзьями напрочь забыть о монографии профессора Пристли, зануде «Некрологе» и предстоящем зачете. Прильнув к экрану телевизора, они ловили каждую фразу диктора и каждый жест.

Сухум, Гагра, Лыхны, Моква – эти названия абхазских городов и поселков, чаще всего звучавшие в репортаже, ничего не говорили лондонцу, а в сердцах ребят отзывались щемящей болью. Для них и тысяч потомков махаджиров они все еще оставались далекой и несбыточной мечтой. Мечтой о возвращении на родину прадедов, с которой в Стамбуле, Анкаре, горах Сакарии и Болу родилось и умерло не одно поколение абхазов, убыхов и садзов. Полтора столетия назад им, ставшим заложниками в борьбе за Кавказ двух великих империй – Российской и Османской, пришлось одним – смириться, чтобы выжить, а другим – искать спасения на дальних берегах.

С тех пор по обе
Страница 2 из 31

стороны Черного моря существовало как бы две половинки Абхазии, которую остальной мир вскоре забыл. Но наперекор всему и всем она не исчезла и не растворилась в пыли веков. Несмотря на кровавые сталинские репрессии 30-х и удушающую, словно удавка, ползучую грузинскую этническую аннексию 40-х и 70-х годов XX века, Абхазия сохранилась и выжила. Подобно эдельвейсу, который, невзирая на жуткие февральские холода, с приходом весны упрямо пробивается к теплу и свету, народ Абхазии все эти годы упорно стремился к свободе и независимости.

Рухнувшая в августе 1991 – го советская империя, казалось бы, открыла путь к свободе. Но нашлись новые охотники на этот райский уголок земли, и в очередной раз в своей истории народу Абхазии пришлось платить за нее самую высокую цену. 14 августа 1992 года правители из Тбилиси обрушили на беззащитную республику бомбовые удары. К полудню в горящий Сухум вползла бронированная колонна, и опьяненные кровью безвинных жертв банды уголовников и националисты из отрядов «Мхедриони» уже торжествовали победу. Но их радость была недолгой, горстка храбрецов заблокировала Красный мост и сорвала блицкриг.

В тот день, подобно пожару, партизанская война охватила Абхазию. Ежедневно она уносила десятки человеческих жизней, но остальной сытый и благополучный мир предпочитал не замечать этого. Шло время и, несмотря на информационную блокаду, под напором неслыханной жестокости одних и несгибаемого мужества других правда о войне прорвалась в эфир. Все чаще в информационных сводках звучали – Абхазия и фамилия ее лидера – Ардзинба.

И сейчас он крупным планом появился на экране телевизора. Ребята впились в него глазами, пытаясь прочесть по лицу, что же на самом деле происходит на далекой родине. Лицо лидера абхазов дышало неукротимой энергией, а в яростном взгляде читалась несокрушимая воля. Ноздри тонкого носа раздувались от гнева, брови сурово сошлись на переносице, а непокорная прядь волос никак не хотела ложиться под армейскую кепку.

Ибрагим, Гум и Эндер, как завороженные, смотрели на Владислава Ардзинбу и ловили каждое слово. Голос того, с кем они здесь – в Лондоне и друзья, и родные там – в Турции связывали надежду на будущее Абхазии, тонул в реве мотора танка и скороговорке переводчика. Они сердцем и душой понимали то, о чем он говорил, и каждой своей клеточкой стремились к нему и тем, кто сейчас бился за свободу далекой родины.

Очередной раскат взрыва расплылся по экрану телевизора черными ошметками. Камера резко ушла в сторону, и в кадре возник подорванный танк. Пулеметная трескотня заглушила голос корреспондента, и диктор из лондонской студии вынужден был скороговоркой сообщить об очередной вооруженной вылазке «абхазских сепаратистов». Затем экран окрасился радужными красками и на нем снова появились идиллические пейзажи средней Англии.

Эндер в сердцах хлопнул рукой по пульту, и в комнате воцарилась пронзительная тишина, а потом все и сразу заговорили наперебой. После увиденного и услышанного завтрашний зачет у «Некролога», предстоящая встреча по баскетболу с командой исторического факультета и намечавшаяся крутая тусовка на вечеринке в ночном клубе неподалеку от станции метро «Ремскейт» стали чем-то мелким и несущественным. Теперь их объединяла и жгла только одна мысль: «Чем помочь Абхазии и Владиславу Ардзинбе? Чем?!»

За окном давно сгустилась тьма. В ту ночь им так и не удалось уснуть. Ибрагим, чтобы отвлечься от тревожных мыслей об Абхазии, снова взялся штудировать монографию профессора Пристли, тем же пытался занять себя и Эндер. У Гума нервы оказались покрепче, он забрался в кровать, с головой накрылся одеялом, но, поворочавшись с боку на бок, через полчаса поднялся, босиком прошлепал в коридор и загремел дверцами шкафа.

– Что с тобой, Гум? – насторожился Ибрагим.

– Не могу! Еду, – обронил он.

– Куда?

– Домой! А потом в Абхазию!

– Куда-а-а?!

– В Абхазию.

– Как?!

– Как-нибудь доберусь.

– И я с тобой! – после секундного замешательства решительно заявил Ибрагим и обернулся к Эндеру.

На его немой вопрос тот кивнул головой и слегка охрипшим голосом произнес:

– Я, конечно, с вами, ребята!

Не сговариваясь, они принялись перетряхивать шкафы и паковать спортивные сумки. Гум, фанатик-яхтсмен, с грустью выложил на стол ставший теперь ненужным пригласительный билет на открытие весенней регаты. Ибрагим избегал прикасаться к новенькой форме, ему уже не суждено было сыграть в баскетбольной команде подготовительного отделения. У Эндера на глаза навернулись слезы, когда в руках оказалась фотография Ясмин. Далекая война в Абхазии безжалостно вторглась в их привычный мир и разрушила его.

Едва забрезжил рассвет, они, забросив сумки за спины, спустились в холл, проскользнули мимо дремавшей консьержки и выскочили на улицу. Дальше события развивались с калейдоскопической быстротой. По пути к метро под руку подвернулось такси, а спустя час в аэропорту «Хитроу» решительный Гум, работая локтями, прокладывал в толпе дорогу к билетным кассам. Регистрация пассажиров на прямой рейс до Стамбула уже подходила к концу, и им с боем удалось взять билеты. Дыхание они перевели, лишь когда оказались в ядовито-зеленой туше боинга.

Комфортабельный лайнер авиакомпании «Бритиш эйрлайн» легко оторвался от бетонки, пробил густую пелену тумана, совершил разворот над устьем Темзы и взял курс на юго-восток. Прошла минута-другая – и рев турбин сменился тихим шорохом вентиляции, в проходах появились стюардессы и предложили легкий ланч. Ибрагим вяло прожевал бутерброд, выпил кофе, устало откинулся на спинку кресла и под убаюкивающий гул турбин не заметил, как уснул.

Разбудил его Эндер. Сладко потянувшись, Ибрагим повернулся к иллюминатору и не мог сдержать восхищения:

– Ну и красотища!

– Не то слово! – согласился Эндер.

В бирюзовом небе ярко светило южное весеннее солнце. Внизу серебрилась гладь Черного и Мраморного морей, усыпанная разноцветным бисером десятков судов, выстроившихся в бесконечную очередь перед Босфорским проливом. Здесь, на юге Европы, о прошедшей зиме напоминали лишь осевшие на вершинах хребта Кероглу снежные шапки и мрачная темень лесов предгорий.

Через мгновение горы, море и город смешались в причудливом калейдоскопе. Боинг резко накренился, турбины пронзительно взвыли, и под крылом возникли, заполняя весь горизонт, каменные джунгли Стамбула. Ибрагим приник к иллюминатору и с жадным любопытством рассматривал, узнавал и не узнавал родной город, поражавший своим размахом и красотой самое буйное воображение.

В нем самым невероятным образом переплелись эпохи и цивилизации. Подобно тетиве гигантского лука, арка подвесного моста султана Мехмеда Фатиха накрепко связала два берега Босфора. За ней на левом, обрывистом берегу застыли в вечном карауле сторожевые башни неприступной крепости Румелихисар. На седых руинах бывшего римского города широко и привольно раскинулся волшебными садами новой Семирамиды и архитектурными шедеврами Мехмедаги, Синана и Бальяна знаменитый дворец Топкапы – сердце некогда могущественной Османской империи и главная сокровищница великих султанов. Самыми ценными «бриллиантами» в этой величественной «короне»
Страница 3 из 31

Стамбула были неповторимая мечеть Ахмедие, нацелившаяся в небо шестью гигантскими стрелами-минаретами, и знаменитая христианская святыня – церковь Айя-Софья.

Вскоре эта живая сказка исчезла из виду, лайнер накренился на левое крыло, двигатели взревели, и он начал снижаться. Навстречу стремительно приближалась земля, кварталы Стамбула слились в пеструю стену из стекла и бетона. Справа промелькнула гигантская арка над дорогой к аэропорту, и спустя минуту внизу серой лентой вспучилась посадочная полоса. Корпус боинга сотрясла судорожная дрожь, и в ушах заломило. Прошла минута-другая – и тупой удар шасси о бетонку вызвал общий вздох облегчения. По салону прокатилась дружная волна аплодисментов. Повизгивая двигателями, самолет вырулил на стоянку и замер перед пассажирским терминалом.

После промозглой лондонской погоды стамбульский аэропорт встретил пассажиров рейса «Бритиш эйрлайн» настоящим вавилонским столпотворением и весенним теплом. В воздухе уже ощущалось дыхание приближающегося знойного лета, и, подобно стаям перелетных птиц, десятки тысяч туристов из Европы и России потянулись к югу, на курорты Антальи, Алании, Искендерона и Мерсина.

Разноязыкий гул голосов оглушил будущих добровольцев, они с трудом продрались сквозь толпу встречающих, выбрались на площадь и взяли такси. По пути к дому решили не пугать родителей своими планами, а неожиданный приезд объяснить досрочной сдачей зачетов. И, когда окончательно были обговорены последние детали придуманной на ходу легенды, договорились встретиться в пять часов у офиса «Абхазского комитета». Там у Ибрагима работал дальний родственник Владимир Авидзба, через которого можно было узнать о положении Абхазии и потом попытаться попасть в группу добровольцев-махаджиров.

За разговором они не заметили, как оказались в центре Стамбула. Первым вышел Эндер, живший неподалеку от площади Таксим, следующим был Гум, последним добрался до дома Ибрагим. Он стремительно поднялся по ступенькам крыльца и с волнением взялся за ручку двери, в душе опасаясь, что под проницательным взглядом отца их так, казалось, тщательно продуманный план отъезда на войну в первую же минуту разговора рассыплется, словно карточный домик. Но его дома не оказалось, по делам фирмы он уехал в Измит, а мама с сестрой, ничего не заподозрив, были только рады неожиданному приезду и принялись обхаживать со всех сторон.

После бессонной ночи и сытного обеда усталость дала о себе знать. С трудом осилив еще один хрустящий хачапур, которые старательно подкладывала на тарелку мама, и выпив еще одну чашку чая, Ибрагим поднялся к себе в комнату. Здесь все, как четыре месяца назад, лежало на своих местах. В углу, в сетке, напоминая огромные апельсины, лежали три баскетбольных мяча. На столике, около учебника по английскому, стояла фотография баскетбольной команды. Он с грустью просмотрел на нее, воспоминание о той прощальной игре отразилось на лице печальной улыбкой, затем прошел к кровати, не раздеваясь, прилег и не заметил, как уснул.

Пронзительный вой автомобильной сирены поднял его на ноги. С трудом продрав глаза, Ибрагим глянул на часы – стрелки перевалили за пять – и ужаснулся от мысли, что могли подумать о нем друзья. На ходу набросив на плечи куртку, скатился по лестнице и помчался в «Абхазский комитет». У входа, нервно переминаясь с ноги на ногу, ждали Гум с Эндером. Его всклокоченный вид говорил сам за себя, и они, забыв про упреки, собравшись с духом, перешагнули порог.

Несмотря на поздний час, в тесном коридоре и крохотных кабинетах «Комитета» было не протолкнуться. Абхазы, адыги, убыхи из Турции, Сирии, Ливана и даже Ирака говорили только об одном – об Абхазии. Ребята бросали растерянные взгляды по сторонам, не зная, куда и к кому обратиться. Среди этого гама Ибрагиму послышался знакомый голос, и он обернулся.

Навстречу из толчеи вынырнул Володя Авидзба, с удивлением посмотрел на него, Гума, Эндера и воскликнул:

– Ибо, ты?! Какими судьбами?

– Да вот… – не знал он с чего начать.

– Я думал, ты в Лондоне?!

– Это было вчера.

– Вчера?! – недоумевал Владимир.

Ибрагим переглянулся с друзьями и внезапно осипшим голосом произнес:

– Нам надо в Абхазию!

Добродушная улыбка слетела с лица Владимира. Он подхватил их под руки, отвел к окну, испытующим взглядом заглянул в глаза и затем спросил:

– Вы хоть понимаете, что там идет не голливудская, а настоящая война?!

Ибрагим, вслед за ним Гум и Эндер дружно закивали головами.

– Там убивают! – Голос Владимира дрогнул, и он горестно обронил: – За последнюю неделю потеряли шестерых наших ребят.

– Мы не боимся и все уже решили! Скажите, как туда добраться? – торопил с ответом Гум.

– Значит, решили?!

– Да! – в один голос подтвердили ребята.

Владимир снова пристально посмотрел на них, они не отвели глаза, и потеплевшим голосом сказал:

– Молодцы! Кто, если не мы, поможет нашим братьям в Абхазии!

– Конечно! Мы свой выбор сделали еще в Лондоне! – горячо поддержал его Эндер.

– Когда готовы ехать? – деловито заговорил Владимир.

– Чем быстрее, тем лучше! – решительно заявил Гум.

– Сегодня, в крайнем случае завтра, а то дома догадаются. Я уже сказал матери, что поеду в Анталью, – присоединился к нему Ибрагим.

– Говорите – быстрее?.. – Владимир задумался, а потом спросил: – Ибо, помнишь Эндера Козбу?

– Эндера?.. Козбу? – напряг тот память.

– Прошлым летом я тебя с ним познакомил. Его дядька с твоей матерью работает в университете.

– А-а. Помню, но смутно.

– Ладно, ничего страшного. Пиши телефон!

Ибрагим достал из кармана ручку, записал номер в блокнот и по первым цифрам догадался, что он не стамбульский. На его немой вопрос Владимир пояснил:

– Эндер сейчас в Трабзоне. Отправляет в Абхазию группу добровольцев. Если поторопитесь, то можете еще успеть.

– Что – вот так просто позвоним, и он все сделает? – усомнился Гум.

– Да! Скажете, что от меня, остальное дело техники. Вы едете Абхазию, а это слово, поверьте мне, надежнее любого пароля! В общем, ребята, не волнуйтесь, все будет нормально!

– Вы не сомневайтесь, мы не подведем! – заверили они.

Владимир ответил им грустной улыбкой и на прощание предупредил:

– Только зря под пули не лезьте и живыми возвращайтесь!

– Все будет нормально! За нас не беспокойтесь! – дружно ответили они и направились на выход.

В первом подвернувшемся по пути баре остановились и еще не меньше часа обсуждали детали предстоящей поездки. Только когда отпали последние вопросы, а от выпитого кофе начало сохнуть во рту, договорились встретиться утром в аэропорту и разъехались. Ибрагим не спешил возвращаться домой и еще долго бродил по улицам, боясь признаться себе в том, что, возможно, больше никогда не увидит их.

Поздним вечером со свинцовой тяжестью в ногах и пустотой в душе он вернулся домой. В столовой уже заждались мать с сестрой, отец так и не возвратился из Измита. Но и без него ужин превратился в настоящее испытание нервов. Ибрагиму казалась, что придуманная им с Гумом и Эндером легенда о досрочной сдаче зачетов и поездке в Анталью вот-вот лопнет и тогда маме станет все ясно. Избегая ее испытующего взгляда, он выкручивался, как мог, и при первой возможности улизнул к себе в
Страница 4 из 31

комнату. Закрыв дверь на щеколду, достал из шкафа спортивную сумку и принялся паковать вещи. Последней легла в нагрудный карман куртки бережно завернутая фотография Владислава Ардзинбы. Осталось самое трудное – написать то, что он не решился сказать на словах. Рука долго теребила ручку. Строчки никак не хотели ложиться на лист, наконец тяжелые, будто камни, слова свалились с пера.

«Милые, – зачеркнул он и продолжил: – Мои самые дорогие: мама, папа и сестренка, простите, что так вышло. Сказать это у меня не хватило сил. Я с ребятами еду в Абхазию. Папа, ты сам говорил, что настанет день, когда мы вернемся домой. Он пришел. Сегодня, когда нашей Абхазии тяжело, если я буду отсиживаться, то никогда не прощу себе. Я должен быть там. Все будет нормально. Скоро вернусь.

Ваш Ибо».

Положив записку под настольную лампу, он выключил свет и лег спать. Долго ворочался с боку на бок и лишь перед рассветом забылся в тревожном сне. Разбудил его яростно трезвонивший на прикроватной тумбочке будильник. Мама к этому времени была уже на ногах и приготовила завтрак. Сполоснувшись под холодным душем, он быстро оделся, отказался от вареников с мацони и медом, на ходу проглотил бутерброд и, пряча от матери навернувшиеся на глаза слезы, крепко обнял ее и, боясь оглянуться, сбежал по ступенькам во двор.

От утренней прохлады перехватило дыхание, сердце снова бешено заколотилось, а предательский голос принялся нашептывать: «Зачем тебе это? Там и без тебя хватает. А если убьют?.. А Гум?.. Эндер?» «Как ты будешь смотреть им в глаза?» – возражал другой. «Как?!» – И, отбросив сомнения, Ибрагим энергично махнул рукой проезжавшему таксисту.

По дороге в аэропорт он ничего не замечал и не слышал. В голове билась и пульсировала одна мысль: «Все решено! Все будет нормально!»

– Парень, проснись! Приехали! – напомнил о себе таксист.

Ибрагим встрепенулся и, расплатившись, на непослушных ногах вышел на площадь. Разлившаяся по ней людская река подхватила и внесла его в зал ожидания. У билетных касс мелькнуло осунувшееся за ночь лицо Гума, и на душе отлегло. Тот ответил вымученной улыбкой, бедняге тоже непросто далось решение. Эндер опаздывал, молчал и его домашний телефон. Время шло, а он никак не напоминал о себе, и они, не сговариваясь, решительно подали деньги и паспорта в кассу.

Посадка на рейс до Трабзона подходила к концу, но Эндер так и не появился. Бросив тоскливый взгляд на вход в аэровокзал, Ибрагим и Гум, помявшись, последними ступили на ленту эскалатора. И когда за спинной захлопнулась дверь, они с пронзительной остротой ощутили, что потеряли нечто большее, чем юношескую дружбу. Эндер навсегда остался в прошлом, к которому уже не было возврата. Все их мысли теперь занимала война. Ее леденящее дыхание они по-настоящему ощутили в «Абхазском комитете». Всего сутки, а может, того меньше оставалось до встречи с ней, и им было трудно признаться себе в том, хватит ли у них мужества не дрогнуть и в последний момент не уйти в сторону, как это произошло с Эндером.

Портовый Трабзон, ставший в эти месяцы перевалочной базой для тысяч российских «челноков» и сотен абхазских добровольцев, встретил их палящей жарой и с первых минут закрутил в водовороте событий. Эндер Козба не заставил себя ждать. Полный энергии жизнерадостный крепыш сразу же отозвался на звонок, тут же примчался в аэропорт и отвез в портовую гостиницу, напоминавшую больше караван-сарай времен султана Ахмеда. Здесь им предстояло провести ночь, так как катамаран на Сочи отплыл несколько часов назад, а следующий рейс ожидался не раньше чем на следующий день.

Ибрагим с Гумом не горели желанием провести все сутки в захудалой портовой гостинице, кишевшей «челноками», проститутками, полицейскими, и, бросив вещи в номер, отправились в город убить время. После чопорного Лондона и яркого, многоликого Стамбула он производил удручающее впечатление. Со времен Оттоманской империи в нем мало что изменилось. Узкие улочки представляли собой сплошной базар, забитый, как бочка сельдью, русскими «челноками». Уже через полчаса голова пошла кругом, и они, не сговариваясь, отправились на городской пляж. Там, провалявшись до вечера, перекусили в кафе, возвратились в гостиницу, поднялись в номер и пораньше легли спать.

Но о сне им пришлось только мечтать. Едва погас свет, как на них набросились злющие, как янычары, гостиничные клопы, а потом дали о себе знать безбашенные, в стельку пьяные русские «челноки». От истошных воплей и топота потолок и стены номера ходили ходуном, и временами казалось, что гостиница вот-вот рухнет, как когда-то рухнули крепостные стены трабзонской цитадели от орудийных залпов русского флота адмирала Ушакова.

Этот кошмар закончился лишь с наступлением утра и появлением в номере Эндера. Он принес хорошую новость: через несколько часов на морском вокзале должна начаться посадка на катамаран, отплывающий в Сочи. Не мешкая Ибрагим с Гумом отправились к кассам, но к ним было не пробиться. Галдящая очередь из «челноков» держала их в плотной осаде. Неугомонного Эндера это не смутило, по каким-то только ему известным закоулкам складской зоны он пробрался к причалу, но и там они натолкнулись на плотно сбитую толпу. Первая и последняя их попытка продвинуться на несколько метров вперед натолкнулась на упорное сопротивление разъяренных женщин-«челноков». Эндер не стал понапрасну терять время и, оставив Ибрагима с Гумом на причале, снова пропал в чиновничьих лабиринтах.

Время шло, а он все не возвращался. На катамаране дали сигнальный гудок. Ибрагим с Гумом сникли, жалея не столько о потерянных деньгах, сколько о срывающейся поездке, и с грустью посматривали на катамаран. На нем готовились убрать трап, и они в душе смирились с мыслью провести еще одну ночь в пропахшей дешевым табаком и русской водкой портовой гостинице. И тут из-за горы грузовых контейнеров показался весь взъерошенный Эндер. Похоже, схватка с портовой «мафией» далась ему нелегко.

– Все, ребята, плывем! – потрясая билетами, широко улыбнулся он.

– Сегодня?! – не мог поверить Гум.

– Сейчас! Бегом! – торопил Эндер.

Перебросив сумки за спину, Ибрагим с Гумом поспешили присоединиться к нему. Козба, мощным плечом растолкав «челночниц», протиснулся к трапу, наклонился к уху таможенника и что-то сказал. Тот бросил короткий взгляд на Ибрагима с Гумом, кивнул головой и отступил в сторону. Эндер торопливо подтолкнул Ибрагима к трапу. Тот, все еще не веря в удачу, не чуя под собой ног, поднялся на борт катамарана. Следом за ним, весело постукивая каблуками по ступенькам трапа, спешил Гум.

Еще один шаг на пути к Абхазии ими был сделан. То, что он будет нелегким, они почувствовали сразу. О месте в каюте не приходилось даже мечтать, на верхней палубе негде было упасть яблоку. «Челноки» – молодые русские девчата, навьюченные как ишаки огромными и неподъемными тюками, торопились застолбить себе места. Ибрагим и Гум с трудом протиснулись на правый борт, нашли крохотный пятачок и, сбросив с плеч сумки, уселись прямо на них.

Билеты оказались бесполезными, но им не приходилось обижаться на Эндера. В последний момент он все-таки ухитрился посадить их на борт. Не успели они осмотреться по сторонам, как прозвучал прощальный гудок
Страница 5 из 31

катамарана. Недовольно ворчавший дизель взревел в полный бас, и за кормой вспенились седые буруны. Катамаран, перегруженный так, что легкая волна захлестывала ватерлинию, с трудом отчалил от пирса и, глубоко зарываясь тупым носом в волну, взял курс на Сочи.

Ибрагим поднялся, и сердце внезапно защемило. Справа грустно подмигнул рекламой плавучий ресторан, в вечернем полумраке растаяли башни портовых кранов. И лишь пульсирующие вспышки трабзонского маяка напоминали о турецком береге, который – и об этом ему не хотелось думать – он, возможно, видит в последний раз. Война в Абхазии зачастую выписывала добровольцам-махаджирам билет только в одну сторону.

Вцепившись в поручни, он с тоской смотрел на мерцающую тусклыми огнями бухту и ту мирную жизнь, что уже не принадлежала ему и Гуму. Их мысли были там – за мерно вздымающейся безбрежной громадой Черного моря, рядом с Владиславом Ардзинбой и теми первыми добровольцами из Турции, Сирии, Иордании и Ливана, которые уже прошли этим путем.

Пронизывающий до костей северный ветер и гудящие от усталости ноги заставили вспомнить о ночлеге. Ибрагим с Гумом потерянно осматривались по сторонам. Повсюду вповалку лежали «челноки», обложенные горами сумок и мешков. Их посиневшие лица и полупустые бутылки колы тронули трех девчат. Ольга, немного говорившая по-турецки, предложила кофе. Обжигаясь, Ибрагим пил большими глотками и ловил на себе любопытные, волнующие молодую кровь взгляды девчат. Впервые за последние дни испытывал настоящее блаженство. К полуночи холодная апрельская ночь сурово напомнила о себе. В модных, купленных еще в Лондоне куртках они с Гумом вскоре почувствовали себя, как в холодильнике. Согрели их турецкие дубленки, которые не пожалели Ольга и ее подруги. А затем, прижавшись друг к другу, они уснули крепким сном.

Рев сирены катамарана поднял на ноги команду и пассажиров. Наступило утро. Солнце поднялось над горизонтом, сквозь утреннюю дымку проступил гористый берег, по которому бело-розовыми айсбергами высоток раскинулся Сочи. Палуба содрогнулась от мощного гула турбин, винты вспенили воду за кормой. Катамаран совершил поворот, вошел в узкое, зажатое бетонными волнорезами горло бухты. «Челноки» оживились и потянулись в сторону левого борта.

С капитанского мостика прозвучала команда, и матросы изготовились к швартовке. Катамаран последний раз сердито заурчал двигателем, и в воздух взвились канаты. Вода под винтами перестала бурлить, и судно замерло у причала. Палуба взъерошилась сумками, баулами «мечта оккупанта», и радостно галдящий людской ручей начал стекать с трапа на пирс. Когда подошла очередь Гума с Ибрагимом, им пришлось пережить несколько тревожных минут, но пограничник и таможенник лишь бегло просмотрели паспорта, сумки и освободили проход. Словно на крыльях, они слетели с трапа и тут же попали в объятия нахрапистых таксистов. После двух слов – «Абхазия» и «Гудаута» их как ветром сдуло, и Гуму пришлось пустить в ход все свое обаяние, чтобы уломать водителя-армянина. Тот долго мялся, в конце концов согласился за двести долларов довезти до Псоу. Через сорок минут они уже были на пограничном переходе.

Плотная цепь пограничников с трудом сдерживала рвущуюся из-за реки толпу беженцев. В воздухе стоял невообразимый гвалт, в нем слились мольбы и проклятия. Первым собрался с духом и решился действовать Гум. Нацелившись на сержанта и выставив вперед, как автомат, кинокамеру, он двинулся вперед. Тот шагнул навстречу и перегородил проход на мост. Гум шел напролом, вытащил из кармана куртки студенческую книжку и, размахивая перед его носом, нахально заявил:

– We journalist!

– We journalist! – вторил ему Ибрагим и тряс своей клубной картой.

– Журналисты? – спросил сержант. В его глазах появился алчный огонь и, когда в руке Ибрагима появились доллары, переспросил: – Значит, журналисты?

– Yes! Yes! – дружно закивали они.

Сто долларов рассеяли последние сомнения, сержант сгреб их в кулак и отступил в сторону. Ибрагим с Гумом, все еще не веря в удачу и опасаясь услышать команду «Стой!», неуверенно ступили на мост. Первые метры дались с трудом.

