Режим чтения
Скачать книгу

О Китае читать онлайн - Генри Киссинджер

О Китае

Генри Киссинджер

Геополитика (АСТ)

Генри Киссинджер написал книгу о стране, которую хорошо знает и которой помог сформировать отношения с Западом.

Автор изучает ключевые моменты китайской внешней политики – с древнейших времен и до наших дней, и рассказывает о «внутренней кухне» китайской дипломатии.

Опираясь на свой богатый опыт общения с китайскими лидерами – Мао Цзэдуном, Чжоу Эньлаем и Дэн Сяопином, Киссинджер размышляет о том, какое влияние каждый из них оказал на судьбу современного Китая, а также делает собственные прогнозы о глобальном соотношении политических сил в XXI веке.

Генри Киссинджер

О Китае

Henry Kissinger

ON CHINA

Печатается с разрешения автора и литературного агентства Wylie Agency (UK) Ltd.

Научный редактор д. полит. н., PhD профессор А. Д. Воскресенский

Серия «Геополитика»

© Henry A. Kissinger, 2011

© Перевод. В. Н. Верченко, 2012

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

* * *

Посвящается Аннет и Оскару де ла Рента

Предисловие

Почти ровно 40 лет назад президент Ричард Никсон оказал мне честь, послав в Пекин для восстановления отношений со страной, расположенной в самом сердце азиатской истории. У Америки же на то время контакты с Китаем на высоком уровне отсутствовали в течение более чем 20 лет. Такое положение дел следовало изменить, ведь наши граждане заслужили передышку после кошмаров вьетнамской войны и вереницы зловещих событий времен «холодной войны». Китай, формально являясь союзником Советского Союза, находился в поисках пространства для маневра, стремясь противостоять угрозе нападения со стороны Москвы.

За эти годы мне приходилось бывать в Китае более 50 раз. Как и многие приезжавшие за все века в Китай люди, я полюбил китайский народ за его стойкость, утонченность, его чувство семьи и за ту культуру, которую они представляют. В то же самое время всю свою жизнь я работал на благо мира, разумеется, в основном с американских позиций. Мне как одному из высших официальных лиц, как посланцу своего руководства и просто как обычному гражданину крупно повезло в возможности сочетать и любовь к Китаю, и свою официальную работу.

Тогда я неоднократно беседовал с китайскими руководителями. В своей книге я сделал попытку объяснить, как и что китайцы думают о проблемах мира и войны, международного порядка. Естественно, я при этом исходил из отличающегося большим прагматизмом американского подхода к проблемам и принципам поэтапности их решения.

Различные истории и мировые культуры подчас приводят к различным выводам. Я не всегда соглашаюсь с китайскими оценками перспектив развития, думаю, и не каждый читатель с ними согласится. Важно, однако, понимать их, поскольку Китай будет играть весьма заметную роль в мире, формирующемся в XXI веке.

Со времени моего первого визита в Китай эта страна стала экономической сверхдержавой и крупнейшим фактором формирования глобального политического порядка. Соединенные Штаты вышли победителем из «холодной войны». Отношения между Китаем и Соединенными Штатами стали центральным элементом в деле поддержания мира во всем мире и всеобщего процветания.

Восемь американских президентов и четыре поколения китайских руководителей занимались этими тонкими отношениями в удивительно последовательном порядке, учитывая различия в отправных точках. Обе стороны отказались от того, чтобы историческое наследие прошлого и различные взгляды на внутреннее развитие оказывали воздействие на их практические отношения сотрудничества.

История их отношений складывалась непросто, поскольку оба наши общества верят, и всегда верили, в то, что они представляют уникальные ценности. Американская исключительность носит миссионерский характер. Считается, что Соединенные Штаты руководствуются долгом распространения своих ценностей во все части планеты. Исключительность Китая – в его культуре. Китай не занимается обращением других в свою веру, он не считает, что его современные установки могут иметь силу за пределами Китая. Но он является преемником традиций Срединного государства, составлявшего свои собственные представления о других странах как находящихся на различных уровнях вассальной зависимости от него. А эта самая зависимость, в свою очередь, определялась различным уровнем их близости к китайским культурным и политическим нормам, другими словами, общностью культурных ценностей.

Главная задача моей книги – рассказать о взаимодействии между китайскими и американскими руководителями за период со времени образования Китайской Народной Республики в 1949 году. Будучи на правительственной службе и вне ее, я всегда делал записи моих бесед с представителями четырех поколений китайских руководителей. Они давали свои оценки событий в мире, китайской внешней политики, американо-китайских отношений и хода экономических реформ в Китае. При написании книги я обращался к этим своим записям и постоянно использовал их как свой основной источник.

Эта книга не вышла бы без преданной и умелой помощи моих соратников и друзей, любезно позволивших мне эксплуатировать их.

Незаменимую поддержку оказал мне Шуйлер Шутен. Я обратил на него свое внимание 8 лет назад, когда профессор Джон Гэддис из Йельского университета рекомендовал его как одного из способнейших студентов. Когда я начал работать над этим проектом, я попросил его взять отпуск на 2 месяца в юридической фирме, где он тогда работал. Он согласился и вскоре так втянулся в работу, что решил проработать целый год до ее завершения. Шуйлер проделал большую часть основных исследований. Он помог с переводом китайских текстов и, более того, вникал в смысл и подтекст наиболее замысловатых. Он демонстрировал чудеса неутомимости в период редакторской и корректорской работы. Впервые в жизни мне довелось работать с таким на редкость хорошим научным ассистентом.

Мне очень повезло привлечь к работе Стефани Джангер-Моут, сопровождавшую меня на протяжении 10 лет во всех ипостасях и при всех перипетиях моей деятельности. В бейсболе ее назвали бы мастером на все руки. Она занималась и исследованиями, и редактурой, а также была главной на связи с издателем. Она выверила все сноски. Она помогла координировать печатание и всегда смело бралась за дело в ситуации цейтнота. Большой вклад Стефани подкреплялся ее очарованием и дипломатическим опытом.

Гарри Эванс издал 30 лет назад мои «Годы в Белом доме». Он позволил мне использовать дружеские с ним отношения в работе над рукописью и дал множество весьма важных советов по вопросам редакционного характера и по структуре книги.

Тереза Аманти и Джоди Уильямс много раз перепечатывали работу, и, когда время поджимало, они печатали и вечерами, и по выходным. Их хороший настрой, опытность, острый глаз в отношении малейших деталей оказались поистине бесценными.

Стэплтон Рой, бывший посол в Китае и выдающийся китаист; Уинстон Лорд, мой помощник в период открытия Китая и позднее тоже посол в Китае; Дик Вьетс, мой литературный агент, – все они читали отдельные главы и делали точные замечания. Джон Ванден Хювел обеспечил меня нужными материалами по нескольким главам.

С удовольствием вспоминаю работу с издательством «Пинг вин пресс». Всегда
Страница 2 из 51

безотказная Энн Годофф высказывала четкие комментарии, никогда не создавала проблем, и я всегда с огромным удовольствием с ней общался. Брюс Гиффордс, Нойрин Лукас и Тори Клоуз опытной рукой направляли процесс подготовки выхода книги. Фред Чейз заботливо и умело копировал работу после каждой редакции. Лора Стикни, главный редактор книги, будучи довольно молодой, годясь мне почти во внучки, отнюдь не трепетала перед автором. Она не испытывала благоговения перед моими политическими взглядами, так что я постоянно искал ее подчас едкие, но всегда уместные замечания на полях рукописи. Неутомимая и восприимчивая, она оказала большую помощь в работе.

Всем этим людям я премного благодарен.

Правительственные документы, на которые я ссылаюсь в работе, уже в течение какого-то времени не являются секретными. Хочу, в частности, поблагодарить Международный научный центр имени Вудро Вильсона и его международный проект по изучению истории периода «холодной войны» за разрешение использовать большие отрывки из их архивов рассекреченных документов по России и Китаю. Библиотека имени Картера помогла тем, что предоставила расшифровки записей бесед с китайскими руководителями во время президентства Картера, а Библиотека имени Рейгана предоставила ряд полезных документов из своих архивов.

И конечно же, все недостатки этой книги на моей совести.

Вот уже более полувека рядом со мной моя супруга Нэнси. Не знаю, как бы я обошелся без ее твердой моральной и интеллектуальной поддержки, какие достаются немногим авторам (во всяком случае, мне повезло) при написании книги. Она перечитала почти все главы и внесла множество важных предложений.

Я посвятил свою книгу «О Китае» Аннет и Оскару де ла Рента. Я начал писать ее в их доме в Пунта-Кана и закончил ее там же. Их гостеприимство явилось лишь одной гранью дружбы, которая привнесла радость и глубокие чувства в мою жизнь.

    Генри Киссинджер Нью-Йорк, январь 2011 года

Правила транскрибирования китайских иероглифов

В моей книге будут часто упоминаться различные китайские имена и термины. Китайским словам соответствует фонетическое письмо, которое транскрибируется латинским алфавитом двумя способами: по системе Уэйда – Джайлса, использовавшейся преимущественно до 1980-х годов, и по официально принятой в Китайской Народной Республике в 1979 году системе транскрипции «пинъинь», все чаще используемой в публикациях на Западе и в других азиатских странах.

В большинстве случаев в книге применяется транскрипция «пинъинь». Например, чаще используется написание имени «Дэн Сяопин» в транскрипции «пинъинь», чем «Тэн Сяо-пин» в транскрипции Уэйда – Джайлса.

Однако в ряде случаев для удобства читателя сохраняются известные ему транскрипции некоторых имен и названий, которые отличаются по написанию от транскрипции «пинъинь». К примеру, в книге на английском языке для написания имени древнего военного теоретика используется старая транскрипция «Сунь Тзу», а не «Сунь-цзы» в соответствии с азбукой «пинъинь»[1 - В переводе на русский язык будет использоваться привычное для русскоязычного читателя имя Сунь-цзы. – Примеч. пер.]. В некоторых случаях, чтобы сохранить однообразие текста по всей книге, цитируемые имена, в написании которых в оригинале использовалась азбука Уэйда – Джайлса, пишутся в транскрипции «пинъинь». Эти изменения отмечены в сносках в конце книги. В каждом случае суть транскрибируемого китайского слова остается неизменной; отличие только в написании слова в латинском алфавите.

Вступление

В октябре 1962 года революционный лидер Китая Мао Цзэдун собрал высших военных и политических руководителей на встречу в Пекине. В 2 тысячах миль к западу, в малодоступной и слабонаселенной местности в Гималаях китайские и индийские войска оказались на грани столкновения из-за участка границы, на который претендовали оба государства. Спор возник по поводу разных трактовок истории: Индия настаивала на границе, демаркированной во время британского владычества, Китай хотел получить границы в пределах рубежей императорского Китая. Индия разместила свои заставы на самых дальних подступах границы, считая ее своей, китайские войска окружили индийские позиции. Попытки урегулировать территориальный спор окончились провалом.

Мао решил найти выход из тупиковой ситуации. Он обратился к старой китайской классической традиции, с которой он вообще-то собирался покончить. Мао Цзэдун поведал на совещании своим соратникам, что за всю историю отношений Китай и Индия провели в общей сложности «полторы» войны. Каждая из них преподнесла свои уроки. Первая война произошла более 1300 лет назад во время правления династии Тан (618–907 годы), когда Китай направил войска, чтобы поддержать одно из индийских княжеств против незаконного и агрессивного врага. После вмешательства Китая обе страны к обоюдному удовлетворению несколько веков поддерживали процветающие отношения религиозного и экономического сотрудничества. Урок древнего похода, как описал его Мао, явно свидетельствовал: у Китая и Индии нет причин для вечной вражды. Наоборот, между ними вновь может воцарить долгий и крепкий мир, Китаю следует лишь применить силу и «подтолкнуть» Индию снова сесть за стол переговоров. «Полвойны», по мнению Мао, произошло 700 лет назад, когда монгольский правитель Тамерлан разграбил Дели. (Мао Цзэдун пояснил, что, поскольку Монголия и Китай в то время были частью одной политической общности, это была «половинка» китайско-индийской войны.) Тамерлан добился выдающейся победы, но, находясь в Индии, его армия уничтожила более 100 тысяч пленников. На сей раз Мао Цзэдун потребовал от китайских войск проявить «сдержанность и принципиальность»[2 - John W. Garver. China's Decision for War with India in 1962 in Alastair Iaian Johnston and Robert S. Ross, eds., New Directions in the Study of China's Foreign Policy (Stanford: Stanford University Press, 2006), 116, цитируется Sun Shao and Chen Zibin, Ximalaya shan dexue: Zhong Yin zhanzheng shilu [Snows of the Himalaya Mountains: The True Record of the China-India War] (Taiyuan: Bei Yue Wenyi Chubanshe, 1991), 95; Wang Hongwei, Ximalaya shan qingjie: Zhong Yinguanxiyanjiu [The Himalayas Sentiment: A Study of China-India Relations] (Beijing: Zhongguo Zangxue Chubanshe, 1998), 228–230.].

Никто из окружения Мао Цзэдуна, по-видимому, не ставил под сомнение связь прецедентов прошлого с текущими стратегическими задачами Китая, хотя руководство коммунистической партии революционного «нового Китая» заявляло о своем намерении изменить мировой порядок и отказаться от феодального прошлого своей страны. Нападение планировалось с применением сформулированных Мао Цзэдуном принципов. Наступление произошло неделями позднее точно так, как он описывал: Китай нанес внезапный сокрушительный удар по индийским позициям, а затем отступил на прежнюю линию контроля, пойдя при этом даже на то, чтобы вернуть захваченное индийское тяжелое вооружение.

Ни в одной другой стране никогда современный лидер не предпринял бы какое-то крупное действие в масштабах страны, опираясь на стратегические принципы и события тысячелетней давности, и ведь он вряд ли мог рассчитывать на понимание со стороны своих коллег смысла проделанных им аналогий. Но Китай – уникальная страна. Ни одна страна не может похвастать такой долгой историей цивилизации или такой тесной связью с древней историей и классическими принципами
Страница 3 из 51

стратегии и искусства управления государством.

В других обществах, включая Соединенные Штаты, утверждают о всеобщей применимости их ценностей и институтов. Тем не менее никто не может сравниться с Китаем в убеждении и понуждении своих соседей к уступкам. При этом Китай на протяжении длительного периода времени придерживался концепции собственного превосходства в мире, несмотря на множество различных исторических пертурбаций, которые ему пришлось пережить. С появления Китая как единого государства в III веке до нашей эры вплоть до падения Цинской династии в 1912 году[3 - Официальная историческая наука считает годом падения Цинской династии 1911 год, называвшийся по старому китайскому календарю годом «синьхай», отсюда происходит термин Синьхайская революция, а с 10 октября 1911 года начинает отсчет история Китайской Республики. Акт об отречении последнего императора Цинской династии Пу И был официально подписан 12 февраля 1912 года. – Примеч. пер.] Китай, как это ни удивительно, в течение длительного времени оставался в центре международной системы Восточной Азии. Китайского императора представляли (а многие соседние государства признавали) как вершину всемирной политической иерархии, при этом правители других государств теоретически являлись его вассалами. Китайский язык, культура и политические учреждения служили критерием цивилизации, так что даже региональные противники и иностранные завоеватели принимали их в той или иной степени как знак их собственной легитимности (зачастую в качестве первого шага к ассимиляции внутри Китая).

Традиционная космология выдержала испытание временем, несмотря на различные катаклизмы и длившиеся столетиями периоды политического упадка. Но даже когда Китай являлся слабым или расколотым, краеугольным камнем оставался и не подвергался сомнению принцип его центрального положения в регионе. Претенденты, как китайские, так и иностранные, соперничали в стремлении объединить или завоевать его, но в итоге правили из китайской столицы, не ставя под сомнение главный тезис о том, что Китай является центром Вселенной. В то время как другие страны называли себя по имени этнических групп или в соответствии с географическими понятиями, Китай назвал себя «Чжунго» – «Срединное царство», или «Срединное государство»[4 - «Хуася» и «Чжунхуа» – другие названия в китайском языке, обозначающие Китай.]. Любая попытка понять дипломатию Китая в XX веке или его роль в XXI веке должна базироваться, даже если это покажется слишком примитивным, на понимании и в контексте традиций этой страны.

Глава 1

Уникальность Китая

Общества и нации склонны рассматривать себя как существующие вечно. Они также с повышенным пиететом относятся к легендам о своем происхождении. Специфической чертой китайской цивилизации является тот факт, что она, как представляется, не имеет своего начала. Она появляется в истории совсем не как традиционная нация-государство, а как постоянно существующий естественный феномен. В легенде о Желтом императоре, о котором многие китайцы говорят как о легендарном первом правителе, Китай как будто бы уже существует. Когда Желтый император появляется в мифе, китайская цивилизация находилась в состоянии хаоса. Соперничающие князья враждовали друг с другом и третировали народ, а слабый правитель не мог поддерживать порядок. Новый же герой, собрав армию, приносит мир в свое царство, тем самым заслужив право именоваться императором[5 - «Ssuma Ch'ien's Historical Records – Introductory Chapter», trans. Herbert J. Allen, The lournal of the Royal Asiatic Society of Great Britain and Ireland (London: Royal Asiatic Society, 1894), 278–280 («Chapter I: Original Records of the Five Gods»).].

Желтый император вошел в историю как герой-основатель нации, тем не менее в мифе об основании нации он восстанавливает, а не создает империю. Китай существовал и до него, в историческое сознание он проник как уже существующее государство, нуждавшееся только в восстановлении, а не в изначальном создании. Этот парадокс в китайской истории ассоциируется с мудрецом Конфуцием: о нем также говорят как об «основателе» культуры, хотя сам он подчеркивал, что не придумал ничего нового, а только пытался придать новую силу принципам гармонии, существовавшим когда-то в «золотом веке», но утерянным в эпоху политического хаоса, в которую, собственно, и жил сам Конфуций.

Размышляя о своеобразном происхождении Китая, миссионер и путешественник XIX века аббат Регис-Эварист Гюк отмечал:

«Китайская цивилизация имеет такое древнее происхождение, что мы тщетно пытаемся обнаружить ее начало. Не найдено никаких следов начальной стадии становления этого народа. Эта странность характерна только для Китая. Нам привычно находить в истории стран некоторые четко обозначенные отправные точки, исторические документы, традиции, памятники прошлого, дающие нам возможность отслеживать почти шаг за шагом прогресс цивилизации, присутствовать при ее зарождении, наблюдать за ее развитием и продвижением вперед и – во многих случаях – последующим разложением и падением. Но такой подход нельзя применить к китайцам. Они, как представляется, существовали всегда в одной и той же стадии развития, что и в наши дни, и факты из древности как раз подтверждают это мнение»[6 - Abbe Regis-Evariste Hue, The Chinese Empire (London: Longman, Brown, Green & Longmans, 1855), as excerpted in Franz Schurmann and Orville Schell, eds., Imperial China: The Decline of the last Dynasty and the Origins of Modern China – The 18th and 19th Centuries (New York: Vintage, 1967), 31.].

Когда китайская иероглифическая письменность была впервые обнаружена во втором тысячелетии до новой эры в период династии Шан, Древний Египет переживал пик своей славы. Великие полисы (города-государства) Древней Греции еще не существовали, а до возникновения Рима оставалась тысяча лет. Шанская система письменности прямиком дошла до наших дней и используется сейчас миллиардом людей. Сегодня китайцы могут понимать надписи, сделанные во времена Конфуция; современные китайские книги и разговоры обогащаются насчитывающими сотни лет афоризмами, где упоминаются древние битвы и дворцовые интриги.

В то же самое время китайская история отражает множество периодов гражданских войн, междуцарствий и хаоса. После каждого крушения китайское государство восстанавливается как будто по непреложному закону природы. В нужное для страны время появлялась новая фигура объединителя, по сути, повторяющего Желтого императора для подавления врагов и объединения Китая (а иногда и расширения его границы). Эпический роман XIV века «Троецарствие», весьма высоко оцениваемый китайцами на протяжении веков (включая Мао Цзэдуна, как говорят, внимательно и тщательно изучавшего роман в молодые годы), начинается повторяющимся рефреном: «Говорят, великие силы Поднебесной после длительного разобщения непременно воссоединяются, а после длительного воссоединения опять разобщаются»[7 - Ло Руаньчжун. «Троецарствие». M. 1984. С. 23.]. Любой период раздробленности воспринимался как нонсенс. Каждая новая династия прибегала к принципам правления, использовавшимся предыдущей династией, стремясь сохранять преемственность. Фундаментальные принципы китайской культуры охранялись, периодически проходя через испытания в пору бедствий.

До ключевого события – объединения Китая в 221 году до нашей эры – на протяжении тысячи
Страница 4 из 51

лет сохранялось правление разных династий, постепенно распадавшихся на феодальные образования, варьируясь от автономии до независимого государства. Кульминацией стала длившаяся два с половиной века сумятица, которую в истории назвали эпохой Воюющих государств (475–221 годы до н. э.). Подобное междуцарствие в Европе относится к периоду между Вестфальским договором 1648 года и концом Второй мировой войны, когда множество европейских государств боролось за превосходство, пытаясь сохранить баланс сил. Китай после 221 года до нашей эры сохранял идеальную империю и свое единство, но затем наступил период раскола, потом снова объединения – и все это в циклах, длившихся подчас сотни лет.

Когда государство распадалось, между различными его частями велись жестокие войны. Мао Цзэдун однажды привел в качестве примера тот факт, что во время периода так называемого Троецарствия (220–80 годы до н. э.)[8 - Мао использовал этот пример, чтобы показать, почему Китай выживет даже в ядерной войне. Ross Terrill, Мао: A Biography (Stanford: Stanford University Press, 2000), 268.] население Китая сократилось с 50 миллионов до 10 миллионов. Однако и конфликты между соперничавшими в XX веке группами стран в период Первой и Второй мировых войн также были очень кровопролитными.

Ареал распространения китайской культуры в своих самых больших пределах превышал размеры любого самого крупного европейского государства, а на деле равнялся размерам всей континентальной Европы. Китайский язык и культура, а также политическая власть и юрисдикция императора распространялись по всей известной территории: от степей и сосновых боров на севере, переходящих далее в Сибирь, до тропических джунглей и террасированных рисовых полей на юге, от восточного побережья с его каналами, портами и рыболовецкими деревнями до безжизненных пустынь Центральной Азии и границ на заснеженных горных пиках Гималаев. Размеры и разнообразие территории подтверждали понимание того, что Китай фактически являлся миром в себе. Так подкреплялась идея об императоре как о личности вселенского масштаба, восседающем в «Тянься» – в Поднебесной.

Эра китайского превосходства

За тысячелетия существования китайской цивилизации Китаю никогда не приходилось иметь дела с другими странами или цивилизациями, сравнимыми с ним по своим масштабам и совершенству. Китайцам было известно об Индии, как позже отмечал Мао Цзэдун, но на протяжении большей части истории последняя была разделена на отдельные княжества. Обе цивилизации обменивались товарами и испытали влияние буддизма, чему помогал «шелковый путь», но в других сферах они не общались, их как бы разделяла неприступная стена Гималаев и Тибетского плато. Огромные и труднопроходимые пустыни Центральной Азии таким же образом отделяли Китай от расположенных на Ближнем Востоке культур Персии и Вавилона и уж тем более от Римской империи. Торговые караваны предпринимали периодические походы, но Китай как общество не вступал во взаимодействие с другими сопоставимыми с ним по размерам и достижениям обществами. Хотя между Китаем и Японией имелся ряд по сути похожих культурных и политических институтов, ни одна их этих стран не собиралась признавать превосходство другой; однажды они даже решили прервать контакты на несколько веков. Европа располагалась еще дальше и находилась, по воззрениям китайцев, в районе Западных океанов, оставаясь недоступной по своим понятиям для китайской культуры. Кроме того, ею, как сказал китайский император британскому посланнику в 1793 году, к сожалению, нельзя было обладать.

Территориальные притязания китайской империи ограничивались краями водных пространств. Еще во времена династии Сун (960–1279 годы) Китаю принадлежало мировое первенство в навигационном деле: его корабли могли бы привести империю в эру завоеваний и исследований[9 - John King Fairbank and Merle Goldman, China: A New History, 2nd enlarged ed. (Cambridge: Belknap Press, 2006), 93.]. Однако Китай не владел заморскими колониями и проявлял сравнительно мало внимания к странам, находящимся за пределами его берегов. Он не придумывал поводов для каких-то операций за рубежом, например, чтобы превратить варваров в адептов конфуцианства или сделать их настоящими буддистами. Когда монголы завоевали Китай и захватили сунскую флотилию с ее опытными капитанами, они сделали две попытки вторгнуться в Японию. Но обе оказались неудачными из-за плохой погоды: дул камикадзе, или «Божественный ветер», по японским верованиям[10 - F. W. Mote, Imperial China: 900-1800(Cambridge: Harvard University Press, 1999), 614–615.]. Когда же монгольская династия рухнула, подобные экспедиции, хотя технически и возможные, никогда больше не повторялись. Ни один из китайских руководителей никогда не рассуждал о том, нужно ли Китаю устанавливать контроль над японским архипелагом.

Однако в первые годы правления Минской династии, в период между 1405 и 1433 годами, Китай предпринял один из наиболее значимых в его истории и таинственных морских походов: адмирал Чжэн Хэ снарядил экспедицию для того времени хорошо оснащенных с технической точки зрения «судов для сокровищ» и взял курс в направлении Явы, Индии, Африканского Рога и Ормузского пролива. Во времена путешествий Чжэн Хэ европейский век исследований еще не начинался. Китайская флотилия обладала техническими преимуществами, немыслимыми тогда ни для кого другого: по размерам судов, их совершенству, по количеству весел они превосходили испанскую армаду (до ее формирования оставалось еще 150 лет).