«Один, два, три, четыре, пять… – мысленно считал эти самые важные в своей жизни шаги Ибрагим. – Все! Все! Я дома! Я в Абхазии!» – эти слова замерли на губах.

Вязкая, гнетущая тишина, царившая на левом берегу реки, оглушила и расплющила его. В глаза бросилась проутюженная гусеницами танка стоянка для автобусов и такси, исковерканная миной деревянная повозка. Растерянность и ужас были написаны и на лице Гума. На чужих, ставших ватными ногах они прошли еще сотню метров и опустились на поваленный ствол платана. Прошла минута, за ней другая, а у них все не хватало сил сдвинуться с места.

И здесь земля, которая для сотен тысяч махаджиров все еще оставалась несбыточной мечтой, заговорила с ними веселым журчанием горного ручья, задорным пересвистом перепелов, задумчивым шепотом листьев гигантских платанов, выстроившихся, будто в почетном карауле, по обочинам дороги. Ее могучий и неподвластный времени зов проснулся в их крови и заставил трепетать каждую клеточку тела.

Ибрагим гладил ствол платана, касался рукою земли и не мог поверить, что заветная мечта отца, деда и прадеда после стольких лет наконец сбылась. Он боялся сделать шаг, страшась, что это чудо в следующий миг исчезнет и растворится в этом хрустально-чистом воздухе. Те же чувства отражались и на лице Гума. А через мгновение неподвластная им сила подбросила вверх, и они, обнявшись, закружили в каком-то немыслимом танце, а потом рухнули на колени.

Колючки, камни царапали руки и ранили губы, но Ибрагим не чувствовал боли и исступленно целовал каменистую, разбитую колесами артиллерийских тягачей, бэтээров землю и рыдал навзрыд. Земля родной Абхазии, память о которой передалась ему с кровью далеких предков и приходившая к ним во снах в суровых горах Сакарии и Болу, в фешенебельных кварталах Стамбула, в тесной комнатушке лондонского общежития, спустя сто с лишним лет встречала его.

И когда этот сумасшедший взрыв чувств и эмоций утих, они, поднялись с земли, отряхнули пыль, перебросили за спину сумки и поспешили вперед, туда, где их ждала полная неизвестность и изменчивая на войне судьба. Дорога нырнула вниз, и Ибрагим невольно замедлил шаг. Леденящий холодок вновь когтистой лапой сжал сердце. Большая беда, обрушившаяся на землю Абхазии, кричала во весь голос.

Ноги спотыкались об исклеванную минами и осколками авиабомб серую ленту асфальта. По ее обочинам тут и там валялись обгоревшие остовы машин и истерзанные туши животных. Посеченные осколками белые стволы платанов и эвкалиптов вздулись сочащимися коричневыми язвами и напоминали собой тела зараженных чумой. Развалины домов смотрели закопченными глазницами-окнами на безлюдные улицы и пустынные «золотые» пляжи. Порой казалось, что смертельное дыхание войны убило все живое, и лишь порывы ветра, налетавшего с гор, отзывались тоскливым воем в печных трубах и закручивали на дороге печальный хоровод из обрывков одежды, полиэтиленовых кульков и бумаги.

Звенящая, отравленная смрадом тишина оглушала и плющила к земле. Внутри Ибрагима все заледенело, он уже не шел, а бежал, пытаясь спастись от
Страница 6 из 31

кошмара войны, пока не споткнулся и не рухнул на землю. Руки погрузились в зловонную лужу, в лицо ударил тошнотворный запах гниющего тела. Он в ужасе отпрянул от трупа лошади. Из распоротого осколком брюха внутренности вывалились на землю и, облепленные мухами, шевелились, словно змеи. Удушающая рвота сотрясала и выворачивала его наизнанку, рядом корчился Гум. Потом трясущимися руками они долго смывали в придорожном ручье остатки рвоты. Родниковая вода отрезвила и вернула силы. Выбравшись на дорогу, они, стиснув зубы, продолжали упорно идти вперед.

Безлюдная лента шоссе то закручивалась в тугую спираль, то раздваивалась змеиным языком и скатывалась к морю, а потом опять круто уходила в гору. Вечерние сумерки застигли их на окраине безлюдного поселка. Усталость все сильнее давала о себе знать. Гум первым заметил среди развалин маняще мигнувший слабый огонек. Через груды битого кирпича они пробрались во двор чудом уцелевшего дома и постучали в дверь. Прошла минута, когда наконец за ней раздался шорох шагов и настороженный голос спросил:

– Кто?

– Journalist! – первым нашелся что ответить Ибрагим и потом повторил это на ломаном русском.

В ответ громыхнул засов, и дверь приоткрылась. Свет керосиновой лампы ослепил глаза, а когда они освоились, то Ибрагим увидел перед собой бородача с охотничьим ружьем в руках. Он прощупал их с Гумом оценивающим взглядом и только тогда впустил в дом. Кроме него в комнатах находились женщина, четверо ребятишек и светловолосый, с огромными усищами здоровяк – как оказалось, доброволец с Кубани, из города Белореченска, по имени Саша.

Рафик, так звали хозяина, провел их на кухню, и, пока жена хлопотала у плиты, они с грехом пополам, где жестами, а где на дикой смеси абхазского и английского, пытались объясниться. Разговор продолжился за ужином и шел в основном о войне. Вскоре от навалившейся свинцовой усталости и пережитого у Ибрагима и Гума начали заплетаться языки и слипаться глаза. Рафик не стал больше донимать вопросами и провел в дальнюю комнату. В ней была всего одна кровать, но они не стали делиться и вместе с Сашей, подложив под головы сумки, улеглись на полу и через мгновение уснули мертвецким сном.

Проснулись они рано. Солнце только поднялось над горизонтом, а вся семья Рафика уже была на ногах. Из кухни потягивало запахом мамалыги и свежеиспеченного хлеба. Сполоснувшись холодной водой, Гум, Ибрагим и Саша не стали отнекиваться от приглашения хозяйки и сели за стол. Острая турша – соленье из стручковой фасоли – обожгла язык и прогнала остатки сна. Спеша погасить полыхавший во рту пожар, Ибрагим и Гум большими кусками глотали рассыпчатую мамалыгу. Черноглазая Наринэ только успевала подкладывать добавку в тарелки, а Саше подливать в рюмку забористую чачу.

После завтрака, собрав сумки, они спустились во двор. Там у странной, напоминающей нечто среднее между консервной банкой от шотландского печеночного паштета и броневиком времен британского короля Георга IV машины суетился Рафик. Десятипудовый Саша, чертыхаясь и проклиная «горбатого», наотрез отказывался сесть в этот «гроб», затеял с Рафиком перепалку. Из нее Ибрагим и Гум с трудом поняли только одно – что имя у хозяина хорошее, а «гроб» – дрянь, но не могли взять в толк, при чем тут бывший советский президент Горби, от которого вся Британия сходила с ума, и какой-то Рафик с его «горбатым». Тот, обиженный на кубанского казака, пытался растолковать им разницу, чем только развеселил Сашу. Посмеиваясь над честным армянином, скопившим всего на «запорожец», и недобрым словом поминая Горбачева, он с трудом втиснулся в «горбатого».

Под тяжестью ста с лишним килограммов тот просел до земли, затем сдавленно чихнул и, выпустив облако сизого дыма, выкатился со двора. Дорога шла под гору, и «запорожец», набрав скорость, на удивление резво катил вперед. На первом крутом подъеме Ибрагим с Гумом уже подумали о том, что дальше им предстоит идти пешком, но это советское автомобильное чудо снова удивило их.

Пыхтя и испуская клубы сизого дыма, «горбатый» упорно брал один подъем за другим, и когда горный серпантин закончился, то перед ними открылась захватывающая дух панорама гагринской бухты. На склонах гор привольно раскинулась некогда знаменитая советская курортная столица. Жемчужной нитью пенилась кромка прибоя. На нее из буйных субтропических зарослей, подобно океанским лайнерам, белоснежными айсбергами наплывали корпуса санаториев и пансионатов.

Рафик отпустил тормоза, и «горбатый», весело погромыхивая железными внутренностями, покатился к Гагре. Вблизи ее окраины производили удручающее впечатление и напомнили об ожесточенности недавних боев. Ибрагим и Гум вертели по сторонам головами, и к горлу опять подкатил горький ком. Красно-серым оскалом развалин на них снова вызверилась война. Ближе к центру города эти ее уродливые отметины были не так заметны. О былом величии курортной столицы напоминал некогда знаменитый приморский бульвар. Его красоту не смогла разрушить даже война. Сразу за ним началась зона санаториев. Впереди показалась монументальная колоннада времен сталинского ренессанса, и Рафик сбросил скорость. Проехав еще сотню метров, свернул на стоянку и остановился. Бедный «горбатый» жалобно застонал, когда из него, чертыхаясь, выбрался Саша. Вслед за ним вышли Гум с Ибрагимом и потянулись к кошелькам. Но Рафик не хотел даже слышать о деньгах и, прощаясь, попросил:

– Ребята, поскорее прогоните этих гадов.

– Прогоним! – заверил его Саша.

– Только под пули не лезьте. Вам еще жить и жить, – пожелал им вдогонку Рафик и направился к машине.

Проводив его благодарными взглядами, Ибрагим и Гум присоединились к Саше, решительно шагнувшему под арку бывшего санатория «Семнадцатого партсъезда». После освобождения города от грузинских гвардейцев он превратился в пункт сбора и перевалочную базу для сотен добровольцев, стекавшихся в Абхазию со всей России, стран СНГ и дальнего зарубежья. Теперь в его элитных номерах вместо ухоженных и холеных партийцев из ЦК КПСС жили пропахшие дымом костров и пороха, решительные и немногословные бородачи.

Часовой на входе наметанным глазом определил в новичках своих и после короткого разговора с Сашей вызвал дежурного. Тот, несмотря на отговорки, проводил их в столовую и после завтрака развел по номерам. Ибрагим с Гумом поселились в правом крыле второго этажа, где жили добровольцы-махаджиры.

Распаковав сумки, они, подгоняемые любопытством, вышли в коридор и постучали в соседнюю дверь. Никто не ответил. В следующем номере тоже никого не оказалось, и только в холле им встретилась шумная компания добродушных бородачей. Не понимая по-турецки, они лишь разводили руками и ободряюще похлопывали по плечам. Неугомонный Гум на этом не успокоился и спустился вниз, рассчитывая найти того, кто бы мог помочь. Ибрагим, побродив по пустынным коридорам, возвратился в номер и сел за письмо домой, но так и не нашел нужных слов. Перед глазами стояли разрушенные дома, искромсанные гусеницами машины, детские коляски и расстрелянные памятники. Уверенный стук в дверь заставил его встрепенуться. И когда она распахнулась, то он невольно приподнялся.

Перед ним стоял в ладно пригнанной
Страница 7 из 31

камуфляжной форме рослый капитан. Под ней угадывалось крепкое и хорошо тренированное тело. В горделивой посадке головы и выверенных движениях чувствовались достоинство и скрытая внутренняя сила. Большая часть лица пряталась за осанистой, отливающей бронзой бородой, а из-под шапки густых и кудрявых русых волос на Ибрагима пытливо смотрели поразительной синевы глаза.

«Даже шведы здесь!» – с удивлением подумал он и еще больше изумился, когда «швед» заговорил на чистейшем турецком со стамбульским диалектом.

– Кавказ Атыршба, – представился капитан, и его суровое лицо согрела теплая и по-детски открытая улыбка.

– Ибо… Ибрагим Авидзба.

– Ты откуда?

– Из Стамбула!

– Значит, земляки! – оживился Кавказ и засыпал Ибрагима вопросами. Несколько минут между ними шел сумбурный разговор, в конце его капитан стал все чаще поглядывать на часы, а затем, бросив оценивающий взгляд на крепкую спортивную фигуру молодого добровольца, пытливо заглянул в глаза и вслух каким-то своим мыслям произнес:

– Говоришь – спортсмен! Мечтаешь увидеть Владислава Григорьевича? – И ошеломил неожиданным вопросом: – А в охрану к нему пойдешь?

– Я… – только и нашелся что ответить Ибрагим.

– Понятно! Тогда собирайся! Я еду в Гудауту, – не стал дожидаться очевидного ответа Кавказ, поднялся из кресла и двинулся на выход.

Потрясенный новостью, Ибрагим не помнил, как спустился во двор, сел в армейский уазик и потом по дороге к Гудауте невпопад отвечал на вопросы Кавказа. Все это время он думал только о том, что скажет при встрече с Владиславом Ардзинбой.

В те апрельские дни штаб председателя Государственного комитета обороны Абхазии напоминал растревоженный муравейник, и им пришлось буквально продираться через «лес» ополченцев. Пропахшие запахом костра и пороха камуфляжки красноречиво говорили о том, что они приехали с фронта. В своих модных джинсах и кроссовках, стильной куртке, купленной в фирменном лондонском магазине, Ибрагим чувствовал себя среди них белой вороной и старался не отстать от Кавказа.

Внушительная фигура нового друга, как ледокол, легко прокладывала путь наверх. На втором этаже стало заметно просторнее, в самом конце коридора их остановил часовой, но, узнав Кавказа, отступил в сторону. Он прошел к двери, обитой коричневой кожей, и оглянулся назад. По его лицу Ибрагим догадался, что сейчас встретится с ним – Владиславом Ардзинбой! Внутри него все затрепетало, а слова, которые еще несколько минут назад он повторял про себя, напрочь вылетели из головы. Кавказ догадался о владевших им чувствах, ободряюще кивнул головой, закинул за спину автомат и постучал в дверь.

– Войдите! – прозвучало в ответ.

Ибрагим на ставших вдруг ватными ногах вошел в кабинет и застыл у порога. Он не замечал ни спартанской обстановки, ни автомата, валявшегося на кресле, ни карты, занимавшей весь стол, и склонившегося над ней высокого, худощавого полковника. Его глаза пожирали того, чей портрет лежал в кармане куртки на сердце, а оно так молотило, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Тот, о встрече с которым три дня назад он даже не смел мечтать, стоял живой – из плоти и крови – всего в нескольких метрах.

Председатель Государственного комитета обороны Абхазии Владислав Ардзинба оторвал взгляд от карты, поздоровался и спросил:

– Как дела, Кавказ?

– Все нормально, Владислав Григорьевич! Прибыл еще один доброволец, земляк из Стамбула Ибрагим Авидзба! – представил тот своего нового друга.

Председатель распрямился, его лицо просветлело, и, не скрывая радости, произнес:

– Доброволец! Из Турции? Молодец! – Энергично пожал руку Ибрагиму и затем поинтересовался: – Аттила Авидзба тебе не родственник?

– Брат! – выпалил Ибрагим.

– Брат! Да, тесен мир! Я с ним познакомился на конференции в Лондоне. Отличный парень и настоящий абхаз!

– Атти тоже много рассказывал о вас, – постепенно приходил в себя Ибрагим.

– Значит, приехал помогать Абхазии? – вернулся к началу разговора Председатель, скользнул цепким взглядом по ладной спортивной фигуре нового добровольца и спросил: – Спортсмен?

– Да! – ответил Ибрагим и поспешил пояснить: – В основном баскетбол и немного волейбол.

– Волейбол!.. – задумчиво произнес Председатель, на его посеревшем от усталости лице промелькнула грустная улыбка, и продолжил: – Хорошая игра, когда-то сам играл, но сейчас, как видишь, у нас здесь другие игры – смертельные игры, но те, кто их затеял, рано или поздно доиграются. Уж что-что, а воевать абхазы умеют!

– Гагра – только начало! – поддержал его седоусый полковник.

– Не сомневаюсь, Султан Асламбеевич, – согласился с ним Председатель и, задержав взгляд на Ибрагиме, неожиданно спросил: – Говоришь, в баскетбол играл? А где?

Он растерянно захлопал глазами, не зная, что сказать. Первым нашелся Кавказ и с жаром заговорил:

– Владислав Григорьевич, Ибо отличный парень! Я из него настоящего воина сделаю!

– Так все-таки где играл? В защите или в нападении? – допытывался тот.

– В нападении! – ничего не мог понять обескураженный Ибрагим.

– В нападении – это хорошо, скоро пригодится! Но сейчас нам нужны защитники. Как, справишься? – И на лице Председателя снова появилась лукавая улыбка.

– Да! – выпалил Ибрагим.

– А оружие в руках держал?

– Приходилось.

– Так… Понятно… – протянул Владислав Ардзинба, и его лицо погрустнело.

– Владислав Григорьевич, научим! – пришел на выручку другу Кавказ и предложил: – Пока пусть со мной побудет и в обстановку войдет.

Тот ничего не ответил и еще раз внимательно посмотрел на друзей. Ибрагим под этим пронзительным взглядом почувствовал себя так, будто его положили под стекло большого микроскопа, и нервно повел плечами. Затянувшейся паузе, казалось, не будет конца, но завершилась она совершенно неожиданным образом.

– Повезло тебе, махаджир, был бы спринтер – ни за что бы не взял, – сказал Председатель, и в его глазах опять заскакали лукавые чертики.

Друзья не знали, что сказать, и растерянно смотрели друг на друга. Первым нашелся Кавказ и с недоумением спросил:

– Это почему же, Владислав Григорьевич?

– Как – почему?! А если придется отступать? Мне же за ним, молодым, не угнаться, – уже откровенно потешался он.

Ибрагим вспыхнул как спичка и с жаром заговорил:

– Я… побегу?! Да я умру за Абхазию! Я…

– Верю! Верю! Но умирать не надо. Абхазии ты нужен живым! – остановил Председатель, сделал шаг навстречу и крепко обнял.

У Ибрагима все поплыло перед глазами. Он уже не помнил, как под руку с Кавказом вышел из кабинета, как спускался по лестнице и оказался во дворе. Всем своим существом будущий телохранитель продолжал оставаться там, в тесном, заваленном картами кабинете Председателя, крепкое рукопожатие которого согревало ладонь. На его лице продолжала гулять блаженная улыбка, а каждая клеточка молодого и сильного тела пела от радости. В Лондоне и Стамбуле о таком счастье он не смел даже мечтать. Все происходящее казалось каким-то фантастическим сном. Ему предстоит стать «тенью» самого Председателя!

Он все еще не мог поверить, теребил Кавказа за рукав и повторял как заведенный:

– Я буду рядом с ним?! Это правда?!

– Правда! Правда! – заверил Кавказ и, мягко
Страница 8 из 31

подтолкнув к машине, поторопил: – Садись! Сейчас проедем в одно интересное место.

– Какое?!

– Скоро узнаешь, – загадочно улыбнулся он, втиснулся на переднее сиденье УАЗа и спросил: – Эрик, помнишь то место, где на прошлой неделе брали диверсантов?

– Да! – подтвердил тот.

– Тогда чего ждешь? Заводи!

Трудяга армейский уазик сердито фыркнул изношенным двигателем и, выпустив клуб сизого дыма, выехал со двора. Ибрагим откинулся на спинку заднего сиденья и ушел в себя. Он все еще жил впечатлениями от встречи с Председателем и, закрыв глаза, вспоминал каждый жест, каждое произнесенное им слово.

Позади остались окраины Гудауты, и УАЗ, вырвавшись на приморское шоссе, на удивление резво покатил вперед. Перед Новым Афоном они свернули на проселочную дорогу и по разрушенному бомбежками и оползнями серпантину добрались до горной долины. После крутого спуска, сразу за мостом над горной рекой Кавказ распорядился:

– Тормози, Эрик! Приехали!

Взвизгнув тормозами, УАЗ остановился, Кавказ первым вышел на поляну и по едва заметной тропке стал спускаться к реке. Ибрагим с любопытством оглядывался по сторонам и едва поспевал за ним. Попадавшиеся на глаза источенные дождями и ветрами развалины домов говорили о том, что когда-то на этом месте находилось горное село, и вскоре эта догадка подтвердилась.

Кавказ вышел к кладбищу, обогнул свежую воронку и остановился у потемневшей могильной плиты. Ибрагим вопросительно посмотрел на него, а он, ничего не сказав, смахнул с нее опавшие листья и отступил в сторону.

Под лучами солнца проступили едва заметные буквы, и Ибрагим остолбенел. Не веря собственным глазам, он осторожно опустил руку на плиту. Под дрожащими пальцами буквы ожили и заговорили: «Апсар Атыршба, Коса и Арсол Авидзба».

Старые предания, передававшиеся из поколения в поколение в роду Авидзба, сегодня самым непостижимым образом пришли к нему наяву.

Ибрагим, словно живую, нежно погладил плиту и тихо прошептал:

– Я вернулся к вам. Я… Я дома! – А через мгновение из его груди вырвался пронзительный вскрик: – Ты слышишь, даду? Я вернулся! Я вернулся!!!

Суровые горы ожили и ответили на этот зов потомка махаджира раскатистым эхом. Оно еще долго гуляло по склонам Химса, на которых полтора столетия назад стояли насмерть Арсол, Коса Авидзба и Апсар Атыршба, защищая свою землю, свой дом и свою Абхазию.

Глава 2

Вершина горы Химс терялась в густых облаках, а у ее подножия тут и там яркими всполохами разрывали кисельную пелену тумана выстрелы артиллерийских батарей. После двух дней непрерывных и ожесточенных боев с отрядом убыхов, отступившим из урочища в верховьях Большой Лабы, и присоединившимися к ним абхазам войскам экспедиционного корпуса полковника Коньяра в рукопашной схватке удалось выбить их из передовых укреплений и захватить господствующие высоты над селением Гума – этим последним оплотом повстанцев в высокогорной долине реки Гумиста.

С наступлением темноты обе воюющие стороны взяли временную передышку, и лишь артиллеристы капитана Чугунова вместе с саперами не сомкнули глаз. За ночь они успели перетащить горные орудия со старых позиций на новые, и, едва за снежными вершинами Бзыбского хребта забрезжил хмурый рассвет, хрупкую утреннюю тишину взорвали громовые раскаты. Артиллерия прямой наводкой принялась методично бить по сторожевым башням, мельнице и древней крепости, расположенной в центре селения.

Раскатистое эхо выстрелов и разрывы ядер слились в одну зловещую какофонию, заглушавшую рев, рвущийся из каменных теснин непокорной Гумисты. Опытные наводчики знали свое дело, каждый новый выстрел находил очередную цель – и селение на глазах превращалось в руины. Последней пала крепость: ядро угодило в пороховой погреб, заряды сдетонировали – и от чудовищного взрыва, казалось, раскололись сами горы.

Клубы сизого дыма плотным покрывалом окутали объятые пламенем развалины и, подгоняемые порывами ветра, поползли вниз по долине. Чудом оставшиеся в живых жители выбрались из завалов и бросились к реке, ища спасения под ее скалистыми берегами и в лесах у подножия Химса. Вслед им и по восточной окраине селения, где еще продолжали отстреливаться последние защитники, батарея Чугунова дала залп картечью, после которого в нем, казалось, перестало существовать все живое.

Полковник Коньяр, наблюдавший за обстрелом селения с выступа, нависавшего над долиной, резво спустился на поляну и махнул рукой ординарцу. Разбитной боец метнулся в заросли орешника и вывел буланого жеребца. Тот нетерпеливо перебирал передними ногами и яростно грыз мундштук. Коньяр потрепал ухоженную гриву, ординарец подсуетился и подставил под блестящий зеркальным блеском сапог стремя, полковник оперся на плечо и, надсадно крякнув, на удивление легко для своего тучного тела взгромоздился в седло. Вслед за ним к лошадям бросились начальник штаба майор Вронский, начальник разведки ротмистр Блюм, полковой лекарь Федотов и вся остальная полковая верхушка.

Едкий запах пороха и пролитой крови кружил головы и нездоровым румянцем полыхал на щеках офицеров и солдат. В эти последние минуты перед решающей атакой их взгляды сошлись на командире. Опытный вояка, за спиной которого был не один поход под командованием «грозы Кавказа» генерала Ермолова на чеченские и дагестанские аулы и усмирение мятежных убыхов с абхазами в Дале и урочище Мзымты, Коньяр знал, как подавить страх у подчиненных и затем повести на смерть.

Его грузная фигура подобралась, слилась с лошадью и на фоне величественной панорамы гор напоминала Георгия Победоносца. Выдержав паузу, он опустил руку на рукоять сабли и молниеносным движением выхватил из ножен. Отточенный, словно бритва, клинок грозно полыхнул в лучах восходящего солнца. Коньяр приподнялся в седле, его лицо побагровело, и через мгновение из луженой глотки раздался воинственный рык:

– Братушки, я с вами! Разобьем басурмана! Вперед!

– Ура-а-а! – покатилось в ответ.

И еще не успело затихнуть эхо, как над долиной поплыл заливистый, зовущий на смерть звук горна. Вслед за ним под дробный перестук барабана двинулась пехота. Ее тесно сомкнутые цепи сначала медленно, а затем набирая скорость, подобно морским волнам, покатили вниз к объятому пламенем селению.

Не встречая сопротивления, рядовые шли в полный рост, а офицеры, бравируя храбростью, опустили сабли на плечи и не вынимали пистолеты из-за пояса. Перед окраиной селения неумолимое движение хорошо отлаженной военной машины замедлилось и в цепях наступающих стали возникать зияющие провалы. Это чудом уцелевшие после залпов картечи защитники Гума выбрались из-под развалин и, прикрывая бегство женщин, стариков и детей, принялись отстреливаться.

Их слабый ружейный огонь не мог остановить неумолимый накат «русского вала». Артиллерийская батарея капитана Чугунова снова прошлась свинцом по оборонительным позициям и подавила оставшиеся очаги сопротивления. Развалины навсегда погребли под собой последних защитников, и в наступившей пронзительной тишине слышался лишь треск пламени и мерный, неумолимо приближающийся шаг русской пехоты.

Прошла минута-другая – и чуткое ухо Коньяра уловило зарождающийся в глубине западного
Страница 9 из 31

ущелья грозный гул, на его лице появилась победная улыбка, и он придержал коня. Эта новая и напоминающая сход горной лавины угроза горцам клубами бурой пыли наплывала на долину, а через мгновение лихой свист и рев сотен глоток заглушили все остальные звуки.

Эскадрон есаула Найденова, находившийся в засаде, дождался своего часа и теперь, разлившись лавой по берегу реки, несся на перехват тех, кто уцелел после последнего артналета и искал спасения в лесу за рекой. Впереди, слившись с лошадьми, скакали известные своей удалью казаки из станиц Абинской и Крымской. В развевающихся на ветру бурках они, подобно гигантским птицам, черной стаей стелились над землей.

Расстояние неумолимо сокращалось, и казалось, что ничто и никто не в силах остановить этот безжалостный галоп смерти. Каких-то две сотни саженей оставалось до беспощадной резни, и здесь из теснин южного ущелья вырвался отряд горских всадников. Их было намного меньше казаков, но отчаяние и безумство храбрых множили силы. На полном скаку с поразительной точностью и синхронностью они, перестроившись клином, нацелились на острие «казацкой пики», грозящей метавшимся в панике по берегу реки женщинам, старикам и детям.

Эта захватывающая дух картина стремительно надвигающейся развязки боя заставила Коньяра осадить лошадь и вскинуть к глазам бинокль. Вслед за ним офицеры приникли к подзорным трубам, а пехота сбавила шаг. Вот-вот на их глазах должен был развернуться заключительный и самый кровавый акт драмы человеческой жизни и смерти.

Отряды конников, подобно двум горным потокам, неслись навстречу, чтобы через мгновение схлестнуться в бешеном и безжалостном водовороте сабельной рубки. Топот копыт, храп лошадей, свист рубящих воздух сабель и шашек стоял в ушах прильнувших к холкам всадников. Все они: русские, абхазы, убыхи в эти последние мгновения атаки жили только одним: разорвать, затоптать и изрубить ненавистного врага.