Историки продолжают спорить по поводу истинных целей этих миссий. Чжэн Хэ – единственный человек, проявивший себя в эпоху исследований: евнух из числа китайских мусульман, он был призван на императорскую службу еще ребенком, но у него не было никаких предшественников в истории страны. На каждой остановке во время своего путешествия он официально превозносил величие нового китайского императора, делал щедрые подарки правителям, с которыми встречался, и приглашал их лично посетить Китай или направить туда своего посланника. Там им следовало признать свое зависимое положение в мире, где Китай являлся центром земли, согласившись выполнить ритуал «коутоу»[11 - Сложная церемониальная система поклонов вассала своему императору; часть того, что называют «китайскими церемониями». – Примеч. пер.] в знак признания превосходства императора. Тем не менее Чжэн Хэ не проявлял никаких территориальных притязаний, а лишь объявлял о величии Китая и раздавал приглашения, совершая при этом поразительные церемонии. Он привез на родину только подарки, или «дань»; он не объявлял о приобретенных колониях или ресурсах для Китая, которые расширяли бы пределы Поднебесной хотя бы чисто умозрительно. Его можно рассматривать всего лишь как человека, создававшего благоприятные условия для китайских торговцев таким способом, какой сегодня мы бы назвали ранним проявлением «мягкой силы»[12 - Там же. С. 615.].

Экспедиции Чжэн Хэ резко прекратились в 1433 году, что совпало с возобновлением угроз северным границам Китая. Следующий император приказал расформировать флотилию и уничтожить записи Чжэн Хэ. Экспедиции такого рода больше никогда не проводились. И хотя китайские торговые люди продолжали плавать маршрутами Чжэн Хэ, мореходные способности
Страница 5 из 51

Китая исчезли – да так, что реакцией правителей эпохи Мин на постоянную опасность со стороны пиратов на юго-восточном побережье Китая стал приказ переселить прибрежное население на десять миль в глубь страны. Мореходную историю Китая можно образно сравнить с дверными петлями, не способными, однако, вращаться: при всех технических возможностях быть впереди Китай, по сути, добровольно отказался от исследований морских просторов как раз в то время, когда европейский интерес в этой области стал возрастать.

«Великолепная изоляция» Китая питала мироощущение каждого отдельного китайца. Китайские элиты росли с привычным пониманием того, что Китай уникален: это не просто «великая цивилизация» среди прочих других, а сама по себе Цивилизация. Один английский переводчик писал в 1850 году:

«Образованный европеец, привыкший рассуждать о положении ряда стран, имеющих те или иные преимущества и те или иные специфические неблагоприятные условия, мог несколькими хорошо поставленными вопросами и при наличии сравнительно небольшой информации сделать правильный вывод о состоянии людей, доселе ему незнакомых. Но было бы большой ошибкой предполагать, что то же самое можно сказать о китайцах. Их отстраненность от иностранцев и ограниченность пределами собственной страны, к сожалению, сужает их воззрения, лишая всех возможностей делать какие-то сравнения; китайцы, таким образом, совсем не умеют абстрагироваться и судят обо всем с позиций чисто китайских традиций»[13 - Thomas Meadows, Desultory Notes on the Government and People of China (London: W. H. Allen & Co., 1847), as excerpted in Schurmann and Schell, eds., Imperial China, 150.].

В Китае, разумеется, знали об иных обществах на перифериях их границ в Корее, Вьетнаме, Таиланде, Бирме, но в понимании китайцев Китай рассматривался как центр земли, Срединное государство, а другие общества считались производным от него. Китайцы представляли ситуацию следующим образом: множество малых стран, впитавших китайскую культуру и платящих дань величию Китая, составляют естественный порядок Вселенной. Границы между Китаем и окружающими народами заключались больше в культурных отличиях, чем в политических и территориальных разграничениях. Отблеск сияния китайской культуры по всей Восточной Азии заставил американского политолога Люсьена Пая произнести известную фразу о том, что в наше время Китай – это «цивилизация, притворяющаяся государством»[14 - Lucian Pye, «Social Science Theories in Search of Chinese Realities», China Quarterly 132 (1992): 1162.].

Такого рода постановка вопроса, подчеркивающая традиционный китайский миропорядок, сохранялась вплоть до нового времени. Еще в 1863 году китайский император (сам по происхождению «иностранец» – из маньчжурской династии, завоевавшей Китай два столетия назад) направил послание, информируя Авраама Линкольна относительно обязательств Китая по поддержанию хороших отношений с Соединенными Штатами. В своем сообщении император в помпезных выражениях заверял в том, что, «получив с почтением на то соизволение Неба править Вселенной, Мы рассматриваем и Срединную Империю (Китай), и другие страны как составные части одной семьи без каких-либо различий»[15 - Ожидая, что его коллеги в Вашингтоне стали бы возражать против подобного провозглашения китайской юрисдикции над всем миром, американский посланник в Пекине получил дополнительный перевод и текстовое толкование от местного британского эксперта. Последний объяснил, что обидное выражение – буквально, «чтобы успокоить и обуздать мир» – было стандартной формулировкой и что его письмо Линкольну было фактически (по стандартам китайского двора) особенно скромным документом, состоявшим из выражений, демонстрирующих подлинную доброжелательность. Papers Relating to Foreign Affairs Accompanying the Annual Message of the President to the First Session of the thirty-eighth Congress, vol. 2 (Washington, D.C.: U. S. Government Printing Office, 1864), Document No. 33 («Mr. Burlingameto Mr. Seward, Peking, January 29, 1863»), 846–848.].

К моменту отправки письма Китай уже потерпел поражение в двух войнах с западными державами, занятыми разделом сфер влияния на китайской территории. Император, по-видимому, расценивал произошедшие катастрофы как вторжение варваров, которые в конечном счете исчезнут как дым благодаря стойкой выносливости и более высокой культуре Китая.

Как показывает почти вся история Китая, его заявления, по сути, не несли в себе ничего невообразимого. С каждым поколением китайцы-ханьцы[16 - Национальность хань – титульная национальность многонационального Китая. – Примеч. пер.] расширяли свою территорию, базировавшуюся в долине реки Хуанхэ (Желтой реки), вовлекая соседние общества в различные стадии близости с китайскими образованиями. Китайские научные и технические достижения равнялись, а зачастую и превосходили достижения западноевропейских, индийских и арабских партнеров[17 - Для гениального подсчета этих достижений западными учеными, весьма (а иногда и излишне) очарованными Китаем, см. Joseph Needham's encyclopedic multivolume Science and Civilization in China (Cambridge: Cambridge University Press, 1954).].

Китай традиционно намного превосходил европейские страны не только по населению и по размерам территории; до промышленной революции Китай был и намного богаче. Объединенный широкой системой каналов, соединяющих большие реки и густонаселенные центры, Китай на протяжении нескольких веков был наиболее производительной экономикой и наиболее населенной торговой зоной[18 - Fairbankand Goldman, China, 89.]. Но поскольку страна была преимущественно самодостаточной, другие регионы имели смутное представление о ее размерах и богатствах. По сути, Китай производил большую часть мирового ВВП, по сравнению с любой европейской страной, на протяжении восемнадцати из последних двадцати веков. Еще в 1820 году он производил более 30 процентов мирового ВВП, что превышает ВВП Западной и Восточной Европы, а также Соединенных Штатов, вместе взятых[19 - Angus Maddison, The World Economy: A Millennial Perspective (Paris: Organization for Economic Cooperation and Development, 2006), Appendix B, 261–263. Следует принять во внимание тот факт, что до начала Промышленной революции общий ВВП был гораздо сильнее привязан к уровню населения; таким образом, Китай и Индия опережали Запад частично за счет их большего населения. Хотел бы поблагодарить Майкла Сембалеста за то, что обратил мое внимание на эти цифры. (Майкл Сембалест – директор по инвестициям банка JPMorgan. – Примеч. пер.)].

Западные наблюдатели, которым доводилось побывать в Китае в начале нового времени, были удивлены его жизненной силой и материальным благополучием. Французский иезуит Жан-Батист Дю Альд в 1736 году так описывал ошеломительную реакцию, охватывавшую западных посетителей в Китае:

«Каждая провинция имела что-то свое особенное, добавьте сюда удобные приспособления для транспортировки товаров по рекам и каналам – все это содействовало процветанию внутренней торговли… Торговля внутри страны настолько велика, что торговые связи во всей Европе даже не сравнятся с ней, а провинции выглядят как многие королевства, которые предлагают друг другу свою продукцию»[20 - Jean-Baptiste Du Halde, Description geographique, historique, chronologique, politique, etphysique de l'empire de la Chine etde la Tartaric chinoise (La Haye: H. Scheurleer, 1736), переведено и цитируется no: Schurmann and Schell, eds., Imperial China, 71.].

30 лет спустя французский политический экономист Франсуа Кёнэ написал даже так:

«Никто не сможет отрицать тот факт, что эта страна самая красивая
Страница 6 из 51

в мире, самое многонаселенное и самое процветающее королевство из всех нам известных. Такая империя, как Китай, равна тому, чем могла бы быть вся Европа, будучи объединенной под властью одного монарха»[21 - Francois Quesnay, le despotisme de la Chine, переведено и цитируется no: Schurmann and Schell, eds., Imperial China, 115.].

Китай вел торговлю с другими странами и изредка воспринимал идеи и изобретения из-за границы. Но чаще всего китайцы считали, что самое ценное из того, что есть в мире, и вообще все интеллектуальные достижения должны находиться в Китае. Торговля с Китаем приносила такие выгоды, что можно было считать лишь небольшим преувеличением ее сравнение китайской элитой не как с обычным экономическим обменом, а с «данью», которую платили превосходству Китая.

Конфуцианство

Почти все империи создавались силой, однако ни одна не могла сохраняться при ее помощи. Всеобщее правило гласит: для сохранения единого целого надо превратить подчинение силе в подчинение обязательствам. Иными словами, энергия правителей истощится из-за необходимости постоянно поддерживать свою власть за счет применения силы. Правители должны уметь предвидеть и формировать будущее – в этом высшая цель искусства управления государством. Империи продолжают свое существование, если репрессии уступают место консенсусу.

Так было и с Китаем. Методы, при помощи которых его объединяли, а затем расчленяли и снова объединяли, были подчас весьма грубыми. В китайской истории имели место кровавые восстания и династические тирании. И все же Китай был обязан своим существованием на протяжении тысяч лет не столько наказаниям, которые накладывали его императоры, сколько привитой его населению общности ценностей и правлению просвещенных чиновников.

Весьма простым для понимания является тот факт, что китайские культурные ценности по своей природе не были какими-то особенными и далекими от реальной жизни. В то время, когда в индийской культуре появился буддизм с его упором на медитацию и внутренний мир, еврейские проповедники – а позднее христиане и мусульмане – продвигали монотеизм с его главным постулатом о жизни после смерти, в Китае не было ничего религиозного в европейском смысле этого слова. Китайцы никогда не придумывали мифы о создании космоса. Их Вселенная была создана самими китайцами, чьи ценности, даже если они имели всеобщую применимость, были изначально придуманы ими самими.

Авторство о превосходстве ценностей китайского общества принадлежит древнему философу Кун Фуцзы (или Конфуцию в европейском варианте произношения). Конфуций (551–479 годы до н. э.) жил в последние годы эпохи Весен и Осеней (770–476 годы до н. э.), периода политических переворотов, которые вели к кровавым схваткам правления Воюющих государств (475–221 годы до н. э.). Правящий дом Чжоу находился в упадке и не мог усмирить взбунтовавшихся князей, боровшихся друг с другом за власть. Жадность и насилие правили миром. В Поднебесной вновь воцарился хаос.

Конфуций, как и Н. Макиавелли, принадлежал к числу тех, кто вдоль и поперек исколесил страну в надежде получить место советника у одного из князей, а потом просто боролся за выживание. Но в отличие от Макиавелли Конфуция больше заботило внедрение гармонии в общество, чем манипулирование властью. Основное место в его рассуждениях занимали принципы правления, проявляющего сострадание, а также выполнение правильных ритуалов и внедрение сыновней почтительности. Конфуций не предлагал кратчайшего пути к богатству и власти, возможно, потому он и умер, не достигнув своей цели: не повстречал князя, который смог бы воплотить в жизнь его максимы, а Китай продолжал катиться в пропасть политического коллапса и войны[22 - Для исследования политической карьеры Конфуция, воплотившей в себе классические китайские оценки, см. Annping Chin, The Authentic Confucius: A Life of Thought and Politics (New York: Scribner, 2007).].

Однако учение Конфуция, записанное его учениками, выжило. Когда кровопролития закончились и Китай снова стал единым, династия Хань (206 год до н. э. – 220 год) восприняла идеи Конфуция как официальную государственную философию. Высказывания Конфуция, собранные в одном сборнике «Лунь юй» («Беседы и суждения»), или «Аналекты Конфуция», а также последующие книги научных комментариев трансформировались в каноны конфуцианства, превратившись в некое подобие китайской Библии и конституции, вместе взятые. Умение разбираться с этими текстами стало критерием для поступления на службу китайской императорской бюрократии – этого конклава сведущих в литературе ученых-чиновников, которых отбирали на общенациональных экзаменах и назначали поддерживать гармонию в огромном государстве императора.

Хаосу своей эпохи Конфуций противопоставил понятие «Дао» (путь) справедливого и гармоничного общества, существовавшего, как он учил, когда-то в прошлом – в далеком «золотом веке» Китая. Главной духовной задачей человечества является воссоздание настоящего порядка, находящегося на грани утраты. Работа для души возводилась в задачу не столько откровения или освобождения, сколько терпеливого возрождения забытых принципов сдержанности. Цель – очищение, а не прогресс[23 - See Benjamin I. Schwartz, The World of Thought in Ancient China (Cambridge: Belknap Press, 1985), 63–66.]. Учение являлось ключом к продвижению вперед конфуцианского общества. Итак, Конфуций сказал:

«Любовь к доброте без любви к учебе чревата глупостью.

Любовь к знаниям без любви к учебе чревата общими рассуждениями. Любовь к честности без любви к учебе чревата вредной откровенностью.

Любовь к прямоте без любви к учебе чревата неверными суждениями. Любовь к бесстрашию без любви к учебе чревата неподчинением старшим.

А любовь к силе характера без любви к учебе чревата упрямством»[24 - Confucius, The Analects, trans. William Edward Soothill (New York: Dover, 1995), 107.].

Конфуций проповедовал кредо об иерархическом обществе, где главная обязанность – «знать свое место». Конфуцианство предлагало своим последователям молиться в стремлении к высшей гармонии. В отличие от проповедников монотеистических религий Конфуций не проповедовал телеологической[25 - Телеология – использование понятия цели для объяснения любых явлений. – Примеч. пер.] предопределенности истории, указывающей человечеству путь личного спасения. Его философия искала спасение государства через правильное поведение отдельного индивида. Будучи ориентированным на этот мир, его учение устанавливало кодекс поведения в обществе, а не указывало путь в загробный мир.

На вершине пирамиды китайского миропорядка стоял император – фигура, не имевшая себе равной в западном обществе. Он объединял в себе как духовное, так и мирское начало общественного порядка. Китайский император был как политическим правителем, так и загадочным понятием. По своей политической роли император воспринимался как высший властелин человечества – император рода человеческого, стоящий вверху мировой политической вертикали, отражавшей конфуцианскую иерархическую структуру общества в Китае. Китайский протокол требовал принятия его верховенства путем коутоу – акта падения ниц, когда бьют лбом об пол трижды при каждом падении.

Вторая, загадочная, ипостась императора заключалась в его статусе «Сына Неба», символическом посреднике между
Страница 7 из 51

Небом, Землей и человечеством. Эта роль накладывала моральные обязательства на императора. Император как человек, выполняющий правильные ритуалы и время от времени, как и все, претерпевавший суровые наказания, воспринимался как стержень «Великой гармонии» всех вещей, больших и малых. Если император отступал от пути добродетели, Поднебесная могла впасть в хаос. Даже природные катаклизмы могли означать дисгармонию, охватившую Вселенную. Правящая династия представлялась утратившей «мандат Неба», которое наделяло ее правом управлять: начинались восстания и новые династии восстанавливали Великую гармонию во Вселенной[26 - Cm. Mark Mancall, «The Ch'ing Tribute System: An Interpretive Essay», in John King Fairbank, ed., The Chinese World Order (Cambridge: Harvard University Press, 1968), 63–65; Mark Mancall, China at the Center: 300 Years of Foreign Policy (New York: Free Press, 1984), 22.].

Концепции международных отношений: беспристрастность или равенство

Поскольку в Китае нет огромных соборов, там нет и дворцов Бленема. Политические гранды из числа аристократии вроде герцога Мальборо, построившего Бленем, еще не родились. Европа вступила в современную эпоху политической разношерстности – независимые принцы, герцоги и графы, самоуправляющиеся города, римская католическая церковь, претендовавшая на власть вне сферы компетенции государства, протестантские группы, стремившиеся строить свои собственные самоуправляемые гражданские сообщества.

Китайский поход к миропорядку во многом отличался от господствовавшей на Западе системы. Современная европейская концепция международных отношений возникла в XVI и XVII веках, когда средневековые структуры в Европе распались на группы приблизительно равных по значимости государств, а католическая церковь разделилась на разные автономные церкви. Основанная на балансе сил дипломатия определялась не столько их выбором, сколько неизбежностью. Ни одно из государств не обладало достаточной мощью, чтобы навязывать кому-либо свою волю; религии тоже не хватало сил для поддерживания единообразия во всех странах. Концепция суверенности и равенства перед законом любого государства стала основой международного права и дипломатии.

И лишь Китай никогда не снисходил до длительного общения с другой страной на принципах равенства, ведь ему никогда не встречались общества, сравнимые с ним по культуре и величию. Тот факт, что китайская империя возвышалась над всеми в своем географическом районе, принимался, по сути, как закон природы, своего рода мандат Неба. Для китайских императоров этот мандат отнюдь не означал неизбежно враждебных отношений с соседними народами, как правило, все обстояло по-другому. Как и Соединенные Штаты, Китай верил в свою особую миссию. Но Китай никогда не поддерживал американскую идею универсализма для распространения своих ценностей по всему миру. Китай занимался контролем за действиями варваров непосредственно у своего порога. Он стремился к тому, чтобы такие государства, как Корея, платившие дань, признавали особый статус Китая, а в ответ он даровал бы им такие привилегии, как торговые права. Что касается варваров, находящихся далеко, к примеру, европейцев, о которых они знали мало, китайцы, если снисходили до этого, относились к ним с дружественной отчужденностью. И они отнюдь не стремились превращать европейцев в свое подобие. Первый император Минской династии в 1372 году так выразил мысль об этом: «Страны Западного океана правильно называют отдаленными регионами. Они прибывают [к нам] из-за моря. Им трудно подсчитать год и месяц [прибытия]. Сколько бы их ни было, мы обращаемся с ними [по принципу] «кто прибыл к нам со скромностью, того мы провожаем с щедростью»[27 - Ross Terrill, The New Chinese Empire (New York Basic Books, 2003), 46.].

Китайские императоры полагали бессмысленным рассматривать вопрос об оказании влияния на те страны, которым не повезло от природы располагаться так далеко от Китая. В китайском варианте исключительности Китай не навязывает другим свои идеи, но позволяет чужакам приезжать и получать их. Соседние народы, как полагали китайцы, получали выгоду от общения с Китаем и китайской цивилизацией. От них требовалось лишь одно – признавать сюзеренитет китайского правительства. Те же, кто не признавал это, были варварами. Раболепие перед императором и соблюдение имперских ритуалов составляли главную суть культуры[28 - Fairbank and Goldman, China, 28, 68–69.]. Когда империя была сильной, ее культурная сфера расширялась. Поднебесная являлась многонациональным территориально-государственным образованием с китайцами-ханьцами, составляющими большинство, и с множеством неханьских этнических групп.

Судя по китайским официальным документам, иностранные послы прибывали к императорскому двору не для того, чтобы вести переговоры или по каким-то государственным делам; они «прибывали, желая преобразиться» под культурным влиянием императора. Император не проводил «встреч на высшем уровне» с главами других государств: его аудиенции имели своей целью проявить «нежную заботу о людях издалека», принесших дань в знак признания его превосходства. Когда же императорский двор в Китае снисходил до того, чтобы направить своего представителя за границу, он посылал туда не дипломатов, а «небесных посланников» двора Поднебесной империи.

Организация китайского правительства отражала иерархический подход к мировому порядку. Китай поддерживал связи с платившими ему дань странами, такими как Корея, Таиланд и Вьетнам, через министерство церемоний, что подразумевало только один аспект: дипломатия с этими народами являлась всего лишь частью умозрительной задачи поддержания Великой гармонии. Отношения с менее окитаизированными племенами к северу и западу от страны осуществлялись через «канцелярию для зависимых стран», нечто подобное колониальной администрации, в чью обязанность входило давать титулы вассальным князькам и поддерживать мир на границах[29 - Masataka Banno, China and the West, 1858–1861: The Origins of the TsungliYamen (Cambridge: Harvard University Press, 1964), 224–225; Mancall, China at the Center, 16–17.].

Только в результате нажима со стороны Запада, в XIX веке несколько раз вторгавшегося в Китай, последнему после поражения в двух войнах с западными державами в 1861 году пришлось учредить аналог министерства иностранных дел, занимавшегося дипломатией в качестве самостоятельной правительственной функции. Министерство полагалось временной мерой, от которой откажутся сразу же после того, как минует непосредственный кризис. Новое министерство специально разместили в старом непрестижном помещении, ранее использовавшемся департаментом железных денег. Как сказал ведущий государственный деятель Цинской династии великий князь Гун, за этим просматривался «скрытый подтекст: оно не имеет такого же влияния, какое имеют другие традиционные правительственные ведомства, тем самым как бы сохраняя различие между Китаем и иностранными государствами»[30 - Banno, China and the West, 224–228; Jonathan Spence, The Search for Modern China (New York: W. W. Norton, 1999), 197.].

Идеи о межгосударственной политике и дипломатии европейского типа не входили в практику Китая. Более того, они противоречили традициям Китая и существовали только во времена раскола. Но будто по какому-то неписаному закону эти периоды разделения кончались объединением Поднебесной и восстановлением каждой
Страница 8 из 51

новой династией принципа китаецентризма.

В качестве империи Китай предлагал другим окружающим его народам беспристрастность, но не равенство: он будет относиться к ним гуманно и с сочувствием в той степени, в какой они принимают китайскую культуру, а соблюдение ими ритуалов означает подчинение Китаю.

Самым примечательным в плане китайского подхода к международным делам меньше всего были его огромные официальные претензии, главным оставалось подчеркивание его стратегической прозорливости и вечного существования. На протяжении почти всего времени в китайской истории многочисленные «менее развитые» народы, проживавшие вдоль протяженных и меняющихся границ Китая, зачастую обладали лучшим вооружением и большей мобильностью, чем китайцы. К северу и западу от Китая проживали полукочевые народы – маньчжуры, монголы, уйгуры, тибетцы и, наконец, экспансионистская Российская империя, чья кавалерия могла относительно безнаказанно осуществлять налеты через обширные границы Китая в его внутренние сельскохозяйственные земли. Для Китая же ответные экспедиции осложнялись такими обстоятельствами, как враждебная местность и большие пути для тылового обеспечения. К югу и востоку от Китая проживали люди, хотя номинально и подчиненные Китаю с космологической точки зрения, но обладавшие значительными военными традициями и национальными особенностями. Наиболее жизнестойкие из них – вьетнамцы – упорно сопротивлялись китайским претензиям на верховенство и могли похвастать своими боевыми победами над Китаем.

Китай никогда не мог завоевать всех своих соседей. Его население состояло в основном из крестьян, привязанных к землям их предков. Китайская элита – мандарины – становилась таковой не благодаря воинской храбрости, а совершенствуя знания в области конфуцианской классики и изящных искусств, таких как каллиграфия и поэзия. Соседние народы, каждый сам по себе, могли представлять огромную угрозу; если бы у них существовало какое-то единство, они могли бы тогда превосходить Китай. Историк Оуэн Латтимор писал: «…Вторжения варваров, так или иначе, представляли постоянную угрозу для Китая… Любая варварская страна, способная обеспечить безопасность своих тылов и флангов от нападения другой варварской страны, могла безбоязненно вторгнуться в Китай»[31 - Owen Lattimore, «China and the Barbarians», in Joseph Barnes, ed., Empire in the East (New York: Doubleday, 1934), 22.]. Пресловутый центризм Китая и его материальное благополучие могли сработать против китайцев и стать приглашением к вторжению извне.

Великая стена, широко известная по западным описаниям Китая, явилась отражением этой главной уязвимости, хотя и не была примером успешного решения проблемы. Взамен китайские государственные деятели опирались на набор дипломатических и экономических инструментов, стремясь повернуть враждебно настроенных иностранцев в русло таких отношений, с которыми китайцы могли бы справиться. Самым большим желанием было не столько завоевание (хотя Китай периодически проводил военные кампании), сколько предотвращение вторжения и недопущение создания варварских коалиций.