За сотню саженей до казацкой лавы отряд горцев разделился. Первая группа – сабель в двадцать, которую вел за собой Арсол Авидзба, принялась забирать вправо. Его младшие братья Гедлач и Коса старались не отстать от командира отряда убыхов Апсара Атыршбы – эта группа уходила влево. Найденов быстро оценил маневр: своей «вилкой» они пытались разорвать казацкую лаву, задержать наступление и дать уйти за реку тем, кто уцелел после огня артиллерии.

Горцы использовали свой единственный шанс и с презрением к смерти готовы были пожертвовать собою. Их искаженные лютой ненавистью и неимоверным напряжением лица говорили сами за себя. Есаулу уже ничего другого не оставалось, как только положиться на сметку и боевой опыт своих бойцов. В следующее мгновение казаки и горцы сшиблись в устрашающем ударе, обрушившем на землю первую цепь и исторгнувшем из сотен глоток дикий вопль. Он заглушил звон клинков, треск костей, предсмертные стоны раненых и ржание лошадей. Началась отчаянная сабельная рубка.

Первыми схлестнулись с казачьим арьергардом воины Апсара Атыршбы и в считаные минуты изрубили его. Второй отряд горцев ударил в середину лавы и попытался рассечь ее надвое. Арсол Авидзба, напоминая стенобитный таран, саблей и кинжалом прокладывал себе путь к есаулу Найденову. Судороги сводили его побагровевшее от напряжения лицо и выдавливали глаза из орбит. Правая рука, сжимавшая тяжелую самурзаканскую саблю, пошла узлами вздувшихся вен, левая взметнула кинжал. Казацкая шашка с пронзительным визгом скользнула по лезвию кинжала и отлетела в сторону. Испытанным приемом Арсол обезоружил бородатого урядника и со всего плеча одним ударом сабли раскроил надвое.

До Найденова оставалось несколько саженей, и здесь сокрушительный удар грудью громадного жеребца в бок легкого кабардинца чуть не вышиб Арсола из седла. Он выронил кинжал и едва успел ухватиться за луку седла. Этого хватило на то, чтобы казаки взяли его в кольцо. Острие пики, разодрав черкеску и оцарапав правый бок, прошло мимо. Краем глаза он заметил сверкнувшую справа шашку и, изогнувшись в немыслимом прогибе, в последний момент вскинул саблю. Сталь о сталь брызнула искрами, и острая боль, полоснувшая по левому плечу, замутила глаза Арсола. В меркнущем сознании оскаленным пятном возникло чье-то белобрысое лицо, и в последнем отчаянном броске он вонзил саблю во вдруг ставшее мягким и податливым, будто тесто, чужое тело.

Рядом, окруженный со всех сторон, отчаянно рубился Дженгиз Гума. Подняв коня на дыбы, он, извиваясь, как угорь, уклонялся от тычков пик и бешено вертел саблей, пока ее не вышибли из руки. Оставшись с одним кинжалом, продолжал биться до тех пор, пока три пики не пронзили его и не вырвали из седла. Окровавленное и изрубленное тело зависло в воздухе, а затем рухнуло под копыта лошадей.

Осатанев от ярости и боли, казаки и горцы кололи и рубили по чему попало: по спинам, рукам, головам и лошадям. Рычащий и хрипящий клубок из человеческих тел и туш лошадей скатывался все ниже к реке. Силы были явно неравны, горстке горцев, продолжавшей оказывать отчаянное сопротивление, ничего другого не оставалось, как только умереть стоя, и они сомкнули каре. Найденов, решивший понапрасну не терять казаков – от эскадрона осталось уже меньше половины, крикнул:

– Хлопцы, в круг!

Казаки отхлынули назад и ощетинились остриями пик. Прошла секунда-другая. В наступившей тишине были слышны лишь предсмертные стоны раненых и тяжелое дыхание живых. Десяток горцев плотнее сомкнул свои ряды. С одними кинжалами и изломанными саблями, едва стоящие на ногах, они стойко держались до конца и, кажется, готовы были драться голыми руками. Их мужество тронуло каменное сердце Найденова. Он опустил шашку и коротко обронил:

– Вы заслужили жизнь. Сложите оружие и можете идти!

Но никто из горцев не шелохнулся.

– Сложите оружие и можете идти! – повторил есаул.

– Идти? Куда? – прозвучал гневный выкрик.

– Собака, ты убил наших детей!

– Ты растоптал нашу землю!

– Кто вернет моего брата?!

– Кто?!!

Размахивая обломками сабель и кинжалами, горцы бросились в свою последнюю атаку.

– Поднять басурманов на пики! – взорвался Найденов.

С криками «Смерть шакалам!» те искали смерти на своих и чужих штыках.

Отчаянная попытка спасти их, предпринятая отрядом Апсара Атыршбы, не успев начаться, провалилась. Подоспевшая на помощь казакам пехота встретила их ураганным огнем, и, потеряв шестерых убитых, они вынуждены были отступить к реке. Вслед им один за другим следовали ружейные залпы. Пули с пронзительным визгом крошили гранитные берега и со змеиным шипением шлепались в кипевшую пенными бурунами Гумисту. Река, словно живая, рыдала и стенала по своим погибшим сыновьям, столетиями оберегавшим ее и покой величественных гор…

Рев воды на порогах вышедшей из берегов Гумисты вернул Ибрагима и Кавказа из далекого прошлого к настоящей действительности. Они молча возвратились к машине и потом всю дорогу до Гагры были погружены в мысли об удивительных поворотах судьбы в жизни собственной и своих далеких предков. Обычно разговорчивый и не лезущий за словом в карман Эрик понимал их состояние и не стал донимать вопросами.

В Гагру они въехали, когда на улице сгустились вечерние сумерки и серая громада
Страница 10 из 31

бывшего санатория «Семнадцатого партсъезда», ставшая перевалочной базой для добровольцев, напоминала собой затаившийся в засаде морской рейдер. Лишь кое-где пробивавшиеся из-за неплотно задернутых штор слабые полоски света от керосиновых ламп и самоделок, собранных из отстрелянных гильз пулемета ПКТ, говорили опытному взгляду, что эта тишина обманчива и в любой момент может взорваться боевыми командами, лязгом затворов и кинжальным автоматным огнем.

Обжигающее дыхание близкой передовой ощущалось во всем. В наглухо заблокированных ломом чугунных воротах. В стволе пулемета, хищно нацелившемся из укрытия на стоянку и дорогу. Во внимательном взгляде часового, пропустившего их через КПП лишь после того, как Кавказ показал «пропуск-вездеход». Время ужина подходило к концу, и они не стали подниматься в номер, а направились в столовую.

В этот поздний час в ней было немноголюдно. В углу, сбившись в кучку, о чем-то оживленно говорили четыре бородача. За стойкой устало погромыхивала посудой повариха. Ибрагим вслед за Кавказом и Эриком прошел к раздаче, взял хачапури, акуд и, налив стакан обжигающего чая, подсел к ним за столик. Ужин ему пришлось заканчивать в одиночестве: едва они склонились над тарелками, как в дверях появился дежурный и, отыскав взглядом Кавказа, махнул рукой. Его срочно вызывали в штаб, в Гудауту. Разговор о предстоящей службе в охране Владислава Ардзинбы, на который рассчитывал Ибрагим, так и не состоялся. Проглотив на ходу по куску хачапури, Кавказ с Эриком поспешили к машине.

Проводив их, Ибрагим не стал возвращаться в столовую – поднялся в номер, и здесь его ждал очередной, на этот раз горький сюрприз. Сумки Гума на месте не оказалось, в стенном шкафу тоже было пусто. Его растерянный взгляд пробежал по кровати, стулу и остановился на столе. На нем белел клочок бумаги, вырванный из блокнота. Он склонился над ним, и перед глазами заплясали строчки, написанные торопливой рукой:

«Ибо, извини, что не смог дождаться. Уезжаю под Верхнюю Эшеру. До встречи на фронте! Гум».

«До встречи на фронте!» – эта короткая фраза друга подняла в душе Ибрагима бурю противоречивых чувств.

«Как?!.. Почему без меня?» – терзался он, и в разыгравшемся воображении рисовалась картины одна ужаснее другой.

Добродушный балагур Гум, до этого дня не державший в руках даже рогатки, оказался в самом пекле войны. Верхнюю Эшеру день и ночь «утюжила» грузинская авиация и артиллерия. После налетов там, казалось, не могло уцелеть ничего живого. Война никому не делала снисхождения, и на ее безжалостных весах жизни обстрелянного бойца и зеленого новобранца имели одну и ту же цену. Кровавый Молох безжалостно пожирал и тех и других.

Ибрагиму уже чудился выматывающий душу и вгоняющий в землю вой мин. В ушах зазвучали стоны и крики раненых и умирающих. Не находя себе места, он метался по комнате и всем своим существом рвался туда – к Гуму, на обрывистые берега Гумисты.

«А если тебя убили?!» – От одной этой мысли ему стало не по себе, и нервный спазм перехватил горло. Холодные, мрачные стены давили подобно невидимому прессу, ему было невыносимо оставаться здесь. Горечь и обида гнали вперед и, поддавшись порыву, он выскочил в коридор, скатился по лестнице и остановился на берегу, когда волна окатила фонтаном соленых брызг.

У ног тревожно рокотал морской прибой, пронизывающий северный ветер наотмашь хлестал по лицу, в кроссовках хлюпала вода, но он ничего не чувствовал и не замечал и, словно лунатик, метался по набережной. Ему приходилось разрываться между жестоким выбором: службой в охране Владислава Ардзинбы – того человека, к кому стремился, с кем мечтал быть рядом, и верностью старой дружбе.

В номер он возвратился с твердым намерением при первой же встрече с Кавказом сообщить о своем решении – немедленно отправиться на фронт и там присоединиться к Гуму. Но на следующий день ни утром, ни в обед Кавказ не появился, тогда он решил действовать сам. Комендант, немало повидавший на своем веку, в глубине глаз которого пряталась затаенная грусть, терпеливо выслушал. Он не знал ни турецкого, ни абхазского, но по горящим глазам Ибрагима понял, чего тот хочет, и пообещал включить в ближайшую команду добровольцев, отправляющуюся на гумистинский фронт. Приободрившись, Ибо возвратился в номер и принялся паковать сумку. За этим занятием его и застал Кавказ. Пришел он не с пустыми руками, за плечами висел туго набитый рюкзак. Ибрагим вяло пожал ему руку и, пряча глаза, не решался сказать главного. От проницательного взгляда Кавказа не укрылось его состояние.

– Ибо, что случилось? – насторожился он.

– Я… Я решил… – пытался тот найти нужные слова.

– Чего решил?! Все уже решено!

– Гум ушел на фронт, – убито произнес Ибрагим.

– С кем?

– Не знаю.

– Куда?

– Под Верхнюю Эшеру.

– В чей батальон?

– Если бы я знал, – глухо произнес Ибрагим и положил на стол записку Гума.

Кавказ прочитал, все понял и, смягчившись, сказал:

– Не переживай, с ним все будет нормально, там сейчас тихо. Завтра узнаю, где воюет.

– Вот-вот! Он воюет! А я… – И тут Ибрагима прорвало: – Он на Гумисте, а я здесь в столовке подъедаюсь!.. Я… Я трус!

– Трус?! Перестань молоть ерунду! Трус сидит у камина, а ты здесь! Ты настоящий боец! – пытался переубедить его Кавказ.

– Боец!.. Боец – это Гум, а я… – Ибрагим потерянно махнул рукой и отвернулся к стене, чтобы скрыть выступившие на глазах слезы.

Кавказ нахмурился и решительно отрезал:

– Все, Ибо, хватит сопли распускать! Война еще не закончилась и на твой век хватит!

Сбросив с плеч рюкзак, он распорядился:

– Переодевайся, и поживее! Через пять минут жду в машине! Пора начинать службу!

– Ибрагим не шелохнулся и с трудом выдавил из себя:

– Я… Я, наверное, не смогу.

– Что-о?! Ты что несешь?! Что я скажу Владиславу Григорьевичу?! – опешил Кавказ.

Ибрагим страшился оторвать взгляд от пола и упрямо твердил:

– Я решил. Я еду на фронт к Гуму! Я еду…

– На фронт?.. А мы что, по-твоему, здесь штаны протираем?!

– Прости, Кавказ, но я… – лепетал Ибрагим.

Тот сурово сдвинул брови, ничего не сказал и тяжело опустился на жалобно скрипнувший стул. В наступившей, казалось, звенящей от напряжения тишине стало слышно, как под порывами ветра в соседнем номере жалобно дребезжала распахнутая форточка, а неисправный кран в душевой отзывался приглушенным клекотом.

Ибрагим съежился, ожидая град упреков, но прошла секунда, за ней другая – и ничто не нарушило этой, вдруг ставшей для него невыносимо долгой паузы. Он вздрогнул, когда рука Кавказа коснулась плеча, и поднял голову. Их взгляды встретились, и из груди Ибрагима вырвался вздох облегчения. В печальных глазах друга не было и тени упрека. Потеплевшим голосом он сказал:

– То, что на фонт рвешься, молодец! Значит, я в тебе не ошибся. Повоевать ты всегда успеешь, а теперь поговорим спокойно.

Ибрагим обмяк и присел кровать. Кавказ пробежался по нему внимательным взглядом и, словно примеряясь к разговору, спросил:

– Ибо, ответь, нет, не мне, а самому себе на один вопрос: почему ты рвешься на фронт?

– Как – почему?! Я приехал воевать, а не в тылу отсиживаться!

– Та-а-ак. А мы что, по-твоему… – и здесь глаза Кавказа потемнели, – в охране Владислава Григорьевича с
Страница 11 из 31

жиру бесимся?

– Ну что ты! У меня и в мыслях такого не было! – смешался Ибрагим.

– Было или не было – не в том дело. Ты полагаешь, что только Гум жизнью рискует, а в тылу, в охране, жизнь – малина: жрать от пуза и пить в три глотки. Так ведь? Говори как есть!

– Ну зачем так, Кавказ?!

– И все-таки считаешь, что тут «теплое место», – с горечью произнес он, его лицо затвердело, а в голосе появился металл: – Да, на фронте смерть ходит рядом! Да, каждый день на Гумисте умирают ребята. Но не только там, а и в Афоне и Ткуарчале гибнут люди.

– Но на фронте я хоть какую-то пользу принесу, а тут что?! – выдавил из себя Ибрагим.

– Пользу, говоришь? А какая польза от смерти? Разве сюда едут умирать?

– Нет, конечно, но если надо, то продать жизнь подороже, а не подохнуть, как баран, под дурной бомбой.

– Продать жизнь? А кто знает ей цену? Кто?!

Вопрос, похоже, Кавказ задавал больше самому себе. Годы службы в турецком спецназе для капитана Атыршбы сложились в одну бесконечную череду боевых операций и боев в Ираке и Афганистане, которые оплачивались только одной ценой – жизнями врагов и товарищей. Он давно уже мыслил сухими цифрами безвозвратных потерь и невосполнимого ущерба противнику. Но здесь, на родине предков, рядом с наивными романтиками и необстрелянными мальчишками, готовыми без колебаний умереть только за одно слово – «Абхазия», он, давно задолжавший смерти, может быть, впервые за все время так остро ощутил цену жизни и с непривычной мягкостью произнес:

– Ибо, с жизнью, а тем более своей, нельзя легко расставаться. Никому не дано определять ее цену!

Ибрагим молчал, не зная, что ответить, и за него сказал Кавказ:

– Нет и не будет таких весов, на которых можно измерить пусть одну, даже самую маленькую человеческую жизнь. Господь так устроил мир, что мы приходим в него для того, чтобы, когда придет время, передать ее другому. Мы даем жизнь детям, а они – нашим внукам. Но сегодня, – и в его глазах появился стальной блеск, – мы не вольны распоряжаться своими жизнями, они принадлежат только ей – Абхазии!

– За нее я и приехал воевать, и потому… – снова оживился Ибрагим.

– Говоришь, за Абхазию? А чем она является для тебя? – перебил Кавказ.

И этот, казалось бы, простой вопрос, на который Ибрагим давно дал себе ответ, здесь, в самом сердце Абхазии, где полтора столетия назад Арсол, Коса и Гедлач Авидзба, не щадя себя, сражались за ее свободу, снова поднял в душе юноши бурю чувств. За два последних дня ему пришлось пережить столько, сколько не выпадало за предыдущие девятнадцать с половиной лет. В них спрессовались вся его жизнь и память сотен тысяч махаджиров. Он задумался, пытаясь найти ответ: «Действительно, чем там, в далеком Стамбуле и Лондоне, была для него Абхазия?.. Печальной старой сказкой, передававшейся из поколения в поколение?.. Терра инкогнита?.. Прекрасной и несбыточной мечтою?.. Мечтою?!»

– Мечтою! Именно мечтою! – вслух произнес Ибрагим.

– Пожалуй, так! – согласился Кавказ, суровая складка на его лбу разгладилась, а в голосе опять зазвучали теплые нотки. – Недавно для меня, так же как вчера для тебя, она была несбыточной. Но сегодня мы здесь. И пусть мы вернулись не под звуки фанфар, а под грохот разрывов, это уже не важно. Мы дома!

– Дома! – повторил Ибрагим.

– И кто нам его вернул?

– Кто?! Владислав Григорьевич! – вырвалось у Ибрагима, и дальше, не стесняясь своих чувств, он с жаром заговорил: – В Стамбуле и потом в Лондоне мы молились на него. Перед тем как поехать на учебу, я зашел в «Абхазский комитет» и выпросил у Володи Авидзбы портрет Владислава Григорьевича. Потом, в Лондоне, повесил у себя в комнате. Что тут творилось! Ребята к нам, как в мечеть, ходили. Он стал для нас всем!

– Для меня тоже! – живо поддержал Кавказ и продолжил: – Время и Господь избрали его для Абхазии. Вместе с ним мы победим или умрем! Кто раньше знал или слышал про Абхазию? Да никто, кроме самих абхазов, а сейчас про нее говорит весь мир. Для тебя, меня и всех нас Владислав Григорьевич больше, чем отец и мать, – он для нас все! Не защитим его – потеряем себя и Абхазию!

– Я это понимаю, Кавказ! Но что я умею?.. Да ничего! Если и держал винтовку в руках, то только в тире, – с горечью произнес Ибрагим.

– Винтовка, пистолет… Разве в них дело?

– Я и приемов не знаю.

– Приемы? На войне быстро учатся и не такому! В тебе есть другое – дух, а это самое главное. Я уверен, ты не дрогнешь и пойдешь под пулю, если какая-то сволочь поднимет на Владислава Григорьевича руку. А принять смерть в глаза – это потяжелее, чем пойти в атаку. На фронте даже в самом безнадежном бою есть шанс уцелеть, а у телохранителя Владислава Григорьевича его нет и не может быть. Жизнь телохранителя принадлежит только ему! Ты понял – только ему!

– Я… Я постараюсь! – дрогнувшим голосом произнес Ибрагим.

– Вот и договорились! – закончил этот необычный разговор Кавказ, дружески потрепал по плечу, а затем, загадочно улыбнувшись, развязал тесемки на рюкзаке и предложил: – Примерь гардеробчик!

Ибрагим подхватил с пола рюкзак и вывалил содержимое на кровать. В нос шибануло резким запахом нафталина и вещевого склада. Не обращая внимания, он сбросил на стул куртку, стащил джинсы и принялся примерять на себя новенькую военную форму.

Десантная камуфляжка сидела на нем как влитая, правда, ботинки-берцы оказались великоваты, а кепка едва держалась на гриве волос, но эти мелочи мало смущали. Он уже чувствовал себя военным, сгреб в кучу куртку с джинсами, запихнул на верхнюю полку шкафа и повернулся к зеркалу. На него смотрел настоящий боец, который не выглядел бы белой вороной среди обстрелянных ополченцев. Кавказ тоже остался доволен, но легкая тень на лице не укрылась от Ибрагима.

– Что-то не так? – насторожился он.

– Сам не пойму. С размером вроде не ошибся, но вот кепка и…

– Все нормально! У тебя глаз – алмаз.

– Алмаз, говоришь? Как бы этот глаз не подбил Владислав Григорьевич!

– …Владислав Григорьевич?! За что?

– Будет за что! У меня самого руки чешутся твою гриву «под ноль» вывести.

– Какая грива?! – оскорбился Ибрагим (в Лондоне она была предметом его гордости) и с возмущением воскликнул: – Посмотри вокруг! У некоторых бороды длиннее!

– Борода?.. М-да. Не знаю, не знаю, но твоя грива… – Кавказ с сомнением покачал головой и уже серьезно сказал: – Пойми, Ибо, охрана Председателя – это лицо Абхазии, а оно, сам понимаешь, должно внушать уважение!

Ибрагим снова посмотрел в зеркало, провел рукой по пышной копне волос и с грустью произнес:

– Сегодня не будет!

– Тогда все в порядке! – подвел итог «строевого» смотра Кавказ.

– Ну нет, так не пойдет! А где пистолет, где автомат? – расхрабрился Ибрагим.

– Ишь какой шустрый, не все сразу.

– Интересно получается, как под бритву пустить – так пожалуйста. Нет, я на такое не согласен!

– Потерпи, палить – дело нехитрое, – и, улыбнувшись, Кавказ распорядился: – Ладно, собирайся, может, успеем на склад, там получишь свой автомат.

– Едем! Я готов! – загорелся Ибрагим и первым шагнул к двери.

На стоянке перед санаторием их поджидал уазик с Эриком. Поздоровались они как старые приятели, но поговорить не успели, Кавказ поторопил с отъездом:

– Эрик, гони на оружейный склад, но сначала к Ирфану!

Это
Страница 12 из 31

имя ничего не говорило Ибрагиму, а помрачневшие лица Кавказа и Эрика не располагали к расспросам. Он забрался на заднее сиденье и, забившись в угол, молча наблюдал за дорогой. Они выехали из центра, и война вновь напомнила о себе. По сторонам мелькали изрешеченные пулями и осколками снарядов стены заброшенных домов. Подобно гнилым зубам торчали из густых зарослей инжира и орешника обугленные остовы торговых палаток, ближе к окраине все чаще попадались искореженные и смятые, словно консервные банки, бэтээры, легковушки и бочки из-под кваса. Порой трудно было определить, где начинались одни и заканчивались другие улицы, но Эрик как-то ухитрялся находить проходы в этом лабиринте смерти.

Очередной завал преградил дорогу, и дальше пришлось идти пешком. Метров через шестьдесят они выбрались на небольшой пятачок. Кавказ остановился перед воронкой, пригнул колено, сдернул с головы кепку и поник в поклоне. Ибрагим понял все без слов и опустился рядом.

– Здесь мы потеряли Ирфана. Накрыло снарядом, – дрогнувшим голосом произнес Кавказ и, справившись с минутной слабостью, с ожесточением произнес: – Мы отомстим этим сволочам! Будем бить, пока их поганого духа не останется! – И его кулак погрозил невидимым врагам.

– Я все… – задохнулся Ибрагим от переполнявших его чувств.

– Мы никому не отдадим нашу Абхазию! Она будет свободной! – принял у него эту необычную присягу Кавказ, поднялся с колена и направился к машине.

Всю дорогу до оружейного склада Ибрагиму не давали покоя мысли о судьбе Ирфана. Война безжалостно оборвала жизнь махаджира, и, как бы горько это ни было осознавать сегодня, завтра она возьмет еще не одну и, возможно, его жизнь. Проницательный Кавказ догадывался, что творилось в душе друга, не тревожил вопросами и хранил молчание.

Тем временем Эрик, продравшись через очередной завал, остановился перед наспех сооруженным из проволочных ежей заграждением и нажал на сигнал. Из покосившейся деревянной будки, будто черт из табакерки, выскочил часовой, угрожающе повел стволом автомата, но, увидев в руке Кавказа «пропуск-вездеход», раздвинул ежи и запустил машину во двор.

На входе в склад их встретил его хозяин, по-приятельски поздоровался с Кавказом и без лишних слов повел в подвал. В тусклом свете керосиновых ламп сиротливо лежало на стеллажах не больше трех десятков автоматов. В деревянных и картонных коробках горками «маслят» были насыпаны патроны, отдельно россыпью валялись гранаты.

Кавказ поскучневшим взглядом пробежался по ним и с разочарованием произнес:

– Да, Зурик, сегодня у тебя негусто.

– Все, что осталось! – развел руками тот.

– И в заначке нет?

– Клянусь, Кавказ. До вас были ребята из Адыгеи и выгребли все подчистую.

– Ладно, посмотрим, что есть, – оставил он Зурика в покое и принялся осматривать оружие.

Свой выбор остановил на стареньком, с деревянным прикладом автомате Калашникова. Повертел в руках, щелкнул затвором, потом заглянул в ствол и предложил:

– Бери, Ибо, и не смотри, что не новый, зато надежный. В нужную минуту не подведет.

– Хорошая машина! Я сам пристреливал. Кладет все в десятку, – подтвердил Зурик.

– Но магазин мне не нравится, – поморщился Кавказ и отложил в сторону.

– Магазин как магазин.

– Тебе что, жалко? Дай другой!

Зурик пожал плечами, заглянул под стеллаж и вытащил коробку с магазинами. Кавказ склонился над ней, а Ибрагим уже ничего, кроме автомата, не видел. Впервые в своей жизни он держал в руках знаменитый «калаш». Холод металла будоражил и волновал кровь, палец лег на спусковой крючок, но бдительный Эрик предостерег:

– Стой, Ибо! А если патрон в патроннике?

Он поспешно отдернул руку. Кавказ снисходительно улыбнулся и спросил:

– Ну что, берем?

– Да!

– А на кого записать? – снова оживился Зурик и потянулся к журналу регистрации.

– Ох и бумажная ты душа, Зурик! Пиши на меня! – распорядился Кавказ и затем поинтересовался: – А пистолеты подходящие есть?

– Для тебя – нет. Четыре «макарова» и один ТТ – все, что осталось, и те в хреновом состоянии…

– Нам хлам не нужен! – отказался Кавказ, решительно расстегнул кобуру, достал пистолет и предложил: – Забирай, он твой, Ибо! Итальянская «беретта» – безотказная машина.

– Я… Я не могу! А ты? – замялся тот.

– Бери-бери! На мой век их хватит.

– Ему еще «ручник» – и настоящий Рэмбо, – хмыкнул Зурик.

– Без америкосов обойдемся. В Голливуде пусть сами воюют! – отрезал Кавказ и потребовал: – А теперь сыпь патроны и не жмись!

– Для тебя, Кавказ, ничего не жалко! Бери, сколько унесешь! – расщедрился Зурик.

Эрик не стал дважды ждать приглашения и принялся горстями пересыпать патроны из ящика в рюкзак.

– Хватит, оставь другим! – остановил его Кавказ и, перекинувшись на прощание парой шуток с Зуриком, двинулся на выход.

Ибрагим, не чуя под собой ног от радости, шел за ним и потом в машине не выпускал из рук свое первое боевое оружие. Его пальцы касались ствола, затвора. Холод металла будоражил кровь, которая ярким румянцем проступала на щеках.

– Что, Ибо, не терпится проверить? – понял Кавказ его состояние.

– Если можно, – живо откликнулся он.

– А ты как считаешь, Эрик?

– Надо, чего мучить парня! – поддержал тот.

– Тогда ищи место.

Эрик завертел головой по сторонам и, недолго думая, свернул в первый попавшийся проулок и проехал на пляж.

– Хорош, тормози! – остановил его Кавказ.

Они вышли из машины. Кавказ пробежался взглядом по берегу, остановился на рекламном щите метрах в тридцати, взял автомат у Ибрагима, отсоединил магазин и распорядился:

– Эрик, тащи патроны!

Тот не стал размениваться на мелочи и принес рюкзак.

– Тебе дай волю – целый склад припрешь, – пошутил Кавказ и, зачерпнув горсть патронов, принялся снаряжать магазин.

Ибрагим с завистью следил за тем, как сноровисто работали его руки, и сгорал от нетерпения повторить все сам. Наконец магазин с сухим лязгом проглотил последний патрон. Кавказ одним неуловимым движением примкнул его к автомату, передернул затвор и коротко обронил:

– Запомни первое правило, Ибо: на операции в патроннике всегда должен быть патрон.

– А какое второе? – торопил со следующим Ибрагим.

– Второе?.. Сейчас увидишь!

Руки Кавказа взлетели вверх, и автоматная очередь взорвала сонную тишину пляжа. Щит брызнул фанерными щепками и на нем серой сыпью проступила латинская «V».

– Здорово! – восхитился Ибрагим и поспешил с ответом: – Теперь знаю второе правило: надо стрелять лучше, чем враг!

– И главное – первым! – поправил Эрик.

– «Первым» годится на фронте – там ты сам за себя, но не в охране. Здесь все иначе: надо хоть на секунду, но опередить врага, – не согласился Кавказ.

– Так и я о том же. С покойником оно как-то спокойнее разговаривать, – отшутился Эрик.

– Не совсем так.

– А как еще?

– Вычислить киллера раньше, чем он подумает стрельнуть, – опередил Кавказа с ответом Ибрагим.

– Молодец! – похвалил он и продолжил: – Но прежде чем палить, надо успеть прикрыть того, кого охраняешь. А это даже самому смелому сделать непросто. Все мы из крови и плоти, а когда смерть смотрит в лицо, то тут работают рефлексы. Сумеешь их победить – и тогда твое место в охране.

– Кто с этим спорит. Но дохляки с железной
Страница 13 из 31

волей в охране тоже не нужны, – гнул свое Эрик.

– Если думаешь, что размер бицепса на скорость пули влияет, то ошибаешься, – усмехнулся Кавказ и затем сказал как отрезал: – Запомни, Ибо, для телохранителя главное – мозги и воля!

– Уже запомнил! – заверил он и, помявшись, спросил: – Кавказ, а мне можно пострелять?

– Попробуй, – великодушно разрешил он и распорядился: – Эрик, отсыпь десяток и снаряди магазин.

– Я сам, – вызвался Ибрагим.

– Валяй! – махнул рукой Кавказ.

Эрик достал из рюкзака горсть патронов, и Ибрагим, обдирая пальцы об острые края магазина, вложил в него патроны, примкнул к автомату и вскинул к плечу. От волнения рекламный щит поплыл перед глазами, но холод металла вернул спокойствие и уверенность. В прицеле появилась буква «V», стараясь не сорвать курок, он плавно выбрал свободный ход и нажал на спуск. Автомат содрогнулся и норовил вырваться из рук. Плотнее прижав его к плечу, Ибрагим не терял цели и плавно давил на спусковой крючок. Затвор лязгнул, под ноги шлепнулась последняя гильза, и на рекламном щите вокруг буквы «V» образовался неровный круг.

Эрик присвистнул, а Кавказ с удивлением произнес:

– Ну ты даешь! А чего прибеднялся?

– Случайно, – скромничал Ибрагим и, не скрывая радости, попросил: – Можно еще?

– На сегодня хватит, а то у Эрика глаза на лбу так и останутся, – пошутил Кавказ.

Тот добродушно рассмеялся и, затянув лямку на рюкзаке с патронами, понес к машине. Ибрагим, гордый от похвалы, чувствовал себя на седьмом небе и потом в машине, блаженно улыбаясь, поглаживал, как живого, автомат. Невольная вина, которую до сегодняшнего дня он испытывал перед Гумом, ушла из сердца, и в нем заговорила гордость за то, что в ближайшее время ему предстоит защищать самого Владислава Ардзинбу.

Весь следующий день он провел за тем, что разбирал и собирал автомат и пистолет. К вечеру ему уже не составляло большого труда проделывать все это с завязанными глазами. Строгий экзаменатор Кавказ остался доволен результатом, и два следующих дня учил премудростям профессии телохранителя.

В среду, как обычно, после завтрака Ибрагим спустился к морю, забрался в дальнюю беседку и принялся штудировать написанный от руки и затертый до дыр конспект – пособие для телохранителя. Здесь его и нашел Кавказ. Он был немногословен и, коротко поздоровавшись, спросил:

– Ты готов ехать?

– Куда?

– На полигон!

– Прямо сейчас?! – обрадовался Ибрагим.

– Да! Считай, что теория закончилась! – подтвердил Кавказ и поторопил: – Только шустрее, одна нога здесь, а другая там. У меня мало времени.

– Я сейчас, только сбегаю за автоматом.

– Он не нужен, возьми только пистолет! – крикнул вдогонку Кавказ.

Ибрагим, как на крыльях, влетел в номер, схватил пистолет, кубарем скатился по лестнице и понесся к стоянке. Там поджидал УАЗ, за рулем находился Эрик.

– Привет, утюг не надоело держать? – начал он разговор с шутки.

– Тоже мне снайпер, давай на стрельбище! – оборвал его Кавказ.

– В корову, тем более соседа, точно попаду, – беззлобно огрызнулся Эрик и тронул машину.

Ехать пришлось недолго, и то, что Кавказ назвал стрельбищем, оказалось полуразрушенным то ли спортзалом, то ли клубом. Повсюду в коридорах и комнатах валялись поломанные стулья, обрывки волейбольных сеток и куски ваты. Не без труда они добрались до главного зала, служившего тиром. Об этом говорили противоположная стена, вся исклеванная пулями, и десяток наспех сколоченных фанерных щитов. На них неумелой рукой были намалеваны цветным мелом уродливые рожи, круги и квадраты.

Эрику не требовалось давать команды, он знал, что делать, и вывалил из сумки на чудом сохранившийся колченогий стол пачки с патронами. Кавказ не стал ждать, когда он их распакует, и распорядился:

– Заряжай сам! Шестнадцать выстрелов на шестнадцать секунд! Стреляешь только по круглым мишеням и рожам!

Ибо взял горсть патронов и принялся загонять в магазин, но они выскальзывали из пальцев и никак не хотели попадать в гнездо.

– Легче, не дави так! – посоветовал Кавказ.

Ибрагим ослабил нажим, и дело пошло быстрее. Второй магазин без задержек один за другим проглотил все восемь патронов и легко вошел в рукоять пистолета. Большой палец лег на предохранитель, а глаз нашел мушку.

– Огонь! – хлесткая команда подбросила его руку.

Гулкое эхо выстрелов пошло гулять по залу, и, когда последний раз лязгнул затвор, стрелка часов отсчитала тринадцать секунд. Все пули легли в цель.

– Молодец! Продолжай в том же духе! – остался доволен результатом Кавказ и решил усложнить упражнение.

Он потянул истрепанную веревку – и следующие три мишени суматошно задергались. Ибрагим повел пистолетом и нажал на спусковой крючок, фанерная щепа и кирпичная крошка пыльным облаком окутали стену, и, когда оно рассеялось, все увидели, насколько плачевен был результат.

– Не суетись. Суета нужна при ловле блох. Пошли на следующий круг, – не давал передышки Кавказ.

Ибрагим снова и снова повторял упражнение, но с каждым разом «беретта» становилась все более непослушной, а пули все чаще уходили «за молоко». Вскоре от напряжения глаз начал замыливаться, указательный палец не чувствовал ход спускового крючка, а ствол «клевал» при каждом выстреле. После очередной «пустой» серии он с грустью посмотрел на почти целехонькие мишени, потом на посуровевшего Кавказа, и с горечью произнес:

– Совсем не идет!

– Спуск не ловишь, – заключил он.

– Сам чувствую, но ничего поделать не могу! Палец как деревянный!

– Тогда перерыв! – остановил тренировку Кавказ.

Передернув затвор, Ибрагим нажал на спусковой крючок и, убедившись, что в патроннике не осталось патрона, поставил пистолет на предохранитель, опустил в кобуру и потянулся к новым мишеням.

– Оставь, мы с Эриком справимся! Пойди на улицу проветрись! – предложил Кавказ.

Через пролом в стене он выбрался во двор, поискал подходящее место, остановился на штабеле досок и прилег на них. Шершавая поверхность слегка покалывала тело через летнюю камуфляжку, но Ибрагим не обращал внимания, закрыл глаза и попытался расслабиться. Но круглые и квадратные силуэты мишеней по-прежнему крутились перед глазами в нескончаемом калейдоскопе, а указательный палец продолжал давить на спусковой крючок. Конец этому положил Эрик.

– Ибо, иди! У нас все готово! – позвал он.

Вслед за ним из пролома в стене показался Кавказ. Ибрагим спрыгнул на землю, потер виски, прогоняя усталость, и подошел к ним. Эрик подал пистолет со снаряженным магазином. Он загнал его в рукоять, передернул затвор и вопросительно посмотрел на Кавказа.

– Новое упражнение. Пять мишеней. Все в разных местах. Действуй быстро и, главное, без суеты! Даю семь секунд! – пояснил он и дал команду: – Пошел!

Ибрагим выбросил руку с пистолетом вперед, метнулся в проем и, уходя от выстрелов воображаемого противника, прижался к выступу в стене. В запасе оставалось чуть больше четырех из отпущенных семи секунд. Палец начал выбирать свободный ход курка и остановился. Ему стало не по себе, поверх одной мишени был наклеен портрет. С него строго смотрел Кавказ.

– Плохо! Очень плохо! – раздался за спиной его недовольный голос.

– Ты что?! Стрелять в тебя? – оторопел Ибрагим.

– Не в меня, а
Страница 14 из 31

в бумажку!

– Все равно как-то это не по-человечески.

– Не по-человечески? А если киллер будет стоять за твоей матерью, ты что, станешь его уговаривать?

– Ну, это же совсем другое дело!

– Нет, не другое! Если рука не дрогнет уложить гада за спиной матери, тогда и можешь считать себя настоящим телохранителем! – сказал как отрезал Кавказ.

Ибрагим поник. Последние фразы прозвучали как приговор.

– Ладно, не убивайся, не все потеряно! – сменил тот гнев на милость. – Это нормальная реакция нормального человека. Но ты не просто человек или боец на передовой. Ты телохранитель! Понимаешь, те-ло-хранитель! А это значит, когда рядом с Ним, для тебя нет ни друзей, ни родных! Никого, Ибо!!!

– Я понимаю, но сразу себя не переделаешь. Тебя вон сколько учили.

– Учили? – горько усмехнувшись каким-то своим мыслям, Кавказ сухо обронил: – В тех классах двоек не ставили. В них была другая арифметика.

– Извини! Я постараюсь! – смутился Ибрагим.

– Стараться надо, но одного этого мало! Запомни раз и навсегда! Не та угроза смертельна, которую ждешь. Сто раз опаснее та, что смотрит на тебя преданными глазами, а в ухо льет приторный елей. Предают не враги, а друзья, те, кто рядом! Это говорю не я, а суровая статистика. Кто убил Юлия Цезаря?

– «И ты, Брут?!» – вспомнил Ибрагим известную фразу римского императора, когда предательская рука вонзила в него меч.

– Видишь, какой оказался друг! – с иронией произнес Кавказ и затем спросил: – А знаешь, кто убил индийского премьера Индиру Ганди?

– Откуда? Я тогда под стол пешком ходил.

– Убийца тоже оказался «свой»! Личный телохранитель. Еще нужны примеры?

– Хватит! Без них понятно. Я научусь, Кавказ! – заверил Ибрагим.

– Надеюсь. Голова у тебя варит, рука твердая и глаз острый, – смягчился он.

– Спасибо! – Ибрагим зарделся от похвалы.

– Не спеши с благодарностями, за сегодняшнюю стрельбу тебе надо шею намылить.

– Готов хоть сейчас от позора отмыться.

– Тогда вперед! – приказал Кавказ.

В тот раз Ибрагим израсходовал весь боезапас, а следующие два дня занимался тем, что разбирал и собирал автомат и пистолет. Очередные сутки начались для него с изучения пособия для телохранителя, а после обеда он снова взялся за автомат. Но тренировка не заладилась, все мысли занимал Кавказ, казалось, что тот забыл про него. И словно прочитав их, он собственной персоной появился в номере. Один его вид: старенькие разношенные берцы, потертая камуфляжка и портупея, обвисшая под тяжестью двух пистолетов, говорили о многом.

– Собирайся! Учеба закончилась, пора сдавать экзамен! – коротко распорядился он.

Ибрагим в душе ликовал и не скрывал этого. Зубрежка и стрельба вхолостую порядком осточертели, он жаждал настоящего дела, и, судя по поведению Кавказа, оно было не за горами. По пути к машине и потом всю дорогу до Гудауты тот не обмолвился ни словом о предстоящем задании, и ему ничего другого не оставалось, как только теряться в догадках.

Позади остались поворот на Мысру и военная столица Абхазии – Гудаута, впереди ждал Новый Афон, от которого было рукой подать до линии фронта. И уверенность Ибрагима в том, что наконец он сможет проявить себя в бою, окончательно окрепла. Подтвердил эту догадку сам Кавказ, приказавший водителю:

– Миро, сначала на базу, заберем группу, а потом на Гумисту!

Проехав несколько километров, они свернули налево и через сотню метров притормозили перед шлагбаумом. Часовой, узнав Кавказа, не стал проверять пропуска, дернул за веревку, и жердь взлетела вверх. Они въехали во двор и остановились на площадке у летних коттеджей, их было не больше десятка. Здесь, неподалеку от Гудауты, на бывшей профсоюзной базе отдыха «Амра», больше известной в народе как «Звиздец здоровью», ставшей одним из центров подготовки разведчиков и диверсантов, формировались спецгруппы для рейдов в тыл противника. Сегодня предстоял очередной выход за линию фронта, в котором, как уже догадался Ибрагим, предстояло принять участие и ему.

Вслед за Кавказом он поднялся по шаткой деревянной лестнице в коттедж. В тесной, освещенной слабым светом керосиновой лампы комнате находилось трое бойцов, переодетых в форму грузинских гвардейцев. Все они были под стать друг другу – рослые, худощавые, привычные к жизни в горах. В их мягких, кошачьих движениях и цепких пронзительных взглядах читались скрытая сила и мертвая хватка.

Настоящие волкодавы, им было не привыкать вести в одиночку охоту на языка и проводить дерзкие диверсии.

Кавказ представил их Ибрагиму только по именам – разведка не любит лишнего – и затем поинтересовался:

– Как настроение, ребята?

– Боевое, – ответил за всех Ахра.

– А желудки?

– Заправлены под завязку и работают как часы! – хмыкнул Масик.

– Тогда вперед! С нами Абхазия и Владислав! – без тени пафоса произнес эту клятву разведчиков Кавказ.

– С нами Абхазия и Владислав! – дружно повторили они и потянулись к плотно набитым патронами и взрывчаткой рюкзакам. На войне их и водки никогда не бывает много.

Ибрагиму достался рюкзак размером поменьше, правда, весил он около двух пудов, но проснувшиеся в нем азарт и жгучее желание поскорее проверить себя в настоящем деле удвоили силы. Легко, будто и не было этих смертоносных килограммов, он спустился по лестнице, догнал разведчиков, скорым шагом направлявшихся к стоянке.

Там их поджидал затянутый брезентовым тентом ГАЗ-66. В этой проверенной не одним рейдом команде каждый знал свое место. Кавказ сел в кабину к Миро, остальные, и вместе с ними Ибрагим, забрались в кузов. Армейский «ишачок» тронулся с места, легко взял крутой подъем, выехал на трассу и шустро покатил в сторону Нового Афона. Ибрагим вполуха прислушивался к разговору разведчиков, и ему казалось странным, что они говорили не о войне или предстоящей операции, а вспоминали прошлые времена и жили теми мирными воспоминаниями.

Прошло чуть больше двадцати минут, и машину, словно щепку на морской волне, начало бросать из стороны в сторону. Двигатель взревел на полную мощь, колеса яростно заскребли по щебенке. Ибрагим догадался, что дорога пошла горами и, вцепившись в деревянный борт, думал только о том, чтобы не уронить рюкзак с взрывчаткой. Наконец «газон» взял последний подъем, Миро заглушил двигатель и, притормаживая на поворотах серпантина, начал спуск к реке. То, что это была Гумиста, Ибрагим догадался по грозному реву реки на перекатах.

За полкилометра до реки Кавказ распорядился:

– Все, Миро, тормози! Приехали!

Тот ударил по тормозам, и «газон», пропахав по сырой земле еще с десяток метров, остановился. Разведчики выбрались из кузова и собрались вокруг Кавказа. Он был немногословен, на прощание пожал Миро руку и предупредил:

– Жди здесь послезавтра, на рассвете!

– Не волнуйся, не подведу! – заверил тот и пожелал: – Ни пуха ни пера, ребята!

– К черту! – дружно ответили разведчики и сплюнули через левое плечо.

Проверив еще раз оружие и рюкзаки с взрывчаткой, они построились в цепочку. Ибрагим оказался в середине, за ним на подстраховку стал Кавказ, и по его команде группа бесшумной змейкой начала спуск к реке. Несмотря на царивший полумрак и поднявшийся туман, Ахра ни разу не сбился и вышел прямо к перекату. Притаившись в кустах, разведчики
Страница 15 из 31

выждали минуту-другую. Кавказ первым опустился на землю и ящерицей соскользнул к реке. Один за другим к нему перебрались разведчики и, настороженно вслушиваясь и всматриваясь во вражеский берег, залегли в секрете. Опытный взгляд Кавказа не заметил опасности, и он собрался дать команду к переправе, но она оборвалась на полуслове. За рекой в орешнике мелькнули серые тени, а через мгновение грохот камней под неосторожно ступившей ногой заставил разведчиков схватиться за автоматы…

Глава 3

Беззаботно поигрывая хрустальными струями среди каменных россыпей, пока еще робкая Гумиста, напитавшись талой водой из ледников, весело плескалась на перекатах и торопилась в зовущую загадочной неизвестностью голубую даль. Среди полыхающих разноцветьем альпийских лугов десятки новых родников и ручьев щедро одаривали ее энергией, и она уже играючи переворачивала голыши, самоуверенно похлестывала по ребристым щекам суровые скалы, снисходительно с высоты водопадов поглядывала на скованные порыхлевшим льдом озера и легкомысленно звала за собой. А они не спешили выбраться из временного зимнего плена, осуждающе перешептывались звоном ключей и терпеливо ждали, когда весеннее тепло растопит лед.

Наступил апрель. И в благодарность за долготерпение озер небеса распахнули перед ними свои иссиня-фиолетовые дали. Ласковое солнце отогрело бездонные глубины, а его лучи нарисовали на безмятежной глади фантастические картины, неподвластные кисти самого гениального художника. Эта их кроткая красота заставила склоняться в восхищении величественные вершины Химса и Дзыхвы. Их изумрудные отражения нежились в воркующей волне, и, когда выпадало засушливое лето, ледники щедро делились с ними своими талыми водами.

Так продолжалось из года в год, из века в век, и в этом незыблемом постоянстве гор, озер и ледников заключалась гармония жизни. И они, познавшие ее великую мудрость, пытались остановить набравшую силу и упорно стремящуюся покинуть родные места Гумисту. Но своенравная гордячка не желала их слушать и с остервенением набрасывалась на скалы, как на самого заклятого врага. Сокрушив очередную преграду, она продолжала нестись вперед. Терпеливые горы снова смыкали свои каменные объятия, и тогда река пускалась на хитрости. Она смиряла гордый норов, покорной волной подкатывала к берегам и печально нашептывала о своих невзгодах. И они, простив ей былые сумасбродства, расступались просторными долинами и укрывали тонким покрывалом цветущих садов.

Казалось, Гумиста окончательно смирилась и уже не помышляла покидать родные края. Но когда впереди возникло мрачное Бзыбское ущелье, она восстала и опять проявила свой неукротимый характер. Собравшись с силами, река, рыча и яростно вскипая на порогах, обрушилась на скалы. От чудовищного рева содрогнулись вершины Химса и Дзыхвы. Потрясенные ее безумством, горы снова расступились. Расшвыряв по берегам камни и деревья, Гумиста безоглядно устремилась к манящему коварным миражом свободы морскому побережью.

Выйдя победительницей из очередной схватки, она уже была глуха к тревожному шепоту лесов предгорий и слепа перед тем бескрайним морским простором, который звал и манил к себе переливающейся на солнце серебром гладью. Спеша слиться с ним, Гумиста беспечно растеклась по равнине десятками мелких речушек и ручейков. Теперь на пути к морю перед ней лежала лишь узкая полоска песка. Она играючи разметала его по сторонам и, счастливо журча, бросилась к нему в объятия. Но оно холодно отнеслось к ее бурному порыву и продолжало шаловливой волной перешептываться с берегом. Гумиста опешила, и гневная рябь тысячами морщин покрыла ее зеркальную гладь. Вскипев от ярости, она наотмашь хлестанула упругой струей по прибою.

Оскорбленное море глухо зарокотало, но река, уверенная в своей силе, бушующим валом покатила вперед. Казалось, и на этот раз ей удастся выйти победительницей.

Море отхлынуло от берега, и Гумиста, радуясь столь легкому успеху, безоглядно бросилась вдогонку. Но с каждой секундой ее могучее течение слабело. Почувствовав надвигающуюся опасность, река попыталась собраться с силами, но коварное море все глубже влекло ее в свою холодную бездну, из которой уже невозможно было ни выбраться, ни повернуть вспять. Прошло несколько минут, и о некогда своенравной и непокорной Гумисте напоминала едва заметная желто-зеленая полоска на бескрайней морской глади…

В конце XVIII века и сама Абхазия походила на Гумисту. Она и ее владетельный князь Келешбей Шервашидзе (Чачба) пытались уцелеть между молотом и наковальней в соперничестве за Кавказ двух великих империй – Российской и Османской. В те годы Абхазия оказалась им не по зубам. Несмотря на мощь флота и свирепость янычар, Турция так и не смогла стать ее полновластным хозяином, а Россия пока только прощупывала «южную жемчужину» своими экспедиционными отрядами.

Воинственные горцы в родных краях походили на сущих дьяволов и каждый раз давали жесткий отпор завоевателям. И тогда как в холодном Санкт-Петербурге, так и прокаленном солнцем Стамбуле прибегли к испытанному и проверенному за столетия методу – «кнута и пряника». Посланцы русского царя и турецкого султана при княжеском дворе в Лыхнах, а потом в Сухум-Кале, куда Келешбей перенес свою резиденцию, плели тайную паутину, доглядывали за ним, друг за другом и, норовя склонить на свою сторону, нашептывали ему про вечный союз, суля за то неслыханные благодеяния.

Келешбей, властный и решительный, одаренный от природы острым умом, отточенным в придворных интригах и самой жизнью, вел себя осторожно и терпеливо выжидал, на чью сторону склонится чаша весов в битве двух гигантов.

Турция пока еще крепко стояла на Южном Кавказе, но чуткое ухо владетельного князя уже улавливало тяжелую поступь русской пехоты в Кабарде, Чечне и Дагестане. Окончательно его сомнения рассеяли появившиеся на морском рейде перед сухумской крепостью корабли с Андреевским флагом на корме.

Для князя настало время выбора, но его цена была невероятно велика. В случае ошибки он терял не только голову, но и ввергал Абхазию в кровопролитную войну с предсказуемым концом. И потому Келешбей не торопился с окончательным решением, а поступил как истинный царь Соломон.

Старший сын – Асланбей принял ислам и был направлен ко двору турецкого султана. После этого в Стамбуле на абхазского владетельного князя стали смотреть как на своего, рассчитывая при удобном случае запустить, подобно ежу, в «штаны» России, которая по-хозяйски «села» передовыми отрядами в Грузии и теперь упорно пробивалась к Карсу – этим воротам, открывавшим прямой путь к сердцу Османской империи.

В Санкт-Петербурге также имели свои виды на владетельного князя и его воинственных горцев. С их помощью император Александр I рассчитывал малой кровью отвоевать у турок весь Южный Кавказ. Хитрый Келешбей искусно подогревал эти ожидания как у одних, так и у других. По его настоянию младший сын Сефербей был тайно крещен и получил христианское имя Георгий, а затем женился на мингрельской княжне Тамаре Дадиани. Через некоторое время внимательные наблюдатели стали замечать его с красавицей женой при дворе Кавказского наместника. Свое появление
Страница 16 из 31

среди русской и грузинской знати юный и не по годам разумный князь объяснял родственными связями жены.

Так продолжалось до начала XIX века. К тому времени Россия твердо заявила о себе в Западной Грузии, и свирепые турецкие янычары уже не отваживались, как прежде, открыто появляться в горной Абхазии и только время от времени совершали пиратские набеги на побережье. Чаша весов в битве за Южный Кавказ начала клониться в пользу России, и в 1803 году первым под русское покровительство перешло терзаемое со всех сторон Мингрельское царство. Спустя год его примеру последовало Имеретинское. В 1806 году сам владетельный князь Келешбей обратился с просьбой к русскому императору о принятии Абхазии в подданство России.

Специальный курьер под надежной охраной доставил его прошение в сиятельный Санкт-Петербург. Император Александр I медлил с «высочайшим повелением», зато при дворе султана не дремали и развили бурную деятельность. В Абхазию зачастили турецкие эмиссары и принялись мутить народ, подстрекая против владетельного князя. Не прошло и месяца, как у него под боком – в Эшерах заговорщики свили себе гнездо и взялись плести сети заговора, нити которого тянулись в Цебельду и Псху. Дальше медлить было нельзя, и Келешбей поступил, как всегда, – решительно подавил заговор, а главных смутьянов – эшерских князей Дзяпшипа казнил. Старшего сына Асланбея, стоявшего за спиной заговорщиков, лишил всех прав, но сохранил жизнь, и эта жалость вскоре обернулась трагедией не только для самого Келешбея, но и для всей Абхазии.

Асланбей с кучкой заговорщиков 2 мая 1808 года неподалеку от сухумской резиденции подкараулил отца, жестоко расправился и занял княжеский трон. Его власть оказалась недолгой и непрочной. В течение двух лет, опираясь на турецкие штыки, он пытался усидеть на троне. Но отцеубийца ничего, кроме ненависти, у подданных не вызывал, и Абхазия, словно лоскутное одеяло, стала расползаться под власть местных вождей. Попытки Асланбея подчинить себе вышедших из повиновения цебельдинских и далских князей потерпели поражение, а после неудачного похода на садзов он уже не высовывал носа из Сухумской крепости.

Тем временем младший сын Келешбея Георгий, чудом избежавший смерти от наемных убийц, подосланных неугомонным дядей, нашел убежище в России и спустя два года, в 1810-м, вернулся в Абхазию. На рейде перед Сухумской крепостью 10 июля появился русский военный фрегат, и после мощной бомбардировки ее фортов высадившийся на берег десант разгромил турецкий гарнизон. Среди пленных Асланбея не оказалось – воспользовавшись суматохой, он скрылся. Победителю Георгию было не до него: он вернулся домой, и не просто вернулся, а вернулся, как ему тогда казалось, с вечным миром.

За несколько месяцев до освобождения Сухума, 17 февраля 1810 года, император Александр I наконец утвердил обращение владетельного абхазского князя с «просительными пунктами» о принятии Абхазии в подданство России. В нем он признал Георгия «наследным князем абхазского владения под верховным покровительством, державою и защитою Российской империи».

Однако то, что когда-то удалось совершить отцу: недюжинным умом, железной волей и булатной саблей сохранить единство Абхазии, оказалось не по силам сыну. Горная Абхазия с ее воинственными псхувцами, далцами и цебельдинцами отказывалась кому бы то ни было повиноваться и продолжала жить жизнью вольных обществ. Георгий правил там, где стояли русские гарнизоны, но не властвовал, его влияние распространялось не дальше крепостных стен.

В 1821 году, после смерти владетельного князя, одержимый жаждой власти Асланбей снова поднял голову. Поддерживаемый Турцией, не смирившейся с потерей влияния на Абхазию, он возмутил садзов, псхувцев и убыхов против нового владетельного князя Дмитрия, назначенного на смену Георгию по высочайшему повелению русского императора.