Предлагая торговые льготы и мастерски используя политическую арену, Китай терпеливо добивался от соседних народов признания его центральной роли, демонстрируя образ потрясающей величественности, чтобы потенциальным агрессорам не могла даже закрасться в голову мысль проверить Китай на прочность. Его целью было не завоевывать и не подминать под себя варваров, а «править [ими] на свободном поводке». В отношении тех же, кто не хотел подчиниться, Китай применял тактику их разделения, отлично «используя варваров против варваров»[32 - Lien-sheng Yang, «Historical Notes on the Chinese World Order», in Fairbank, ed., The Chinese World Order, 33.]. Вот что писал один из чиновников периода правления минской династии о племенах, несших скрытую угрозу северо-восточным границам Китая:

«Если племена разобщены между собой, они [остаются] слабыми и их легко держать в повиновении; если племена разделены, они чуждаются одно другого и легко подчиняются. Мы поощряем кого-либо [из их вождей] и позволяем им воевать между собой. Это является принципом [ведения] политики, гласящим: “внутренние войны между варварами благоприятны для Китая”»[33 - Китай и соседи в древности и Средневековье (ред. Тихвинский С. Л. М., 1970. Мелихов Г. В. Политика Минской империи в отношении чжурчженей. (1402–1413 гг.). С. 264.].

Цель этой системы сугубо оборонительная: не допустить создания коалиции на китайских границах. Принципы управления варварами так прочно укоренились в китайских официальных идеях, что, когда европейские «варвары» крупными силами пришли к китайским берегам в XIX веке, китайские чиновники описывали их вызов теми же самыми фразами, которые использовали их предшественники из предыдущих династий: они будут «использовать варваров против варваров», до тех пор пока их не усмирят и не покорят. И они стали применять традиционную стратегию против нападения англичан. Они пригласили другие европейские страны, с тем чтобы вначале поощрить их, а затем возбудить вражду между ними.

Преследуя данные цели, китайский двор был на удивление прагматичным в том, что касается используемых им средств. Китайцы подкупали варваров или использовали демографическое превосходство ханьцев для их разобщения. Потерпев поражение, китайцы подчинялись варварам, как это произошло в начале правления династий Юань и Цин, а за этим следовала китаизация завоевателей. Императорский двор в Китае часто применял то, что в другом случае квалифицировалось бы как умиротворение, хотя эти шаги, пропущенные через сито тщательно разработанного протокола, позволяли китайской элите утверждать – это проявление благосклонного превосходства. Один из министров династии Хань так описывал «пять искушений», с чьей помощью удалось бы справиться с нависшими на северо-восточных границах гуннами:

«Дать им… изысканные одежды и кареты, чтобы подкупить их зрение; дать им вкусной еды, чтобы подкупить их рот; дать музыку и женщин, чтобы подкупить их уши; предоставить им большие дома, зернохранилища и рабов, чтобы подкупить их животы… Что касается тех, кто захочет сдаться, император окажет им благосклонность и устроит в их честь императорский прием, где император лично подаст им вина и еды, чтобы подкупить их разум. Это и есть то, что можно назвать пятью искушениями»[34 - Ying-shih Yii, Trade and Expansion in Han China: A Study in the Structure of Sino-Barbarian Economic Relations (Berkeley: University of California Press, 1967), 37.].

Во времена своего расцвета дипломатия Срединного государства служила инструментом проведения идеологии императорской власти. В периоды ослабления она старалась скрыть ее слабости и помогала Китаю справляться с соперничающими силами.

В сравнении с более современными региональными претендентами на власть Китай выглядел удовлетворенной всем империей с ограниченными территориальными амбициями. Как отмечал ученый периода династии Хань, «император не правит варварами. Те, кто к нему приходит, не будут отвергнуты, а тех, кто от него уходит, не будут преследовать»[35 - Immanuel C.Y Hsu, China's Entrance into the Family of Nations: The Diplomatic Phase, 1858–1880 (Cambridge: Harvard University Press, 1960), 9.]. Целью дипломатии прежде всего являлась уступчивая и разобщенная периферия, чем установление над ней
Страница 9 из 51

строгого контроля со стороны Китая.

Наиболее примечательным выражением прагматизма Китая в главном следует считать его отношение к завоевателям. Когда иностранные династии побеждали в сражениях, китайская чиновничья элита предлагала свои услуги и взывала к завоевателям, убеждая их, что такими обширными и уникальными землями, только что ими покоренными, можно управлять только китайскими методами с помощью китайского языка и имеющегося китайского бюрократического аппарата. С каждым поколением завоеватели находили себя все более ассимилированными в тот порядок, который они стремились покорить. В конечном счете их родные земли – стартовые позиции их вторжения – становились частью собственно Китая. Оказывалось, они преследуют традиционные китайские интересы, а объект завоевания при этом снова главенствует[36 - Именно таким образом осуществлялось расширение китайского суверенитета над Монголией (как «Внутренней», так и на различных этапах китайской истории «Внешней») и Маньчжурией, которые изначально являлись колыбелью иностранных завоевателей, основавших династии Юань и Цин.].

Китайская «реальная политика» и «Искусство войны» Сунь-цзы

Китайцы всегда являлись хитрыми проводниками «реал-политик» и адептами стратегических доктрин, четко отличавшихся от стратегии и дипломатии, которые предпочитали проводить на Западе. Бурная история учила китайское руководство тому, что не каждая проблема имеет свое решение и что чересчур большой упор на полное господство над каким-то отдельным событием может разрушить гармонию Вселенной. У империи было слишком много потенциальных врагов, чтобы она чувствовала себя в полной безопасности. Если бы вдруг каким-то чудом в судьбе Китая возникла эта самая полная безопасность, то он все равно не ушел бы от потенциальной угрозы: Китаю всегда приходилось учитывать основные принципы жизни десятка соседних стран с разительно различными историями и устремлениями. Когда же конфликты интересов случались, китайские государственные деятели очень редко шли на риск и действовали по принципу: все или ничего. Их стилю ближе всего подходила разработка долговременных ходов. Там, где в западных традициях предпочли бы решительное столкновение сил и сделали бы упор на героические подвиги, для китайцев идеальной тактикой являлись подчеркивание дипломатических тонкостей, использование окольных путей и терпеливое накопление относительных преимуществ.

Этот контраст отражается в соответствующих интеллектуальных играх, присущих каждой из цивилизаций. Игра, самая древняя в истории китайцев, называется «вэйци», на Западе часто именуется японским именем «го», представляя разновидность этой игры. «Вэйци» переводится как «игра окружающих фишек»[37 - На русский язык эта игра переводится как «облавные шашки». – Примеч. пер.], она строится по принципу стратегического окружения. Доска, расчерченная на клетки в количестве 19 на 19, в начале игры остается свободной. У каждого игрока имеется 180 фишек, или камней, одинаковых по стоимости. Игроки ходят по очереди, ставя камни в любой точке на доске, выстраивая позиции силы, одновременно стремясь окружить и захватить камни противника. Многочисленные схватки происходят одновременно в разных частях доски. Баланс сил меняется с каждым ходом по мере того, как игроки осуществляют свои стратегические планы и реагируют на инициативы друг друга. В конце хорошо сыгранной игры доска оказывается заполненной частично заблокированными силовыми районами. Степень превосходства зачастую очень небольшая, и для неопытного глаза отнюдь не совсем ясно, кто же победил[38 - Для поучительных обсуждений этих тем и более полного объяснения правил игры в «вэйци», см. David Lai, «Learning from the Stones: A Go Approach to Mastering China's Strategic Concept, Shi» (Carlisle, Pa.: United States Army War College Strategic Studies Institute, 2004); and David Lai and Gary W. Hamby, «East Meets West: An Ancient Game Sheds New Light on U.S.-Asian Strategic Relations», Korean Journal of Defense Analysis 14, no. 1 (Spring 2002).].

Шахматы, с другой стороны, – игра полной победы одной из сторон. Целью игры является объявление шаха, то есть следовало поставить короля противника в такую позицию, где он не может двигаться, не будучи уничтоженным. Большинство игр заканчивается полной победой, достигаемой путем изматывания противника, или, что реже, путем решительного и умелого маневра. Единственным другим результатом является ничья, означающая отказ от надежды на победу обеих сторон.

Если шахматы – игра за решающую победу, то «вэйци» – игра затяжной кампании. Шахматный игрок стремится к полной победе. Игрок в «облавные шашки» старается получить относительное преимущество. В шахматах игрок всегда видит возможности противника перед ним: все фигуры расставлены на доске.

РЕЗУЛЬТАТ ИГРЫ В «ОБЛАВНЫЕ ШАШКИ» МЕЖДУ ДВУМЯ ЗНАТОКАМИ ИГРЫ

ЧЕРНЫЕ ВЫИГРАЛИ С НЕБОЛЬШИМ ПЕРЕВЕСОМ

Источник: Дэвид Лай «Учимся на камнях: овладеваем китайской стратегической концепцией “ши” с помощью игры в “го”». (Карлайл, Пенсильвания: Институт стратегических исследований Военный колледж сухопутных войск США, 2004 г.)

Игроку в «облавные шашки» нужно оценить не только фишки на доске, но и подкрепление, которое может использовать противник. Шахматы учат клаузевицианскому подходу с идеей относительно «центра тяжести» и «кульминационного пункта» – игра обычно начинается как борьба за центр на доске. «Вэйци» учит искусству стратегического окружения. Если шахматист стремится уничтожить фигуры своего противника серией лобовых ударов, то талантливый игрок в «облавные шашки» ходит в «пустые» места на доске, постепенно сокращая стратегический потенциал камней противника. Шахматы вырабатывают простоту мышления, «вэйци» – стратегическую гибкость.

Подобного рода различие существует и в случае с китайской особой военной теорией. Ее основы заложены во времена потрясений, когда жестокие сражения между враждующими царствами косили население Китая. Реагируя на такое массовое убийство (и пытаясь выжить после него), китайские мыслители разработали стратегическую идею, согласно которой на первое место ставилась победа, достигнутая за счет психологического преимущества, они проповедовали недопущение прямого конфликта.

Истории известна такая плодовитая фигура по части сей славной традиции, как Сунь-цзы (или «учитель Сунь»), автор знаменитого трактата «Искусство войны». Загадкой истории является тот факт, что никто точно не знает, кем он был. С древних времен ученые спорят относительно происхождения автора «Искусства войны» и даты написания этого трактата. Книга представляет собой сборник высказываний некоего Сунь У, генерала и странствующего военного советника периода Весен и Осеней китайской истории (770–476 годы до н. э.), записанных его учениками. Некоторые китайские, а позднее и западные ученые задавались вопросом: а существовал ли этот учитель Сунь на самом деле или, если он существовал, действительно ли он ответственен за содержание «Искусства войны»[39 - Имеются убедительные свидетельства того, что «Искусство войны» – это труд более позднего (хотя все еще древнего) автора эпохи Воюющих государств и что он стремился придать своим идеям большую достоверность, соотнеся их к более ранним датам времен
Страница 10 из 51

Конфуция. Эти факты обобщены Сун-цзы в «Искусстве войны», перевод Samuel В. Griffith (Oxford: Oxford University Press, 1971), Introduction, 1-12; and Andrew Meyer and Andrew Wilson, «Sunzi Bingfa as History and Theory», in Bradford A. Lee and Karl F. Walling, eds., Strategic Logic and Political Rationality: Essays in Honor of 'Michael Handel (London: Frank Cass, 2003).]?

За два с лишним тысячелетия после составления трактата эта книга наблюдений по проблемам стратегии, дипломатии и войны, выраженных в форме афоризмов – написанная на классическом китайском языке и представляющая собой нечто среднее между поэзией и прозой – остается главным учебником военной мысли. Содержащиеся в трактате изречения получили точное воплощение в период гражданской войны в Китае XX столетия в действиях ученика Сунь-цзы Мао Цзэдуна, а также во время вьетнамской войны в действиях Хо Ши Мина и Во Нгуен Зиапа, использовавших принципы Сунь-цзы о непрямых атаках и психологических сражениях против Франции и потом против Соединенных Штатов. (Сунь-цзы также получил как бы вторую жизнь на Западе в виде популярных изданий «Искусства войны», превративших его в гуру современного делового управления.) Даже в наше время крылатые выражения Сунь-цзы читаются как до некоторой степени отвечающие духу сегодняшнего дня и способные проникать в суть вещей, что ставит его в один ряд с наиболее знаменитыми мыслителями-стратегами мира. Кто-то может даже утверждать, что пренебрежение его наставлениями явилось главной причиной американских фиаско в азиатских войнах.

Сунь-цзы отличает от западных авторов по вопросам стратегии его упор на психологические и политические элементы в противовес чисто военным. Великие европейские военные теоретики Карл Клаузевиц и Антуан Анри Жомини рассматривали стратегию как самостоятельную деятельность в отрыве от политики. Даже известное изречение Клаузевица о том, что война является продолжением политики, но другими средствами, подразумевает, что при помощи войны государственный деятель вступает в новую и отличительную стадию.

Сунь-цзы объединяет две сферы. Если западные стратеги рассуждают о способах концентрации подавляющей силы в решающем месте, Сунь-цзы обращается к средствам создания доминирующей политической и психологической позиции, такой, при которой результатом конфликта становится отказ от конфликта. Западные стратеги проверяют свои изречения победами в сражениях, Сунь-цзы проверяет их победами, делающими сражения ненужными.

Учебник Сунь-цзы по вопросам войны не имеет такой степени экзальтации, какая присуща некоторым европейским произведениям на ту же тему, не взывает он и к личному героизму. Определенная мрачность трактата отражается в зловещем начале «Искусства войны»:

Война – серьезное дело государства;

Это дело жизни и смерти,

Путь к выживанию или гибели,

Дело, которое надо тщательно обдумывать[40 - Sun Tzu, The Art of War, trans. John Minford (New York: Viking, 2002), 3.].

Именно потому, что последствия войны такие серьезные, благоразумие становится самым ценным качеством:

Правитель никогда не должен, будучи во гневе,

Принимать решения о мобилизации своих людей;

Генерал никогда не должен, по злобе душевной,

Ввязываться в битву…

Гнев можно поменять на удовольствие;

Злобу можно сменить на радость.

Но разрушенную страну нельзя будет снова восстановить,

Погибшие не смогут воскреснуть.

Поэтому осторожный правитель благоразумен;

Готовый к действиям генерал предусмотрителен.

В этом заключается Путь,

Чтобы сохранить в стране мир

И не задействовать армию[41 - Там же. С. 87–88.].

О чем должен беспокоиться государственный деятель? Для Сунь-цзы победа не просто триумф вооруженных сил, наоборот, это достижение тех наивысших политических целей, которые, как предполагалось, могли бы быть обеспечены при помощи военного столкновения. Гораздо лучше вызова противника на поле боя подрыв его морального духа или втягивание его на невыгодные ему позиции, откуда спасение невозможно. Поскольку война есть крайне ужасное и сложное мероприятие, важным является познание самого себя. Стратегия сводится к психологическому соревнованию:

Высшим совершенством является

Не достижение победы в каждом сражении,

А нанесение поражения противнику,

Даже не начиная битвы.

Наивысшей формой войны

Является удар по стратегии [неприятеля];

Следующим шагом следует

Нападение на его союзников.

Дальше следует атаковать армии;

Самой низкой формой войны

Является нападение на города.

Осада как война

Является последним средством…

Опытный стратег наносит поражение врагу

Без развязывания сражения,

Захватывает города без их осады,

Сваливает государства противника

Без продолжительных войн[42 - Там же. С. 14–16.].

В идеале полководец получает позицию такого превосходства, при котором он может и вовсе избежать войны. Или же он использует оружие, чтобы осуществить завершающий смертельный удар после глубокого анализа, а также материально-технической, дипломатической и политической подготовки. С учетом это Сунь-цзы советует:

Победоносная армия сначала побеждает,

А потом прибегает к военным действиям;

Потерпевшая поражение армия сначала воюет,

А потом стремится к победе[43 - Там же. С. 23.].

Так как атаки на стратегию противника и его союзников включают психологию и проницательность, Сунь-цзы особо подчеркивает важность использования уловок и дезинформации. Он советует поступать так:

Когда ты силен, притворись слабым;

Когда перемещаешь войска, сделай вид, что это не так.

Когда находишься близко, покажи, что ты далеко;

Когда ты далеко, покажи, что ты близко[44 - Там же. С. 6.].

Для придерживающегося советов Сунь-цзы полководца победа, достигнутая не напрямую, а путем обмана или манипуляций, является более гуманной (и явно более экономичной), чем победа в результате превосходства сил. «Искусство войны» советует полководцу побудить противника выполнять именно то, что ему самому требуется, или заставить его занять настолько невыгодную позицию, что он предпочтет сдать свою армию или страну без потерь.

Возможно, самым важным моментом в понимании Сунь-цзы было то, что в военном или политическом противостоянии все относительно и все взаимосвязано: погодные условия, формы местности, дипломатическая активность, шпионские донесения и агентурные данные, снабжение и работа тыловых служб, соотношение сил, общие исторические предпосылки, а также такие нематериальные факторы, как внезапность, моральный дух. Каждый фактор влияет на другие, придавая тончайший импульс движению в ту или иную сторону и давая тем самым относительное преимущество. Не бывает изолированных друг от друга событий.

Отсюда задача стратега состоит не столько в анализе конкретной ситуации, сколько в определении ее соотношения с обстановкой, в которой она возникает. Ни одна из конкретных совокупностей факторов не является статичной, каждый пример верен для конкретной ситуации и в конкретном контексте. Стратег должен определить направление этого развития и поставить на службу своим целям. Сунь-цзы использует слово «ши» для этой характеристики, понятие, не имеющее прямого западного эквивалента[45 - В северном диалекте китайского языка «ши» произносится примерно как «шир». Иероглиф состоит из двух элементов «обуздать» и «сила».]. В военном
Страница 11 из 51

смысле этого понятия «ши» имеет дополнительное значение, близкое понятию стратегического направления, и означающее «потенциальная энергия» развивающейся обстановки, «сила, присущая определенной классификации элементов и… тенденции ее развития»[46 - Kidder Smith, «The Military Texts: The Sunzi», in Wm. Theodore de Bary and Irene Bloom, eds., Sources of Chinese Tradition, vol. 1, From Earliest Times to 1600,2nd ed. (New York: Columbia University Press, 1999), 215. Китайский автор Линь Юйтан объяснял «ши» как эстетическое и философское понятие того, как ситуация «станет развиваться… подобно ветру, дождю, наводнению или сражению, ослабеет либо наберет новую силу, прекратится либо будет продолжаться неопределенное время, наберет силу или потеряет ее, в каком направлении будет развиваться и с какой скоростью». Lin Yutang, The Importance of Living (New York: Harper, 1937), 442.]. В «Искусстве войны» это слово ассоциируется с постоянно изменяющейся конфигурацией сил, равно как и их главным направлением.

Для Сунь-цзы стратег, совершенствующий «ши», похож на воду, текущую вниз по долине, естественным путем находящую самый быстрый и легкий путь. Успешный полководец выжидает, перед тем как очертя голову ринуться в схватку. Он отклонится от столкновения с мощью противника, он предпочтет заняться наблюдением и обработкой данных об изменениях на стратегическом ландшафте. Он проводит подготовительные мероприятия и изучает моральный дух противника, экономно расходует ресурсы и четко определяет их назначение, играет на слабостях своего противника – до тех пор, пока наконец не почувствует, что настал момент нанести врагу удар в его самое уязвимое место. Затем он спешно и неожиданно для противника размещает свои ресурсы, будучи «на взлете», легко и быстро идет по пути наименьшего сопротивления, утверждая свое превосходство тем, что тщательное планирование и подготовка предоставили возможность говорить о свершившемся факте[47 - Cm. Joseph Needham and Robin D. S. Yates, Science and Civilisation in China, vol. 5, part 6: «Military Technology Missiles and Sieges» (Cambridge: Cambridge University Press, 1994), 33–35, 67–79.]. «Искусство войны» четко формулирует доктрину, которая меньше говорит о территориальных завоеваниях и больше о психологической доминанте; именно так северные вьетнамцы воевали с Америкой (хотя Ханой обычно использовал также и психологические победы для конкретных территориальных завоеваний).

В целом китайская государственная мудрость демонстрирует тенденцию рассматривать весь стратегический ландшафт как часть единого целого: добро и зло, близкое и далекое, сила и слабость, прошлое и будущее – все взаимосвязано. В противоположность западному подходу рассмотрения истории как процесса достижения современностью серии абсолютных побед над злом и отсталостью традиционный китайский взгляд на историю подчеркивает цикличный процесс упадка и возрождения, при котором природа и мир могут быть поняты, но не полностью подлежат управлению. Самое главное, к чему надо стремиться, так это добиться гармонии в данном процессе. Стратегия и искусство управления государством становятся средством «боевого сосуществования» с противником. Цель заключается в том, чтобы различными маневрами сделать его слабым, а самому построить собственное «ши», или стратегическую позицию[48 - Cm. Lai and Hamby, «East Meets West», 275.].

Такой подход с использованием «маневрирования», конечно, является идеальным и не всегда соответствующим действительности. На протяжении своей истории китайцы участвовали в целом ряде далеких от «утонченности» и жестоких конфликтах, как в своей собственной стране, так и изредка за ее пределами. Если такого рода конфликты возникали – подобные конфликты, столкновения, мятежи имели место во время объединения Китая под властью Цинской династии, в период Троецарствия, Тайпинского восстания, гражданской войны XX столетия, – в Китае в массовом порядке гибли люди в масштабах, сопоставимых с потерями в европейских мировых войнах. Кровопролитные конфликты возникали в результате разрушения внутренней системы в Китае – другими словами, как некий аспект внутреннего приспособления к состоянию, при котором внутренняя стабильность и защита против угрожающей опасности иностранного вторжения также становились предметом озабоченности.

С точки зрения классических китайских ученых мужей, мир никогда не может быть завоеван, мудрые правители могут надеяться только на соответствие главной тенденции момента. Их не манил возможностью заселения Новый Свет, никакое искупление грехов не ожидало их на дальних берегах. Земля обетованная – это и есть Китай, и китайцы уже в нем проживали. Блага культуры Срединного государства теоретически могли бы получить более широкое распространение на примере превосходства Китая у иностранцев на периферии империи. Но не находилось никакой славы для тех, кто, рискуя жизнью, отправился бы за моря, чтобы обратить дикарей на китайский путь истинный; обычаи божественной династии совсем не распространялись на далеких варваров.

В этом может быть глубокий смысл того, почему китайцы отказались от традиции мореплавания. Выступая с лекциями в 1820-х годах по своей философии истории, немецкий философ Гегель говорил о том, что китайцы рассматривали огромные просторы Тихого океана к востоку от их побережья как никому не нужные. Он отмечал, что Китай по большому счету не вел дел в морях, а предпочитал заниматься своими обширными землями. На земле проживало «бесконечно большое количество зависимых людей», в то время как море вынуждало людей двигаться вперед «за пределы ограниченного круга мысли и действия». Он писал: «Распространение моря далеко за пределами суши отсутствует в системе взглядов азиатских государств, хотя сами они граничат с морями, например Китай. Для них море – только предел, конец суши; они не испытывают позитивных чувств к нему». Запад установил паруса для распространения своей торговли и ценностей по всему миру. В этом плане Гегель утверждал, что сухопутный Китай – на деле когда-то являвшийся величайшей морской державой – был «отрезан от всеобщего исторического развития»[49 - Georg Wilhelm Friedrich Hegel, The Philosophy of History, в переводе. E. S. Haldane and Frances Simon, цитируется no: Spence, The Search for Modern China, 135–136.].

Имея такие характерные традиции и тысячелетние обычаи в плане восприятия превосходства, Китай вступил в новое время как уникальная империя: государство, претендующее на всемирный характер его культуры и политических институтов, но не делающее каких-либо заметных шагов по распространению своей культуры в мире. Богатейшая страна в мире, не испытывавшая, однако, ни малейшего интереса к ведению внешней торговли и внедрению технологических новшеств. Государство с космополитической культурой, находящееся под надзором политической элиты, равнодушной к западному веку исследований. Оно представляло собой политическое образование, не имеющее аналогов в мире по своим географическим масштабам, но не осведомленное о мировых технологических и исторических течениях, которые вскоре будут угрожать его существованию.

Глава 2

Вопросы церемониала и опиумные войны

В конце XVIII столетия Китай находился в расцвете имперского величия. Цинская династия, установленная в 1644 году маньчжурскими племенами, совершившими набег на Китай с северо-востока, превратила Китай в крупную военную
Страница 12 из 51

державу. Удачно сочетая маньчжурскую и монгольскую военную удаль с культурным и управленческим мастерством китайских ханьцев, династия развернула программу территориальной экспансии на север и запад, установив китайскую сферу влияния в Монголии, Тибете и на территории современного Синьцзяна. Китай занял господствующие позиции в Азии. По крайней мере он мог соперничать с любой другой империей в мире[50 - История экспансии Цинов в пределах «внутренней Азии» под водительством ряда исключительно способных императоров в деталях изложена в Peter Perdue, China Marches West: The Qing Conquest of Central Eurasia (Cambridge: Belknap Press, 2005).].

И все же наивысшая точка в развитии Цинской династии превратилась также и в поворотный пункт в ее судьбе, поскольку богатства и экспансионизм Китая привлекли внимание западных империй и торговых компаний, действующих далеко за пределами границ и концептуального аппарата традиционного китайского миропорядка. Впервые за всю свою историю Китай столкнулся с «варварами», совсем не стремившимися свергнуть китайскую династию и потребовать для себя мандат Неба на правление в стране. Они всего лишь предлагали заменить китаецентристскую систему мировоззрений совершенно новым взглядом на мировой порядок: ведение свободной торговли, а не уплата дани, размещение посольств в китайской столице и обмен дипломатическими миссиями. К тому же ссылки на некитайских глав государств как на «уважаемых варваров», присягающих на верность китайскому императору в Пекине, они сочли бы недопустимыми.

Китайской элите было невдомек, что иностранные общества придумали новые промышленные и научные методы, которые – впервые за века или, возможно, вообще впервые в истории человечества – превзошли китайские. Паровая энергия, железные дороги, новые способы производства и создания капиталов сделали возможным колоссальный прорыв в производительности труда на Западе. Западные державы, заряженные импульсом конкуренции, подтолкнувшим их к продвижению на позиции традиционной сферы влияния Китая, расценили как смехотворные китайские претензии на всеобщее господство над Европой и Азией. Настроенные весьма решительно, они стремились навязать Китаю свои собственные стандарты международного поведения, если понадобится, то и с помощью силы. Возникшая в результате конфронтация стала вызовом основной китайской космологии и нанесла раны, болезненно отзывавшиеся и веком позже, во время начатого вновь возвышения Китая.

Начиная с XVII века китайские власти отмечали растущее число европейских торговцев на юго-восточном побережье Китая. Они не заботились о том, чтобы отличить европейцев от других иностранцев, действующих на окраинах империи, за исключением, возможно, бросающегося в глаза отсутствия у них атрибутов китайской культуры. В глазах китайских чиновников эти «варвары, пришедшие с Западных океанов», относились к числу «посланцев с данью» или «варваров-торговцев». В редких случаях некоторым разрешали добраться до Пекина, где они – если допускались к императору – должны были выполнить ритуал коу тоу: трижды коснуться лбом пола, распростершись ниц.

Пункты въезда в Китай и маршруты в столицу для иностранных представителей жестко регламентировались. Доступ на китайский рынок ограничивался строго контролируемой сезонной торговлей в Гуанчжоу (в те времена известном как Кантон). Каждую зиму иностранным купцам следовало отплывать на родину. Им не разрешалось вести бизнес в других местах Китая. Подобная регламентация ставила их в затруднительное положение. Варварам, конечно же, не разрешалось преподавать китайский язык или продавать книги на китайском языке по истории и культуре. Их контакты должны были осуществляться только через местных торговцев, имеющих специальное разрешение[51 - Cm. J. L. Cranmer-Byng, ed., An Embassy to China: Being the journal kept by Lord Macartney during his embassy to the Emperor Ch'ien-lung, 1793–1794 (London: Longmans, Green, 1962), Introduction, 7–9 (цитируется no: the Collected Statutes of the Qing dynasty).].

Такие понятия, как свободная торговля, постоянные посольства и суверенное равенство – сложившийся к тому времени минимум прав для европейцев почти во всех других уголках земли, – были новостью в Китае. Единственным неафишируемым исключением являлась Россия. Быстрое продвижение последней на восток (владения царя соприкасались с территориями цинов в Синьцзяне, Монголии и Маньчжурии) выдвинуло ее на уникальные позиции, дающие возможность угрожать Китаю. Цинская династия разрешила Москве в 1715 году открыть миссию Русской православной церкви в Пекине; в конечном счете она де-факто стала играть роль посольства, будучи единственным иностранным представительством в Китае на протяжении почти столетия.

Выданные западноевропейским купцам разрешения на контакты, несмотря на всю их ограниченность, рассматривались цинскими властями как значительная привилегия. Сын Неба, по мнению китайцев, оказал благосклонность, позволив им принять участие в китайской торговле – в частности чаем, шелком, изделиями из лака и ревенем, к которому «заморские варвары» проявили большой аппетит. Европа располагалась слишком далеко от Срединного государства и вряд ли могла быть китаизирована наподобие Кореи или Вьетнама.

С самого начала европейцы выступали в амплуа просителей в системе китайских данников, где они проходили как «варвары», а их торговля расценивалась как «дань». Но по мере роста благосостояния западных держав и их уверенности в себе подобное положение вещей становилось все более необоснованным.

Миссия Маккартни

Принятие китайского миропорядка было особенно неприемлемо для Британии («рыжеволосым варварам», как их называли в некоторых китайских исторических записях). Будучи лидирующей торговой и морской державой Запада, Великобритания выражала возмущение по поводу предназначенного ей места в космологии Срединного государства, чья армия, как отмечали англичане, все еще преимущественно использовала лук и стрелы и чей флот практически прекратил свое существование. Английские торговцы отвергали все увеличивающееся количество случаев «шантажа», применяемого уполномоченными китайскими купцами, через которых в соответствии с китайскими правилами должна была вестись вся западная торговля. Они старались получить доступ в другие части Китая за пределами юго-восточного побережья.

Первой серьезной попыткой Англии исправить ситуацию стала миссия в Китай лорда Джорджа Маккартни в 1793–1794 годах. Но эта значительная, хорошо спланированная и наименее всего «милитаризированная» европейская попытка изменить преобладающий формат китайско-западных отношений и добиться свободной торговли и дипломатического представительства на условиях равенства потерпела полное фиаско.

Изучить в деталях миссию Маккартни чрезвычайно любопытно и полезно. Дневник посланника, живописуя, как на деле проходило восприятие китайцами его роли, свидетельствует о пропасти между западным и китайским пониманием дипломатии. Маккартни, выдающийся общественный деятель и высокообразованный культурный человек, обладал многолетним опытом службы за границей и хорошо понимал все тонкости «восточной» дипломатии. В Санкт-Петербурге при дворе Екатерины Великой он в качестве чрезвычайного
Страница 13 из 51

посланника провел переговоры о договоре о дружбе и торговле, по возвращении опубликовав хорошо принятую книгу наблюдений по российской истории и культуре. Впоследствии Маккартни занимал пост губернатора Мадраса. Он был великолепно подготовлен, как и многие из его современников, для того, чтобы дать старт новой дипломатии между разными цивилизациями.

Для образованного англичанина того времени поставленные перед миссией цели казались весьма скромными – особенно в сравнении с недавно установленным господством Британии над соседним гигантом Индией. Министр внутренних дел Генри Дандас в инструкциях для Маккартни обозначил попытку добиться «свободного общения с людьми, которые, возможно, только одни такие на земном шаре». Главными целями миссии ставились договоренность о взаимном обмене посольствами в Пекине и Лондоне и доступ торговцев в другие порты на восточном побережье Китая. По последнему пункту Дандас обязал Маккартни обратить внимание на установленную в Гуанчжоу систему правил, при которой чинились «препятствия» и осуществлялся «произвол», не дававшие английским купцам возможности участвовать в «честной конкуренции на рынке» (концепция, не имевшая эквивалента в конфуцианском Китае). Как подчеркивал Дандас, в обязанности Маккартни вменялось отвергать наличие каких-либо территориальных притязаний в Китае – заверение, которое непременно его получатель расценил бы как оскорбление, поскольку оно предполагало, что Британия все-таки могла в глубине души питать такие намерения[52 - «Lord Macartney's Commission from Henry Dundas» (September 8, 1792), in Pei-kai Cheng, Michael Lestz, and Jonathan pence, eds., The Search for Modern China: A Documentary Collection (New York: W. W. Norton, 1999), 93–96.]. Британское правительство обращалось к императорскому двору Китая как к равному, что было поразительно для британских правящих кругов, поскольку общение с незападной страной велось на небывалом уровне, с достоинством и на равных, в то время как Китай относился к Британии оскорбительно высокомерно и с полным пренебрежением. Дандас советовал Маккартни воспользоваться «скорейшей возможностью» внушить китайскому двору, что король Георг III рассматривает миссию Маккартни как «посольство в самое цивилизованное, равно как и самое древнее и населенное государство в мире, с намерением соблюдать его высочайшие постановления, сотрудничать и получать выгоды, которые должны вытекать из откровенных и дружественных взаимоотношений между той страной и своей собственной». Дандас также наставлял Маккартни подчиняться и выполнять «все требуемые Двором церемонии, которые не затрагивали бы честь Вашего Государя либо унижали бы Ваше собственное достоинство, с тем чтобы не ставить под угрозу успех Ваших переговоров». Как подчеркивал Дандас, он не должен «позволить какой-либо мелкой детали этикета помешать достижению выгод, которые могли бы быть получены» в случае успеха его миссии[53 - Там же. С. 95.].

В помощь для достижения своих целей Маккартни взял с собой множество образцов предметов, составлявших гордость английской науки и техники. В его свите находились хирург, терапевт, механик, металлург, часовщик, мастер по изготовлению математических инструментов и группа «Квинтет немецких музыкантов» для ночных выступлений. (Эти последние выступления оказались самой успешной частью миссии.) Его дары императору представляли собой продукцию, разработанную, по крайней мере частично, для демонстрации тех сказочных выгод, которые Китай мог бы получить, развивая торговлю с Англией: артиллерийские орудия, легкую коляску, инкрустированные бриллиантами наручные часы, английский фарфор (копии с китайских художественных образцов, как с одобрением отмечали цинские чиновники), портреты короля и королевы кисти Джошуа Рейнольдса. Маккартни даже привез использующий горячий воздух шар с выпущенным воздухом; предполагалось, что кто-то из его миссии пролетит на шаре над Пекином в порядке демонстрации. Но с таким же успехом англичане могли приехать и с пустыми руками.

Миссия Маккартни не добилась ни одной из поставленных перед ней особых целей; пропасть в восприятии мира оказалась бездонной. Маккартни собирался продемонстрировать успехи индустриализации, однако император воспринял его дары как дань. Британский посланник планировал, что его китайские хозяева признают свою безнадежную отсталость от прогресса технологической цивилизации и постараются установить особые отношения с Англией, рассчитывая эту свою отсталость преодолеть. На деле же китайцы отнеслись к англичанам как к бесцеремонному и не осведомленному ни в чем варварскому племени, ищущему особой милости от Сына Неба. Китай оставался приверженным своим сельскохозяйственным путям развития с его растущим населением, для которого производство продуктов питания становилось все более насущным, а его воспитанная на конфуцианстве бюрократия ничего не знала об основных элементах индустриализации: паровом двигателе, кредитах и капиталах, частной собственности, общем образовании.

Первая нотка разлада проявилась, когда Маккартни и его свита отправились в Жэхэ, летнюю императорскую резиденцию на северо-востоке от Пекина, плывя вдоль побережья на нагруженных щедрыми подарками и деликатесами китайских судах. Однако висевшие на судах и начертанные иероглифами лозунги гласили: «Английский посол везет дань императору Китая». Маккартни принял решение, в соответствии с инструкциями Дандаса, «не жаловаться на это, решив для себя обратить на это внимание, когда возникнет подходящий момент»[54 - Macartney's Journal, in An Embassy to China, 87–88.]. Еще когда он стал подъезжать к Пекину, главный мандарин, ответственный за работу с миссией, начал обсуждать тему, в ярком свете представившую существующую между ними пропасть в восприятиях. Вопрос состоял в том, будет ли Маккартни исполнять церемониал коу тоу перед императором или, как он сам настаивал, по английским обычаям станет на одно колено.

Китайская сторона начала дискуссию окольным путем, заметив, как вспоминал в своем дневнике Маккартни, «разные фасоны одежды, преобладавшие в каждой стране». Чиновники закончили свою мысль высказыванием о том, что китайские одежды в конечном счете лучше, поскольку они позволяют носящему их выполнять с большой легкостью «коленопреклонения и падения ниц, которые, по их словам, традиционно исполнялись всеми лицами, когда император появляется на публике». Не будет ли удобнее для английской делегации освободиться от нескладных наколенных пряжек и подвязок, перед тем как приблизиться к августейшей особе императора? Маккартни возразил, предположив, что императору могло бы понравиться, если бы он отвесил ему «такой же низкий поклон, в каком я склоняюсь перед своим собственным сувереном»[55 - Там же. С. 84–85.].

Обсуждения вопроса о коу тоу продолжались с перерывами в течение нескольких недель. Китайские чиновники предлагали Маккартни на выбор: либо совершить коу тоу, либо вернуться на родину с пустыми руками. Маккартни отказался от того и от другого. В итоге договорились: Маккартни будет соблюдать европейские обычаи и станет на одно колено. Как оказалось, именно по данному конкретному вопросу Маккартни одержал единственную победу, правда, в официальном китайском отчете
Страница 14 из 51

указывалось, будто Маккартни, восхищенный потрясающей величественностью императора, все же исполнил церемонию коу тоу[56 - Alain Peyrefltte, The Immobile Empire (New York: Alfred A. Knopf, 1992), 508.].

Демонстрируемое по отношению к Маккартни в рамках мудреного китайского протокола весьма большое внимание преследовало лишь одну цель: заболтать его просьбы или отказать ему. Поглощенный всеохватывающим китайским протоколом и преисполненный заверений в космическом предназначении и неизменяемой цели каждого аспекта, Маккартни оказался едва способным начать свои переговоры. Тем временем он со смешанным чувством уважения и беспокойства отмечал расторопность большого бюрократического аппарата в Китае, заявляя, что «каждое обстоятельство, затрагивающее нас, и каждое слово, нами произнесенное, в ту же минуту отмечалось и запоминалось»[57 - Macartney's Journal, in An Embassy to China, 105.].

К ужасу Маккартни, европейские технические чудеса не произвели ни малейшего впечатления на тех, кому он их передал. Когда им показали поставленные на лафет пушки, «наш сопровождающий отнесся с ним с видимым пренебрежением и говорил с нами так, словно такие вещи не в новинку в Китае»[58 - Там же. С. 90.]. Привезенные линзы, карета и шар для закачивания горячего воздуха отставили в сторону с вежливым снисхождением.

Через полтора месяца посол все еще ждал аудиенции императора, а в промежутках устраивались банкеты. Организовывались развлечения, проводились дискуссии относительно должного протокола для возможной аудиенции императора. В итоге его вызвали в 4 часа утра в «большой шатер» для встречи с императором, которого принесли в паланкине некоторое время спустя с большой помпезностью. Маккартни удивлялся великолепию китайского протокола, в соответствии с которым «каждая процедура церемонии исполнялась при такой тишине и торжественности, что в какой-то мере напоминала исполнение религиозного таинства»[59 - Там же. С. 123.]. После вручения подарков Маккартни и сопровождающим его лицам император в знак поощрения передал группе англичан «несколько блюд со своего стола», а затем протянул «каждому из нас собственноручно по чашке теплого вина, которое мы тут же выпили в его присутствии»[60 - Там же.]. (Следует помнить, что угощение вином лично императором иностранных посланников входило в программу из пяти искушений при обращении с варварами во времена династии Хань[61 - См. Глава 1 «Уникальность Китая».].)

На следующий день Маккартни пригласили на прием по случаю дня рождения императора. Император принял Маккартни в своей ложе на театральном представлении. Маккартни решил – вот сейчас состоится разговор о задачах английского посольства. Но император внезапно вручил ему еще один подарок – шкатулку с драгоценными камнями и, как записал потом Маккартни, «маленькую книжечку с записями и рисунками, сделанными им самим, которую он хотел бы через меня подарить королю, моему господину, в знак дружбы, прибавив, что шкатулка хранилась в его семье 800 лет»[62 - Macartney's Journal, in An Embassy to China, 137.].

Теперь, когда император оказал все знаки высочайшего внимания, китайские высокопоставленные лица предположили, что с учетом приближающейся холодной зимы настало время и для отъезда Маккартни. Изумленный Маккартни возразил, что обеим сторонам следует только еще «начать переговоры» по вопросам, указанным в инструкциях для него: он «едва приступил к исполнению обязанностей». Как подчеркивал Маккартни, король Георг желал бы получить для него разрешение обосноваться при китайском дворе в качестве постоянно действующего британского посла.

Рано утром 3 октября 1793 года один из чиновников разбудил Маккартни, попросил его надеть парадные одежды и отправиться в Запретный город, где ему ответят на его прошение. После многочасового ожидания его проводили вверх по лестнице к обитому шелком креслу, где вопреки чаяниям не восседал император, а лежало письмо от императора королю Георгу. Китайские мандарины совершили коу тоу письму, разрешив Маккартни преклонить перед письмом колено. В итоге императорское послание препроводили в занимаемые Маккартни апартаменты с соблюдением всех протокольных церемоний. Как оказалось, Маккартни присутствовал при одном из унизительнейших способов передачи послания в анналах британской дипломатии.

В начале полученной таким образом грамоты отмечалось «уважительное уничижение» короля Георга, направившего миссию с данью в Китай:

«Ты, о Король, живущий далеко за многими морями, тем не менее возгоревшийся смиренным желанием приобщиться к благам нашей цивилизации, направил миссию, несущую с почтением твое послание».

Затем император отклонил все существенные просьбы, с которыми обращался Маккартни, включая предложение дать разрешение Маккартни учредить свою резиденцию в Пекине в качестве посла:

«Что касается твоих просьб направить одного из твоих соотечественников для аккредитации при моем Небесном Дворе для контроля за торговлей твоей страны с Китаем, то она противоречит обычаям моей династии и не может быть ни в коей мере поддержана… [Твой представитель не может] получить согласие на свободу передвижения и привилегию связи со своей страной, посему ты не сможешь ничего получить от того, что он поселится рядом с нами».

Предложение о том, что Китай мог бы направить своего посла в Лондон, как далее говорилось в грамоте, в глазах императора выглядело еще более нелепым:

«Предположим, Я направлю Посла в твою страну, как же ты сможешь организовать для него все необходимое? В Европе много других государств, кроме твоего собственного: если каждое и все они захотят иметь представительства при нашем Дворе, как же мы можем согласиться на это? Такое никак не возможно».

Возможно, как далее уточнял император, король Георг посылал Маккартни поучиться благам цивилизации из Китая. Но и это тоже никак не приемлемо:

«Если ты испытываешь благоговение перед нашей Божественной династией и хочешь ознакомиться с нашей цивилизацией, то наши церемонии и свод наших законов в корне отличаются от твоих. Даже если твой Посланник был бы способен познать основы нашей цивилизации, ты вряд ли смог бы перенести наши манеры и обычаи на свою почву, чуждую для них».

В том, что касается предложения Маккартни относительно выгод от торговли между Англией и Китаем, Двор Небесного императора уже оказал англичанам большую честь, разрешив им «свободно торговать с Китаем в течение большей части года»; все свыше этого «полностью нерационально». Маккартни, к сожалению, ошибался, думая о выгодах от торговли Англии с Китаем:

«Диковинные и дорогие предметы меня не интересуют. Если Я и отдал распоряжение принять дань, отправленную тобой, то только из уважения к твоему желанию, которое побудило тебя послать их из такой дали… Как твой посол смог убедиться, у нас есть все»[63 - Первый указ Цяньлуна королю Георгу III (сентябрь 1793) см. Cheng, Lestz, and Spence, eds., The Search for Modern China: A Documentary Collection, 104–106.].

При таком положении дел увеличить объем торговли сверх того, что уже имело место, представлялось невозможным. У Англии не было ничего, что Китаю было бы нужно, а Китай уже дал Англии все, что позволяли его божественные правила.

Расценив свое дальнейшее пребывание в Китае как безнадежное, Маккартни решил вернуться
Страница 15 из 51

в Англию через Гуанчжоу. Уже приготовившись к отъезду, он обнаружил, что, как только император решительно отказался от британских предложений, мандарины стали, пожалуй, более внимательными. Маккартни задумался: а вдруг за этим что-то кроется? Он попытался это выяснить, но китайцы ограничились лишь проявлением дипломатической вежливости. Поскольку варвар-проситель, по-видимому, не понимал всякие тонкости, к нему относились в соответствии с императорским эдиктом на грани применения угроз. Император заверял короля Георга в том, что ему известно о расположении «его острова вдали от других стран, отрезанного от остального мира широкими морскими просторами». Китайская столица, напротив, была пупом земли и центром, вокруг которого все вертится. «Подданным наших вассалов никогда не разрешалось открывать дела в Пекине». Он закончил свою грамоту в назидательном тоне:

«С учетом всех перечисленных в деталях фактов твоим непременным долгом является принять с почтением мои чувства и подчиниться этим указаниям отныне и на все времена, дабы ты мог получить благословение о вечном мире»[64 - Второй указ Цяньлуна королю Георгу III (сентябрь 1793) см. in Cheng, Lestz, and Spence, eds., The Search for Modern China: A Documentary Collection, 109.].

Император, явно незнакомый с дикой ненасытностью западных лидеров, играл с огнем, хотя и не понимал этого. Вывод, с каким Маккартни покидал Китай, не предвещал ничего хорошего:

«Парочка английских фрегатов по своей мощи превзошла бы все военно-морские силы этой империи… за полтора летних месяца они бы полностью прекратили всю навигацию вдоль ее берегов и поставили бы население приморских провинций, живущее в основном за счет рыболовства, на грань вымирания от голода»[65 - Macartney's Journal, in An Embassy to China, 170.].

Каким бы излишне высокомерным ни выглядело сейчас поведение китайцев, следует помнить – такой стиль применялся веками в процессе становления и поддержания масштабного международного порядка. Во времена Маккартни преимущества от торговли с Западом были далеко не столь очевидны: поскольку валовой внутренний продукт Китая приблизительно в семь раз превышал английский, возможно, императору было бы простительно думать, что именно Лондон нуждался в помощи со стороны Пекина, а совсем не наоборот[66 - Angus Maddison, The World Economy: A Millennial Perspective (Paris: Organisation for Economic Cooperation and Development, 2006), Appendix В, 261, Table В -18, «World GDP, 2 Countries and Regional Totals, 0-1998 A.D.».].

Императорский двор, без сомнения, поздравлял себя с тем, как ловко он обошелся с варварской миссией, каких больше не повторялось в течение 20 с лишним лет. Но причиной тому стала, скорее, не умелая китайская дипломатия, а наполеоновские войны, поглотившие все ресурсы европейских государств. Новая британская миссия появилась у берегов Китая в 1816 году, сразу же вскоре после свержения Наполеона. Ее возглавил лорд Амхерст.

На сей раз задержки из-за протокола переросли в физическое столкновение между британскими посланцами и придворными чиновниками, собравшимися в комнате перед тронным залом. Когда Амхерст отказался выполнить обряд коу тоу перед императором, которого китайцы назвали «Владыкой Вселенной», его миссия тут же и закончилась. Принцу-регенту Великобритании было приказано проявлять «сдержанность», если он хочет «добиться прогресса в переходе к цивилизованным отношениям»; и в довершение указано на то, что больше нет необходимости направлять миссии и «доказывать, что вы действительно наши вассалы»[67 - Cm. Jonathan Spence, The Search for Modern China (New York: W. W. Norton, 1999), 149–150; Peyrefltte, The Immobile Empire, 509–511; Dennis Bloodworth and Ching Ping Bloodworth, The Chinese Machiavelli: 3000 Years of Chinese Statecraft (New York: Farrar, Straus & Giroux, 1976), 280.].

В 1834 году английский министр иностранных дел лорд Пальмерстон направил еще одну миссию, решив добиться большого прорыва. Пальмерстон, известный как человек, слабо разбирающийся в тонкостях регламентаций Цинской династии, направил морского офицера – шотландца лорда Напье – с инструкциями, противоречащими одна другой. С одной стороны, требовалось «быть законопослушными и соблюдать обычаи Китая», с другой – одновременно просить установления постоянных дипломатических отношений и размещения британского посольства в Пекине, получения доступа в другие порты на китайском побережье и в то же время установления свободной торговли с Японией[68 - Peter Ward Fay, The Opium War, 1840–1842 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1975), 68.].

После прибытия Напье в Гуанчжоу он и местный губернатор попали в тупиковое положение: каждый из них отказывался принимать письма другого, считая унизительным общаться с лицом такого низкого уровня. Напье, к тому моменту получившему от китайских властей прозвище Старательный обманщик, стал повсюду в Гуанчжоу развешивать плакаты воинственного содержания, написанные при содействии местного переводчика. Судьба сама распорядилась в пользу китайцев, избавив их от заносчивого варвара, когда оба – и Напье, и его переводчик – подхватили малярийную лихорадку и покинули сей мир. Однако перед отбытием Напье обратил внимание на Гонконг, малонаселенные скалистые острова, чьи воды, по его мнению, могли бы послужить отличной естественной бухтой.

Китайцы могли вздохнуть с облегчением, в очередной раз принудив мятежных варваров уступить. Но с тех пор англичане больше никогда не приняли отказа. С каждым годом британская настойчивость росла и принимала угрожающий характер. Французский историк Ален Пейрефит так обобщил реакцию в Великобритании на итоги миссии Маккартни: «Если Китай остался закрытым, то двери должны быть вышиблены тараном»[69 - Peyrefitte, The Immobile Empire, xxii.]. Все дипломатические маневры Китая и его резкие отказы только откладывали неизбежность наступления того момента, когда будет принято во внимание существование современной международной системы, сформированной в соответствии с замыслами европейцев и американцев. Этот учет реалий принесет китайскому обществу самое мучительное социальное, интеллектуальное и моральное напряжение за всю длинную историю огромной страны.

Столкновение двух миропорядков:

Опиумная война

Само собой разумеется, влиятельные западные промышленные державы не собирались долго мириться с таким дипломатическим механизмом, на основании которого их называли платящими «дань» «варварами» или жестко регламентировали сезонную торговлю в одном-единственном порту Китая. Китайцы со своей стороны соглашались лишь на ограниченные уступки аппетитам западных торговцев, стремящихся к «выгоде» (по конфуцианским понятиям, не совсем достойный с точки зрения морали принцип). Но что совершенно не укладывалось у китайцев в голове, так это утверждение западных посланцев о том, что Китай является всего лишь одним государством среди многих подобных и что ему нужно смириться с постоянным присутствием в китайской столице варварских посланников.