С малых лет воспитывавшийся в России и не знавший родного языка, Дмитрий был никто и ничто для своевольных горцев, и потому многоопытному, коварному Асланбею не составило большого труда за несколько месяцев поднять Абхазию на дыбы и наглухо запереть владетельного князя вместе с русским гарнизоном в Сухумской крепости. И только войска князя Горчакова, вовремя подоспевшие на помощь, спасли их от полного разгрома, но не уберегли Дмитрия от смерти. Спустя год, в октябре 1 822-го, он был отравлен, и в Абхазии с прежней силой разгорелась междоусобная война.

На этот раз «гроза Кавказа» генерал Ермолов, у которого уже в печенках сидела «абхазская вольница», не стал церемониться и немедленно послал в мятежную провинцию вооруженную до зубов военную экспедицию. Регулярные войска вместе с терскими казаками жестоко подавили восстание, но не волю к сопротивлению и свободе абхазов и убыхов. Назначенный русским императором в феврале 1823 года новый владетельный князь Абхазии малолетний Михаил, брат Дмитрия, продержался на троне чуть больше года. Первой восстала Цебельда, затем, подобно лесному пожару, заполыхало от Мзымты до Ингура. Почувствовав запах вожделенной власти, тут как тут объявился Асланбей, а вместе с ним турки, и Михаилу пришлось спасаться бегством.

Прошло шесть долгих лет, и только в июле 1830 года он, под защитой экспедиционного корпуса генерала Гессе, смог возвратиться в Сухум. На этот раз русские войска пришли в Абхазию всерьез и надолго. Подчиненные Гессе принялись срочно возводить береговые укрепления в Гагре, Пицунде, Бомборе, Квитауле и Илоре, рассчитывая завязать их в единую линию с гарнизонами, уже твердо ставшими крепостями на побережье Новороссии.

К середине тридцатых годов власть возмужавшего владетельного князя настолько укрепилась в прибрежной Абхазии, что он решился перенести резиденцию в Лыхны, во дворец своего знаменитого деда Келешбея. Но это не объединило абхазов, Михаил княжил, но… по-прежнему не правил. Свободные горские общества псхувцев, далцев и цебельдинцев не признавали ничьей власти, кроме власти всевышнего и своего кинжала.

Походы войск генерала Розена в урочища Дал и Псху ненадолго приводили их к повиновению. Проходило время, и горная Абхазия снова выходила из подчинения. Одна за другой военные экспедиции отправлялись в горы подавлять восстания. После них на местах селений оставались обугленные развалины и опустошенные языческие святыни горцев. Те, кто уцелел, вынуждены были уходить все дальше и выше – в недоступные для артиллерии места или пробиваться к морю, где курсировали турецкие суда, и искать спасения в Турции. Так начался исход – махаджирство абхазов, убыхов и садзов, их свежая кровь еще на полвека продлила существование дряхлеющей Османской империи.

В 1856 году после унизительного и позорного поражения России в Крымской войне Турция снова предприняла попытку восстановить свое влияние в Абхазии. В октябре многотысячный десант Омер-паши высадился в Сухуме, штурмом взял крепость и, не встречая на своем пути серьезного сопротивления, двинулся в сторону Мингрелии. У реки Ингур их пытался остановить Гурийский отряд князя Багратиона-Мухранского, усиленный ополченцами-абхазами, но в коротком и кровопролитном бою они потерпели поражение и вынуждены были отступить.

Это были последние успехи
Страница 17 из 31

Омер-паши. Кавказский наместник Муравьев, собрав в один кулак все военные силы, принялся мозжить им бритые черепа янычар. Турки не устояли, начали отступать, и к лету следующего года русские войска при поддержке ополченцев владетельного князя Михаила выбили их отовсюду и возвратились в столицу – Сухум- Кале. Это был последний бросок Османской империи на Абхазию, в дальнейшем она лишь короткими пиратскими набегами на побережье продолжала досаждать России.

К тому времени в другой непокорной части Кавказа царские войска после более чем двадцати пяти лет непрерывной войны с имамом Шамилем в Чечне и Дагестане наконец- то в августе 1859-го зажали остатки его отряда в ауле Гуниб и в ожесточенном бою пленили своего главного противника на Северном Кавказе.

За поражением Шамиля и усмирением Чечни наступил черед Западного Кавказа. Разрозненные отряды убыхов, дахов, абадзехов, кабардинцев и шапсугов не смогли устоять под натиском хорошо вооруженной, закаленной в боях и намного их превосходящей по численности русской армии. Они оставляли одно за другим разоренные селения и откатывались все дальше на юг, в высокогорную Абхазию. Теперь только она на всем Кавказе оставалась единственным оплотом отчаянного сопротивления горцев могущественной Российской империи.

Последним и самым трагическим в той великой драме, что разыгрывалась на Кавказе, стал 1864 год. Пятьдесят с лишним лет заигрывания с владетельными князьями показали русским императорам и их кавказским наместникам, что рано или поздно в горцах просыпался дух вольницы и Абхазия снова принималась жить сама по себе, по своим древним и неписаным законам.

На этот раз империя навалилась на последние свободные горские общества всей мощью своей военной махины. В ожесточенных боях с превосходящим противником отряды убыхов, абхазов и садзов все чаще терпели поражения. Некогда богатые и цветущие горные селения превратились в пустыню, где хозяйничали лишь ветер и дикие звери. Абхазия приходила в полное запустение, десятки тысяч беженцев-махаджиров искали спасения на южных берегах Черного моря. Османская империя, хорошо познавшая на себе силу горцев, охотно давала им приют, рассчитывая в дальнейшем использовать против своего заклятого врага – России.

К началу весны 1864 года в Абхазии непокоренными остались лишь свободное общество псхувцев и присоединившиеся к нему остатки племен убыхов и садзов. Последней защитой им служили неприступные горы Бзыбского хребта, но с приходом тепла, когда вскрылись южные перевалы и караванные тропы, русская пехота при поддержке казаков с упорством стенобитного тарана принялась долбить оборону горцев.

Экспедиционный корпус полковника Коньяра первым сумел пробиться в верховья реки Западная Гумиста, к селению Гума, и, несмотря на тяжелые потери, понесенные пехотой и казаками в только что закончившемся бою, с ходу ринулся форсировать реку. Коньяр спешил до наступления темноты добить остатки отряда абхазов и убыхов, чтобы не дать им уйти вглубь гор и там соединиться с псхувцами.

Стремительные воды Гумисты гневными бурунами вскипели у ног лошадей эскадрона есаула Найденова. Изрубив отряд Арсола Авидзбы, казаки в боевом запале бросились безоглядно преследовать горцев, отходивших за реку. Те, отстреливаясь, уносили с собой тела Арсола и еще троих воинов, которые его родному брату Гедлачу с уцелевшими воинами удалось отбить в последней отчаянной атаке.

Сотник Хоперсков с десятком казаков первым прискакал к броду и начал переправу, но лошади оседали на задние ноги и испуганно храпели перед ревущим потоком. Он дико гикнул и, пришпорив жеребца, направил к темневшему среди бурунов порогу. Вслед за ним ринулись в стремнину и остальные, но выбраться на противоположный берег им не удалось.

Плотный ружейный огонь горцев заставил остановиться казаков. Злым осиным роем над головами загудели пули. Справа от Хоперскова вскрикнул урядник Астахов и, бросив поводья, схватился за холку, но не удержался и пополз вниз. Лошадь, не чувствуя твердой руки раненого хозяина, рванулась к спасительному порогу, но задние ноги заскользили на отдраенных течением, словно зеркало, камнях и через мгновение, подняв фонтан брызг, она и всадник рухнули в злобно загудевший поток. Их головы промелькнули в водовороте и исчезли в воронке под скалой. Новый залп опрокинул в воду еще двоих казаков. На этот раз зацепило и самого сотника. В глазах Хоперскова потемнело от боли, нестерпимым огнем растекшейся по левому бедру. Горцы усилили стрельбу, в ответ по ним начала палить подоспевшая русская пехота. Под прикрытием ее огня казаки, потеряв еще двоих убитыми, начали отход к берегу.

Больше охотников преследовать отряд убыхов и абхазов не нашлось. Лишь есаул Найденов порывался отомстить «басурманам» за загубленных хлопцев, но полковник Коньяр решительно остановил эту отчаянную попытку, которая могла обернуться еще большими потерями. Опытный командир, он понимал, что сегодня его войска сделали больше своих сил. Противник оказался не настолько ослаблен, как это казалось в конце боя, и потому преследовать его в горах, тем более в ночь, было делом не только крайне опасным, но безнадежным. Этот жестокий урок Коньяр, тогда еще подпоручик, усвоил раз и навсегда двадцать лет назад – во время войны в Дагестане. Там он познал на собственной шкуре, что на Кавказе воюют не числом, а умением, и решительно приказал:

– Прекратить атаку!

Горнисты затрубили отбой.

По цепям атакующих прокатилось:

– Прекратить атаку!

Вслед за ней изнуренные непрерывными трехдневными боями офицеры и солдаты услышали долгожданный приказ:

– Привал! Разбить лагерь!

Горестно вздохнув, полковник Коньяр распорядился:

– Оказать помощь раненым! Захоронить погибших!

Похоронная команда, санитары и лекари разошлись по полю боя, чтобы собрать скорбные плоды войны. В лагере тем временем быстро налаживалась походная жизнь. У излучины реки квартирьеры и обозные команды принялись ставить палатки, разжигать костры и готовить в котлах неприхотливую пищу. Но едкий запах гари, исходивший от развалин догорающего селения, а еще больше удушающий смрад разложившихся от нестерпимого жара человеческих тел и трупов животных вынудили перенести лагерь выше, на поляну, где когда-то был выгон для овец.

Прошло несколько часов, и привычные к походной жизни пехотинцы артиллеристы и казаки закончили его оборудование. К этому времени повара приготовили пищу, и шеренги бойцов выстроились у полевых кухонь. Рассевшись у костров, они молча поедали запоздалый ужин. Горечь понесенных утрат не могли смягчить ни обилие мяса, ни пузатые бутыли со спиртом, из которых щедрой рукой разливали по оловянным кружкам расторопные интенданты. В тот вечер в лагере не было слышно ни песен, ни смеха. Помянув погибших и выпив за здоровье раненых, офицеры, солдаты и казаки разошлись по палаткам.

Полковник Коньяр, перекусив у походного котла, вместе с начальником штаба майором Вронским проверил ближние посты и возвратился к себе в палатку. В ней, за пологом, ординарец Спиридон подготовил дубовую бочку с горячей водой. Коньяр стащил с себя пропыленный, отдающий кислятиной мундир и с головой окунулся в пахнущую
Страница 18 из 31

луговыми травами воду. Вместе с грязью, сошедшей с измочаленного тела, ушла и горечь от потерь – это извечное проклятие командира.

В соседней палатке, где располагались офицеры штаба, какое-то время раздавался монотонный гул голосов и лязг оружия, но вскоре и там наступила тишина. Лагерь забылся в крепком сне, и лишь в двух местах еще продолжали копошиться людские тени. У дальнего, вынесенного за пределы лагеря и наспех огороженного плетнем из орешника навеса десяток мрачных и неразговорчивых бойцов в свете факелов долбили кирками неподатливую каменистую землю, роя братскую могилу. В сотне метров от них, у горного разлома, под охраной караула другая похоронная команда засыпала камнями трупы горцев.

В центре лагеря тоже все еще напоминало о недавно закончившемся бое. В свете чадящих фитилей хирурги, забрызганные с головы до ног гноем и кровью, кромсали изболевшуюся от страданий человеческую плоть. Пронзительные крики и мучительные стоны, мольба и плач раненых разносились далеко за пределы лагеря, но на них мало обращали внимания те, кому сегодня повезло больше. Офицеры и солдаты, дворяне и крестьяне, не один год варившиеся в безжалостном котле Кавказской войны, давно сжились со смертью и воспринимали ее как неизбежное зло. Они знали, что за их жизни, здесь в горах, где стрелял каждый камень, а за поворотом тропы подстерегала засада, не могли поручиться ни полковник Коньяр, ни Кавказский наместник, ни сам Господь, и потому были рады одному тому, что остались живы.

Густая ночная мгла опустилась в долину, лагерь ненадолго забылся в коротком сне, и только часовые продолжали нести службу на постах и в дальних секретах перед перекатом реки и на горных тропах. Их напряженный слух ловил каждый подозрительный звук, каждый шорох. Но сумрачные горы и леса, уставшие от орудийного грохота и вида смерти, витавшего над лагерем, хранили скорбное молчание.

Луна выплыла из-за снежной шапки на вершине горы Химс, тусклым светом осветила узкую, местами разрушенную сходами лавин и камнепадами единственную дорогу. По ее туго закрученному серпантину медленно, напоминая огромную черную гусеницу, двигались колонна беженцев из селения Гума и остатки смешанного отряда убыхов и абхазов. Они отходили к высокогорному селению Псху – последнему оплоту сопротивления горцев в Западной Абхазии.

Скрип колес телег, плач детей и стоны раненых задолго до появления у передовых постов перед селением предупредили часовых о приближении страшной беды. Она подняла на ноги всех от мала до велика и объединила в безутешном горе. Женщины делились последним, а мужчины готовы были стоять насмерть, но не дать врагу захватить Псху. То, что бой был неизбежен, подтвердили и разведчики, вернувшиеся утром с берегов Гумисты. Передовые отряды полковника Коньяра пока еще не перешли реку, но приготовления, что шли в лагере полным ходом, не оставляли сомнения в предстоящем наступлении.

Дальше медлить было нельзя, и командиры псхувцев, убыхов и абхазов собрались на военный совет. В небольшой комнате дома Уруса Отырбы было не повернуться, но никто не роптал и не жаловался. Опытные и умудренные жизнью воины ясно представляли, что на этот раз матерый вояка Коньяр не отступит и сделает все, чтобы не дать им вырваться из кольца окружения. Обменявшись молчаливыми взглядами, они сошлись на самом опытном из них – это Коса Авидзба. Тот встал из-за стола, протиснулся на середину и, положив руку на рукоять старинного кинжала, перешедшего ему от отца, обвел взглядом притихших воинов и печально произнес:

– Братья! Будем смотреть правде в глаза! Коньяр наглухо закупорил ущелье и не сегодня, так завтра появится здесь.

– Проклятый пес! – процедил сквозь зубы Гедлач Авидзба.

– Пусть только сунется! Вышибем из него все потроха! – угрожающе зарычал Зафас Гума.

– Легко сказать – вышибем. А чем? У нас всего две пушки и меньше трехсот сабель. У Коньяра их в два раза больше и целая батарея, – остудил его пыл Коса.

– А что, лучше сидеть и ждать, когда нас перережут, как баранов?! – в сердцах воскликнул Зафас.

– Если умирать – так с честью! – присоединился к нему Апсар Атыршба.

В ответ послышался одобрительный гул. Самые горячие схватились за кинжалы, и проклятия посыпались на Коньяра и его солдат.

– Эти собаки захлебнутся в крови!

– Шакалы!

– Они здесь найдут свою могилу!

Коса сохранял выдержку и, дождавшись, когда погас гнев, продолжил:

– Я еще не закончил. Сидеть сложа руки никто не предлагает, но идти в лоб на Коньяра – это самоубийство. Зря положим себя и отдадим под нож детей и жен. Надо искать другой выход.

– А какой, если обложили со всех сторон? – кипятился Зафас.

– Еще остался Адзагшыпский перевал!

– Перевал?! – переспросил Апсар и, покачав головой, с сомнением произнес: – В апреле через него не пробиться. Там снега выше головы.

– Это наш единственный шанс, – стоял на своем Коса.

– А старики, дети, раненые?! – напомнил Зафас.

– С таким обозом от казаков не оторваться, – заключил Гедлач.

И этот последний убийственный довод, казалось бы, похоронил все надежды вырваться из капкана, в который их загнали войска Коньяра. Гнетущее молчание вновь воцарилось в комнате. Коса нервно теребил рукоять кинжала и напряженно искал выход. В их положении рассчитывать на чью-либо помощь уже не приходилось, а с теми силами, что остались, пробиться к морю было невозможно – он, как опытный воин, хорошо это понимал. Оставалось полагаться только на чудо.

– Коса, а если ударить с двух направлений? – нарушил затянувшееся молчание Апсар.

– А что это даст? Они легко перебьют нас поодиночке! В одном кулаке есть еще какой-то шанс, – возразил Гедлач Авидзба.

– Стоп! Не спеши! – остановил брата Коса и потребовал: – Апсар, продолжай!

– Надо собрать ударный отряд, зайти Коньяру в тыл и отвлекающим ударом оттащить от ущелья, – пояснил тот.

– А в это время основные силы, раненые, женщины и дети выскользнут из западни! – ухватился за мысль Коса.

– Так и надо сделать!

– Это выход!

– Если не себя, так детей и жен спасем! – дружно поддержали Апсара другие воины.

Общий вздох облегчения прошелестел в комнате. Это был призрачный, но все-таки шанс, и воины оживились, теперь все внимание заняла подготовка ударного отряда. От добровольцев не было отбоя, но Коса Авидзба и Апсар Атыршба оставались неумолимы. Они строго выполняли старый, установленный далекими предками закон – тот, кто был единственным в роде, не мог себе позволить чести умереть за других.

На следующий день восемьдесят бойцов были готовы пожертвовать собою и с наступлением сумерек выступили в поход. По тайной горной тропе, известной лишь абреку Абзагу Гумбе, отряд, которым командовал Коса Авидзба, стремительным маршем преодолел семнадцать верст и на рассвете вышел на правый берег Гумисты. Коньяр, видимо, был уверен в себе, и те редкие секреты, что стояли на основных тропах, горцы без труда обошли стороной. До лагеря оставалось еще около двух верст, но Коса решил не рисковать, и отряд, укрывшись в ущелье, сосредоточился для решающего ночного броска…

Спустя сто двадцать девять лет на тех же самых берегах все повторялось вновь. Разведгруппа Кавказа Атыршбы затаилась среди камней перед
Страница 19 из 31

бродом через Гумисту. Он и с ним Ибрагим, Ахра, Окан и Масик напряженно вслушивались и всматривались в ночную тишину, пытаясь обнаружить вражескую засаду.

После минутного затишья подозрительный шум на противоположном берегу повторился, и в нем ухо опытного охотника Ахры различило характерный всхрап дикого кабана. Он перевел дыхание и шепотом передал по цепочке:

– Все нормально, ребята! Кроме нас и кабанов, никого нет.

– Отлично! Это хороший знак! – оживился Кавказ и распорядился: – Приготовиться к переправе! Ахра, разведай подходы к перекату и как следует проверь кусты!

– Может, заодно и раков пошарить? – хмыкнул тот. – Я…

– Шарить будем в другом месте! – оборвал Кавказ и приказал: – Масик, прикрываешь! Все, ребята, разговоры закончились, вперед!

Две серые тени разведчиков бесшумно соскользнули с крутого берега и растаяли в белесом тумане, поднимавшемся над рекой. Прошло несколько томительных минут, и из-под скалы с противоположного берега дважды ухнул «филин».

– Пошли, ребята, наша очередь! – позвал за собой Кавказ и первым спустился к реке.

Разведчики сняли ботинки с брюками, свернули в охапку и, страхуя друг друга, двинулись на перекат. Ледяная вода обожгла икры, и через мгновение Ибрагим от холода не чувствовал под собой ног. Подошвы скользили, словно по мылу, на обросших мхом камнях, а стремительное течение грозило опрокинуть в реку. Он старался не отстать от необъятной спины Масика, маячившей перед глазами, и, не обращая внимания на ссадины, пытался устоять, чтобы не свалиться в воду.

До берега оставались считаные метры, и тут непослушные ноги потеряли опору, но крепкие руки Кавказа не дали упасть. С трудом выбравшись на берег, Ибрагим кулем свалился на землю. От озноба зуб не попадал на зуб, а тело задеревенело.

– Это тебе не Анталья, – посочувствовал Ахра.

– Чего зубы скалишь! Лучше бы дал согреться! – цыкнул Масик, снял с пояса фляжку и предложил:

– Ибо, глотни, полегчает! Потом разотри ноги.

– Я… Я не… не пью, – стуча зубами, пролепетал тот.

– Аллах или кто там у вас главный, он все простит. Здоровье дороже, пей! – поддержал Ахра.

Ибрагим воротил голову от фляжки. От запаха спирта его тошнило.

– Пей! Нам не нужен паровоз под носом у гвардейцев! – насел Кавказ и силой затолкал в рот горлышко фляжки.

После второго глотка Ибрагим едва не задохнулся. Рот и горло обожгло нестерпимым огнем, а из глаз брызнули слезы. Кружка с водой, которую он опустошил одним махом, притушила заполыхавший внутри огонь. Прошла секунда- другая – и грудь обдало приятным теплом, голова закружилась. Ему стало тепло и легко. Он вскочил на ноги, и здесь его повело.

– Ибо, ты можешь идти?! – всполошился Кавказ.

– Э-э д… – заплелся язык у него.

– Похоже, лишку дали, – с тревогой произнес Окан.

– Закосел парень. Мусульманин, ну что с него возьмешь, – посочувствовал Ахра.

– Помолчи! – оборвал Кавказ и, подтолкнув Ибрагима в спину, подбодрил: – Держись! В дороге разойдешься.

Он спешил поскорее покинуть опасную зону. Разведчикам это не требовалось объяснять. Придерживая оружие, чтобы оно не громыхало, они старались не отстать от Ахры. Опытный охотник, он только по известным ему одному приметам находил тропу и уверенно вел группу к цели. Долгий и затяжной подъем – по обрывкам фраз Ибрагим догадался: это была гора Ахбюк – измотал разведчиков. Здесь, на высоте, еще чувствовалось дыхание прошедшей зимы. Ноги скользили по затянутым льдом лужам и плотной корке прошлогоднего снега. После перевала стало легче, но Кавказ не делал передышек, рассчитывая до рассвета выйти на место.

Они прошли еще около десяти километров и к восходу солнца добрались до высотки, нависавшей над районом села Ачадара и западной частью Сухума, более известными в народе как Лечкоп. Где-то в этих местах, по данным разведки, гвардейцы зарыли танки и установили артиллерийские батареи. Они сидели как кость в горле у ополченцев. Их огонь не только накрывал передовую на Гумисте, но и наносил немалый урон тыловым порядкам. Под дулами грузинских батарей в дневное время нечего было даже думать о переброске подкрепления и боеприпасов на линию фронта.

Кавказ дал команду залечь, а сам, маскируясь за кустарником, внимательно осмотрел из бинокля склон, с которого открывался вид на Лечкоп. Его взгляд привлекла сторожка пастухов, не заметив ничего подозрительного, он решил, что более подходящего места для отсидки группы не найти, и распорядился:

– Ребята, короткими перебежками к кошаре!

Рассыпавшись веером, разведчики подобрались к ней и стали наблюдать. Время шло, но никаких признаков жизни глазастые Масик с Ахрой так и не заметили. Тем не менее опытный и осторожный Кавказ не спешил идти под крышу кошары и послал Окана проверить ее. Тот беззвучно растаял в кисельной пелене, а когда вернулся, то на его лице играла довольная улыбка.

– Командир, шашлык не гарантирую, бараны все разбежались, но крышу над головой обещаю! – бодро доложил он.

– Я не привередливый, согласен и на кофе! – оживился вечно голодный Масик.

– Тебе как – с лимонкой или…

– Хватит болтать, Цицероны! Пошли разбивать лагерь! – поторопил Кавказ.

Разведчики смолкли и, подхватив с земли рюкзаки с взрывчаткой, поспешили за ним. На этот раз им повезло – война обошла стороной кошару. Внутри было сухо, в дальнем углу валялись охапки прошлогоднего сена, а капитальные стены надежно защищали от пронизывающего ветра. Привычные к походной жизни, они быстро обжились и после завтрака все, кроме Масика, заступившего на пост, улеглись отдыхать.

Ибрагим пристроился рядом с Кавказом и едва закрыл глаза, как тут же провалился в бездонную черную яму. Проснулся он, когда солнце перевалило зенит. К этому часу все уже были на ногах и собрались вокруг походного стола. Дразнящий запах лаваша и мяса будили зверский аппетит, и, позабыв про обычаи, голодный Ибрагим набросился на китайскую свиную тушенку.

У Ахры брови поползли вверх, а в глазах заскакали веселые чертики. Он подмигнул Масику, тот хитровато улыбнулся в усы и мрачно обронил:

– Ребята, нам с Ибо крупно не повезло.

Тот от неожиданности поперхнулся и, когда кусок проскочил горло, растерянно спросил:

– Э-э… Почему?!

– Еще и спрашивает? Весь спирт выпил.

– А сейчас последнюю нашу китайскую свинью доедает, – присоединился к нему Ахра.

– Какая еще свинья?!

– А в руках у тебя что?

Ибрагим растерянно вертел в руках банку с китайской тушенкой.

– Вон как вцепился. Нет, Ибо, точно, ты не мусульманин, а китаец, – продолжал подкалывать Ахра.

– Какой еще китаец?! Я абхаз!.. – вспыхнул он как спичка и швырнул на пол банку.

– Абхаз-абхаз! На, выпей! – поспешил успокоить Кавказ и сунул ему кружку с чаем.

Ибрагим насупился и отодвинулся в дальний угол. Масик с Ахрой, тихо посмеиваясь, занялись взрывчаткой. Кавказ, перекинув через плечо автомат, взял с собой Ибрагима, и они отправились на пост к Окану.

Среди густого кустарника его не так-то просто было обнаружить, но опытный следопыт Кавказ безошибочно вышел на место. Окан, подстелив под себя куртку, через бинокль наблюдал за тем, что происходило на позициях гвардейцев. Они прилегли рядом, и Кавказ спросил:

– Ну что, нашел?

– Нет! Зараза, как сквозь землю
Страница 20 из 31

провалилась! – в сердцах произнес Окан.

– Плохо смотришь.

– Куда уж лучше? Все глаза проглядел! – с обидой произнес тот и махнул рукой – луч солнца попал на окуляры и отразился яркой вспышкой.

– Ты что! Засекут! – всполошился Кавказ, забрал бинокль и принялся сам высматривать батарею.

Ему повезло больше. Он задержал взгляд на развалинах в верхней части района «Лечкоп» и с облегчением произнес:

– Никуда она не делась. Сидит на месте. Правее кирпичной трехэтажки.

– Не может быть! – не мог поверить Окан, потянулся к биноклю, навел фокус и с изумлением воскликнул: – Слепой индюк! Ну и хитрые же, сволочи!

– А ты как думал.

– А можно мне? – порывался к биноклю Ибрагим и, когда получил в руки, принялся вглядываться в район, куда тыкали пальцами Окан и Кавказ.

Перед ним крупным планом проплыли развалины, брошенный дом, но ничего похожего на орудие он так и не заметил.

– Ты на пацху смотри! – подсказал Окан.

Ибрагим навел бинокль на пацху. Все оказалось до банальности просто. Крыши над ней не было, а над стеной торчало напоминающее почерневшую от времени стропилину жерло орудия.

– Вижу! Вижу! – обрадовался он.

– Надо искать другие! – подвел итог наблюдений Кавказ.

После этого первого успеха Окан и Ибрагим принялись тщательно просматривать каждый дом и каждую пацху. Их старания не пропали даром: отыскались еще три орудия и два зарытых по башню танка. Кавказ нанес их на планшет, после этого они сосредоточили внимание на подходах к позициям артиллеристов. Через час для них не составляли никакого секрета места расположения постов. Теперь им оставалось ждать, когда наступит самый надежный союзник разведчиков – ночь.

С наступлением сумерек Кавказ распорядился всем, кроме часового, лечь отдыхать. Ибрагим снова забрался в сено, но так и не смог уснуть, волнение и тревога изнутри точили его. Конец им положила команда Кавказа:

– Ребята, подъем! Пришло наше время!

Было далеко за полночь, и разведчики, где перебежками, а где ползком, начали подбираться к батарее. Каждый имел свою цель, до которой оставались считаные метры и минуты. Ибрагим не замечал боли в оцарапанных руках и старался не отстать от Кавказа. Широкая спина друга, как щит, надежно прикрывала его. Неожиданно она провалилась вниз, он тоже приник к земле, потом приподнял голову и осмотрелся по сторонам. Перед ними возникали хорошо знакомые за долгие часы дневных наблюдений очертания позиции батареи.

– Окан, Масик, снять часовых! – тихо произнес Кавказ.

Бестелесные тени разведчиков исчезли в развалинах.

Кавказ, Ибрагим и Ахра замерли и ловили каждый шорох и каждый звук, но напряженный слух ничего, кроме унылого посвиста ветра в разрушенных печных и водопроводных трубах, не улавливал. В эти последние секунды до встречи с настоящим врагом время для Ибрагима словно остановило свой бег. Сердце бешено молотило, будто кузнечный молот, а в груди леденящим холодом разлилась пустота. Наконец раздался долгожданный крик «филина».

Кавказ поднялся из укрытия и напомнил:

– Взрывчатку под замки!

Вслед за ним разведчики поднялись на ноги и короткими перебежками стали подкрадываться к орудиям. Ибрагим старался не отстать от Кавказа. Теперь все страхи остались позади, и он жил только одной мыслью – поскорее добраться до орудия и взорвать. Впереди на фоне звездного ночного неба прорезался мрачный силуэт пацхи, и тут со стороны, где должен был действовать Окан, тишину ночи вспорола автоматная очередь. В ответ громыхнул разрыв гранаты, справа из кустов со змеиным шипением взвилась ракета – и окрестности залил блеклый свет.

Кавказ шарахнулся под защиту пацхи. Ибрагима как парализовало, он не слышал ни грохота автоматной очереди, ни его крика, побелевший от напряжения палец вместо курка давил на спусковую скобу. Пули гвардейцев крошили над головой кирпичную кладку, едкая пыль ела глаза.

– Ложись! Ложись! – надрывался Кавказ.

Но Ибрагим ничего не слышал и как завороженный смотрел на показавшихся из кустов гвардейцев. Кавказ, выпустив в них автоматную очередь, взвился над землей и в прыжке сбил его на землю. Через мгновение в том месте, где он стоял, пули взрыли землю.

– Уходим! Уходим! – перекрывая шум перестрелки, кричал Кавказ и, схватив Ибрагима за руку, потащил в сад.

Они бежали, пока хватало сил, и перевели дыхание только у сторожки. В ней уже находились Ахра с Масиком, последним к ним присоединился Окан. Его одного зацепило в перестрелке, пуля навылет прошла через мышцу левой руки, но, к счастью, не задела кость. Перевязку пришлось делать на ходу, гвардейцы быстро пришли в себя и спешили отрезать группе путь отхода к Гумисте.

По нижней дороге пронесся БТР, а на ближнем склоне послышался грохот камней и зазвучали отрывистые команды. Это автоматчики разворачивались в цепь, стремясь замкнуть кольцо окружения. Кавказ недолго думал и принял решение – прорываться не к линии фронта, а уходить вглубь гор, за Сухум. Его расчет оправдался: шум погони все больше отдалялся на запад, к линии фронта, и вскоре стих совсем.

Опасность миновала, разведчики сбавили шаг и принялись искать подходящее укрытие, чтобы отсидеться днем.

Глазастый Ахра первым увидел в предрассветном полумраке разлом в скале. Но прежде чем разбить лагерь, Кавказ с Масиком поменяли повязку на ране Окана: старая плохо держалась и рукав куртки набух от крови. Потом, перекусив, они по очереди несли службу и набирались сил для нового перехода.

День начался спокойно, гвардейцы никак себя не проявили, а появившиеся над ущельем вражеские вертушки явно прилетали не по их души. Прозвучавшие спустя время разрывы ракет вблизи фронта у Гумисты подтвердили это предположение. Погоня безнадежно потеряла след, и они теперь могли спокойно коротать время, дожидаясь наступления темноты.

Стрелки часов медленно тащились по циферблату. Уставшее за день солнце зацепилось за мохнатую макушку горы, и по дну ущелья заскользили зубастые тени. Стылым холодом потянуло от ледников, а над ручьями заклубился туман. Разведчики оживились и все чаще бросали нетерпеливые взгляды на Кавказа. Тот тянул до последнего и, только когда серая мгла опустилась на долину, распорядился покинуть укрытие.

Ахра привычно занял место впереди, вслед за ним выстроились в цепочку остальные и скорым шагом двинулись на запад. С короткими остановками шли всю ночь. Рассвет застал их на вражеской территории, и Кавказ, не желая рисковать, собрался разбить новый лагерь, но Ахра убедил продолжить марш, и они прибавили шаг.

Близость к своим придала дополнительные силы, и оставшийся километр разведчики пробежали на одном дыхании. Первым шум большой воды уловил Масик, затем его отчетливо услышали остальные. Нарастающий рев Гумисты звучал самой приятной музыкой, и, уже не обращая внимания на опасность, они стремительным рывком форсировали реку и без сил свалились на землю.

Отдышавшись, Кавказ попытался связаться по рации с базой, но сигнал оказался настолько слаб, что надежды быть услышанным не было никакой, и он решил добираться своим ходом. Путь домой оказался намного короче и быстрее, уже к полудню усталые разведчики вышли на окраину Нового Афона. Там подвернулась попутная машина, через полчаса они были на
Страница 21 из 31

базе и сразу попали в объятия друзей. Окана, едва державшегося на ногах от потери крови, пересадили в «санитарку» и отправили в госпиталь. И когда машина с ним скрылась за поворотом, усталость и напряжение последних дней дали о себе знать.

Пот, грязь, кровь и пережитое, как стальной панцирь, давили на Ибрагима. Не сговариваясь, они вместе с Кавказом отправились купаться на море. Бодрящая апрельская вода как рукой сняла усталость и пробудила волчий аппетит. По возвращении в лагерь в крохотной столовой их ожидал по- настоящему царский обед. Хохотушка Амра не поскупилась и выложила на стол свои лучшие припасы. Ибрагиму казалось, что в своей жизни ничего более вкусного, чем обжигающий губы хачапур-лодочка с плавающим в настоящем масле здоровенным желтком куриного яйца, он еще не ел.

После сытного обеда его быстро разморило, и, засыпая на ходу, он прошел в соседнюю комнату, рухнул как убитый на кровать и проспал остаток дня и всю ночь. Бодрый голос и скрип ступенек подняли его на ноги. В дверях стоял Кавказ, наглаженный и затянутый в ремни, он лучился энергией и уверенностью в завтрашнем дне. Они невольно передались Ибрагиму. Теперь ему все было в охотку – и едкие шутки за ужином новых друзей, и горький перец, подсыпанный Масиком в солянку.

Покидал он базу спецназа с тихой грустью. Война, обжигающее дыхание которой опалило его там, за Гумистой, с пронзительной остротой открыла ему цену жизни и дружбы. УАЗ потряхивало на ухабах дороги, но Ибрагим не замечал ушибов и мыслями продолжал оставаться рядом с Оканом, Масиком и Ахрой, ставшими для него больше чем просто товарищами. Кавказ тоже был немногословен и мало говорил о прошедшей операции. Но его короткие реплики говорили Ибрагиму о том, что прошедший экзамен сдан успешно и вопрос о службе в охране председателя Владислава Ардзинбы был делом решенным. Но когда впереди показались пригороды Гудауты, он снова ощутил волнение. И чем меньше оставалось до штаба, тем сильнее начинало колотиться сердце. Новая встреча с Владиславом Ардзинбой занимала все его мысли.

Машина въехала во двор Государственного комитета обороны, и он, сгорая от нетерпения, первым выскочил из нее. Сегодня здесь было непривычно тихо, лишь небольшая группа бойцов о чем-то оживленно переговаривалась у входа. Кавказ, поздоровавшись с двумя бородачами, дружески кивнул часовому и поднялся на крыльцо. Вслед за ним Ибрагим шагнул на ступеньку, но ствол автомата перекрыл дорогу.

– Зурик, он со мной! – распорядился Кавказ, и часовой отступил в сторону.

Ибрагим, стараясь не отстать от друга, с любопытством смотрел по сторонам и приглядывался к своему будущему месту службы. Перед лестницей их перехватил крепкий, невысокого роста, лет двадцати двух – двадцати пяти боец. Из-под шапки густых и кудрявых волос на Ибрагима задорно поблескивали черные, как маслины, глаза.

– Привет, Кавказ! – живо приветствовал он.

– Здравствуй, Лаврик. Как дела? – скорее из вежливости, чем из любопытства спросил тот.

– Тихо.

– Правильно. Поспешишь, людей насмешишь.

– Слышал, были на операции? – допытывался Лаврик.

– Было дело, – уклончиво ответил Кавказ.

– И как?

– Все вернулись!

– Слава богу! – бодро произнес Лаврик и, бросив на Ибрагима быстрый взгляд, поинтересовался: – Новое пополнение?

– Да, в охрану.

– О, такие нам нужны! – остался он доволен внушительным видом нового бойца.

Кавказ посмотрел на часы и заторопился:

– Извини, Лаврик, мне срочно к Владиславу Григорьевичу.

– Конечно-конечно! – И отступил в сторону.

– Слушай, будь другом, пока я буду у него, познакомь Ибо с Емельянычем и личниками, – уже на ходу бросил Кавказ.

– Никаких проблем, – заверил Лаврик.

Они остались одни, Ибрагим не удержался и полюбопытствовал:

– А кто такие личники?

От удивления брови у Лаврика поползли вверх, и после выразительной паузы он снисходительно ответил:

– Самые крутые ребята!

– И что они делают?

– Охраняют Владислава Григорьевича.

– Здорово! Значит, я тоже буду личником! – с гордостью произнес Ибрагим.

– Ты?! – И тут лукавое лицо Лаврика затвердело.

Он посмотрел на самоуверенного новобранца так, будто увидел впервые, в его глазах вспыхнул и погас задорный огонек, и строго спросил:

– Ты все зачеты сдал?

– Зачеты?!.. Какие еще зачеты? – растерялся Ибрагим и неуверенно ответил: – Да, стрелял, разные там приемы учил, а сегодня вернулся с операции…

– Операция – это, конечно, не стрельба по перепелам, но она в зачет не идет! – перебил Лаврик.

– Как так?! Кавказ сказал, что после нее меня точно возьмут, – потерянно произнес Ибрагим.

– Кавказ, конечно, супер, но зачет есть зачет!

– И что, без него никак?

– Да ты что?! Самого Председателя собрался охранять, а хочешь на халяву проскочить! – Лицо Лаврика стало еще мрачнее, но через секунду оно приняло заговорщицкое выражение, и он заявил: – Ладно, так и быть, из уважения к Кавказу помогу.

– Правда?! А что для этого надо? – оживился Ибрагим.

– Ничего! Тебе просто крупно повезло: Емельяныча нет на месте.

– И что?

– А ты что, про него ничего не слышал? – Глаза у Лаврика округлились, и, понизив голос, он сказал: – Настоящий зверюга! Таких крутых парней заваливал!

– Так что же мне делать? – снова сник Ибрагим.

– Сдавать зачет Джону!

– …Американцу?!

– Он такой же американец, как я китаец! Настоящий абхаз! Жди здесь, я с ним переговорю, и, думаю, все решим, – решительно заявил Лаврик и, крутнувшись волчком, исчез за обитой железом дверью.

Ибрагим нервно сглотнул, бросил тоскливый взгляд на лестницу, но Кавказ не появился, и принялся крупными шагами измерять коридор. Прошла минута, за ней другая, показавшиеся ему вечностью, когда наконец дверь распахнулась и в полумраке белым пятном возникло озабоченное лицо Лаврика. Он энергично махнул рукой и пригласил:

– Заходи!

Собравшись с духом, Ибрагим шагнул в комнату, будто в ледяную воду. В ней находилось четверо. Трое, увешанные оружием, сидели на ободранном диване у стены. Четвертый – настоящий громила, на груди которого с трудом сходился бронежилет, как рождественская елка был усыпан гранатами. За его спиной, на стуле, болтались подствольник и ручной пулемет. Под свирепым взглядом громилы растерявшийся Ибрагим не знал куда деваться.

– Джон, это Ибрагим – доброволец из Турции, – представил его Лаврик.

– Из Турции, говоришь? – сурово переспросил тот и тяжелым взглядом окинул с головы до ног новобранца.

– Из Стамбула, – уточнил Ибрагим.

– Из Стамбула, говоришь? – с разочарованием произнес громила и переглянулся с телохранителями. Их физиономии стали такими кислыми, будто им вместо чачи пришлось выпить уксус.

– Я… Я спортом занимался! В тире стрелял и… потом вчера ходил на операцию.

– Значит, приехал драться за Абхазию?

– Да! Да!

– И хочешь в охрану к Владиславу Григорьевичу?

– Если, конечно, можно… Я не подведу! – поспешил заверить Ибрагим.

– Джон, хватит! Чего тянуть резину! Он что, соловей, чтобы слушать? Пора проверять, и по полной программе! – потерял терпение усатый с короткой стрижкой под ежик телохранитель.

– Как скажете, можно и по полной. Только смотрите, чтобы после нее не задохнулись! – с кривой ухмылкой ответил тот.

А дальше
Страница 22 из 31

произошло то, что в первую секунду парализовало Ибрагима. Правая рука Джона сорвала с ремня гранату, левая выдернула чеку, и через мгновение она оказалась на ладони остолбеневшего новобранца. Телохранители шарахнулись к стенам, и в его ушах печальным эхом прозвучало:

– Сейчас посмотрим, какой ты телохранитель и абхаз!

В следующую секунду Ибрагим, сам того не ожидая от себя, совершил молниеносный бросок вперед, и граната провалилась за «броник» шутника. Джон, а вместе с ним остальные телохранители онемели от такой прыти новичка, а спустя секунду громовой хохот потряс стены дежурки. Оконфузившийся Джон с трудом выгреб лапищей из-за пазухи гранату, уважительно посмотрел на Ибрагима, дружески похлопал по плечу и сказал:

– Молодец, такие нам подходят! Настоящий абхаз!

– Какой он настоящий, посмотрим, когда дадим одну гранату и пустим против грузинского танка, – язвительно заметил рыжий, со щеголеватой бородкой телохранитель.

– А тебе как – только танк нужен или водила тоже? – нашелся осмелевший Ибрагим.

– Лучше сразу с Шевой.

– С Шевой?.. А это кто?

– Есть такой пес поганый – Шеварднадзе!

– Сволочь!

– Гад! – принялись дружно склонять его телохранители.

– Ну ничего, рано или поздно и до него доберемся! – с ожесточением произнес рыжебородый и, подав руку, представился: – Гембер.

Ибрагим ответил порывистым рукопожатием. Гембер широко улыбнулся, затем обернулся к Джону – его лицо внезапно сморщилось, а губы брезгливо искривились – и с иронией спросил:

– Джон, я что-то не понял, так кому штаны менять надо?

И снова дружный смех сотряс стены дежурки, а когда стих, все вместе они взялись накрывать на стол. Невесть откуда появились лук, петрушка, засохшая, словно деревяшка, колбаса. Позже, когда подошел Кавказ, подоспели дымящаяся мамалыга и трехлитровая бутыль, в которой плескалась обжигающая горло чача, добытые неугомонным Лавриком. Второй раз в своей жизни Ибрагим пил, но крепкий градус не брал. Голова кружилась, но не от выпитого, он был пьян от счастья, что стал своим в этом лихом и бесшабашном воинском братстве!

Глава 4

После изнурительного перехода по горным тропам, размытым весенними паводками, отряд Коса Авидзбы пробрался незамеченным в тыл лагеря военной экспедиции полковника Коньяра. Теперь их разделяла лишь одна неприступная горная гряда, и здесь опять на помощь пришел абрек Абзагу Гумба. Только по одному ему известным приметам нашел среди каменных разломов вход в пещеру и, соорудив факел из коры березы, решительно шагнул в пахнувший сыростью мрак подземелья. Вслед за ним, выстроившись в цепочку, двинулись остальные. Идти пришлось недолго, впереди светлым пятном замаячил выход, они ускорили шаг и вышли на склон, густо поросший молодым ельником.

Коса остался доволен местом – лагерь Коньяра лежал перед ним как на ладони – и объявил привал. Воины, накормив лошадей, спрятали их подальше от чужого глаза перед входом в пещеру и сами легли спать. На ногах остались лишь часовые и Коса Авидзба. С пятью разведчиками, прихватив с собой пистолеты и ружья, он отправился на разведку. Выбравшись из пещеры, они где короткими перебежками, а где ползком стали подбираться к лагерю. За версту до него Зафас Гума первым заметил дозор, и Коса распорядился залечь. Играть с казаками, выросшими среди гор и чувствовавшими себя здесь как дома, было рискованным занятием. Прячась за скалами, разведчики принялись вести наблюдение за лагерем, пытаясь найти слабые места в обороне.

Коньяр остался верен себе, успех недавнего боя не вскружил ему голову, и действовал по всем правилам военной науки. За сутки, прошедшие после боя, солдаты обнесли лагерь трехметровой стеной из деревянного частокола, а по углам укрепили сторожевыми вышками. Артиллерийскую батарею опытные канониры расположили на двух холмах, с которых простреливались все подступы и единственная дорога, ведущая к селению Псху. Во всем, что сейчас наблюдали перед собой Коса и разведчики, чувствовалась основательность и тонкий расчет. «Армейские аристократы» – артиллеристы и те, чтобы не попасть под огонь снайперов, не поленились отрыть для орудий капониры в полный профиль. Предусмотрительный Коньяр не дал свободы даже казакам и посадил их на короткий поводок, а горные тропы дополнительно перекрыл секретами. Глазастые Талах Маршания и Камшиш Джелкан насчитали их целых шесть.

– Шакалы! Ощетинились – и не подобраться! – с ожесточением произнес Талах.

– А если сесть на хвост разъезду и за ним прорваться в лагерь? – предложил Камшиш.

– Легко сказать! А как? – усомнился Кясоу Отырба.

– Вон за тем лесочком спрятаться, а потом рвануть к воротам.

– Толку не будет. Батарея как кость в горле! Заметят и одним залпом накроют! – отмел это предложение Зафас Гума.

– Остается бить на марше, – заключил Кясоу.

– На марше?! А как? – Вопрос Камшиша повис в воздухе.

– Братцы! Смотрите, они зашевелились! – всполошился Талах.

И снова внимание Коса и разведчиков сосредоточилось на лагере. Монотонное течение его жизни нарушила оживленная суета в расположении эскадрона есаула Найденова. Сам он на гарцующем жеребце, в окружении десятка казаков легким аллюром проскакал по полю. Коса внимательно наблюдал за ними и, судя по тому, что сейчас происходило, догадался – казаки готовились к джигитовке, и, чтобы лишний раз убедиться в своем предположении, навел подзорную трубу на центр лагеря.

Перед глазами крупным планом возникла штабная палатка, у входа в нее не было заметно той суматошной беготни вестовых и ординарцев, что предшествует выступлению в поход. Так же неспешно протекала жизнь и на позициях артиллерийской батареи. Канониры, раздевшись до пояса, лениво чистили банниками стволы орудий. Последние опасения, что Коньяр в ближайшие часы может двинуть свои штурмовые роты на Псху, у Коса рассеялись, после того как он увидел у реки десяток солдат, разделывавших туши коров. Все, вместе взятое, говорило о том, что у него впереди были еще полдня и ночь. Он пока не знал, как подступиться к лагерю, но для себя уже решил и объявил:

– Атаку будем готовить в ночь!

– А если Коньяр двинется сейчас, тогда что? – все еще сомневался Талах.

– За хвост хватать! – мрачно обронил Зафас.

– За какой?! – с ожесточением произнес Кясоу.

– Хватит причитать! – с раздражением оборвал Коса и решительно объявил: – Все решено! Будем готовить атаку.

– Какую?! Забор головой не прошибешь! – буркнул Камшиш.

– А если и прошибешь, что толку?! Они нас, как капусту, покрошат! – вторил Талах.

– Надо выманивать в поле, – предложил Зафас.

– Ночью?.. Коньяр не идиот! Он и носа за забор не высунет, – с ходу отмел его предложение Кясоу.

– Значит, днем, – вяло стоял на своем Зафас.

– Бесполезно, артиллерия от нас одно мокрое место оставит, – уныло заключил Камшиш.

– Выходит, все напрасно? – И этот горестный возглас Талаха посеял еще большее уныние в душе Коса и его товарищей.

Они, не раздумывая, готовы были заплатить своими смертями за жизни тех, кого больше всего любили, но оборона лагеря не имела уязвимых мест. Опытные воины, они прекрасно понимали, что вряд ли могут рассчитывать на то, что в бою с почти тысячью хорошо вооруженных солдат, засевших за
Страница 23 из 31

стенами прочного забора, им удастся оттащить противника от ущелья и дать прорваться в долину отряду Гедлача. Бой на открытой местности, под стволами пушек был равносилен самоубийству.

«Коньяр – не голодный пес и не станет бросаться на кость! Тут прав Камшиш, он первым делом пустит в ход артиллерию, а затем двинет кавалерию. Так где же выход? Где?» – терзался Коса в поисках ответа.

– Чтоб их, шакалов, на куски разорвало!

Яростный возглас Зафаса заставил его встрепенуться. Сам того не подозревая, он дал подсказку. Спеша ее подтвердить, Коса схватил подзорную трубу и навел на лагерь. Перед глазами проплыли часовые, застывшие на сторожевых вышках, шеренга солдат, раз за разом протыкающих штыками соломенные чучела, группа офицеров у входа в штабную палатку. Все это было не то.

«Куда же вы его спрятали?.. Куда?!» – пытался Коса найти ключ к успеху будущей атаки и снова приник к подзорной трубе.

На этот раз он старался не упустить мелочей, которые дали бы подсказку, и внимательно осматривал каждый клочок местности вблизи артиллерийской батареи. И его настойчивость была вознаграждена. Солдат, застывший, как свечка, под кустом орешника, и утоптанная дорожка, обрывавшаяся у зарослей терновника, заставили учащенно забиться сердце. Он нашел то, что искал, и, чтобы проверить догадку, сунул подзорную трубу Абзагу Гумбе, ткнул пальцем правее последнего капонира и предложил:

– Посмотри! Если не ошибаюсь, там пороховой погреб.

– Точно! – подтвердил он. Через мгновение его лицо просветлело, и он воскликнул: – Коса, ты гений! Теперь они наши!

Это был тот единственный шанс, позволявший не только взломать неприступную оборону лагеря, а и надолго вывести из строя войска Коньяра. Абзагу снова приник к подзорной трубе и вскоре помимо основного порохового погреба обнаружил еще один – расположенный у самого крепостного забора. Удача наконец сама шла им в руки.

– О чем вы?

– Чего там увидели?

– Дайте посмотреть! – теребили их вопросами и рвали из рук подзорную трубу Камшиш с Зафасом.

– Ну ты и голова, Коса! Если удачно рванет, то батарею и пол-лагеря снесет! – не мог сдержать восхищения Абзагу.

– Половину не половину, но дорогу точно себе проложим, – скромничал тот.

– Предлагаете рвануть пороховой погреб? – сообразил Камшиш.

– Теперь мы им покажем! – оживился Зафас.

Перебивая друг друга, они дополняли деталями план предстоящей ночной атаки на лагерь Коньяра.

– А если еще лошадей угнать?! – пошел дальше Талах.

– Запросто! Охрана там хилая, – поддержал его Кясоу.

– Стреножим казаков, а с пехотой как-нибудь справимся! – согласился с ними Камшиш и довольно потер руки.

– Про артиллерию не забывайте, – напомнил Кясоу.

– Это если от нее что-то останется! – отмахнулся Талах.

– Рано радуемся! К погребам и лошадям еще надо подобраться, – пытался остудить пыл Коса.

– Подберемся! – не терял уверенности Камшиш.

– Еще бы Коньяра на кинжал взять, и тогда… – размечтался Зафас.

– Заодно офицерье подрезать, и потом с этим стадом делай что хочешь! – присоединился к нему Камшиш.

Коса слушал, не перебивал и на невидимых весах взвешивал все предложения. К приходу Апсара с новой сменой разведчиков план ночной атаки на лагерь Коньяра был уже готов. С полуслова он оценил его преимущества и безоговорочно принял. Теперь им оставалось только одно – молить Всевышнего о том, чтобы эту ночь русские провели в лагере. Судя по тому, что происходило в долине, они не собирались в ближайшие часы идти походом на Псху. Коньяр, видимо, полагал, что ему удалось надежно запереть горцев в ловушке, и не спешил сломя голову нестись вглубь гор, а по всем правилам военного искусства готовился к решающему штурму. Он дожидался возвращения лазутчиков, посланных под Псху, и потому отложил выступление еще на сутки.

Для Апсара, Коса и остальных семидесяти восьми воинов, в руках которых находилась судьба тысячи двухсот женщин, стариков и детей, начался свой отсчет времени. Оставив Кясоу и Камшиша наблюдать за перемещениями в лагере, они возвратились к пещере и занялись подготовкой к ночной атаке. Коньяр ничего не подозревал о близости противника и, убаюканный донесениями лазутчиков, ослабил «вожжи службы». В передовых секретах не особенно заботились о маскировке: на солнце то и дело поблескивали линзы биноклей и подзорных труб. Казачьи разъезды, не таясь, патрулировали единственную дорогу, ведущую в Псху, и горные тропы. На дальнем выпасе под присмотром всего нескольких сторожей пасся табун лошадей. Все, вместе взятое, убеждало Коса в том, что в голове Коньяра, видимо, даже не возникало и мысли о присутствии под боком отряда горцев.

Прошел час, за ним другой, ничто не нарушило размеренной жизни в лагере, и это укрепляло уверенность Коса в успехе задуманного. Он торопил приход ночи. Наконец солнце нехотя скатилось к горизонту, длинные зубастые тени гор заскользили по долине, а из ущелий косматыми языками потянулся туман. Подошло время ужина, и в лагере стало заметно оживленнее. К котлам с наваристой кашей выстроились очереди солдат, а под навесом за походным столом собрались офицеры. Продолжался он недолго, и с наступлением темноты солдаты и офицеры отправились спать.

Пришло время действий для Коса и его воинов. Часы отсчитывали последние минуты их жизни и жизни русских солдат. Но ни он сам, ни другие воины не испытывали страха смерти. Они переступили через него еще в Псху и готовились встретить ее так, как подобает настоящему воину. Булатная сталь клинков печально повизгивала под точилами. Сухо лязгали затворы ружей и пистолетов. Новые глубокие зарубки покрывали древко пики, чтобы в решающий момент рука не соскользнула с него. Их верные и испытанные боевые соратники – кони тоже чувствовали приближение боя, яростно грызли мундштуки и нетерпеливо перебирали ногами.

Коса последний раз прошелся точилом по лезвию кинжала, оно холодно блеснуло в тусклом лунном свете, и, вложив в ножны, отправился обходить воинов. Все они, так же как и Коса, жили предстоящей схваткой. Кясоу, примеряясь к будущему врагу, со свистом рассекал саблей воздух. Камшиш в стремительном выпаде раз за разом выбрасывал вперед руку с пикой и вышибал из седла казака. Зафас с двумя кинжалами в руках с невероятной скоростью раскручивал «вертушку» и врубался в ряды пехоты. Спустившись ниже, Коса невольно замедлил шаг и подошел к племяннику. Тот приподнялся.

– Сиди, сиди, Аслан! – положил он руку ему на плечо и присел рядом.

Через месяц Аслану исполнилось бы только семнадцать, но на войне быстро взрослеют, за его спиной был уже не один бой. Сын Арсола, он во всем походил на отца, но ему не хватало его опыта и выдержки. Дерзкий и стремительный Аслан был хорош в лихой атаке, однако в вязком бою эти качества и жажда мести являлись только помехой. Коса мягко опустил руку на его плечо и спросил:

– О чем думаешь?

– Об одном. Отомстить за отца! – с ожесточением ответил он.

– Мой брат и твой отец был достойным человеком и настоящим воином, – печально произнес Коса.