Для современного человека ни одно из изначальных предложений западных гонцов не кажется каким-то особенно оскорбительным с точки зрения западных стандартов: цели свободной торговли, постоянные дипломатические контакты и постоянные посольства мало кого обижают сегодня, и к ним относятся как к обычному методу ведения дипломатии. Однако кульминацией конфронтации стал один из позорнейших аспектов западного вторжения: настойчивое требование
Страница 16 из 51

неограниченного ввоза опиума в Китай.

В середине XIX века опиум был разрешен в Англии и запрещен в Китае, хотя огромное число китайцев потребляли его. Британская Индия являлась центром выращивания большей части мирового производства мака в мире. Английские и американские торговцы совместно с китайскими контрабандистами проворачивали быстрый бизнес. Опиум, по сути, сделался одним из немногих видов иностранных товаров, попадающих на китайский рынок; изделия известных британских марок отвергались как ничего не значащие или уступающие по качеству китайским товарам. Представители цивилизованного Запада расценивали торговлю опиумом как позор. Торговцы, естественно, не очень-то стремились прекращать выгодную торговлю.

При цинском дворе обсуждался вопрос о легализации опиума и организации его торговли, однако в конечном счете было решено покончить с опиекурением, разрушив и ликвидировав всю сеть. В 1839 году Пекин направил Линь Цзэсюя, опытного и хорошо подготовленного чиновника, закрыть торговлю в Гуанчжоу и заставить западных купцов подчиниться официальному запрету. Линь, будучи мандарином традиционно конфуцианского образца, решал проблему так, как любой другой вопрос, касающийся упрямых варваров: путем сочетания силы и увещевания. Прибыв в Гуанчжоу, он потребовал от западных торговых миссий собрать все опиумные ящики и уничтожить содержимое. Когда приказ Линя не был выполнен, он установил блокаду всех иностранцев, включая даже тех, кто не имел ничего общего с опиумной торговлей. На их фабриках объявили: блокада будет снята только после сдачи контрабанды.

Линь Цзэсюй следующим шагом направил письмо королеве Виктории, в котором со всем почтением, насколько позволял традиционный протокол, отдал должное «вежливости и покорности» ее предшественников, посылавших «дань» Китаю. Красной нитью послания проходило требование к королеве Виктории приказать уничтожить опиум на индийских территориях Великобритании:

«В ряде мест Индии, находящихся под твоим контролем, таких как Бенгалия, Мадрас, Бомбей, Патна, Бенарес и Мальва, опиум выращивается на каждом холме, там повсюду налажено его производство… Отвратительный запах курится повсюду, раздражая небо и пугая духов. Только ты, о Король, можешь уничтожить опиумные растения в тех местах, заставить выполоть мотыгой все поля, посадив на их место пять видов полезных зерновых. Кто снова осмелится сажать мак и производить опиум, должен получить суровое наказание»[70 - «Lin Tse-hsu's Moral Advice to Queen Victoria, 1839», in Ssu-yu Teng and John K. Fairbank, eds., China's Response to the West: A Documentary Survey, 1839–1923 (Cambridge: Harvard University Press, 1979), 26.].

Просьба была правильной, даже будучи облаченной во фразы, насыщенные проявлениями традиционного китайского превосходства:

«Предположим, что человек из другой страны прибудет в Англию и начнет торговлю, он ведь должен подчиняться английским законам; насколько же сильнее он должен повиноваться китайским законам Божественной Династии?.. Если купцы-варвары из твоей страны хотят заниматься бизнесом длительный срок, они обязаны с почтением подчиняться нашим законам и покончить навсегда с источником поставок опиума…

Ты, о Король, контролируй своих нечестивцев и подробно инструктируй своих дурных людей перед тем, как им отправиться в Китай, ради обеспечения мира в твоей стране, проявления своей вежливости и покорности и ради того, чтобы дать возможность обеим странам вместе наслаждаться благословенным миром. Нам повезло, действительно, нам повезло! По получении этого послания ты немедленно дай нам ответ по поводу деталей прекращения контрабанды опиума. Непременно доведи это дело до конца, не откладывай его»[71 - Там же. С. 26–27.].

Переоценив возможности китайского давления, Линь своим ультиматумом угрожал прервать экспорт китайской продукции, которая, как он полагал, весьма ценилась западными варварами: «Если Китай прекратит предоставление этих выгод, без сочувствия по отношению к тем, кто должен пострадать, на что же варвары будут уповать, чтобы выжить?» Китаю нечего опасаться ответных мер: «Вещи, которые приходят извне в Китай, могут использоваться только в качестве игрушек. Мы можем брать их, а можем и обойтись без них»[72 - Там же. С. 25–26.].

Послание Линя, кажется, даже не попало к Виктории. Тем временем общественное мнение в Британии расценило блокаду британского землячества в Гуанчжоу как возмутительное оскорбление. Члены лобби за «торговлю с Китаем» выступили с петицией в парламенте, требуя объявить войну. Пальмерстон направил письмо в Пекин с требованием «возмещения ущерба и исправления урона, нанесенного китайскими властями проживающим в Китае британским подданным, и за оскорбления, нанесенные этими же властями британской короне». Он также потребовал передать в постоянное пользование «один или два достаточно больших и хорошо расположенных острова на китайском побережье» для размещения складских помещений для британской торговли[73 - «Lord Palmerston to the Minister of the Emperor of China» (London, February 20,1840), as reprinted in HoseaBallou Morse, The International Relations of the Chinese Empire, vol. 1, The Period of Conflict, 1834–1860, part 2 (London: Longmans, Green, 1910), 621–624.].

В своем письме Пальмерстон признал, что опиум считался «контрабандой» в соответствии с китайскими законами, но он унизился до оправданий и просьб узаконить эту торговлю, заявляя, что китайский запрет в соответствии с западными принципами законности оказался недействительным из-за молчаливого согласия коррумпированных чиновников. Такая казуистика вряд ли могла кого-либо убедить, поэтому Пальмерстон не стал тянуть со своим уже принятым решением и сделал решительный шаг: в свете «срочной важности» данного дела и огромного расстояния между Англией и Китаем британское правительство отдало приказ флоту немедленно установить «блокаду главных портов Китая», захватывать «все встречные китайские корабли», а также взять «какой-нибудь удобный порт на китайской территории», до тех пор пока Лондон не получит удовлетворения[74 - Там же. С. 625.]. Началась Опиумная война.

Китайская реакция поначалу была такой, что перспективы британской агрессии расценивались как пустая угроза. Один из чиновников объяснял императору, что большое расстояние между Китаем и Англией делает последнюю слабой: «Английские варвары – незначительная и презираемая раса, полностью полагающаяся на свои мощные корабли и большие пушки, но огромное расстояние, которое им приходится проходить, сделает невозможным своевременное снабжение, а их солдаты после первой же неудачи, без провианта, потеряют моральный дух и потерпят поражение»[75 - Memorial to the Emperor, переведено и цитируется no: Franz Schurmann and Orville Schell, eds., Imperial China: The Decline of the last Dynasty and the Origins of Modern China, the 18th and 19th Centuries (New York: Vintage, 1967), 146–147.]. Даже после блокады англичанами реки Чжуцзян (Жемчужной) и захвата нескольких островов напротив порта Нинбо как демонстрации силы Линь Цзэсюй с негодованием писал королеве Виктории: «Твои дикари из дальних морей обнаглели до такой степени, что, кажется, открыто проявляют неповиновение и оскорбляют нашего всемогущего императора. Факты говорят, пора тебе «раскритиковать себя и очистить сердце» и тем самым исправить свое поведение. Если ты смиренно подчинишься Небесной династии и проявишь верноподданнические чувства,
Страница 17 из 51

то это может дать тебе шанс очиститься от твоих прошлых грехов»[76 - E. Backhouse and J.O.P Bland, Annals and Memoirs of the Court of Peking (Boston: Houghton Mifflin, 1914), 396.].

Века господства деформировали чувство реальности Небесного двора. Претензии на господство только подчеркивали неизбежность унижений. Британские корабли быстро превзошли китайские прибрежные оборонительные силы и блокировали основные китайские порты. Пушки, когда-то отвергнутые занимавшимися делами миссии Маккартни мандаринами, били безжалостно.

Китайский высокопоставленный чиновник, Ци Шань, вице-губернатор провинции Чжили (административная единица, в те времена включавшая Пекин и ряд провинций во круг него), пришел к пониманию относительно уязвимости Китая, когда его отправили установить предварительный контакт с британским флотом, плывшим на север в Тяньцзинь. Он признал, что китайцы не могут соревноваться с англичанами в огневой мощи на море: «Без ветра или без благоприятного течения они [паровые суда] скользят по поверхности против течения и способны на фантастическую скорость… Установленные на шарнирах тележки позволяют вращать пушки и нацеливать их в любом направлении». Как заметил Ци Шань, китайские пушки, напротив, сохранились еще со времен Минской династии, а «все, кто командует орудиями, являются офицерами с литературным образованием… у них и понятия нет о вооружениях»[77 - Tsiang Ting-fu, Chung-kuo chin taishih [China's Modern History] (Hong Kong: Li-ta Publishers, 1955), переведено и цитируется no: Schurmann and Schell, eds., Imperial China, 139.].

Придя к неутешительному выводу о том, что город остался беззащитным против британской морской мощи, Ци Шань попытался умиротворить англичан и отвлечь их внимание заверениями в том, что путаница в Гуанчжоу является недоразумением и не отражает «сдержанность и справедливые намерения императора». Китайские официальные лица «выяснят и разберутся с проблемой справедливо, но прежде всего [британскому флоту] необходимо повернуть на юг» и ожидать китайских инспекторов там. Как ни странно, но такой маневр сработал. Британские силы вернулись назад в южные порты, не нанеся вреда открытым северным городам Китая[78 - Там же. С. 139–140.].

После очевидного успеха Ци Шаня послали в Гуанчжоу заменить Линь Цзэсюя и еще раз справиться с варварами. Император, судя по всему, так и не сумевший понять масштабы британского технического превосходства, наставлял Ци Шаня втянуть британских представителей в затяжные переговоры, пока Китай собирает силы. «После продолжительных переговоров, которые утомят и истощат варваров, – писал он своей красной кистью, – мы сможем неожиданно напасть на них, а затем и подавить их»[79 - Maurice Collis, Foreign Mud: Being an Account of the Opium Imbroglio at Canton in the 1830s and the Anglo-Chinese War That Followed (New York: New Directions, 1946), 297.]. Линь Цзэсюя уволили с позором как спровоцировавшего нападение варваров и отправили в ссылку во внутренние районы на западе Китая, где он размышлял над превосходством западного оружия и занимался разработкой секретных материалов с рекомендациями Китаю производить собственное оружие[80 - Cm. Teng and Fairbank, eds., China's Response to the West, 27–29.].

Оказавшись на посту в южной части Китая, Ци Шань, однако, столкнулся с еще более серьезной ситуацией. Англичане потребовали территориальных уступок и контрибуции. Они прибыли на юг победителями и не потерпели бы никаких проволочек. После того как британские войска открыли огонь в нескольких местах на побережье, Ци Шань и его британский партнер по переговорам капитан Чарлз Эллиот подготовили проект соглашения, Чуаньбискую конвенцию[81 - Конвенция названа по имени артиллерийского форта на острове Чуаньби (диалектное название Чуэньпи), в котором велись тогда переговоры между англичанами и китайцами. – Примеч. пер.], в соответствии с которой англичанам предоставлялись особые права на Гонконг, была обещана контрибуция в размере 6 млн долл. США и устанавливалось, что в будущем контакты между китайскими и британскими официальными лицами будут проходить на основе равенства (то есть англичане избавлялись от необходимости соблюдения протокола, рассчитанного на просителей-варваров).

Конвенцию отвергли как китайское, так и британское правительства: каждое из них увидело в ней элементы унижения своего достоинства. Император отозвал Ци Шаня за превышение своих полномочий и слишком большие уступки варварам. Его привезли в цепях, а потом приговорили к смерти (позднее замененной ссылкой). С главой британской делегации на переговорах Чарлзом Эллиотом судьба обошлась помягче, хотя Пальмерстон весьма сурово укорял его за неудачно проведенные переговоры и ничтожные результаты по ним. «На протяжении всего времени ведения Вами переговоров, – жаловался Пальмерстон, – Вы, кажется, полагали, что мои инструкции – всего лишь пустой клочок бумаги». Гонконг – «неплодородный остров, на котором и одного дома даже нет»; Эллиот, настроенный излишне примиренчески, не сумел ухватить более ценные территории или поставить китайцам более жесткие условия[82 - Immanuel C.Y Hsu, The Rise of Modern China, 6th ed. (Oxford: Oxford University Press, 2000), 187–188.].

Пальмерстон назначил нового посланника – сэра Генри Поттинджера, проинструктировав его на предмет занятия более жесткой позиции, поскольку «правительство ее величества не может позволить, чтобы во взаимоотношениях между Великобританией и Китаем возобладала нерациональная практика китайцев над разумной практикой остальной части человечества»[83 - Spence, The Search for Modern China, 158.]. Прибыв в Китай, Поттинджер усилил военное преимущество Великобритании, установил блокаду еще нескольких портов и прекратил сообщение по Большому каналу и нижнему течению реки Янцзы. Перед угрозой нападения англичан на древнюю столицу Нанкин китайцы запросили мира.

Дипломатия Ци Ина:

умиротворение варваров

Поттинджер получил еще одного главу китайской делегации, третьего по счету, кому Двор, по-прежнему считавший себя высшим во Вселенной, давал такое совершенно неперспективное назначение, – маньчжурского князя Ци Ина. Ци Ин работал с англичанами в манере китайской традиционной стратегии, применяемой в случае поражения. Перепробовав уже и открытое пренебрежение, и дипломатические шаги, китайцы попытались притвориться уступчивыми, надеясь измотать варваров. Ведя переговоры под дулами орудий британского флота, Ци Ин исходил из того, что происходившее случалось ранее с министрами двора. Именно так частенько поступали власти Срединного государства и раньше: прося отсрочки, произнося много речей и одновременно выказывая тщательно отмеренную любезность, они успокаивали и укрощали варваров, выигрывая время и оттягивая тем самым их нападение.

Ци Ин изо всех сил старался установить личные отношения со «старшим над варварами» Поттинджером. Он одаривал Поттинджера подарками и демонстративно обращался к нему как милому и «близкому» другу (он специально для этой цели произносил это слово звуками соответствующих китайских иероглифов). В знак глубокой дружбы между ними Ци Ин даже обменялся с Поттинджером фотоснимками своих супруг и объявил о желании усыновить сына Поттинджера (он оставался в Англии, но стал после этого известен как Фредерик Кэин Поттинджер)[84 - John King Fairbank, Trade and Diplomacy on the China Coast: The Opening of the Treaty Ports, 1842–1854 (Stanford: Stanford University Press, 1969), 109–112.].

В одном
Страница 18 из 51

замечательном послании Ци Ин объяснился перед Небесным Двором, с недоумением воспринимавшим такой процесс обольщения. Он описал, как тяжело ему даются попытки умиротворить британских варваров: «Люди такого типа, являющиеся выходцами из мест, далеких от цивилизации, слепы во всем и не разбираются в стиле обращения и видах церемонии… даже когда наши языки оставались сухими, а горло мучила жажда (от того, как много мы их уговаривали следовать по нашему пути), они по-прежнему оставались глухи и действовали как глухие»[85 - «Ch'i-ying's Method for Handling the Barbarians, 1844», as translated in Teng and Fairbank, eds., China's Response to the West, 38–39.].

Поэтому приемы, устраивавшиеся Ци Ином, его экстравагантная теплота по отношению к Поттинджеру и его семье подчинялись большим стратегическим замыслам, где поведение китайской стороны строго просчитывалось и в определенной мере дозировалось, а такие качества, как доверие и искренность, служили в качестве оружия. И не важно, отвечали они убеждениям или нет. Он продолжал:

«Конечно, мы должны обуздать их своей искренностью, но гораздо более необходимым оказалось управлять ими умелыми методами. Иногда можно было заставить их следовать по нашему направлению, но нельзя было давать им понять наши мотивы. Иногда мы все раскрывали так, чтобы у них не возникало подозрений, после чего мы могли развеять их воинственное беспокойство. Иногда мы устраивали для них приемы и развлечения, после которых они испытывали чувство признательности. А в другое время мы демонстрировали им свое доверие и широту своей души, считая, что нет особой необходимости углубляться в мелкие дискуссии с ними, в результате чего нам удавалось получить их поддержку в конкретном вопросе»[86 - Там же. С. 38. См. также Hsu, The Rise of Modern China, 208–209. Копия этой памятной записки была обнаружена через несколько лет после захвата англичанами официальной резиденции в Гуанчжоу. Опозоренный после разоблачения ее содержания на переговорах 1858 года Ци Ин сбежал. За то, что он покинул официальные переговоры без высочайшего разрешения, Ци Ин был приговорен к смертной казни. Из уважения к его высокому положению ему было «позволено» совершить самому процедуру удушения шелковым шнурком.].

Результатом сочетания двух факторов – западных превосходящих сил и китайских психологических уловок – стали разработанные Ци Ином и Поттинджером два договора: Нанкинский договор и дополнительный Боугский договор[87 - По названию узкого пролива в дельте реки Жемчужной под названием Хумэнь, или Ворота тигра, при ее впадении в Южно-Китайское море, вблизи города Гуанчжоу (В российской историографии дополнительный договор к Нанкинскому договору 1842 года называют Хумэньским договором 1843 года – западные наименования: Боуг, или Бокка тигр). Одним из берегов этого пролива является упомянутый ранее остров Чуаньби. – Примеч. пер.]*. Уступалось больше сеттльментов, чем по Чуаньбиской конвенции. Договор в результате получился очень унизительным, хотя условия были менее жесткие, чем Великобритания могла бы навязать благодаря сложившейся военной ситуации. Предусматривалась выплата Китаем контрибуции в размере 6 млн долларов США, уступка Гонконга и открытие пяти прибрежных «договорных портов», где Западу разрешалось устраивать поселения и вести торговлю. Договором успешно демонтировалась «Кантонская система», при помощи которой китайский двор регулировал торговлю с Западом и ограничивал ее ведение только группой торговцев, наделенных специальной лицензией. Нинбо, Шанхай, Сямэнь и Фучжоу дополнительно включили в список договорных портов. Англичане обеспечили себе право устанавливать постоянные представительства в портовых городах и вести прямые переговоры с местными властями, минуя двор в Пекине.

Англичане также приобрели право осуществлять юрисдикцию над своими соотечественниками, проживающими в китайских договорных портах. На практике это означало, что иностранные торговцы опиумом подпадали под действие законов и правил своих собственных стран, а не китайских. Этот принцип «экстерриториальности», в то время входящий в число ряда других, менее противоречивых положений договора, в будущем стали рассматривать как главное нарушение китайского суверенитета. Однако поскольку о европейской концепции суверенитета в Китае и не слышали, экстерриториальность стала символом того времени, свидетельствующим не столько о нарушении норм законодательства, сколько о падении императорской власти. Такое «урезание» Небесного Мандата привело к серии внутренних волнений.

Английский переводчик XIX века Томас Медоус отмечал, что большинство китайцев сначала не оценили последствий Опиумной войны на длительную перспективу. Они называли уступки воплощением в жизнь традиционного метода поглощения и изматывания варваров. «Огромное тело страны, – полагали они, – может воспринимать прошедшую войну как мятежное нашествие одного из варварских племен, которое, сидя в безопасности на своих мощных кораблях, напало и захватило некоторые места на побережье, им даже удалось захватить в свои руки важный пункт на Большом канале, чем они принудили императора пойти на определенные уступки»[88 - Meadows, Desultory Notes on the Government and People of China, in Schurmann and Schell, eds., Imperial China, 148–149.].

Но западные державы и не думали так легко успокоиться. За каждой китайской уступкой выдвигалось дополнительное западное требование. Договора, изначально задумывавшиеся для получения временных концессий, превратились в итоге в процесс, в результате которого цинский двор терял контроль над большей частью торговой и внешней политики Китая. Вслед за британским договором президент США Джон Тайлер в спешном порядке направил миссию в Китай, планируя получить такие же точно уступки и для американцев, положив тем самым начало политики, ставшей впоследствии известной как «политика открытых дверей». Французы провели переговоры и заключили свой договор на аналогичных условиях. Каждая из этих стран, в свою очередь, включала пункт о «наиболее благоприятствуемой нации», из чего следовало, что любая уступка, оказанная Китаем другой стране, должна также предоставляться и подписавшей данный договор стороне. (Китайская дипломатия позже использовала данное положение с целью ограничения требований, поощряя конкуренцию между различными претендентами на особые привилегии.)

Эти договора справедливо непопулярны в китайской истории как первые в серии «неравноправных договоров», заключенных под давлением иностранной военной мощи. При заключении договоров в то время больше всего копий ломалось вокруг положения о равенстве сторон. Китай долго настаивал на своей позиции превосходства, укоренившейся в его национальном самосознании и отражавшейся в системе выплаты дани. Теперь же он столкнулся с иностранной державой, настроенной решительно на то, чтобы ее название было исключено из списка «стран-данников» Китая, и применявшей угрозу силой, чтобы доказать свое равенство с Небесной Династией.

Руководители обеих сторон понимали, что этот спор выходит далеко за рамки спора о протоколе или опиуме. Цинский двор желал бы утолить аппетиты алчных иностранцев деньгами и торговлей, но если бы устанавливался принцип политического равенства
Страница 19 из 51

варваров с Сыном Неба, то это было чревато прямой угрозой всему китайскому миропорядку; династия рисковала потерей Мандата Неба. Пальмерстон в частых едких письмах к участникам переговоров с британской стороны относился к определению суммы контрибуции как к вопросу, имеющему сугубо символический характер. Но он не упускал возможности отругать их за уступки китайским партнерам, язык которых демонстрировал «утверждение превосходства Китая» или характеризовал победившую в войне Великобританию как подчиненного просителя божественной милости императора[89 - Cm. Morse, The International Relations of the Chinese Empire, vol. 1, part 2, 632–636.]. В конечном счете взгляды Пальмерстона победили, и в Нанкинский договор включили статью, в которой ясно говорилось о том, что китайские и британские официальные лица отныне будут «сотрудничать… на основе полного равенства». Более того, китайский текст включал употребляемые в письменном языке специальные китайские иероглифы с приемлемыми нейтральными значениями. Китайские протоколы (во всяком случае, те, к которым иностранцы имели доступ) отныне не описывали англичан как обращающихся к китайским властям «просителей» или «подчиняющихся с трепетом» их «приказам»[90 - См. Там же. Part 1,309–310; Qianlong's Second Edict to King George III, in Cheng, Lestz, and Spence, The Search for Modern China: A Documentary Collection, 109.].

Небесный двор пришел к пониманию военной слабости Китая, однако не видел подходящих способов решения вопроса. Во-первых, был применен традиционный способ ведения дел с варварами. Поражения не были в диковинку на протяжении долгой истории Китая. Китайским правителям приходилось с ними сталкиваться, и тогда применялся метод «пяти искушений», описанный в предыдущей главе. Они полагали общим для всех агрессоров желание приобщиться к китайской культуре; они хотели бы поселиться на китайской земле и стать частью китайской цивилизации. Поэтому постепенно их можно, дескать, укротить какими-то психологическими способами, по типу предложенных принцем Ци Ином, и со временем они, мол, станут частью китайской жизни.

Однако европейские агрессоры отнюдь не горели таким желанием и не ограничивались такими узкими целями. Оценивая себя как более продвинутые общества, они ставили своей целью эксплуатацию Китая для получения экономических выгод, а не для того, чтобы перенять образ жизни китайцев. Их требования сдерживались только их возможностями и степенью жажды наживы. В данном случае личные отношения не имели значения, поскольку главари агрессоров не соседствовали с Китаем, а жили за тысячи миль вдали от него, где правили мотивации, далекие от тонких материй и от стратегии обходных путей, подобно той, которую применял Ци Ин.

На протяжении десяти лет Срединное государство потеряло свое превосходство и стало предметом соперничества колониальных сил. Китай, оказавшись между двумя эрами и двумя различными концепциями международных отношений, стремился обрести свою новую сущность и более всего хотел примирить обозначавшие его величие ценности с техникой и торговлей, на основе которых ему отныне придется строить свою безопасность.

Глава 3

От превосходства к закату

По мере продвижения вперед XIX века Китай пережил массу разнообразных ударов, которые изменили его исторический облик. До Опиумной войны он представлял дипломатию и торговлю в основном как формы признания превосходства Китая. В обсуждаемое нами время Китай переживал период очередной внутренней смуты, когда страна столкнулась с тремя вызовами извне; даже одного из них уже было бы достаточно, чтобы свалить династию. Эти угрозы пришли с разных направлений и в формах, прежде неизвестных истории Китая.

На Западе, за далекими морями-океанами, выросли европейские державы. Они бросали вызов, связанный не столько с защитой территорий, сколько с противоречивой концепцией мирового порядка. Западные державы, как правило, ограничивались получением экономических уступок на китайском побережье и требованиями прав на ведение свободной торговли и миссионерской деятельности. Парадоксально, но именно в этом содержалась угроза, хотя европейцы вовсе не рассматривали свои требования как захватнические. Они не стремились изменить правящую династию, они просто навязывали совершенно новый миропорядок, во всем не соответствовавший существующему в Китае восприятию мира.