Плечо Аслана дрогнуло и с губ сорвалось:

– Проклятые гяуры! Они дорого за него заплатят!

– Месть – дело святое, но ты молод и должен думать о жизни.

– Какой?! Вчера они забрали отца,
Страница 24 из 31

сегодня – землю, и что остается?! – У Аслана больше не нашлось слов, ярость и гнев душили его.

– Остаются дети и вера, – напомнил Коса.

– Дети?.. У меня?!

– Да, у тебя.

– Но оттуда не возвращаются!

– Возвращаются, если не умерла вера.

– Вера?.. Во что?!

– В то, что мы вернемся домой.

– Домой?!

– Да! И потому ты должен жить!

– Я?.. А разве мы не пришли умирать?!!

– Не ищи смерти, Аслан! Придет время, она сама тебя найдет. Думай о жизни! – обронил Коса и, пожав руку, продолжил обход воинов.

Они, так же как и Аслан, были там, среди крови и смерти. А она уже готовила поле для своей страшной жатвы. Луна спряталась за облака, внизу плотная пелена тумана укутала лагерь, а Коса все медлил с командой и ждал, когда крепкий сон притупит бдительность часовых, а еще больше – сигнала от Гедлача Авидзбы. Его отряд вот-вот должен был появиться у переправы через Гумисту, но восточный склон горы безмолвствовал.

Прошло около часа, когда наконец глазастый Кясоу заметил слабую вспышку, и это не был обман зрения – с коротким перерывом она повторилась трижды. Гедлач дал о себе знать, и отряд Коса пришел в движение. Первыми к лагерю двинулись девять воинов, их вел Апсар. Им предстояло уничтожить пороховые погреба. Сразу за ними тронулась вторая группа. В нее Талах Маршания отобрал лучших угонщиков, ухитрявшихся уводить лошадей даже из-под носа кавказской овчарки.

Они беззвучно растворились в темноте, а для Коса и остальных воинов потянулись минуты томительного ожидания. Напряжение нарастало, нетерпеливые начали поторапливать с выступлением, но он оставался непреклонен и, когда по его расчетам группы Апсара и Талаха должны были подобраться к своим целям, взял под уздцы коня и первым шагнул к лощине.

Серыми призраками горцы подкрадывались к лагерю. Поднявшийся ветер шелестел прошлогодними листьями и скрадывал неосторожные шаги. Лошади будто понимали своих хозяев, и ни один камень не скатился из-под копыт, предусмотрительно обернутых шкурами. Саженей за четыреста до лагеря Коса распорядился укрыться в густом орешнике. Воины и послушные руке хозяина лошади распластались на земле, готовые в любую секунду сорваться в бешеном галопе и обрушиться на неприятеля.

Теперь все зависело от удачливости Апсара и его воинов. Никем не замеченные, они подобрались к забору, залегли в десяти саженях от сторожевой вышки и стали прислушиваться к тому, что происходило в лагере. В нем царил покой, изредка нарушаемый перекличкой часовых, в которой чуткое ухо Апсара не уловило опасности. Тот, что стоял над ними на вышке, борясь со сном, то приседал на корточки, то подтягивался на стропилине, и эта возня им была только на руку.

– Кясоу, Камшиш, пришло ваше время! – тихо произнес Апсар.

– Его тоже, – процедил Камшиш и подался вперед.

– Подожди, Кам, если что…

– Я ему, как барану, башку сверну! – отрезал тот.

– Не первый раз. Мы его снимем, Апсар! – заверил Кясоу и вслед за Камшишем растворился в темноте.

Одним стремительным броском они подобрались к забору и затаились. Их перемещение осталось незамеченным, часовой продолжал упражняться, и скрип досок под ногами скрадывал остальные звуки. Камшиш не стал больше ждать, поднялся с земли и распрямился во весь рост. Кясоу кошкой вскарабкался ему на плечи и, перемахнув забор, замер у сторожевой вышки.

Прошла секунда-другая, сверху по-прежнему доносились сопение и треск досок, ходивших ходуном под ногами часового. Кясоу перевел дыхание и шагнул на ступеньку. Она предательски скрипнула, но на вышке не обратили внимания, и он, припадая на каждом шаге, все ближе подбирался к нему. Пальцы коснулись деревянного настила смотровой площадки, и перед глазами серыми колодками-тумбами возникли сапоги. В нос шибанул прогорклый запах дегтя, и рука Кясоу легла на рукоять кинжала. В следующее мгновение он взвился в воздух и обрушился на плечи часового. Левая рука зажала раскрывшийся во вскрике рот, а правая в коротком замахе взметнула кинжал. Холодная сталь рассекла горло, и обмякшее тело кулем рухнуло на помост. Путь в лагерь был открыт, и Кясоу дал сигнал.

На плач «сыча» отозвался Апсар и вслед за Камшишем перебрался через забор. Через минуту уже все разведчики собрались под сторожевой вышкой. Такой быстрый и легкий успех кружил головы, и радостный шелест голосов вкрался в ночную тишину.

– Тихо! – цыкнул Апсар и спросил: – Ты как, Кясоу?

– Нормально! – коротко ответил тот.

– Хорошо! Я, Кам и Зафас займемся погребами, а ты бери остальных – и к Коньяру!

– Может, еще кого-то себе возьмешь? – предложил Кясоу.

– Хватит! Справимся! – отказался Апсар и уже вслед предупредил: – Только тихо, не вспугните!

– Мы, как мыши, никто не услышит, – заверил Кясоу и, распластавшись на земле, исчез в темноте.

Вместе с ним еще шестеро воинов, прячась от часовых за палатками и возами, шаг за шагом приближались к центру лагеря. За время дневных наблюдений Кясоу изучил его как свои пять пальцев и, ни разу не сбившись, вышел прямо к тарантасу, в котором Коньяр перевозил свой походный скарб. Забравшись под него, они дождались, когда луна вышла из-за туч, и осмотрелись по сторонам. Единственный часовой, описывавший круги вокруг штабных палаток, не был серьезной помехой, и Кясоу ждал только одного – сигнала от Апсара: взрыва пороховых погребов.

У него возникли проблемы. К погребам, оказалось, не так-то просто подобраться. Ночью их охраняли спаренные часовые. Редкий кустарник у патрульной тропы служил слабым прикрытием, а высокая прошлогодняя трава была лишь помехой. Каждое неосторожное движение в ней отзывалось треском и настораживало часовых. До них оставалось не больше десяти саженей, но Апсар с Камшишем и Зафасом вынуждены были залечь. Время шло, приближалась смена часовых, а они ничего не могли поделать.

– Может, рискнем, Апсар? – потерял терпение Камшиш.

– Шум поднимется, – отказался он.

– Я успею ему заткнуть рот.

– А если… Нет, не пойдет. Давай к основному – глядишь, там получится, а мы тут с Зафасом как-нибудь справимся, – решил Апсар.

– Как скажешь, – не стал больше спорить Камшиш и отполз к скале.

Зафас выждал и, когда стихли шорохи, ящерицей заскользил ко второму часовому, маячившему перед входом в пороховой погреб. Апсар, оставшись один, так и не дождался, когда первый изменит свой маршрут, и решил действовать. Старый трюк сработал, шум от брошенного камня привлек его внимание. Шорох травы становился все ближе, Апсар вытащил кинжал из ножен и приготовился к прыжку. Часовой появился неожиданно и в блеклом лунном свете выглядел чуть ли не великаном. Разжавшись, как пружина, Апсар взвился над землей и обрушился на него. Лезвие легко вошло в обмякшее тело, и они оба рухнули на землю.

Несколькими мгновениями раньше с другим часовым покончил Зафас, и путь к резервному пороховому погребу теперь был открыт. Оставив его готовить подрыв, Апсар отправился на помощь Камшишу. Здесь им повезло меньше. Первого, задремавшего на посту часового они сняли без помех, а со вторым пришлось повозиться. Кинжал Камшиша защепил ствол ружья и лишь поранил ему руку. Сдавленный крик нарушил ночную тишину и тут же оборвался – после второго удара Апсара голова часового слетела с плеч, будто кочан капусты.

С
Страница 25 из 31

охраной было покончено, к этому времени Зафас подготовил к взрыву резервный пороховой погреб и ждал команды Апсара. Тот, взломав дверь, за которой хранились сотни пудов зарядов, швырнул один конец запального шнура Камшишу, а сам нырнул в темный зев хранилища. Штабеля деревянных ящиков с порохом занимали все свободное пространство. Он сорвал кинжалом крышку с первого попавшегося под руку и воткнул в него конец запального шнура, а выбравшись из погреба, на ходу бросил:

– Все, Камшиш, они наши! Запаливай – и к Зафасу!

Тот поджег запальный шнур и вслед за ним где ползком, а где короткими перебежками возвратился к резервному пороховому погребу и скатился в яму, где их ждал Зафас.

– У тебя готово? – спросил Апсар.

– Да, – ответил он.

– Поджигай!

И через мгновение еле заметный в траве, сердито шипящий огонек устремился к пороховому погребу, резво перепрыгнув земляной валик перед входом, последний раз ярко пыхнул и нырнул вниз. Апсар, Камшиш и Зафас прикрыли головы руками и сжались в комок. Один за другим два мощных взрыва сотрясли горы и долину. Чудовищная взрывная волна, словно спички, смела восточную часть крепостной стены вместе со сторожевой вышкой и, увлекая за собой груды камней, обрушилась на палатки со спящими солдатами и офицерами.

Не успели затихнуть раскаты взрыва и осесть пыль, как Кясоу, а с ним еще семь воинов, выхватив сабли и кинжалы, ринулись вырезать офицеров. Сам он, перемахнув через повозку, первым оказался у палатки Коньяра, саблей располосовал полог и ворвался внутрь. Слабый свет оплывшей свечи выхватил из полумрака метнувшуюся навстречу серую тень. Подчиняясь инстинкту, Кясоу совершил нырок влево. Перед глазами тускло блеснуло лезвие штыка, холодная сталь обожгла плечо, а в следующее мгновение рука вонзила кинжал в живот навалившегося на него тела. Сбросив его на землю, он ринулся к ширме, сорвал ее и оказался перед пустой постелью. Кто был тот нападавший – Коньяр или ординарец, уже некогда было разбираться. Из соседней – офицерской палатки доносились яростные крики, стоны, и он бросился на помощь. К его появлению там было все кончено. Потеряв двоих убитыми, Кясоу с оставшимися воинами двинулся навстречу основным силам.

Полыхавшее над лагерем зарево на фоне суровой панорамы гор придавало развалинам устрашающий вид. Восточная его часть была стерта с лица земли, а на месте пороховых погребов зияли гигантские провалы. Выжившие после взрывов и растерявшиеся без офицеров солдаты превратились в неуправляемую толпу, суматошно мечущуюся среди пожарищ, и стали легкой добычей для отряда Коса. Ворвавшись через провал в крепостной стене, горцы безжалостно рубили саблями и кололи пиками всех, кто попадался на пути. Не встречая серьезного сопротивления, они сокрушительным ураганом промчались через лагерь, перед западными воротами развернулись и повторили атаку.

К этому времени пришли в себя казаки Найденова. Потеря лошадей – об этом есаулу сказал топот копыт уносящегося вглубь ущелья табуна – их не деморализовала, сбившись в круг, они ответили ружейным огнем. Коньяр, ускользнувший от кинжала Кясоу, собрал вокруг себя уцелевших от резни офицеров, и вместе они принялись решительно наводить порядок в потерявших управление ротах. Это ему удалось, новая атака горцев натолкнулась на упорное сопротивление. Потеряв шестерых убитыми, Коса, сам раненный в левую руку, перегруппировал силы и, чтобы не дать Коньяру замкнуть оборону, обрушился на ее левый фланг.

На этот раз пехотинцы не только устояли, а и сами перешли в контратаку. Выстроив роты полумесяцем, Коньяр старался отрезать пути отхода горцев и теснил к уцелевшей после взрыва западной крепостной стене. А они кинжальными выпадами обрушивались то на один, то на другой фланг и, не жалея своих жизней, терзали противника, чтобы дать возможность отряду Гедлача Авидзбы и семьям вырваться из западни.

С каждой новой атакой ряды горцев редели, пространство для маневра сокращалось, пехота и казаки сжимали вокруг них кольцо окружения. Потеряв коня и расстреляв заряды, Кясоу Отырба, поднятый на штыки, все еще тянулся кинжалом к врагу. Камшиш Джелкан уже ничем не мог помочь старому другу Абзагу Гумбе. Тот, оставшись без оружия, с голыми руками кинулся на казацкие шашки. Сам он, прижатый к стене, продолжал отчаянно отбиваться сломанной саблей, пока казацкая пика не пронзила его.

Инициатива в бою полностью перешла к Коньяру, и он, не желая понапрасну терять солдат в рукопашной с осатаневшими горцами, выставил перед цепью стрелков телеги с повозками и ружейным огнем методично уничтожал их. Горцы же и не помышляли, как вырваться из окружения, но и не собирались оставаться живыми мишенями. Пешие, конные с яростными криками «Смерть гяурам! Смерть шакалам!» ринулись в свою последнюю атаку.

Первая шеренга всадников, послужившая живым щитом, полегла под пулями, но те, кто был за ней, вломились в оборону и бросились в сабельную рубку. Лошади, люди – все смешалось в один грохочущий выстрелами, взвизгивающий сабельными ударами и отзывающийся предсмертными стонами и нечеловеческими воплями кровавый клубок тел, катившийся по склону горы к реке.

Коса чудом еще держался в седле, левая рука обвисла бессильной плетью, а бежавшая ручьем из раны на голове кровь заливала глаза. Отбивая саблей удары штыков и казацких пик, он рвался к есаулу. В эти мгновения для него, кроме Найденова, никого другого не существовало, жгучая ненависть к нему была сильнее боли и давала силы. Их разделяло всего четыре сажени, Коса вонзил шпоры в бока коня, поднял на дыбы и бросил вперед. Но верный Химс так и не смог их преодолеть. Штык вонзился ему в брюхо, и оба – всадник и конь – рухнули на землю, а через мгновение две казацкие пики пригвоздили Коса к земле.

С его смертью бой распался на отдельные очаги сопротивления. Ожесточившись после чудовищных потерь, пехотинцы и казаки не собирались брать пленных. О плене не помышляли и сами горцы и потому дрались с яростью и упорством обреченных. Апсар вместе с Асланом и молочным братом Адгуром, потеряв коней, стали в круг и продолжали рубиться до тех пор, пока их не подняли на штыки. Последние восемь израненных и еле державшихся на ногах горцев были зажаты между сторожевой вышкой и крепостным забором и уже не могли оказать сопротивления. Но Коньяр с Найденовым не пытались остановить остервеневших от вида крови солдат и казаков. Они продолжали рубить, колоть и стрелять в корчившиеся в предсмертной агонии тела.

Прошло несколько минут, и отряд Коса Авидзбы перестал существовать, но Коньяру рано было торжествовать победу. Его чуткое ухо уловило в наступившей тишине еле слышный гул, доносившийся из западного ущелья. С каждой секундой он становился все сильнее, и вскоре земля задрожала от топота сотен несущихся в бешеном галопе лошадей. Отряд под командованием Гедлача Авидзбы, с ходу форсировав Гумисту, спешил на выручку тем, кому уже ничем нельзя было помочь.

Эта новая и неожиданная угроза застигла Коньяра врасплох и заставила похолодеть. В тусклом лунном свете ревущая лавина всадников, накатывавшая на лагерь, выглядела устрашающей. Офицеры надрывались, стараясь хоть как-то организовать оборону, но их попытки не смогли
Страница 26 из 31

остановить стремительного натиска горцев. Они смели передовые цепи, и только упорство казаков Найденова приостановило атаку, тут «коса нашла на камень». Есаул, собрав вокруг себя четыре десятка испытанных бойцов и построив их клином, все глубже вгрызался в ряды горцев. Коньяр тут же воспользовался моментом и бросил на их левый фланг то, что осталось от самого боеспособного батальона капитана Румянцева.

Опытный Гедлач, почувствовав грозящую опасность, не стал ввязываться в позиционный бой, в котором численное превосходство было не на его стороне, и дал команду к отходу. Сиплый зов трубы проплыл над долиной, и отряд горцев, так же неожиданно, как и появился, исчез в густом тумане, клубившемся у реки. Но Коньяр не питал иллюзий в отношении своей победы, так как хорошо знал излюбленную тактику горцев: «наскок – отход». В отсутствие артиллерии и устойчивой линии обороны преимущество было на их стороне, и они, в чем он ни на секунду не сомневался, непременно воспользуются этим и постараются измотать его кавалерийскими наскоками.

От ярости Коньяр заскрипел зубами. Под закат военной карьеры так глупо угодить в мышеловку, которую сам готовил другим, – большего позора, чем этот, он представить себе не мог. Его, как зеленого юнкера, обвели вокруг пальца, и теперь ничего другого не оставалось, как только поскорее унести ноги, чтобы избежать полного разгрома или того хуже – плена. Понимали это и Найденов с Вронским и Румянцевым, но молчали, оставив последнее слово за ним.

Оно давалось Коньяру нелегко, он все еще надеялся переломить ход боя в свою пользу. Но новая волна горцев, накатившая на левый фланг обороны и смявшая его, еще больше усилила панику. Солдаты больше думали о спасении, чем о сопротивлении, медлить дальше было нельзя. Горцы вновь, как привидения, возникли из предрассветного полумрака, с диким гиканьем налетели на правый фланг и, оставив после себя десяток порубленных тел, исчезли во тьме.

– Отходим к восточному ущелью! – выдавил из себя Коньяр.

Команду подхватили Вронский с Найденовым, и она пошла по цепям. Воспользовавшись короткой передышкой, они вместе с Коньяром, собрав оставшиеся силы в один кулак, стали пробиваться к Сухуму – под защиту артиллерийских батарей Розенкранца. Каре из остатков пехотных рот и эскадрона казаков, огрызаясь залпами на атаки горцев, все дальше откатывалось к восточному ущелью. Узкая, сжимающаяся, будто бутылочное горлышко, долина лишала Гедлача маневра, и, не желая понапрасну терять воинов, он применил испытанную тактику – трепать врага с расстояния ружейного выстрела. Летучие группы в десять – пятнадцать всадников одна за другой с разных сторон подскакивали к противнику и, дав залп, уносились обратно. Так продолжалось до тех пор, пока последний солдат Коньяра не скрылся в темном провале ущелья.

Бой закончился, и потом еще долго в разгромленном лагере и у реки продолжали звучать одиночные выстрелы – пленных в этой безжалостной бойне не брали ни те ни другие. И когда они стихли, то над долиной поплыл, выворачивающий душу и слившийся в один мучительный стон плач женщин и детей. Несчастные матери и безутешные жены бросились искать среди погибших и раненых своих сыновей и мужей.

На село Гума опустилась траурная ночь, и оно покрылось одним – черным – цветом. Живые поминали павших, и, когда земля приняла их, на поляне, под гигантским дубом, где не одно столетие проходили народные сходы, собрались все. Предстояло решить, что делать дальше и где искать спасения. Победа над экспедиционным корпусом полковника Коньяра и его отступление к Сухуму означали лишь временную передышку. Это понимали все, и здесь ни у кого не возникало сомнения в том, что пройдет время – и он вернется, чтобы не оставить от села камня на камне. Они оказались перед неразрешимым выбором: умереть или пробиваться к морю и там искать спасения на дальних берегах. Принять его здесь, у могил близких, среди родных гор, обильно политых собственной кровью и кровью предков, было выше человеческих сил. Никто не решался первым произнести слово, все ждали, что скажут мудрые старики…

Спустя столетие переменчивая военная судьба, как когда-то Гедлача Авидзбу и его земляков, испытывала Ибрагима и его друзей. В тесной комнатенке комендатуры стало вовсе не повернуться, когда вслед за Кавказом, занявшим половину свободного пространства, в нее с трудом втиснулись Окан с Гумом. Они час назад выписались из госпиталя, о чем красноречиво говорили их бледные лица. Окан держался бодро, у Гума время от времени левая щека подергивалась от нервного тика – это давала о себе знать перенесенная контузия.

Ибрагим освободил место на кровати и потянулся к чайнику, но Окан отказался от чая. Едва оправившись от ранения, он уже не мог валяться на больничной койке и рвался в бой. Об этом напоминали настойчивые гудки «газончика» за окном.

– Подожди, не рвись! Выпей хоть чаю! – пытался уговорить его Ибрагим.

– Не могу, Ибо! Я и так сел ребятам на хвост, – мялся Окан.

– Какой еще фронт?! Вы хоть на себя посмотрите! На Гуме лица нет! Ему не на фронт, а обратно в госпиталь надо, – пытался удержать их Кавказ.

– Я… не на фронт! – тихо обронил тот.

– И правильно! Поживешь у меня, – поддержал Ибрагим.

Гум страдальчески поморщился и, пряча глаза, с трудом выдавил из себя:

– Я. Я домой.

– В Турцию?! – опешил Ибрагим.

И в комнате воцарилось тягостное молчание. Для бедняги Гума оно было хуже пытки. Он нервно кусал губы и не мог найти нужных слов.

– Конечно, лучше в Стамбул. Подлечишься и через месяц будешь как огурчик, – первым нашелся Окан.

– Как раз к победе успеешь! – присоединился к нему Кавказ.

– К победе?! – И здесь Гума прорвало: – Вы думаете, я бегу?! Нет! Я не трус!.. Я…

Его худенькое тело сотрясали глухие рыдания. Друзья прятали глаза, даже Кавказ, повидавший всякого на своем военном веку, растерялся и не знал, что сказать. Прошла секунда-другая – и они наперебой принялись его утешать:

– Все нормально, Гум.

– Выбрось это из головы!

– Какой трус – три недели в окопах!

Но он их не слышал. В нем с новой силой ожили прошлые жуткие видения. Обхватив голову руками, Гум раскачивался из стороны в сторону и как заведенный твердил:

– Мы были рядом!.. И потом – все!.. Все!!! Ничего не осталось!.. Понимаете – ничего!

Кавказ, как ребенка, гладил его по голове и тихонько приговаривал:

– Что поделаешь, это война, но и она закончится. Вот увидишь, все будет хорошо. Все будет хорошо.

– Нет! Нет!.. Я не могу! Эта кровь! Эти.

Пальцы Гума скребли по груди так, словно сдирали с себя останки растерзанного взрывом мины ополченца. Кавказ стрельнул взглядом на Ибрагима, он понял все без слов, метнулся к тумбочке, в которой всегда имелась дежурная бутылка, содрал пробку, налил в кружку водки и протянул Гуму. Он сделал глоток, потом другой и зашелся в кашле. Кавказ плеснул из чайника воды в стакан, сунул ему в руку и, похлопывая по спине, повторял:

– Пей-пей, сейчас пройдет! Все пройдет.

– А теперь закуси, – предложил Ибрагим лепешку, когда Гум перевел дыхание.

Он отломил кусок, откинулся к стене, закрыл глаза и принялся вяло жевать. Окан, помявшись, поднялся со стула и, глядя в сторону, невнятно произнес:

– Вы извините, ребята, мне
Страница 27 из 31

пора.

– Я провожу, – подхватился Ибрагим.

– Не надо! Лучше присмотри за Гумом, – отказался Окан, кивнул на прощание и вышел из комнаты.

– Окан, прости! – крикнул вдогонку Гум, и его голова упала на грудь.

– Пожалуй, и я пойду, – стал собираться Кавказ.

– Может, перекусишь, – снова предложил Ибрагим.

– Нет, спасибо. Меня ждут в штабе.

– Кавказ, прости, если можешь? – снова ожил Гум.

– За что?! Ты свой долг исполнил. Главное – здоровье, – грустно произнес он и на прощание попросил: – Будешь в Стамбуле, передай нашим привет.

– Я не трус! Я вернусь, Кавказ! Обязательно вернусь! – продолжал твердить Гум и стыдился поднять голову.

С уходом Кавказа в комнате стало и вовсе тоскливо и неуютно. Ибрагим чувствовал себя не в своей тарелке и не знал, с чего начать разговор. За него это сделал Гум. Он поднялся со стула, на нетвердых ногах прошел в угол, поднял сумку и, обернувшись, еле слышно сказал:

– Пора и мне.

– Может, заночуешь, – скорее из вежливости предложил Ибрагим.

– Нет, надо ехать.

– Своим ходом?

– На попутных доберусь.

– Подожди, я что-нибудь придумаю.

– Оставь, Ибо, у тебя и так дел по горло.

– Жди, я сейчас! – решительно заявил он и отправился в комендатуру – искать свободную машину.

Ему повезло – заместитель начальника охраны Владислава Ардзинбы подполковник Владимир Жулев, среди своего брата просто Емельяныч, встретился по дороге. Немногословный в разговорах и конкретный в делах (десяток лет службы – и не где-нибудь, а в КГБ – говорил сам за себя), он с полуслова понял молодого телохранителя и разрешил не только взять УАЗ, а и проводить друга до границы. Этот жест со стороны Емельяныча поднял Гуму настроение. Он был не прочь сходить в столовую, но время поджимало – в девять граница на Псоу закрывалась, и они не мешкая тронулись в дорогу. Сорок пять минут пролетели, как миг, и растворились в сумбурном разговоре. В нем переплелись детские воспоминания, время учебы в лицее и университете. Не сговариваясь, оба избегали затрагивать тему войны, она и без того на каждом шагу напоминала о себе.

Последняя ее отметина – изрешеченная осколками будка ГАИ – осталась позади, и дорогу перегородила черно-белая зебра пограничного шлагбаума. Там, за ним, начиналась иная жизнь, в которой не было ни бомбежек, ни артобстрелов, ни крови, ни человеческих страданий. От нее их отделял десяток метров невзрачного моста, нависшего над обмелевшей рекой. По нему полтора месяца назад они, не чуя под собой ног от радости и счастья, пронеслись на одном дыхании, чтобы наконец прикоснуться к земле, о которой мечтали их отцы и деды. Теперь им казалось, что с того дня прошла целая вечность. Война жестоко и безжалостно, не спрашивая разрешения, кроила их жизнь на свой лад. И сегодня она снова вмешалась в судьбу старых друзей, чтобы развести по разные стороны моста, ставшего для одних дорогой в бессмертие, а для других – тернистым путем к будущей победе.

Проходила минута за минутой, а они все не решались сказать последнего слова, каждый раз оно камнем застревало в горле. Пограничник бросал на них нетерпеливые взгляды – приближалось время закрытия границы, понимал, что творилось в душах друзей, и ждал до последнего. Гум ответил ему благодарным взглядом и, подавшись к Ибрагиму, порывисто обнял и торопливо произнес:

– Я вернусь, Ибо! Я вернусь! Ты веришь?

– Да, да! Все будет хорошо! – сбивчиво отвечал Ибрагим, и в этот миг ему казалось, что вместе с Гумом уходило нечто большее, чем просто память о прошлом.

– Ребята, время! – поторопил пограничник.

– Еще минуту, – попросил Ибрагим и, сунув в руки Гума конверт, пояснил: – Передай моим.

– Конечно, Ибо! – заверил он и шагнул к пограничному переходу.

Сержант поднял шлагбаум, бегло просмотрел паспорт и освободил проход. Гум ступил на мост и тяжело, будто на его ногах висели пудовые гири, двинулся к русскому берегу. Пограничник опустил шлагбаум, и он, словно бритва, безжалостно отрезал Ибрагима от той мирной жизни, что веселыми огоньками плескалась за рекой, и от самого Гума. Зеленая рубаха друга уже растворилась в вечернем полумраке, а он все не мог двинуться с места.

– Отвоевался парень, – с сочувствием произнес пограничник.

– Он еще вернется, – тихо обронил Ибрагим и направился УАЗу.