С севера и запада экспансионистская и доминирующая в военном отношении Россия пыталась внедриться во внутренние районы Китая. Сотрудничество с Россией можно было бы на время купить, но она не признавала никаких границ между ее собственными владениями и внешними владениями Китая. И в отличие от предшествовавших завоевателей Россия не становилась частью китайской культуры: империя временно лишалась территорий, на которые та проникала.

И все же ни западные державы, ни Россия не помышляли свергнуть цинов и заявить права на Мандат Неба. В конечном счете они пришли к выводу, что они больше потеряют от падения цинов. У Японии, напротив, не было никаких прямых интересов в сохранении древних институтов Китая или китаецентристского миропорядка. Наступая с востока, она стремилась не только к оккупации значительной китайской территории, но и к замене Китая в качестве центра нового мирового порядка в Восточной Азии.

В современном Китае с чувством уныния вспоминают о последовавшей серии катастроф как части печально знаменитого «столетия унижений», окончившегося только с объединением страны под националистической формой коммунизма. В то же самое время эра китайского падения по многим параметрам представляется испытанием его замечательных способностей превозмочь все невзгоды, способные погубить другие общества.

Пока иностранные армии маршировали по территории Китая и выдвигали унизительные условия, Небесный двор не переставал претендовать на центральную власть и был в состоянии распространять ее на большей части китайской территории. К захватчикам относились так же, как в предыдущие века, как некоей помехе, нежелательному перерыву в вечном ритме китайской жизни. Двор в Пекине мог действовать подобным образом, ведь иностранные грабежи происходили преимущественно на периферии Китая и оккупанты приходили, чтобы торговать; а поскольку дело обстояло именно так, то в интересах захватчиков было сохранять спокойствие на самых обширных и самых густонаселенных центральных территориях. Правительство в Пекине, таким образом, получало поле для маневра. По всем возникающим проблемам требовались переговоры с императорским двором, в силу чего тот получал возможность натравливать одних оккупантов против других.

При таком слабом раскладе китайские государственные деятели умудрялись играть свою роль весьма умело, не допуская еще более худшей катастрофы. С точки зрения равновесия в мире объективная расстановка сил не предполагала сохранения Китая как унитарного государства размером с материк. Опираясь на традиционное представление о своем превосходстве, Китай, несмотря на довольно часто бросаемые ему вызовы и на переполнявшие страну волны колониальных грабежей и внутренних волнений, в конечном счете собственными силами преодолел все свои проблемы роста. Пройдя через болезненный и часто
Страница 20 из 51

унизительный процесс, китайские государственные деятели в итоге сохранили моральные и территориальные установления своего распадающегося на части миропорядка.

Что особенно примечательно – они поступали так, используя лишь свои традиционные методы. Некоторые представители правящего класса Цинской династии написали весьма велеречивые мемуары в классическом стиле, рассказав о вызовах, брошенных Западом, Россией и поднимающейся Японией, и о необходимости для Китая в итоге заняться «самоусилением» и улучшением собственных технических возможностей. Но китайская элита конфуцианского толка и основная масса консервативно настроенного населения страны сохраняли двойственное отношение к таким советам. Многие воспринимали книги на иностранных языках и западную технику как несущие угрозу культурной самобытности Китая и общественному порядку в стране. После доходивших до драк стычек победившая фракция решила: модернизация по западному пути будет означать отказ от своего уникального наследия, а это ничто не сможет оправдать. Поэтому Китай вступил в эру имперской экспансии без тех преимуществ, которые давала современная военная система общенационального уровня, и только частично приспособившись к иностранным финансовым и политическим нововведениям.

Стремясь выдержать натиск, Китай стал опираться не на технику или военную силу, а на два традиционных для него ресурса: аналитические способности собственных дипломатов, а также на выносливость и веру народа в свою культуру. Была выработана искусная стратегия натравливания новых варваров друг против друга. Лица, ответственные за внешние сношения Китая, предлагали концессии в различных городах, но они специально приглашали многочисленный круг иностранцев принять участие в дележе добычи, таким образом «используя варваров против варваров» и избегая доминирования какой-то одной державы. Они выдвигали условие и настаивали на необходимости строго придерживаться духа и буквы «неравноправных договоров» с Западом и иностранных принципов международного права, но не потому, что китайские чиновники считали их действительными с правовой точки зрения, а потому, что такое поведение давало возможность урезать амбиции иностранцев. Перед лицом двух потенциально превосходящих по силе претендентов на господство в Северо-Восточном Китае, практически не обладая военными силами для того, чтобы дать им отпор, китайские дипломаты настроили Россию и Японию друг против друга, взаимно нейтрализовав масштабы и длительность вторжений и той и другой страны.

В свете контраста между военной слабостью Китая и его экспансионистским видением своей роли в мире значительным достижением стала тыловая оборона с целью сохранения китайского правительства. Это достижение не отмечалось каким-то празднованием побед. Это была незавершенная, длившаяся долгое время, пережившая и порой убивавшая своих сторонников попытка, в реализации которой было множество отступлений и имелось много внутренних противников. Эта борьба стоила очень и очень дорого китайскому народу, чье терпение и выносливость служили, не в первый и не в последний раз, в качестве последней линии обороны. Но она позволила сохранить Китай в идеале как занимающую целый континент реальность, как страну, ответственную за свою собственную судьбу. Выработанные во время изнурительной борьбы огромная самодисциплина и уверенность в своих силах дали возможность Китаю вновь возродиться в более позднюю эпоху.

Завет Вэй Юаня: «Использование варваров против варваров», изучение их технологий

В лавировании между коварными нападками западноевропейских стран с их превосходящей техникой и новыми амбициями таких стран, как Россия и Япония, Китаю помогала его связь с древней культурой и сверхвысокая подготовка дипломатов, что само по себе весьма примечательно с учетом общей тупости императорского двора. К середине XIX века только небольшая группа представителей китайской элиты начала понимать – Китай больше не живет в мире собственного превосходства и он должен обучиться азам новой системы конкурирующих между собой силовых блоков.

Одним из таких чинов был Вэй Юань (1794–1856 годы), конфуцианский мандарин среднего разряда, помощник Линь Цзэсюя, генерал-губернатора Гуанчжоу, удар которого по опиумной торговле вызвал британское вторжение и в итоге привел его к изгнанию. Оставаясь приверженцем Цинской династии, Вэй Юань был глубоко озабочен сохраняющимся при дворе самомнением. Он написал первое исследование зарубежной географии с использованием собранных и переведенных материалов, полученных у торговцев и миссионеров. При этом он ставил цель заставить Китай бросить свой взор за пределы стран-данников, находящихся непосредственно у его границ.

Написанный в 1842 году труд Вэй Юаня «Планы морской обороны», по сути, являвшийся исследованием причин поражения Китая в Опиумной войне, предлагал применить в китайской практике того времени уроки европейской дипломатии, основанной на поддержании баланса сил. Признавая материальную слабость Китая в столкновении с иностранными державами – предпосылка, его современниками в целом не признававшаяся, – Вэй Юань выдвигал методы, при помощи которых Китай мог бы получить поле для маневра. Вэй Юань предлагал многоцелевую стратегию:

«Существуют два способа борьбы с варварами, а именно: подталкивать враждебно относящиеся к варварам страны к нападению на них и изучать все, в чем варвары превосходят нас, дабы держать их в узде. Существует два способа поддержания мира с варварами, а именно: разрешить различным торговым странам вести торговлю и таким образом сохранять мир с варварами и выполнять первый договор Опиумной войны с целью ведения международной торговли»[91 - «Wei Yuan's Statement of a Policy for Maritime Defense, 1842», в: Ssu-yu Teng and John K. Fairbank, eds., China's Response to the West: A Documentary Survey, 1839–1923 (Cambridge: Harvard University Press, 1979), 30.].

В этом проявилось умение анализировать китайской дипломатии, которая, столкнувшись с превосходящим противником и всевозрастающими требованиями, поняла, что соблюдение даже унизительного договора ставит определенные ограничения перед новыми вымогательствами в дальнейшем.

Одновременно Вэй Юань изучил страны, которые, основываясь на европейском принципе поддержания баланса сил, предположительно могли бы оказать давление на Великобританию. Ссылаясь на прецеденты из древности, когда династии Хань, Тан и ранняя Цин справлялись с устремлениями агрессивных племен, Вэй Юань изучил земной шар в поисках «враждебной страны, которой боялись бы английские варвары». Написав так, как будто лозунг «пусть варвары борются против варваров» мог бы действовать сам по себе, Вэй Юань указал на «Россию, Францию и Америку на Западе, а также гурков [из Непала], Бирму, Сиам [Таиланд] и Аннам [Северный Вьетнам]» на Востоке как на возможных кандидатов. Вэй Юань представлял, как Россия и гурки нападут на самые удаленные и хуже всего защищенные интересы Великобритании – ее индийскую империю. Поощрение давней враждебности Франции и Америки по отношению к Англии, подталкивание их к нападению на Британию с моря стало еще одним оружием анализа Вэй Юаня.

Весьма оригинальное решение,
Страница 21 из 51

претворению в жизнь которого мешал только один-единственный факт: китайское правительство не имело ни малейшего понятия о том, как воплотить его в жизнь. У него были весьма неполные знания в отношении потенциальных союзных стран и ни одного китайского представительства в этих странах. Вэй Юань пришел к пониманию ограниченности возможностей Китая. Он утверждал, что в век глобальной политики вопрос состоял не столько в том, что «невозможно использовать дальних варваров», сколько в том, что «нам нужны люди, которые могли бы договориться с ними» и которые знали бы «их местонахождение [и] их предпочтения дружбы и враждебности»[92 - Там же. С. 31–34.].

Когда Пекину не удалось, как предлагал Вэй Юань, остановить британское продвижение, ему необходимо было ослабить позиции Лондона как в мире, так и в Китае. И он выдвинул еще одну необычную идею: пригласить в Китай других варваров и противопоставить их алчность британской, в результате чего Китай остался бы балансирующей силой, способной контролировать свой собственный раздел. Вэй Юань далее писал:

«Сегодня английские варвары не только оккупировали Гонконг и накопили огромное количество богатств, чем они гордятся по сравнению с другими варварами, но также открыли порты и добились распространения прав благоприятствования и для других варваров. Так зачем же давать возможность английским варварам благодетельствовать другим варварам и тем самым увеличивать число их сторонников, уж лучше нам самим дать им эти блага, дабы иметь возможность их контролировать как пальцы на своей руке?»[93 - Там же. С. 34.]

Другими словами, Китаю следовало бы предоставлять концессии всем алчущим странам, а не позволять Великобритании получать их и иметь свои выгоды от дележа добычи с другими странами. Механизм достижения поставленной цели заключался в реализации принципа наиболее благоприятствуемой нации: любая полученная одной страной привилегия автоматически распространяется на все другие[94 - Имеются разные варианты относительно того, представляет ли включение статьи о наиболее благоприятствуемой нации в этих первоначальных договорах согласованную китайскую стратегию или это был тактический недосмотр. Один ученый отмечает, что в некотором плане это уменьшало возможности маневрирования цинского двора на последующих переговорах с иностранными державами, так как любая западная держава могла быть уверена в том, что она получит выгоды, предоставленные ее соперникам. С другой стороны, практическим результатом этого было недопущение получения каким-то одним колонизатором доминирующего экономического положения – совсем не таким был опыт многих соседних стран в этот же период. См. Immanuel C. Y. Hsu, The Rise of Modern China, 6th ed. (Oxford: Oxford University Press, 2000), 190–192.].

Время – понятие субъективное. В пользе от предлагавшихся Вэй Юанем хитроумных маневров можно было бы убедиться только в случае, если бы Китай вооружил себя «наивысшими техническими достижениями варваров». Как советовал Вэй Юань, Китаю следует «пригласить западных мастеров в Кантон» из Франции или Соединенных Штатов, «чтобы те взялись за строительство кораблей и производство оружия». Вэй Юань подвел итоги новой стратегии, предложив следующее: «Для установления мира нам надлежит использовать варваров против варваров. После достижения мира нам следовало бы обучиться их наивысшим техническим достижениям с целью установления контроля над ними»[95 - «Wei Yuan's Statement of a Policy for Maritime Defense», в: Teng and Fairbank, eds., China's Response to the West, 34.].

Небесный Двор, изначально отвергавший призывы к технической модернизации, принял стратегию выполнения буквы договоров Опиумной войны, лишь бы установить предел западным требованиям. Как позднее писал один из высокопоставленных официальных лиц, двор будет «выполнять положения договоров и не позволит иностранцам выйти хоть на йоту за их пределы»[96 - Prince Gong (Yixin), «The New Foreign Policy of January 1861», в: Teng and Fairbank, eds., China's Response to the West, 48.].

Эрозия власти: внутренние потрясения и проблема иностранного вторжения

Западные договорные державы, разумеется, не хотели, чтобы их выстраивали в один ряд, и после завершения переговоров между Ци Ином и Поттинджером начала проявляться новая пропасть в ожиданиях сторон. Для китайского двора эти договоры были временной уступкой, сделанной под давлением варваров, и потому в определенной степени необходимой, но никогда добровольно не расширяемой. Для Запада же договоры были началом долгосрочного процесса, с помощью которого Китай постепенно приобщался бы к западным нормам политических и экономических обменов. Но то, что Запад рассматривал как процесс просвещения, в Китае некоторыми расценивалось как философское оскорбление.

Именно поэтому китайцы отказывались подчиниться иностранным требованиям расширить сферу применения договоров с тем, чтобы распространить свободную торговлю на весь Китай и установить постоянные дипломатические представительства в китайской столице. Несмотря на крайне ограниченные знания о Западе, Пекин понимал, что сочетание превосходящих сил иностранцев, неконтролируемой активности иностранцев в Китае и многочисленных западных миссий в Пекине серьезно подорвало бы китайские воззрения на мировой порядок. Стань Китай однажды «нормальным» государством, он потерял бы свою исторически уникальную моральную силу; он стал бы еще одной слабой страной, осажденной захватчиками. В этом контексте кажущиеся пустяшными споры о дипломатических и экономических прерогативах превратились в крупное столкновение.

Все это происходило на фоне крупных внутренних беспорядков в Китае, которые китайские официальные лица, уполномоченные вести дела с иностранцами, по большей части скрывали за невозмутимым спокойствием и уверенностью в себе, – особенность, оставшаяся неизменной и в современный период. Маккартни еще в 1793 году отмечал непростые взаимоотношения между правящим классом маньчжурской династии Цинов, китайским чиновничеством из числа ханьцев и обычным населением, большую часть которого составляли ханьцы. Он писал: «Не проходит и года, чтобы не происходило восстания в какой-либо из провинций»[97 - Macartney's Journal, in J. L. Cranmer-Byng, ed., An Embassy to China: Being the journal kept by lord Macartney during his embassy to the Emperor Ch'ien-lung, 1793–1794(London: Longmans, Green, 1962), 191,239.].

Мандату Неба, выданному этой династии, бросили вызов, когда внутренние противники усилили накал сопротивления. Их требования носили как религиозный, так и этнический характер, тем самым подливая масла в огонь конфликтов, зачастую выливавшихся в крупные кровопролития. На дальних западных границах империи происходили мусульманские восстания, объявлялись и исчезали недолго существовавшие сепаратистские ханства, подавляемые ценой больших финансовых и человеческих жертв. В Центральном Китае восстание, ставшее известным как восстание няньцзюней, получило поддержку трудящегося ханьского населения. Этот мятеж длился почти два десятилетия (с 1851 по 1868 год).

Самый серьезный вызов был брошен Тайпинским восстанием (1850–1864 годы), которое подняли китайские христианские секты на юге страны. Миссионеры существовали веками, хотя их деятельность жестко регламентировалась. Они начали проникновение в страну в большом количестве после Опиумной
Страница 22 из 51

войны. Возглавляемое харизматичным китайским мистиком, заявлявшим, будто он является младшим братом Иисуса и его единомышленником, обладающим телепатическими способностями, Тайпинское восстание преследовало цель свержения династии Цин и создания нового «Небесного государства великого спокойствия» («Тайпин тяньго»), которое жило бы по правилам, почерпнутым из замысловатым образом истолкованных лидерами восстания текстов миссионерских книг. Силам тайпинов удалось захватить власть и сместить цинов в Нанкине и на большей части Южного и Центрального Китая, где они осуществляли свою власть, выступая в качестве новой нарождающейся династии. Западная историография, несмотря на слабые знания об этом конфликте между тайпинами и цинами, называет его самым разрушительным конфликтом в китайской истории. Число его жертв, по некоторым оценкам, превысило десятки миллионов. Хотя официальной статистики по этому поводу не существует, но, по некоторым оценкам, Тайпинское восстание, мусульманские мятежи в Синьцзяне и Няньцзюньское восстание уменьшили население страны примерно с 410 миллионов в 1850 году до 350 миллионов в 1873 году[98 - John King Fairbank and Merle Goldman, China: A New History, 2nd enlarged ed. (Cambridge: Belknap Press, 2006), 216. Об истории Тайпинского восстания и его харизматического лидера Хун Сюцюаня см. Jonathan Spence, God's Chinese Son (New York: W. W. Norton, 1996).].

Французские и американские участники переговоров потребовали пересмотра Нанкинского договора в 1850-х годах, когда Китай разрывался от этих гражданских конфликтов. Страны – подписанты договора требовали разрешения их дипломатам проживать в течение всего года в китайской столице в знак того, что они не являются посланниками стран-данников, а представляют равные суверенные государства. Китайцы придерживались тактики затягивания переговоров, выдвигая огромное количество преград. Судьбы предшественников в немалой степени накладывали свой отпечаток на поведение глав китайских делегаций, поэтому ни один из цинских мандаринов не хотел бы делать уступки по вопросу о постоянных дипломатических представительствах.

В 1856 году дотошная инспекция зарегистрированного в Великобритании китайского судна «Эрроу», а также якобы имевшее место осквернение британского флага стали предлогом для возобновления враждебных действий. Как и в конфликте в 1840 году, повод для войны был весьма прозаическим (срок действия британского свидетельства судна, как позже выяснилось, действительно истек), но обе стороны поняли, что ставки весьма высоки. Поскольку китайская оборона находилась еще в зачаточном состоянии, британские войска заняли Гуанчжоу и форт Дагу на севере Китая, откуда они легко могли бы выступить на Пекин.

Последовавшие затем переговоры продемонстрировали расхождения во взглядах двух сторон, оставшиеся, как и ранее, очень большими. Англичане стояли на своем с миссионерской убежденностью, представляя свои позиции на переговорах как общественное благо, которое поможет Китаю догнать современный мир. Так, заместитель главы представлявшей Лондон делегации Горацио Лэй, обобщив превалировавшее тогда мнение Запада, писал: «Дипломатическое представительство, как вы, несомненно, увидите, будет для вашего же блага, как и для нашего. Лекарство может быть горьким на вкус, но действие его будет отличным»[99 - Hsu, The Rise of Modern China, 209.].

Цинские власти отнюдь не пришли в восторг от предложенной им идеи. Они согласились на выполнение условий договора только после многочисленных мучительных внутренних согласований между императорским двором и его представителем на переговорах с англичанами, а также из-за новой британской угрозы наступления на Пекин[100 - Там же. С. 209–211.].

Главной в заключенном в 1858 году Тяньцзиньском договоре являлась уступка, которой Лондон тщетно добивался почти шесть десятилетий: право на учреждение постоянной миссии в Пекине. Договором также разрешались поездки иностранцев по реке Янцзы, открывались дополнительно «договорные порты» для торговли с Западом, устанавливалась защита китайцев, обращенных в христианство, и западных проповедников христианства в Китае (реализация такого положения оказалась бы особенно трудной для цинов, учитывая Тайпинское восстание). Французы и американцы заключили собственные договоры на аналогичных условиях в соответствии со статьями о наиболее благоприятствуемой нации.

Договорные державы теперь все свое внимание обратили на установление постоянных посольств в явно враждебно настроенной столице. В мае 1859 года новый английский посол Фредерик Брюс прибыл в Пекин для обмена ратификационными грамотами по Тяньцзиньскому договору, дававшему ему право обосноваться в Пекине. Обнаружив, что главный маршрут следования – река Байхэ – перегорожена железными цепями и заостренными пиками, он приказал отряду английских моряков убрать препятствия. Однако китайские войска нанесли удар по группировке Брюса, открыв огонь из недавно укрепленных фортов Дагу в провинции Чжили. В результате последовавшего сражения было убито 519 и ранено 456 англичан[101 - Brace Elleman, Modern Chinese Warfare, 1795–1989 (New York: Routledge, 2001), 48–50; Hsu, The Rise of Modern China, 212–215.].

Так, китайцы одержали первую победу в борьбе с более современными западными войсками, поколебавшую, по крайней мере временно, представление о их военной немощи. Пальмерстон направил лорда Элгина с поручением возглавить англо-французское наступление на Пекин и с приказом занять столицу и «урезонить императора». В отместку за «разгром в Дагу» и в знак демонстрации силы Элгин приказал сжечь императорский Летний дворец Юаньминъюань, уничтожив бесценные сокровища, – акт, до сих пор, почти полтора века спустя, вызывающий негодование в Китае.

Семидесятилетняя история сопротивления Китая западным нормам межгосударственных отношений в тот момент достигла своей неоспоримо критической точки. Усилия на дипломатическом фронте по затягиванию этого процесса не принесли ожидаемых результатов: сила столкнулась с превосходящей силой. Требования варваров о суверенном равенстве, когда-то отвергнутые в Пекине как смехотворные, вылились в угрожающую демонстрацию военного превосходства. Иностранные армии оккупировали столицу Китая и насадили западную трактовку политического равенства и посольских привилегий.

Но тут в бой вступает еще один претендент на свою долю китайского наследства. К 1860 году русские имели свое представительство в Пекине на протяжении почти 150 лет – духовную миссию, благодаря которой Россия была единственным европейским государством, получившим разрешение учредить свое представительство. Российские интересы в каком-то смысле совпадали с интересами европейских держав; Россия получала все привилегии, которые предоставлялись договорным державам без присоединения к периодической демонстрации силы со стороны Англии. С другой стороны, главной целью было пойти дальше распространения православия в Китае или ведения прибрежной торговли. Она замышляла воспользоваться упадком цинов, чтобы расчленить китайскую империю и присоединить к себе «внешние доминионы». Россия, в частности, положила глаз на слабо управляемые и нечетко демаркированные просторы Маньчжурии (родина маньчжуров на северо-востоке Китая), Монголию (в то
Страница 23 из 51

время степное пространство полуавтономных племен на севере Китая) и Синьцзян (пространство из гор и пустынь на дальнем западе, населенное в те времена преимущественно мусульманскими народностями). Для этого Россия постепенно и намеренно продвигалась и расширяла свое присутствие вдоль этих приграничных районов, завоевывала благосклонность местных князьков, предлагая им должности и материальные блага и подкрепляя свои действия грозной кавалерией[102 - Mary C. Wright, The Last Stand of Chinese Conservatism: The T'ung-Chih Restoration, 1862–1874, 2nd ed. (Stanford: Stanford University Press, 1962), 233–236.].

В период максимальной опасности для Китая Россия проявила себя как колониальная держава, предложившая посреднические услуги в конфликте 1860 года, что было, по сути, одной из форм угрозы вмешательства. Мастерская – другие могли бы ее назвать двуличной – дипломатия поддерживалась открытой угрозой применения силы. Молодой граф Николай Павлович Игнатьев, умный и хитрый царский полномочный представитель, сумел убедить китайский двор в том, что только Россия может обеспечить вывод западных оккупационных сил из китайской столицы и убедить западные державы в том, что только Россия сможет обеспечить выполнение Китаем обязательств по договорам. Облегчив англо-французское продвижение на Пекин путем предоставления карт и разведданных, Игнатьев, с другой стороны, убедил оккупационные силы в том, что с приближением зимы река Байхэ – водный путь в и из Пекина – замерзнет и таким образом армия окажется окруженной враждебно настроенными толпами китайцев[103 - Hsu, The Rise of Modern China, 215–218.].

За эти услуги Москва получила поразительный выкуп в виде территории: широкая полоса земли в так называемой Внешней Маньчжурии вдоль тихоокеанского побережья, включая город Владивосток[104 - Комментируя с сарказмом потерю Владивостока 115 лет назад (и в связи с встречей в верхах между президентом Фордом и генеральным секретарем ЦК КПСС Л. И. Брежневым в этом городе), Дэн Сяопин сказал мне, что разные названия этого города, данные китайцами и русскими, отражали их соответствующие цели: название на китайском языке примерно означало город «Залива трепангов», а русское название означало «Владеть Востоком». «Я не думаю, что есть какое-то другое значение, кроме того, что есть на самом деле», – добавил он.]. Одним махом Россия приобрела крупную новую военно-морскую базу, форпост на Японском море и 350 тысяч квадратных миль территории, когда-то считавшейся китайской. Игнатьев также провел переговоры о положении об открытии Урги (ныне Улан-Батор) в Монголии и города Кашгар на далеком западе Китая для торговли с Россией и учреждения там консульств. Унижение было усилено тем, что Элгин, в свою очередь, обеспечил для Англии расширение колонии в Гонконге за счет соседней территории Цзюлун. Китай попытался заручиться поддержкой России на случай еще одного нападения договорных держав, господствовавших в китайской столице и на побережье, но в эпоху китайской слабости «использование варваров против варваров» не обходилось без жертв.

Сопротивляясь угасанию

Китаю не удалось бы выжить в течение четырех тысячелетий как уникальной цивилизации и в течение двух тысячелетий как унитарному государству, если бы он пассивно относился к безудержным иностранным вторжениям. На протяжении всего этого периода завоеватели либо принимали китайскую культуру, либо их постепенно поглощали свои же подданные, скрывавшие свое сопротивление под маской терпимости. Наступил еще один такой период.

В результате конфликта 1860 года император и дворцовая фракция, выступавшая против учреждения британской миссии, покинули столицу. Великий князь Гун, сводный брат императора, в докладной записке на имя императора в 1861 году так подытожил ужасный стратегический выбор для Китая:

«Сейчас, когда Няньцзюньское восстание пылает на севере, а Тайпинское – на юге, наши военные поставки истощены, наши войска измотаны. Варвары используют нашу слабость и пытаются установить контроль над нами. Если мы не сдержим свой гнев и продолжим враждебные действия, нас ждет мгновенная катастрофа. С другой стороны, если мы не будем обращать внимание на то, каким образом они вредили нам, и не сделаем никаких приготовлений против них, то мы оставим в наследство нашим сынам и внукам источник печали»[105 - «The New Foreign Policy of January 1861», в: Teng and Fairbank, eds., China's Response to the West, 48. Для соблюдения последовательности в данной книге используется современная транскрипция «нянь» вместо широко употреблявшейся во времена публикации цитируемой книги транскрипции «нень». Смысл слова в китайском языке остается таким же.].

Вот в чем заключалась классическая дилемма терпящих поражение: может ли общество сохранять сплоченность, стараясь адаптироваться к завоевателю, и как наращивать способность превратить неблагоприятный расклад сил в свою пользу? Великий князь Гун сослался на древнюю китайскую пословицу: «Склоняться к миру и дружбе, когда временно ты вынужден делать это; использовать войну и оборону в качестве своей подлинной политики»[106 - Там же.].

Докладная записка Гуна, на которой невозможно было получить высочайшую резолюцию, устанавливала приоритеты по степени опасности, при этом, по сути, вновь использовался принцип нанесения поражения ближним варварам с помощью дальних варваров – классическая китайская стратегия, о которой примерно сотню лет спустя вспомнит Мао. Докладная Гуна демонстрировала острую геополитическую проницательность в оценке типа угрозы со стороны разных захватчиков. Несмотря на неминуемую непосредственную угрозу со стороны Англии, в докладной записке ее ставили на последнее место в списке долгосрочных опасностей для единства китайского государства, а Россию на первое:

«И тайпины, и няньцзюни, действуя весьма победоносно, представляют собой врожденную болезнь. Соседняя с нашими территориями Россия, стремящаяся отгрызть наши земли, как шелковичный червь, фактически наносит нам удар в грудь. Что же касается Англии, то ее целью является установление торговли, чего она добивается крайне жестокими мерами, без учета каких-либо человеческих приличий. Если ее не удержать в рамках, мы не сможем устоять на ногах. Она наносит удар по нашим конечностям. Поэтому мы должны в первую очередь подавить тайпинов и няньцзюней, затем поставить под контроль русских, а потом заняться Англией»[107 - Там же.].

Для выполнения долгосрочных целей в отношении иностранных держав великий князь Гун предложил учредить новый правительственный орган – некое подобие министерства иностранных дел – для ведения дел, связанных с западными державами и анализа иностранных газет с целью получения информации о делах за пределами китайских границ. Он с надеждой предсказывал, что это временная необходимость, которая будет сразу же упразднена, «как только военные кампании прекратятся и дела в разных странах сделаются более понятными»[108 - Там же.]. Этот новый департамент не включался в официальные списки столичной и государственной канцелярий вплоть до 1890 года. Его чиновники в рангах уступали своим коллегам из более важных департаментов и имели нечто похожее на временные назначения. Их часто меняли. Хотя некоторые из городов страны оккупировали иностранные
Страница 24 из 51

войска, Китай рассматривал внешнюю политику скорее как временное средство для достижения цели, чем как постоянный атрибут китайского будущего[109 - Christopher A. Ford, The Mind of Empire: China's History and Modern Foreign Relations (Lexington: University of Kentucky Press, 2010), 142–143.]. Полное название нового министерства звучало так: «Цзунли гэго шиу ямэнь» («Канцелярия по ведению дел со всеми государствами») – амбициозное название, которое можно было бы интерпретировать вовсе не как вступление Китая в дипломатические отношения с зарубежными народами, а как приведение в порядок их дел как части Вселенской империи[110 - Я в большом долгу перед моим коллегой послом Дж. Стэплтоном Роем за то, что он обратил мое внимание на этот момент с языковой точки зрения.].

Претворять в жизнь политику великого князя Гуна доверили Ли Хунчжану, высокопоставленному мандарину, прославившемуся командованием войск при подавлении цинами Тайпинского восстания. Честолюбивый, образованный, бесстрастный перед лицом унижений, великолепно разбирающийся в классических китайских традициях, но необычайно остро понимавший их опасность, Ли служил на протяжении почти 40 лет, представляя Китай в его отношениях с внешним миром. Он относил самого себя к числу посредников между настоятельными требованиями иностранных держав территориальных и экономических уступок и экспансионистскими притязаниями китайского двора на политическое превосходство. Его политические установки по определению не получали полного одобрения ни одной из сторон. В частности, внутри самого Китая о Ли Хунчжане сложились противоречивые представления, особенно среди тех, кто выступал за более конфронтационный курс. И все же его усилия – выполнение их осложнялось враждебностью традиционалистской группировки при китайском дворе, периодически настаивавшей на военных действиях с иностранными державами при минимальной подготовке, – демонстрировали замечательную способность лавировать и, как правило, смягчать крайне неприятные альтернативы для Китая периода последних лет правления цинов.

Ли Хунчжан создал себе репутацию в период кризиса в качестве специалиста в военных делах и в «делах с варварами» во время охвативших Китай восстаний середины XIX столетия. В 1862 году Ли послали управлять богатой восточной провинцией Цзянсу, где он обнаружил, что крупные города осаждены тайпинскими повстанцами, но освобождены западными армиями, преисполненными решимости отстоять свои новые торговые привилегии. Применяя положения из докладной Гуна, он взял себе в союзники западные силы, поставив себя как верховную власть над ними, для уничтожения общего врага. Во время кампании против повстанцев, имеющей полное право называться совместной китайско-западной, Ли установил рабочие отношения с Чарлзом Гордоном «Китайским», известным английским авантюристом, позднее убитым Махди во время осады Хартума в Судане. (Ли и Гордон в итоге разошлись, когда Ли приказал казнить захваченных вожаков повстанцев, которым Гордон обещал помилование.) После того как в 1864 году угроза со стороны тайпинов миновала, Ли повышали и назначали на ряд все более высоких постов, пока он не появился в Пекине фактически в качестве министра иностранных дел и главного переговорщика во время частых кризисов в отношениях с иностранцами[111 - Это описание карьеры Ли Хунчжана почерпнуто у: William J. Hail, «Li Hung-Chang», в: Arthur W Hummel, ed., Eminent Chinese of the Ch'ing Period (Washington, D.C.: U. S. Government Printing Office, 1943), 464–471; J.O.P Bland, Li Hung-chang (New York: Henry Holt, 1917); and Edgar Sanderson, ed., Six Thousand Years of World History, vol. 7, Foreign Statesmen (Philadelphia: E. R. DuMont, 1900), 425–444.].

Представитель общества, находящегося в осаде со стороны гораздо более мощных стран и сильно отличающихся культур, имеет выбор. Он может попытаться преодолеть культурные различия, перенять манеры тех, кто в военной области гораздо сильнее, и, таким образом, не поддаться искушению пренебрежительного отношения к тем, кто по своей культуре отличается от тебя самого. Или он может настоять на правомерности существования своей собственной культуры, пропагандируя особые ее черты и добиваясь уважения силой своей убежденности.

В XIX веке японские руководители пошли по первому пути, в чем им помог тот факт, что, когда они столкнулись с Западом, их страна уже шла по пути индустриализации и демонстрировала социальную сплоченность. У Ли Хунчжана, представлявшего разрушаемую восстаниями страну и нуждавшегося в иностранной помощи для их подавления, такой возможности не было. Не мог он отказаться от своего конфуцианского прошлого, какие бы преимущества это ему ни давало.

Отчет о поездках Ли Хунчжана по стране может послужить печальной иллюстрацией карты массовых волнений в Китае: в течение одного характерного периода 1869–1871 годов он оказывался то в юго-западной части страны, где французские представители заявили протест по поводу антихристианских мятежей; то на севере, где разразилась новая серия мятежей; снова далеко на юго-западе, где племя из числа национальных меньшинств, проживающих на границе с Вьетнамом, подняло восстание; потом на северо-западе, чтобы заняться крупным мусульманским восстанием; оттуда отправился в порт Тяньцзиня на северо-востоке, где из-за убийств христиан появились французские корабли и возникла угроза интервенции; и в конечном итоге на юго-востоке, где назревал новый кризис на острове Тайвань (тогда известном как Формоза)[112 - Hail, «LiHung-Chang», в: Hummel, ed., Eminent Chinese of the Ch'ing Period, 466.].

Ли Хунчжан представлял собой определенное явление на дипломатической арене, где преобладали установленные Западом правила поведения. Он носил свободные одежды конфуцианского мандарина и гордился старинными обозначениями своего ранга типа «Перо двуглазого павлина» или «Желтая куртка», которые его западные партнеры воспринимали с изумлением. Его голова была обрита – в маньчжурском стиле цинов, – за исключением длинной заплетенной косы, и покрыта продолговатой шапкой чиновника. Он разговаривал афоризмами на языке, который могла понимать только горстка иностранцев. Он держал себя с такой мощной силой душевного спокойствия, что один живший в то время англичанин сравнил его, со смесью благоговения и непонимания, с пришельцем с другой планеты. Казалось, его манера поведения говорила, что муки и уступки со стороны Китая – всего лишь временные препятствия на пути к высшему триумфу китайской цивилизации. Его учитель Цзэн Гофань, высокопоставленный конфуцианский ученый и один из ветеранов-военачальников борьбы с тайпинами, советовал Ли Хунчжану в 1862 году, как использовать основную конфуцианскую ценность проявления сдержанности в качестве дипломатического инструмента: «В своем общении с иностранцами ни поведением, ни осанкой не следует проявлять высокомерие, а следует выглядеть слегка рассеянным и неофициальным. Пусть их оскорбления, двуличность и неуважительность ко всему окажутся тебе понятными, но внешне ты это не показываешь, чтобы выглядеть чуть подглуповатым»[113 - «Excerpts from Tseng's Letters, 1862», переведено и цитируется по: Teng and Fairbank, eds., China's Response to the West, 62.].

Как любой другой китайский сановник своего времени, Ли верил в превосходство китайских моральных ценностей и справедливость традиционных императорских привилегий. Он расходился с ними не столько в оценке
Страница 25 из 51

превосходства Китая, сколько в диагнозе того, что на тот момент ему не хватает материальной или военной основы для этого. Изучив во время тайпинского конфликта западные виды оружия и тщательно отобрав информацию об иностранных экономических течениях, он понял, что Китай в своем развитии опасно отстает от остального мира. Вот как он предупреждал императора в памятной записке, написанной в 1872 году в довольно резких выражениях: «Жить в наше время и по-прежнему говорить «не признавать варваров» и «выгнать их всех из страны» – это, конечно, несерьезный и абсурдный подход… Они ежедневно производят свое оружие, чтобы бороться с нами за превосходство и за победу, опираясь на свою превосходящую технику, а нам нечего им противопоставить»[114 - Li Hung-chang, «Problems of Industrialization», в: Franz Schurmann and Orville Schell, Imperial China: The Decline of the Last Dynasty and the Origins of Modern China, the 18th and 19th Centuries (New York: Vintage, 1967), 238.].

Ли Хунчжан пришел к тому же выводу, к какому пришел и Вэй Юань, хотя к тому времени проблема реформ была, несомненно, намного острее, чем во времена Вэй Юаня. Ли так предупреждал:

«Нынешняя ситуация такова, что на внешней арене нам необходимо жить в мире с варварами, а внутри страны необходимо реформировать наши институты. Если мы останемся в том же законсервированном виде, не сделаем никаких перемен, нация с каждым днем будет слабеть и сокращаться… В настоящее время все зарубежные страны проводят одну реформу за другой и с каждым днем все больше прогрессируют, как например, с освоением паровой энергии. Только Китай продолжает сохранять свои традиционные институты с такой бережностью, что, если даже его уничтожат и он исчезнет, консерваторы не будут сожалеть об этом»[115 - Teng and Fairbank, eds., China's Response to the West, 87.].

Во время последовавших один за другим дебатов по вопросам главных направлений китайской политики, имевших место в 1860-х годах, Ли и его союзники в чиновничьей среде наметили курс действий, который они назвали политикой «самоусиления». В одной из докладных на имя императора в 1863 году Ли Хунчжан взял в качестве отправной точки (и как средство смягчения удара для высочайшего адресата) тезис о том, что «все в гражданской и военной системах Китая далеко от совершенства по сравнению с Западом. В одном только огнестрельном оружии абсолютно невозможно угнаться за ними»[116 - «Letter to Tsungli Yamen Urging Study of Western Arms», in ibid., 70–72.]. Но в свете недавних катастроф, как советовал Ли, представителям китайской элиты непозволительно смотреть сверху вниз на иностранные новинки, насмехаясь над привлекательным оружием из иностранных государств как над вещами, сделанными по неизвестной технологии и с применением хитроумных способов, чему они считают зазорным учиться[117 - «Li Hung-chang's Support of Western Studies», in ibid., 75.]. Китай очень нуждался в огнестрельном оружии, пароходах и тяжелом машинном оборудовании, равно как и в знаниях и технологиях их производства.

С целью увеличения способности Китая изучить иностранные тексты и чертежи и общаться с иностранными специалистами китайской молодежи следовало изучать иностранные языки (это дело ранее отвергалось как бессмысленное, поскольку все иностранцы, вероятно, желали бы стать китайцами). Ли Хунчжан выступал за то, чтобы в крупных городах Китая, включая столицу, которая долго боролась против иностранного влияния, открылись школы для обучения иностранным языкам и инженерному делу. Ли обозначил проект как вызов: «Неужели китайская мудрость и интеллект уступают иностранным? Хорошо бы нам действительно освоить иностранные языки, а затем, в свою очередь, начать обучать друг друга, и тогда мы смогли бы выучиться всем их техническим премудростям типа пароходов, огнестрельного оружия и т. п.»[118 - Там же.].

Великий князь Гун вторил в том же ключе, настойчиво предлагая императору в 1866 году поддержать изучение западных технических новинок:

«Мы должны стремиться к тому, чтобы наши студенты дошли до сути этих предметов… поскольку мы твердо убеждены в том, что если мы сможем овладеть тайнами математических расчетов, физических исследований, астрономических наблюдений, строительства водопровода, то это, и только это, обеспечит стабильный рост мощи нашей империи»[119 - Там же.].

Китаю необходимо было открыться для внешнего мира и учиться у стран, которых до недавнего времени здесь называли вассалами и варварами, тому, чтобы, во-первых, укрепить свою традиционную структуру, а во-вторых, восстановить свое превосходство.

Это было бы величайшей героической задачей, если бы китайский двор единодушно следовал главному постулату внешней политики великого князя Гуна и поддержал бы реализацию этой политики Ли Хунчжаном. На деле же большая пропасть разделяла этих космополитичных, настроенных на поддержание контактов с другими странами деятелей от группировки сторонников изоляции от внешнего мира и сохранения традиционного общества. Последние придерживались классических взглядов, считая, что Китаю, дескать, нечему учиться у иностранцев, и приводили в пример слова древнего китайского философа Мэн-цзы, жившего во времена Конфуция: «Я слышал о людях, использующих учения нашей великой земли, чтобы изменить варваров, но я еще никогда не слышал ни о ком, кого бы изменили варвары»[120 - Цитируется по: Wright, The Last Stand of Chinese Conservatism, 222.]. В таком же духе Во Жэнь, президент престижной Академии конфуцианских наук Ханьлинь, обрушился с критикой на планы великого князя Гуна нанять иностранных педагогов в китайские школы:

«Основы империи зиждятся на праве собственности и добродетели, а не на тайных планах и разных хитросплетениях. Ее корни в сердцах людей, а не в искусствах и ремеслах. Вот сейчас ради какой-то пустяшной затеи мы должны почитать варваров как наших хозяев… Империя велика и богата людскими талантами. Если нам надо учить астрономию и математику, должны быть и какие-то китайцы, которые хорошо в этом разбираются»[121 - Цитируется no: Jerome Chen, China and the West: Society and Culture, 1815–1937(Bloomington: Indiana University Press, 1979), 429.].

Вера в китайскую самодостаточность покоилась на совокупном опыте китайских людей, накопленном за тысячелетия. И все же она не давала ответ на вопрос, как Китаю противостоять немедленной угрозе и особенно как не отстать от западных технологий. Как представляется, многие из китайских высокопоставленных чинов по-прежнему считали, что решением для китайской внешней политики является казнь или ссылка тех, кто вел переговоры. Ли Хунчжана с позором трижды лишали его ранга, пока Пекин бросал вызов иностранным державам; но каждый раз его призывали снова, ведь его недоброжелатели не могли найти никого лучше, чем он сам с его дипломатическим опытом разрешения кризисов, которые они же сами и создавали.

Реформы в Китае проходили рывками, так как страна разрывалась между двумя несоразмерностями: фактическим состоянием слабого государства и претензиями на вселенскую империю. В конечном счете дворцовый переворот привел к отречению склонного к реформам императора и возвращению к власти традиционалистов во главе с вдовствующей императрицей Цы Си. При отсутствии фундаментальных внутренних модернизаций и реформ китайские дипломаты, по сути, получили указание уменьшить ущерб территориальной целостности Китая и приостановить дальнейшую эрозию его суверенных
Страница 26 из 51

прав, при этом не давалось никаких средств для того, чтобы приостановить ослабление Китая по главным направлениям. Дипломаты должны были выиграть время, не имея никаких планов о том, как распорядиться выигранным временем. Острота проблемы высветилась наиболее ярко с появлением в районе Северо-Восточной Азии нового игрока на арене силовых соревнований – Японии, быстрыми темпами совершавшей свою индустриализацию.

Вызов со стороны Японии

В отличие от большинства соседей Китая Япония на протяжении столетий сопротивлялась включению в китаецентристский мировой порядок. Расположенная на архипелаге всего в сотне миль от берегов азиатского материка, Япония долгое время сохраняла в изоляции свои традиции и свою самобытную культуру. Поддерживая этническую и языковую однородность, а также официальную идеологию божественного происхождения японского народа, Япония формировала почти религиозное отношение к своему уникальному происхождению.

На вершине японского общества и собственного миропорядка стоял японский император, фигура, которую следовало представлять как китайского Сына Неба, в виде посредника между человеческим и божественным. В буквальном смысле этого слова традиционная политическая философия Японии декларировала, что японские императоры – это божества, спустившиеся с небес от богини Солнца, родившей первого императора и наделившей его потомков вечным правом управлять. Таким образом, Япония, как и Китай, рассматривала себя как нечто, гораздо большее, чем обычное государство[122 - Согласно «Летописи законного престолонаследия божественных соверенов» XIV века (широко растиражированный мозговым центром министерства образования Японии в 1930-е годы труд), «Япония – божественная страна. Ее основы были заложены божественным предком, и Богиня Солнца позволила своим потомкам править страной всегда и во веки веков. Это поистине только наша страна. И ничего подобного не может быть ни в какой чужой земле. Именно поэтому ее называют божественной страной». John W Dower, War Without Mercy: Race and Power in the Pacific War (New York: Pantheon, 1986), 222.]. Сам титул «императора», постоянно демонстрируемый на дипломатических документах в адрес китайского двора, являлся прямым вызовом китайскому миропорядку: в соответствии с китайской космологией человечество имело только одного императора, и его трон находился в Китае[123 - Cm. Kenneth B. Pyle, Japan Rising (New York: Public Affairs, 2007), 37–38.].

Если китайская исключительность представляла собой претензии на вселенскую империю, то японская исключительность выросла из понимания небезопасности островного существования нации, во многом зависящей от соседа, но боящейся попасть в подчинение к этому соседу. Китайское понимание уникальности утверждало, что Китай является единственной подлинной цивилизацией, и приглашало варваров в Срединное государство «прийти и преобразоваться». Японский подход предполагал уникальную японскую расовую и культурную чистоту, отвергал распространение своих благ вовне и даже не позволял раскрываться перед теми, кто был рожден вне связи со своими священными предками[124 - Cm. Karel van Wolferen, The Enigma of Japanese Power: People and Politics in a Stateless Nation (London: Macmillan, 1989), 13.].

На протяжении больших отрезков времени Япония почти полностью отошла от внешних дел, как будто даже кратковременные контакты с внешним миром могли бы скомпрометировать ее уникальный статус. Если речь все же шла об участии Японии в международном порядке, то это происходило через ее собственную систему принесения дани теми, кто проживал на островах Рюкю (в настоящее время это остров Окинава и расположенные рядом острова) и в разных королевствах на Корейском полуострове. Как ни парадоксально, но японские лидеры переняли один из типичнейших китайских институтов как способ подчеркнуть свою независимость от Китая[125 - О классической концепции порядка принесения даров см. Michael R. Auslin, Negotiating with Imperialism: The Unequal Treaties and the Culture of Japanese Diplomacy (Cambridge: Harvard University Press, 2004), 14; and Marius B. Jansen, The Making of Modern Japan (Cambridge: Belknap Press, 2000), 69.].

Другие азиатские страны принимали правила китайской системы уплаты дани, называя свою торговлю «уплатой дани», лишь бы получить доступ на китайские рынки. Япония отказывалась вести торговлю с Китаем под видом принесения дани. Она настаивала по меньшей мере на равноправии с Китаем, если не на превосходстве над ним. Несмотря на естественные торговые связи между Китаем и Японией, обсуждение вопросов торговли в XVII веке зашло в тупик, поскольку ни одна из сторон не шла на соблюдение протокола, вытекающего из претензий той или другой стороны на свое центральное положение в мире[126 - Jansen, The Making of Modern Japan, 87.].

Если сфера влияния Китая увеличивалась и уменьшалась вдоль его больших границ в зависимости от мощи империи и окружающих ее племен, то японские руководители приходили к пониманию связанной с безопасностью дилеммы как к более решительному выбору. Обладая чувством превосходства такой же силы, как и у китайского двора, но считая, что допустимый предел погрешности для них гораздо меньше, японские государственные деятели с большой бдительностью смотрели на запад – на континент, где господствовали сменяющие друг друга китайские династии (часть из них распространяла свои символы власти на Корею, ближайшего соседа Японии), – и склонны были видеть в нем угрозу для своего существования. Поэтому в японской внешней политике часто происходили перемены, временами до удивления неожиданные, особенно заметные в периоды между равнодушным отношением со стороны материковой Азии и дерзкими попытками завоевания, мотивированными желанием втянуть Японию в систему китаецентристского порядка.

Япония, как и Китай, в середине XIX века столкнулась с европейскими кораблями, использующими неизвестную технологию и несущими превосходящие по силе войска. В случае с Японией это произошло в 1853 году, когда у берегов Японии остановились «черные корабли»[127 - Японцы так назвали эти суда, поскольку это были пароходы, выпускающие черный дым. – Примеч. пер.] американского командующего Мэтью Перри. Но Япония пришла к иному, нежели Китай, выводу в результате брошенного ей вызова: она открыла двери иностранным технологиям и тщательно изучила их властные институты в попытке самой повторить подъем, которого добились западные державы. (В Японии этому решению способствовал тот факт, что иностранные идеи не воспринимались через призму проблемы опиумного пристрастия, которого Японии удалось во многом избежать.) В 1868 году император Мэйдзи в своей клятве Пяти пунктов объявил о решении Японии: «Знания будут заимствоваться у всех наций мира, и устои императорской власти, таким образом, будут укрепляться»[128 - Цитируется по: Chen, China and the West, 431.].

Эпоха реформ Мэйдзи в Японии и стремление освоить западные технологии открыли дверь потрясающему экономическому прогрессу. По мере развития современной экономики и грозного военного аппарата Япония начала требовать получения таких же выгод, которые могли себе позволить западные великие державы. Правящая элита страны сделала вывод, озвученный Симадзу Нариакира, сегуном и главным поборником технологической модернизации Японии XIX века: «Если мы возьмем на себя инициативу, мы сможем доминировать; если нам это не
Страница 27 из 51

удастся, будут доминировать над нами»[129 - Masakazu Iwata, Okubo Toshimichi: The Bismarck of Japan (Berkeley: University of California Press, 1964), цитируется Wang Yusheng, China and Japan in the Last Sixty Years (Tientsin: Та Kung Pao, 1932–1934).].