Рука, будто чужая, повернула ключ зажигания, двигатель сердито заурчал, и, выпустив клуб сизого дыма, машина скатилась со стоянки на дорогу. Объехав ежи из колючей проволоки, Ибрагим прибавил скорость, надеясь до наступления ночи возвратиться в Гудауту. Приближался комендантский час, шоссе на глазах пустело, и он за двадцать минут добрался до Гагры. Город встретил хрупкой тишиной и редкими патрулями, лишь в центре, у бывшего санатория «Семнадцатого партсъезда» и горотдела милиции, теплилась жизнь. На посту перед эстакадой у него проверили документы, теперь до поворота на Пицунду можно было выжимать все, что можно. Но, не проехав и километра, двигатель зачихал и затем безнадежно заглох.

Ибрагим чертыхнулся, вышел из машины и поднял капот. На этот раз барахлило не зажигание, все было гораздо хуже – похоже, вышел из строя бензонасос. Ибо с тоской оглянулся по сторонам. Пустыми глазницами выбитых окон на него смотрели брошенные дома. В одном из дворов послышался шум и за забором мелькнул седой ежик волос. Ибрагим шагнул к воротам и постучал. Хозяин обернулся, настороженным взглядом стрельнул из-под кустистых бровей и, помедлив, вышел на улицу. Старательно подбирая слова, Ибрагим пытался объясниться, тот догадался, в чем дело, заглянул под капот и заключил:

– Бензонасос полетел.

– Ес, – подтвердил Ибрагим и, мешая русский с английским, зачастил: – Ай эм… фаст… бистро. Гудаута… Бодигард Владислав Григорьевич.

– Боди? И что?! А я Павел Николаевич, только давай не дави, парень.

– Ес-ес! Бодигард! – И Ибрагим энергично закивал головой.

– Ладно, чего с тебя возьмешь, – добродушно произнес Павел Николаевич и спросил: – Звать-то как? Ну нэйм?

– Ибо! – оживился Ибрагим.

– Ибо так Ибо. Давай налегай! – И Павел Николаевич первым навалился на задний борт УАЗа.

Поднатужившись, они вкатили машину во двор. Павел Николаевич прошел в гараж, вернулся с инструментом и уже вместе они занялись ремонтом. Подгоняемый временем, Ибрагим мало обращал внимания на то, что происходило вокруг, пока не почувствовал на себе чей-то любопытный взгляд и не поднял голову.

С летней террасы на него смотрела высокая, большеглазая, с тонкими чертами лица девушка лет семнадцати.

– Дочь моя, Лика, – перехватив его взгляд, сказал Павел Николаевич.

– Бютифул! – обронил Ибрагим.

– Что? Что ты сказал?!

Он замялся, за него все сказали глаза. Павел Николаевич внезапно помрачнел и с ожесточением произнес:

– С этим, как ты говоришь, бьютифул мы с Анной Ивановной такого страха натерпелись, что не приведи господи. Звери! Детей и стариков не жалели. Выродки! Как таких земля носит? Вынесли из дома все, что можно. Лику. – Больше у Павла Николаевича не нашлось слов, и, погрозив кулаком далекому врагу, он снова склонился над двигателем.

– Папа!.. Ну что ты такое говоришь?! – вспыхнула Лика и, смутившись, скрылась в доме.

Ибрагим, позабыв про гаечный ключ, буравил взглядом захлопнувшуюся
Страница 28 из 31

дверь.

– Ты что, заснул? Давай крути! – возглас Павла Николаевича заставил его встрепенуться.

Он склонился над двигателем, руки продолжали делать свое дело, а глаза невольно искали Лику. Несколько раз за окном в глубине комнат мелькнула ее стройная фигурка, и его снова охватило будоражащее душу томление. И когда ремонт подошел к концу, у него не хватило сил отказаться от ужина. Хозяйки были искренне рады гостю. Анна Ивановна все норовила подложить ему на тарелку самые лакомые кусочки. Ибрагим отнекивался, но и не спешил выходить из-за стола. Тусклый свет нещадно чадившей керосиновой лампы не мешал ему исподволь любоваться Ликой. Легкие, теплые тени, скользившие по ее лицу, придавали еще большую пикантность ямочкам на щеках, а мелодичный, напоминающий журчание ручейка голос ласкал слух. Многое из того, что говорили она, Павел Николаевич и Анна Ивановна, он плохо понимал, но это не имело значения. К нему вновь возвращалась нормальная жизнь с ее маленькими человеческими радостями и уже позабытыми чувствами.

За окном давно наступила ночь, а он все откладывал отъезд в Гудауту, и когда Павел Николаевич предложил заночевать, скорее из вежливости стал отказываться. Все решил один взгляд Лики, в нем была не просто просьба, а нечто большее, и ему страстно хотелось, чтобы она еще и еще раз так посмотрела на него. Но, наградив мимолетной улыбкой, Лика поднялась из-за стола и ушла в свою комнату.

Они остались одни. Павел Николаевич снова предложил «накатить» по маленькой, но, натолкнувшись на вежливый отказ, не стал настаивать и, докурив сигарету, проводил Ибрагима в его комнату. Цветок на подоконнике, сверкающие белизной простыни, настоящая пуховая подушка – эти трогательные мелочи вновь напомнили ему о доме, и дрогнувшим голосом он произнес:

– Спасибо!

– Чего там! Мы что, не люди? Устраивайся как дома! – И, пожелав спокойной ночи, Павел Николаевич закрыл дверь.

Впервые за последнее время Ибрагим спал безмятежным сном. Разбудил его звон посуды, доносившийся из кухни. Он протер глаза и, бросив взгляд на часы, ужаснулся – стрелки показывали шесть сорок. До заступления в смену по охране Председателя оставалось чуть больше часа. Одевшись на ходу, он ринулся к выходу, тут его перехватил Павел Николаевич и, несмотря на возражения, усадил за стол.

Торопливо глотая куски горячего хачапура и запивая его кофе, Ибрагим бросал короткие взгляды на дверь спальни. Но Лика не появилась, и он тяжело, словно на ногах висели гири, поднялся из-за стола и шагнул на террасу. И тут хрупкую утреннюю тишину нарушил стук каблучков. Его сердце радостно встрепенулось, он оглянулся. На террасу вышла Лика. Легкое летнее платье плотно облегало ее стройную фигурку, а на лице после сна играл нежный румянец. Ему казалось, что она не шла, а плыла в этом пьянящем и кружащем голову хрустально-чистом воздухе. Смущенный взгляд прятался за длинными ресницами, а робкая улыбка звала к себе. Он сделал шаг навстречу. Лика разжала кулачок, и на его ладонь опустился серебряный крестик.

– Ибо, пусть он хранит тебя, – тихо произнесла она и зарделась от смущения.

– Ай кам бэк!.. Я туморроу здесь! – запутался он в русском и английском.

Трепетное тепло ладошки Лики согрело его руку, и потом, когда машина выехала со двора, он продолжал чувствовать ее нежное прикосновение и не отрывал глаз от бокового зеркала, пока девичья фигурка не растаяла в зыбкой утренней дымке. Наперекор войне, несущей страдания и смерть, в его жизнь ворвалось и властно завладело им глубокое чувство. Снова и снова в памяти возникали мимолетный, таящий невысказанную загадку взгляд Лики, ее манящая улыбка и волнующие кровь движения гибкого и сильного тела. Нога невольно отпустила педаль газа, и неподвластная ему сила позвала под крышу уютного домика. Он остановил машину.

«Вернись только на минуту и скажи, что лучше ее никого нет! Если что, Джон подстрахует», – уговаривал один голос.

«Ты что?! Там Емельяныч с ума сходит! А что подумает Владислав Григорьевич?!» – возмутился другой. От одной этой мысли ему стало не по себе.

«Сейчас в Гудауту! А завтра к Лике!» – решил Ибрагим и нажал на газ.

Перед глазами снова замелькали развалины, на выезде из Гагры дорогу перегородил нещадно чадивший грузовик – след недавнего авианалета, но все это не омрачило настроения. В мыслях он жил будущей встречей с Ликой, но этого будущего, как часто случается на войне, у них не было. Она жестоко и безжалостно вмешивалась в жизнь людей и на свой лад кроила их судьбы. Через три дня на месте домика с красной черепичной крышей Ибрагим нашел воронку от взрыва авиабомбы.

А пока он жил теми счастливыми мгновениями, что подарила ему Лика, перебирал в памяти каждое произнесенное ею слово, каждый жест и не заметил вынырнувший из-за облаков вражеский штурмовик. Серая крылатая тень, слившись с горами, заходила на атаку. Руки сами рванули руль вправо, а нога ударила по тормозам. УАЗ крутнулся волчком, едва не опрокинулся и слетел на обочину под крону платана. Пулеметная очередь запоздало хлестанула по асфальту. Он выпрыгнул из кабины, кубарем скатился в кювет и, вжавшись в землю, ждал взрыва, но его не последовало. Летчик решил не размениваться по мелочам и выбрал более подходящую цель. Прошло несколько секунд – и со стороны Гудауты донесся залп зенитной батареи.

Выбравшись из кювета, Ибрагим отряхнул с себя пыль и сел за руль. Надежный трудяга уазик, послушный его руке, выжимал из себя все, что можно. До заступления на главный пост в республике – по охране председателя Государственного комитета обороны Абхазии – оставалось около двадцати минут. Сегодняшняя смена должна была стать седьмой по счету в его службе, но все могло закончиться еще на первой. При воспоминании о ней на лице Ибрагима невольно появилась улыбка. Сейчас произошедшее казалось забавным эпизодом, а тогда, полторы недели назад, ему было вовсе не до смеха.

В ту первую смену на пост номер один он заступил сам не свой. От волнения в памяти перепутались все инструктажи, которые в него усилено «закачали» Гембер с Емельянычем, и если бы не напарник – Джон Хутоба, то к концу дежурства можно было сойти с ума. От нервного напряжения к обеду голова трещала, как переспевший арбуз, а глаза слезились так, будто он часами смотрел на сварку. К концу дня в каждом входящем ему чудился замаскировавшийся террорист, и только присутствие добродушного Джона успокаивало разгулявшиеся нервы.

Смена подходила к концу, Емельяныч вызвал к себе Джона, и тут все завертелось. За воротами требовательно зазвучал сигнал, и через секунду во двор влетел заляпанный грязью по самую крышу ГАЗ-66. Он еще не остановился, а из него посыпались, как горох, бойцы в камуфляжке. Впереди всех несся квадратный, словно шкаф, подполковник с бульдожьей физиономией. Ибрагим решительно преградил путь и потребовал пропуск. Тот зыркнул на него, будто на пустое место, и лапищей попытался отодвинуть в сторону. Но не тут-то было, и тогда на Ибрагима обрушился такой рев, что заложило уши.

Он, за полтора месяца выучивший не больше сотни слов по-русски, из всего сказанного с грехом пополам понял, что кроме подполковника в штаб рвалась еще какая-то мать с кучей непонятных родственников, и продолжал упрямо
Страница 29 из 31

твердить про пропуска. Тот взбеленился, и Ибрагиму уже ничего другого не оставалось, как применить не раз испытанный в уличных драках прием. Короткий удар коленом в пах – и подполковник, закрутившись волчком, затянул хорошо понятную даже немому букву «У-у-у». И только появление Джона остановило готовую вот-вот вспыхнуть перестрелку.

Ибрагим с теплотой вспомнил о Джоне, в душе надеясь, если опоздает – тот найдет что сказать Гемберу и Емельянычу. Но помощь не понадобилась, он успел вовремя. Во внутреннем дворе Государственного комитета обороны у двух УАЗов суетилась группа «личников». Первым Ибрагиму попался Емельяныч, но ничего не сказал, а только сердито нахмурил брови и постучал по часам. Он виновато понурил голову, с облегчением вздохнул и присоединился к телохранителям. Они готовились к выезду Председателя на фронт, на этот раз в район Гумисты. Судя по тому, что он, Султан Сосналиев и офицеры штаба зачастили на передовую, можно было догадаться, что новое наступление, о котором никто не говорил, но его ощущение уже витало в воздухе и читалось в глазах Гембера, не за горами. Попытка Джона разузнать у него что-то ни к чему не привела, тот многозначительно подмигнул и исчез за дверями штаба.

Обиженный Джон, бурча под нос:

– Некоторые сами ничего не знают, а только надувают щеки, – побрел к машинам.

Ибрагим перебросил через плечо подствольник с «ручником» и отнес в уазик. В это время на крыльце появился Владислав Ардзинба, и «личники» тут же замкнули вокруг него круг. Ибрагим, Джон и Гембер заняли места рядом с ним. Под весом «малыша» Джона УАЗ жалобно всхлипнул и просел на рессорах. Владислав Григорьевич, улыбнувшись каким-то своим мыслям, промолчал и решительно махнул рукой вперед.

От Гудауты до Нового Афона они промчались без остановок, при ясном небе грузинская авиация не рисковала появляться в воздухе. Но на горной дороге водителям поневоле приходилось притормаживать на крутых виражах и перед воронками. О близости передовой все чаще напоминали разрушенные бомбежками и артобстрелами дома, обгоревшие остовы машин на обочинах и особенная, гнетущая тишина. Телохранители подобрались и теперь внимательно смотрели по сторонам. Развалины в любой момент могли взорваться огнем автоматных и пулеметных очередей диверсантов, которые в последнее время все чаще появлялись в этом районе. Пока им везло, до передовой было рукой подать, когда в шум двигателей вкрался зловещий вой, от которого даже у бывалых фронтовиков невольно сжималось сердце. Через мгновение он оборвался, и впереди, метрах в сорока, дорога вспучилась рыжим фонтаном.

Ибрагим вжался в сиденье. Эхо взрыва звоном тысяч невидимых молоточков отозвалось в ушах и окатило спину холодным потом. Второй снаряд едва не накрыл УАЗ, взрывной волной его накренило на левый борт, камни и осколки забарабанили по обшивке. Третий разрыв отсек путь назад. Вражеская артиллерия брала их в «вилку».

– Владислав Григорьевич, не проскочим! Надо… – воскликнул Гембер, и его голос потонул в грохоте нового взрыва.

– Стоп! – приказал водителю Председатель.

Тот ударил по тормозам, и УАЗ скатился на обочину.

– Владислав Григорьевич! Владислав Григорьевич! Надо под скалы! Там не достанут! – торопил Гембер.

Война и смерть не разбирают ни чинов, ни званий, и они, подчиняясь инстинкту, бросились прочь от машин. Вдогонку громыхнул разрыв очередного снаряда. Воздух зло зашипел от осколков, накатившая взрывная волна повалила их на землю, а через мгновение камни и земля обрушились на спины. Ибрагим дернулся от боли, полоснувшей по правой руке, и, похолодев, бросил на нее взгляд. На этот раз пронесло, осколок, порвав рукав камуфляжки, слегка зацепил локоть. Гемберу досталось больше других – на правом плече сквозь камуфляжку проступало бурое пятно. Кусая губы от боли, он подхватился с земли и, прикрывая Председателя со спины, старался не отстать от Джона с Ибрагимом, приникших к нему с двух сторон.

До скалы оставалось совсем ничего. Позади снова раздался зловещий вой, на этот раз это был «их» снаряд. Сердце Ибрагима бухнуло, как молот, и стремительно взлетело к горлу. В голове билась одна-единственная мысль: «Накрыть его!»

В отчаянном броске он кинулся к Председателю, но Гембер опередил и все вместе они рухнули на землю. Ибрагим наткнулся на его локоть, но не почувствовал боли. Сверху их надежно припечатал своей сотней с лишним килограммов Джон. Вой сорвался на визг, и через мгновение глухой взрыв подбросил их над землей. Осколки, просвистев над головами, посекли кустарник и фонтаном каменных брызг отразились от скалы. Им повезло, ударная волна ушла вниз по лощине. Не успело затихнуть эхо разрыва, как очередной снаряд упал слева, земля снова заходила ходуном. Ибрагим насчитал еще девять взрывов, и потом наступила та особенная, пронзительная тишина, когда смерть на время вынуждена была отступить. Но они все еще боялись пошелохнуться и ловили дыхание того, за которого не раздумывая готовы были отдать жизни.

– И долго мне так валяться? – с трудом вымолвил из-под пресса трехсот с лишним килограммов Владислав Григорьевич.

– Вы… Вы живы? – вернулся дар речи к Гемберу.

– Пока да, но еще немного – и от меня одна лепешка останется, – ворчливо ответил он.

Через мгновение они были на ногах и, потирая ушибленные места, радостно похлопывали друг друга по плечам. Еще один день войны был благополучно пережит.

Глава 5

Сход селян из Гума и Псху начался с поминальной молитвы, и, когда она закончилась, еще долго над притихшей толпой был слышен только по, свист ветра и печальное журчание реки. Живые, помянув мертвых, теперь решали собственную судьбу, но никто не отважился заговорить первым, все ждали веских слов мудрых стариков. Столетний Чич Чамба и его ровесник Абзагу Цымба, повидавшие всякого на своем долгом веку, понуро смотрели в землю. Им нечего было сказать землякам.

Сотни новых могил и угрюмые лица воинов красноречивее всего говорили о том, что ни сыновья, ни внуки, ни тем более они, убеленные сединами и покрытые ранами старики, уже ничего не могли противопоставить властной и несокрушимой силе, пришедшей в горы. Неприступные скалы и бездонные ущелья, на протяжении многих веков служившие им надежной защитой от римских легионов, когорт византийских императоров и полчищ грузинских царей, на этот раз не устояли.

Уже мало кто сомневался в том, что не сегодня, так завтра здесь появится полковник Коньяр, и тогда под жерлами его пушек им ничего другого не останется, как только умереть или покориться. Это был невыносимо трудный выбор, и тогда первым решился нарушить гнетущее молчание Сейдык Куджба. Ему, тридцать лет не выпускавшему из рук кинжала и ружья, повидавшему Турцию и Россию, хлебнувшему там как своего, так и чужого горя, было что сказать.

Окинув печальным взором притихших односельчан, Сейдык заговорил, и его негромкий голос был слышен в самых дальних рядах. Он рассказывал о той России, которая простиралась за Кавказским хребтом, и ужас сжимал сердца земляков от одного того, что конца и края ее границам не ведал никто. Словно грозная горная лавина, она наползала на Кавказ и сметала на своем пути одно за другим свободные горские общества. Перед ней не
Страница 30 из 31

устояли воинственные вайнахи, и гордый имам Шамиль вынужден был склонить голову перед русским царем. Лихие шапсуги, не знающие страха смерти абадзехи не захотели покориться, и теперь на месте их аулов прорастал бурьян, а те, кто уцелел, на утлых фелюгах искали спасения у турецких берегов.

Путь к ним обернулся немыслимыми страданиями и неисчислимыми потерями. Тысячи немощных стариков, старух и детей так и не увидали берегов Османской империи. Одни тонули во время штормов, другие умирали от голода, жажды и болезней, а те, кому «посчастливилось» доплыть до Стамбула, Трабзона, Синопа и Самсуна, завидовали мертвым. Там их поджидали алчные ростовщики и свирепые янычары. Тут же от причалов караваны подневольных кавказских красавиц отправлялись в гаремы Багдада, Дамаска и далекой Александрии. «Золотой век» переживали торговцы самым ходовым товаром – будущими воинами. За бесценок у изголодавшихся убыхских и шапсугских семей они покупали крепких мальчиков и продавали свирепым янычарам. Там, в казармах, опытные, прошедшие огонь, воду и медные трубы воины готовили из них себе смену. Дряхлеющая Османская империя нуждалась в свежей крови, и эти новые тысячи горцев, влившись в ее вены, вернули ей прежнюю мощь.

Наместник Великого Аллаха на земле султан Абдул-Азиз не мог смириться с потерей Абхазии – одной из самых драгоценных «жемчужин» в своей «короне». С помощью цепляющихся за ускользающую власть продажных удельных князьков и жаждущих вернуться на родину махаджиров турецкие лазутчики и английские шпионы, которым не важно где, но только бы насолить России, подбивали абхазов и убыхов на новую смуту. Не проходило и нескольких лет, как очередной мирный договор между вождями Абжуйской, Бзыбской Абхазии и Наместником на Кавказе, скрепленный бессмысленно пролитой кровью русских солдат и горцев, превращался в пустую бумагу.

Отряды не подвластных никому абреков и мирных крестьян, «смущенные» лазутчиками, принимались за старое – совершали дерзкие набеги на дальние гарнизоны, казачьи разъезды, угоняли в горы скот, а захваченных в плен перепродавали на невольничьи рынки в Стамбул, Трабзон и Самсун. В ответ военная махина Российской империи приходила в движение и наваливалась на непокорных всей своей мощью. И они, зажатые между «молотом» и «наковальней» двух империй, вынуждены были выживать кто как мог.

Об этом напомнил землякам Сейдык и, горестно вздохнув, закончил:

– Россия и Турция – это бездна, в которой мы растворимся! Но что делать и как жить дальше, я не знаю. Может, наши мудрые старейшины найдут путь к спасению, а я молю Всевышнего защитить Абхазию.

Низко поклонившись притихшим односельчанам, он тяжело опустился на лавку. Чич Чамба посмотрел на Абзагу Цымбу, и тот предложил:

– Уважаемые, давайте послушаем Исмаила Дзагана. Он недавно вернулся из Турции, и ему есть что сказать.

Над поляной прошелестел легкий шепоток, и все взгляды сошлись на высоком, одетом в синюю черкеску воине лет тридцати – тридцати пяти. Раздвинув плечом толпу, Исмаил вышел в круг и, положив руку на рукоять кинжала, заговорил с надрывом:

– Пять лет назад в мой дом, как сегодня в ваш, пришла беда! Собака Лорис-Меликов и его шакалы окружили нас! Их было в десять раз больше. Под дулами пушек он предъявил ультиматум – сложить оружие и покориться. Взамен обещал сохранить жизнь и не тронуть село. Лживый пес! Те, кто поверил, потом кусали себе локти, но было поздно, их, как стадо баранов, погнали в Сибирь, а от домов не оставили камня на камне. Я и еще сорок воинов не стали дожидаться рассвета и, прорвав окружение, пробились к морю. Слава Великому Аллаху и султану, они услышали о нашей беде и прислали корабль. В Турции нас встретили как родных братьев и…

– Не верьте! – перебил Сейдык Куджба и с негодованием воскликнул: – У турецкого султана, как и у русского царя, вас ждет аркан на шею, только поводок будет длиннее.

– Это не так! В Турции нашим братьям дали землю! – вспыхнул оскорбленный Исмаил.

– Какую землю?! Голые скалы Болу и Сакарии, чтобы не подохнуть с голоду! – возмутился Сейдык.

– Я, как видишь, живой!

– Живой, потому что башку побрил и колени в мечети истер!

– И что?!

– А то! Дали тебе ятаган и прислали, чтобы подбить нас резать горло русским.

– Это лучше, чем подставлять под их хомут шею! – вскипел Исмаил.

– Хватит! – остановил перепалку Чич Чамба и объявил: – Теперь пусть скажет слово уважаемый Смел Авидзба.

Сейдык Куджба и Исмаил Дзаган подчинились и уступили место в круге старому воину. Следы сабельных шрамов на лбу и правой щеке, пустой левый рукав черкески говорили сами за себя. Смерть сыновей Арсола и Коса начертила темные круги под глазами и иссушила губы, но он не потерял присутствия духа, его голос был, как всегда, тверд, а речь нетороплива.

– Шестьдесят лет мы ведем войну с русским царем и турецким султаном, – тихо обронил Смел Авидзба и, прокашлявшись после внезапно перехватившей дыхание спазмы, печально произнес: – С каждым днем нас становится все меньше, а у гяуров сил все больше.

– Так что нам делать?

– Что?! – торопили нетерпеливые.

– Что?.. Вспомните, когда вы слышали голоса наших братьев дахов и абадзехов?..

В ответ прозвучал лишь горестный вздох и Смел продолжил:

– Они бились до последнего. Их аулы разорены, над могилами не рыдают вдовы, а плачет один лишь ветер. Уже не слышны голоса абхазов в самом ее сердце…

– В Дале и Цабале никого не осталось!

– Как жить дальше?

– Что делать, Смел?! – терзали его вопросами односельчане.

– Что делать?! – повторил он, его лицо искривила гримаса, и затем ответил: – Научиться терпеть. Ураган вырывает с корнем вековые дубы, но ничего не может поделать с травой. Мы должны стать травой и ждать, когда он потеряет силу, чтобы потом распрямиться.

– Травой, которую будет топтать враг! – с горечью произнес Джелкан Бутба.

– Тогда уж лучше смерть, чем такая жизнь! – горячился Шмаф Квадзба.

– Умереть?.. Жить?.. Но где и как?.. Сегодня враг, а завтра друг? Кто может сказать, что будет с нами, когда из обессилившей руки выпадет кинжал? Что?!! – скорее самому себе, чем односельчанам, задавал эти вопросы Смел.

– Здесь могилы наших предков.

– Может, остаться?

– Как-нибудь проживем, – пытались убедить себя и других односельчан те, кто решил положиться на судьбу и милость победителя.

– Русский царь обещал не трогать семьи, а мужчинам оставить оружие, если мы покинем горы и уйдем в степи Кубани, – напомнил Сейдык о последнем обращении к восставшим горцам кутаисского генерал-губернатора Святополка-Мирского.

– Нашли кому верить! Этому лживому псу! Он камня на камне не оставил от моего дома! Надо уходить в Турцию! Великий султан милостив и даст каждому по буйволу и мешку риса, – снова принялся убеждать земляков Исмаил.

– Как же, наслышаны о его милостях!

– Жен в гарем, а сыновей – янычарам. Не слушайте этого турецкого прихвостня!

– Он зарабатывает свои тридцать сребреников! – неслись в ответ презрительные выкрики.

– Что-о?! – вскипел Исмаил и выхватил кинжал.

Кровь на этот раз не пролилась. Те, кто был рядом, схватили его за руки и оттащили в сторону. И когда шум стих, мудрый Чич Чамба снова повторил свой вопрос:

– Так что же будем делать,
Страница 31 из 31

братья?

В ответ звучали лишь посвист ветра и треск костра. Первым решился нарушить молчание Сейдык и предложил:

– Может, послушаемся русского царя и уйдем в степи Кубани?

– Чтобы там сдохнуть от голода? Вспомните, Муравьев многое обещал шапсугам, и где они сейчас? – с негодованием воскликнул Шмаф Квадзба.

– Лучше смерть у могил отцов, чем такая жизнь, – с горечью произнес Кайногу Гумба.

Спор разгорелся с новой силой. Одни предлагали остаться на месте и покориться силе, другие – пробиваться к морю и искать спасения на турецком берегу. Время шло. Сгустились сумерки. Над рекой поднялся туман и, выплеснувшись за берега, белесыми языками пополз по поляне. На чернильном небе проступили холодно мерцающие звезды, а сход все продолжался. Слово опять взял Чич Чамба.

– Братья!.. – Его голос дрогнул. – Наши деды и отцы, кровью которых полита эта земля, смогли защитить ее от врага, но сегодня… – он горестно вздохнул и продолжил: – У нас не осталось сил, чтобы победить. Мы можем остаться и с честью умереть, но будет ли это правильно? Разрушенные дома можно построить заново, заросшие бурьяном поля – распахать и засеять, но дух отцов, который живет в ваших сердцах, если они перестанут биться, уже никогда не возродить.

– Никогда!.. – выдохнули сельчане.

– Ни-ко-гда! – печальным эхом прошелестело над поляной.

Еще не остывшее пепелище и сырая земля на могилах взывали сердца воинов к мести, но трезвый рассудок говорил обратное. Испуганные, молящие глаза детей искали у них защиты, и это было то последнее, ради чего требовалось жить, чтобы потом, когда придет время, они могли принести горсть родной земли на могилы предков и разжечь огонь в потухшем очаге. Время и судьба поставили всех перед жестоким выбором. Даже самые отчаявшиеся, цепляясь за последнюю соломинку, надеялись, что мудрые старики найдут выход из положения и, как уже не раз бывало, отведут беду. В их глазах теплилась робкая надежда, и они, затаив дыхание, ловили каждое слово Чича Чамбы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/n-n-luzan/mezhdu-molotom-i-nakovalney/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.