Еще в 1863 году Ли Хунчжан считал, что Япония станет главной угрозой безопасности Китая. Задолго до реформ Мэйдзи Ли писал о реакции Японии на вызовы Запада. В 1874 году, после того как Япония воспользовалась инцидентом между тайваньскими племенами и командой пострадавшего в столкновении судна с островов Рюкю, чтобы направить карательную экспедицию[130 - Поводом для кризиса 1874 года послужило кораблекрушение судна с островов Рюкю и высадка команды на юго-восточный берег Тайваня, где матросы были убиты тайваньскими аборигенами. Когда Япония потребовала в жестких тонах выплатить компенсацию, Пекин вначале ответил, что он не несет юридической ответственности за некитаизированные племена. В соответствии с традиционными китайскими воззрениями, в этом была определенная логика: «варвары» не входили в зону ответственности Пекина. Если рассуждать в современных юридических и политических терминах, то тут, конечно, был сделан большой просчет: это означало, что Китай не осуществляет полную власть над Тайванем. Япония ответила организацией карательной экспедиции на остров, чему цинские власти оказались неспособными воспрепятствовать. Токио потребовал от Пекина выплатить контрибуцию, которую богатая империя того времени была готова заплатить, но из-за которой не была готова воевать. (Alexander Michie, An Englishman in China During the Victorian Era, vol. 2 [London: William Blackwood & Sons, 1900], 256.) Кризис дополнительно усугубился еще и тем, что Пекин и Токио высказывали притязания на острова Рюкю как на страну-данника; после кризиса эти острова отошли к Японии. См. Hsu, The Rise of Modern China, 315–317.], Ли писал о Японии:

«Ее мощь день ото дня нарастает, ее амбиции тоже совсем не маленькие. В силу этого она осмеливается демонстрировать свою силу на восточных берегах, ненавидит Китай и дошла до того, что вторглась на Тайвань. Хотя разные европейские державы обладают мощью, они все-таки расположены в 70 тысячах ли от нас, в то время как Япония находится близко, совсем по соседству, высматривая наши отдаленные и неосвоенные места. Несомненно, она станет постоянной и немалой проблемой для беспокойства Китая»[131 - Teng and Fairbank, eds., China's Response to the West, 71.].

Изучая неповоротливого гиганта, находящегося на западе от Японии, его все возрастающие, но ничем не подкрепленные претензии на мировое господство, японцы стали задумываться о вытеснении Китая из числа господствующих в Азии держав. Борьба между претензиями этих двух конкурентов проявилась весьма остро в стране, ставшей местом сосредоточения амбиций большего гиганта, – в Корее.

Корея

Китайская империя стремилась к расширению, но не к захватам. Она требовала уплаты дани и признания сюзеренитета императора. Но дань была больше символической, чем конкретной; сюзеренитет осуществлялся таким путем, что позволял сохранять автономию, которая почти ничем не отличалась от независимости. К началу XIX века страстно отстаивавшие независимость корейцы пришли к соглашению с китайским гигантом на севере и западе. Корея формально была страной-данником, корейские короли регулярно посылали дань в Пекин. Корея приняла конфуцианский моральный кодекс и китайские иероглифы для официальной переписки. Пекин, в свою очередь, проявлял повышенный интерес к делам на полуострове, чье географическое положение создавало коридор для возможного вторжения в Китай с моря.

Корея в какой-то мере играла роль зеркального отражения концепции стратегических императивов Японии. Япония тоже рассматривала иностранное присутствие в Корее как потенциальную угрозу своей безопасности. Расположение полуострова, выпирающего из азиатского континента в направлении Японии, подтолкнуло монголов к использованию его как стартовой точки в двух случаях попыток вторгнуться на японский архипелаг. По мере ослабления китайского имперского влияния Япония захотела обеспечить себе доминирующие позиции на Корейском полуострове и начала выдвигать свои собственные экономические и политические притязания.

На протяжении 1870-х и 1880-х годов Китай и Япония оказывались вовлеченными в ряд дворцовых интриг в Сеуле, стремясь завоевать влияние среди королевских группировок. Поскольку Корея оказалась в центре внимания иностранных амбиций, Ли Хунчжан советовал корейским правителям перенять китайский опыт борьбы с захватчиками. Следовало бы организовать конкуренцию среди потенциальных колонизаторов, пригласив их всех в страну. В письме на имя высокопоставленного корейского чиновника в октябре 1879 года Ли советовал Корее найти поддержку у дальних варваров, прежде всего у Соединенных Штатов:

«Вы можете сказать, что самый простой способ избежать проблем – закрыться от внешнего мира. Увы, когда речь идет о Востоке, это невозможно. Ни одно из действий человека не поможет прекратить экспансионистское продвижение Японии: разве ваше правительство не собиралось открыть новую эру подписанием торгового договора с ней? Посему не лучше ли пойти по пути нейтрализации одного яда другим, натравливанием одной силы против другой? Дела обстоят таким образом»[132 - Цитируется no: Bland, Li Hung-chang, 160.].

На основании этого Ли Хунчжан предлагал Корее «ухватиться за любую возможность, чтобы заключить договорные отношения с западными державами, которых вы сможете использовать для контроля за Японией». Он предупреждал, что торговля с Западом принесет «вредоносные явления», такие как опиум и христианство; но в отличие от Японии и России, которые стремились получить территориальные завоевания, «единственной целью западных держав будет торговля с вашим королевством». Следует стремиться к тому, чтобы научиться балансировать между опасностями, исходящими от внешних сил, не позволяя ни одной доминировать: «Коль скоро вы осознаете мощь своих противников, используйте все возможные средства для разделения их; действуйте осторожно, используйте хитрость – только так вы докажете, что вы хорошие стратеги»[133 - Там же. С 160–161.]. Ли не раскрыл интересы Китая в Корее – либо потому, что он воспринимал как должное тот факт, что китайское превосходство не представляло собой угрозу такого же масштаба, какой была угроза со стороны других иностранных сил, либо потому, что у Китая не было практических средств не допустить иностранного влияния в Корее.

Китайские и японские претензии на специальные отношения с Кореей, разумеется, противоречили друг другу. В 1894 году и Япония, и Китай направили войска в связи с восстанием в Корее. Япония в итоге захватила корейского короля и посадила там прояпонское правительство. Националисты как в Пекине, так и в Токио призывали к войне; только Япония при этом обладала преимуществом в виде современных военно-морских сил, а средства, выделенные на модернизацию китайского флота, были направлены на обновления в императорском Летнем дворце[134 - Вдовствующая императрица Цы Си приказала построить мраморный павильон в виде корабля на озере в летней резиденции в Ихэюань. – Примеч. пер.].

В течение нескольких часов с начала войны Япония уничтожила плохо снабжавшиеся китайские военно-морские силы, мнимое достижение
Страница 28 из 51

проводившейся в течение нескольких десятилетий политики «самоусиления». Ли Хунчжан, отозванный из очередной отставки, отправился в японский город Симоносеки для проведения переговоров о заключении мирного договора с практически невыполнимой миссией спасти достоинство Китая после военной катастрофы. Сторона, победившая в конфликте, зачастую имеет мотивы для затягивания урегулирования, особенно если с каждым днем ее позиции в торге улучшаются. Именно поэтому Япония усугубила унижение Китая, отвергнув одного за другим предложенных глав китайской делегации как имевших недостаточно высокий уровень, – намеренное оскорбление империи, до сего времени представлявшей своих дипломатов как наделенных небесными полномочиями и потому превосходящих по рангу всех других, каким бы ни был их ранг в Китае.

Условия, подлежащие обсуждению в Симоносеки, явились страшным ударом по китайскому видению своего превосходства. Китай обязывался уступить Японии Тайвань; прекратить церемонии получения дани с Кореи и признать ее независимость (на практике это означало открытие для дальнейшего проникновения японского влияния в Корее); выплатить значительную контрибуцию; уступить Японии Ляодунский полуостров в Маньчжурии, включая стратегически расположенные гавани в Даляне и Люйшуне (Порт-Артур). Только пуля японского националиста и несостоявшегося убийцы спасла Китай от еще более унизительного исхода. Пуля задела лицо Ли Хунчжана во время переговоров, поэтому, стремясь спасти себя от позора, японское правительство сняло несколько еще более жестких требований победителей в войне.

Ли продолжил переговоры с госпитальной койки, чтобы показать, что он не склоняется перед унижениями. Его стоицизм подкреплялся осознанием того, что, пока он ведет переговоры, китайские дипломаты обращаются к другой державе, имеющей интересы в Китае, в частности к России, чья экспансия в направлении Тихого океана нуждалась в сотрудничестве с китайской дипломатией после войны 1860 года. Ли Хунчжан предвидел соперничество между Японией и Россией в Корее и Маньчжурии и в 1894 году инструктировал своих дипломатов проявить максимум понимания в отношении России. Сразу же после возвращения из Симоносеки он обеспечил руководство Россией «тройственного вмешательства»

России, Франции и Германии, заставившее Японию вернуть Китаю Ляодунский полуостров.

Это был маневр с далеко идущими последствиями. Еще раз царский двор продемонстрировал к тому времени уже хорошо укоренившуюся трактовку китайско-российской дружбы. За свои услуги он получил особые права в другой огромнейшей части Китая. На сей раз Россия действовала гораздо тоньше и не так откровенно. Накануне «тройственного вмешательства» Ли был приглашен в Москву для подписания секретного договора, содержащего хитроумную и явно стяжательскую статью, предусматривавшую, что в целях гарантии безопасности Китая на предмет возможных дальнейших нападений Японии Россия построит продолжение Транссибирской железной дороги через Маньчжурию. В секретном соглашении Россия обязалась не использовать железную дорогу как предлог для «посягательства на китайскую территорию или нарушения законных прав и привилегий Его Императорского Величества Императора Китая»[135 - «Text of the Sino-Russian Secret Treaty of 1896», в: Teng and Fairbank, eds., China's Response to the West, 131.], что, однако, Россия как раз и начала к тому времени предпринимать. Как только железная дорога была построена, царские представители стали настаивать на том, что прилежащие территории требуют присутствия российских войск для защиты инвестиций. В течение нескольких лет Россия получила контроль над районом, который Япония вынуждена была оставить, и даже сверх того.

Это явилось самым противоречивым наследием Ли Хунчжана. «Тройственное вмешательство» предотвратило продвижение Японии, хотя бы и временно, но ценой установления Россией господствующего положения в Маньчжурии. Установление царем сферы влияния в Маньчжурии ускорило поползновения на такого же рода уступки для всех заинтересованных государств. Каждая страна реагировала на продвижение других. Германия оккупировала Циндао на Шаньдунском полуострове. Франция приобрела анклав в Гуандуне и укрепила свое господство во Вьетнаме. Англия расширила присутствие на новых территориях напротив Гонконга и прибрела военно-морскую базу напротив Порт-Артура.

Стратегия баланса между варварами до определенной степени срабатывала. Никто не мог единолично господствовать в Китае, пекинское правительство имело возможность управлять страной в определенных пределах. Однако умное маневрирование для спасения естества Китая путем привлечения внешних сил и управления балансом сил на китайской территории могло сработать на долгую перспективу только в том случае, если Китай оставался достаточно сильным, чтобы его воспринимали серьезно. Претензия Китая на роль центра контроля рассыпалась в прах.

Концепция «умиротворения» стала применяться к политике западных демократий в отношении Гитлера в 1930-х годах. Однако воспользоваться методом конфронтации можно лишь тогда, когда слабейший находится в положении, при котором его поражение станет слишком дорогим для победителя. В противном случае единственно разумным будет прибегнуть к какой-то степени примиренческой позиции. К сожалению, демократии использовали этот способ, когда они были гораздо сильнее в военном отношении. Но умиротворение – весьма рискованное дело, когда на кону оказывается общественное согласие. Общественность должна быть уверенной в своих руководителях, даже если они, как может показаться, соглашаются на требования победителей.

В этом состояла дилемма Ли Хунчжана, на протяжении десятилетий пытавшегося вести Китай в бурном море захватнической политики Европы, России и Японии и непроходимой тупости собственного двора. Последующие поколения китайцев оценят мастерство Ли Хунчжана, но будут проявлять двойственное или даже враждебное отношение к уступкам в документах, где стоит его подпись, в основном уступкам России и Японии, к примеру уступке Тайваня Японии. Такая политика раздражающе действовала на достоинство гордого общества. Тем не менее она помогла Китаю сохранить элементы своего суверенитета, каким бы маленьким он ни казался, на протяжении столетия колониальной экспансии, в которой какая-либо другая страна полностью потеряла бы свою независимость. Страна пережила унижение, сделав вид, будто приспособилась к нему.

Ли Хунчжан в 1901 году, предчувствуя свою близкую кончину, в прощальной докладной записке вдовствующей императрице так обобщил мотивации своей дипломатии:

«Нет необходимости говорить, какую огромную радость я бы испытал, если бы Китай смог начать славную победоносную войну; мне в последние дни моей жизни было бы большой радостью видеть варварские страны вконец покоренными и поставленными в подчиненное положение, с почтением кланяющимися перед троном Великого дракона. К сожалению, однако, я не могу не признать того печального факта, что Китай не способен на такое дело, наши войска не в состоянии его совершить. Рассматривая данный вопрос как затрагивающий главным образом целостность нашей империи, кто
Страница 29 из 51

будет так глуп, чтобы стрелять снарядами по крысам, находящимся рядом с бесценным предметом из фарфора»[136 - Bland, Li Hung-chang, 306.].

Стратегия натравливания России против Японии в Маньчжурии привела к соперничеству между обеими державами, не раз проверявшими друг друга на прочность. В своей безустанной экспансии Россия отказалась присоединиться к молчаливому соглашению между странами, эксплуатировавшими Китай, желая сохранить баланс между их соответствующими требованиями и сохраняющимся до какой-то степени суверенитетом Китая.

Сталкивающиеся притязания Японии и России в Северо-Восточном Китае привели в 1904 году к войне за превосходство, закончившейся победой Японии. Согласно Портсмутскому мирному договору 1905 года, Япония занимала доминирующее положение в Корее и потенциально в Маньчжурии, хотя она и рассчитывала получить больше благодаря своей победе, но вмешательство американского президента Теодора Рузвельта внесло свои коррективы. Его посреднические усилия по окончанию Русско-японской войны, опираясь на принцип баланса сил, который редко использовался в американской дипломатии, удержали Японию от захвата Маньчжурии и сохранили равновесие в Азии. Оказавшись в Азии в безвыходном положении, Россия вернулась к своим стратегическим приоритетам в Европе, дав старт процессу, ускорившему начало Первой мировой войны.

«Боксерское восстание» и новая эпоха Воюющих государств

К концу XIX века китайский миропорядок полностью расшатался; двор в Пекине больше не функционировал как значимый фактор в деле защиты либо китайской культуры, либо автономии. Народное разочарование вылилось на поверхность в 1898 году в так называемом «боксерском восстании», или восстании «ихэтуаней». Практиковавшие древний мистицизм и заявлявшие о том, что они неуязвимы для иностранных пуль, «боксеры» – их так называли за использование традиционных искусств рукопашного боя – развернули кампанию яростной агитации против иностранцев и символов нового порядка, который последние навязывали. Дипломаты, китайские христиане, железные дороги, телеграфные линии и западные школы – все это становилось объектом их нападений. Возможно, решив, что маньчжурский двор (сам являющийся навязанным извне и больше не являющийся дееспособным) рискует стать следующей целью, вдовствующая императрица привлекла «боксеров» на свою сторону, хваля их за нападения. Эпицентром конфликта вновь стали иностранные посольства в Пекине, вопрос о которых так долго дебатировался, – повстанцы взяли их в осаду весной 1900 года. После столетия колебаний между высокомерным презрением, демонстративным неповиновением и мучительным примирением Китай вступил теперь в состояние войны против всех иностранных держав одновременно[137 - Об этих событиях и о рассуждениях при китайском дворе см.: Hsu, The Rise of Modern China, 390–398.].

Последствием стал еще один страшный удар. Экспедиционный корпус восьми объединенных держав – Франции, Англии, США, Японии, России, Германии, Австро-Венгрии и Италии – прибыл в Пекин в августе 1900 года, чтобы освободить посольства. После подавления «боксерского восстания» и присоединившихся к ним цинских войск (а также по ходу дела большей части разоренной столицы) они продиктовали еще один «неравноправный договор», потребовав контрибуцию и права иностранных держав на дальнейшую оккупацию[138 - В противоположность прежним контрибуциям иностранные державы позднее отказались от большей части контрибуций из-за «боксерского восстания» или перенацелили ее, вложив в благотворительные фонды в самом Китае. Соединенные Штаты вложили часть своих контрибуций в строительство университета Цинхуа в Пекине.].

Неспособная предотвратить повторяющиеся иностранные наступления на китайскую столицу или предупредить захваты иностранцами китайской территории, династия со всей очевидностью теряла мандат Неба на свое правление. Цинская династия, продлившая свое существование на знаменательные семь десятилетий после начала первых столкновений с Западом, рухнула в 1912 году[139 - 10 октября 1911 года в Китае произошла «Синьхайская революция» (по названию года в китайском календаре), 100-летие которой отмечается в этом году, и была образована Китайская Республика. 12 февраля 1912 года был подписан эдикт об отречении последнего императора малолетнего Пу И. – Примеч. пер].

Центральная власть в Китае вновь распалась на группировки, и страна вступила в новый период воюющих государств. Расколотая глубоко с самого своего рождения, Китайская Республика возникла в опасном международном окружении. Но у нее не было возможности реализовать демократические ценности. Националистический лидер Сунь Ятсен был объявлен президентом новой республики в январе 1912 года. Будто по какому-то таинственному закону, повелевшему установить единство в рамках империи, Сунь Ятсен, пробыв всего полгода на этом посту, передал власть Юань Шикаю, командующему единственной военной силой, способной объединить страну. После провала неудавшегося объявления новой императорской династии в 1916 году политическая власть переходила в руки региональных губернаторов и милитаристов. В то же самое время в самом центре Китая новая коммунистическая партия Китая, созданная в 1921 году, установила подобие теневого правительства и организовала свой общественный строй, в целом ассоциированный с мировым коммунистическим движением. Каждый из претендентов оспаривал право на власть, но никто не был достаточно силен, чтобы превзойти остальных.

У Китая, оставшегося без признанной всеми центральной власти, не было инструментов проведения традиционной дипломатии. К концу 1920-х годов националистическая партия Гоминьдан во главе с Чан Кайши осуществляла номинальный контроль над всей территорией старой цинской империи. На деле же, однако, существовали сложные проблемы с сохранением территориальной целостности Китая.

Западные державы, обессиленные от военных невзгод, живя в мире, в котором возобладали вильсоновские принципы самоопределения, больше были не в состоянии расширять сферы своего влияния в Китае; они едва могли их поддерживать. В России набирала силу внутренняя революция, и она не могла продолжать свою экспансию. Германия была вообще лишена всех ее колоний.

Из бывших претендентов на доминирование в Китае оставалась только одна страна, но самая опасная для независимости Китая – Япония. Китай не был достаточно силен, чтобы защитить себя. И ни одна другая страна не подходила на роль противовеса Японии в военном отношении. После поражения Германии в Первой мировой войне Япония оккупировала бывшие немецкие концессии в Шаньдуне. В 1932 году Токио спланировал создание сепаратистского государства в Маньчжурии – Маньчжоуго, где доминировала Япония. В 1937 году Япония приступила к выполнению программы завоевания большей части восточного побережья Китая.

Япония отныне оказалась в положении, в котором когда-то находились прежние завоеватели Китая. Ей было довольно трудно покорить страну с такой большой территорией; невозможно было управлять этой страной без опоры на некоторые из ее культурных постулатов, чего, однако, Япония, высоко ставящая уникальность своих собственных институтов,
Страница 30 из 51

делать никогда не собиралась. Постепенно ее былые партнеры – европейские державы, поддерживаемые Соединенными Штатами, – стали переходить в оппозицию к Японии, вначале политически, а потом постепенно и в военном плане. В этом проявилось нечто похожее на кульминацию политики и дипломатии самоопределения, когда бывшие колонизаторы начинают сотрудничать с целью отстаивания целостности Китая.

Во главе этих усилий встали Соединенные Штаты, инструментом выполнения которых явилась политика «открытых дверей», провозглашенная государственным секретарем Джоном Хэем в 1899 году. Первоначально эта политика преследовала цель добиться выгод для США от проявлений империализма каждым отдельным государством. Потом в 1930 году она трансформировалась в курс на сохранение независимости Китая. Западные державы присоединились к этим усилиям. Если бы этот курс сохранился и после Второй мировой войны, Китай смог бы преодолеть империалистическую фазу и снова восстановить свое единство.

С капитуляцией Японии в 1945 году Китай остался разоренным и расколотым. И националисты, и коммунисты боролись за центральную власть. На китайской территории оставалось 2 миллиона японских военнослужащих в ожидании репатриации. Советский Союз признал националистическое правительство, однако не исключал возможностей иного развития события и поэтому поставлял оружие коммунистической партии; одновременно он направил крупные силы Советской Армии, которые никто не приглашал, на северо-восток Китая, чтобы восстановить некоторые из прежних колониальных притязаний. И до того слабый контроль Пекина над Синьцзяном еще больше ослабевал. Тибет и Монголия двигались в нечто подобия автономии, находясь в орбитах соответственно Британской империи и Советского Союза.

Общественность в США симпатизировала Чан Кайши как союзнику во время войны. Но Чан Кайши управлял лишь частью страны, которая уже была разделена на части из-за иностранной оккупации. Китай рассматривали как члена «Большой пятерки», которая занялась организацией послевоенного мира, он получил право вето в Совете Безопасности ООН. Из пятерки только Соединенные Штаты и Советский Союз обладали мощью, позволявшей выполнить эту миссию.

Гражданская война в Китае была возобновлена. Вашингтон попытался применить свои стандарты для поиска решения гражданского конфликта, но ему это не удалось сделать ни в ту пору, ни десятилетиями позже. США добивались создания коалиции между националистами и коммунистами, которые воевали друг с другом два десятилетия. Посол США Патрик Херли устроил встречу между Чан Кайши и руководителем компартии Мао Цзэдуном в сентябре 1945 года в столице гоминьдановского режима Чунцине. Оба лидера приняли участие во встрече, готовясь при этом к окончательному и решающему сражению.

Не успела организованная Херли встреча завершиться, как обе стороны возобновили враждебные действия. Гоминьдановские войска Чан Кайши прибегали к стратегии захвата городов, в то время как партизанские армии Мао создавали свои базы в сельской местности; каждый стремился окружить другого по принципу игры в «облавные шашки» «вэйци»[140 - Эти действия изложены с величайшей подробностью в: Scott А. Boorman, The Protracted Game: A Wei-ch 'i Interpretation of Maoist Revolutionary Strategy (New York: Oxford University Press, 1969).]. В общественной кампании о необходимости оказания помощи Чан Кайши президент Гарри Трумэн направил генерала Джорджа Маршалла в Китай, где он в течение года пытался убедить обе стороны согласиться работать вместе. Именно в это время военная компонента гоминьдановского режима потерпела крах.

Потерпев поражение от коммунистов на материке, гоминьдановские войска в 1949 году отступили на остров Тайвань. Националисты вывезли с собой весь военный аппарат, политических деятелей, остатки властных структур страны (включая китайские художественные и культурные ценности из коллекции императорского дворца Гугун)[141 - Jonathan Spence, The Search for Modern China (New York: W. W. Norton, 1999), 485.]. Они объявили о переезде столицы Китайской Республики в Тайбэй, рассчитывая накопить силы и однажды вернуться на материк. Они сохраняли за собой место Китая в Совете Безопасности ООН.

Тем временем Китай вновь объединился под эгидой Китайской Народной Республики. Коммунистический Китай вступил в новый мир: по своей структуре это была новая династия; по существу, это была новая идеология за всю историю существования Китая. В стратегическом плане страна граничила с десятком соседей, границы были открытыми, и у нее было недостаточно средств, чтобы улаживать все потенциальные угрозы одновременно, – та же самая проблема, с которой сталкивались китайские правительства на протяжении всей истории страны. Перед новыми китайскими руководителями встала перекрывавшая все эти озабоченности проблема – втягивание в азиатские дела США, завершивших Вторую мировую войну уверенной в себе сверхдержавой, но всегда переживавших по поводу своей пассивности в деле противодействия победе коммунистов в китайской гражданской войне. Каждый политический деятель должен соизмерять свой прошлый опыт с притязаниями на будущее. Нигде этот тезис так четко не воплощался, как в Китае, который Мао и коммунистическая партия только что взяли в свои руки.

Глава 4

Перманентная революция Мао

За тысячелетия развития Китая наступление новой династии происходило в соответствии с определенными правилами. О старых династиях говорили как о не сумевших выполнить миссию защиты безопасности китайского населения или свои основные предначертания. Правящие династии в глазах китайского народа теряли мандат Неба – редко в результате одной-единственной катастрофы, но чаще в результате суммарного воздействия серии катастроф. Новую династию, как правило, рассматривали как получившую мандат, частично только по факту своего собственного воцарения.

Такого рода бедствия случались множество раз в драматической истории Китая. Но ни один из новых лидеров никогда не предлагал уничтожить систему ценностей всего общества. Предыдущие претенденты на мандат Неба – даже и, возможно, особенно, иностранные завоеватели – узаконивали свою власть подтверждением старинных ценностей общества, которое они покорили и которым они управляли по своим законам. Они сохраняли бюрократический механизм только с одной целью – управлять страной, имеющей больше всех населения и богатств. Эта традиция была формой процесса китаизации. Конфуцианство рассматривалось в ней как господствующая доктрина в Китае.

Новую династию, в 1949 году из деревень ринувшуюся в города, возглавил колосс – Мао Цзэдун. Возвышающийся над всеми, подавляющий всех своим влиянием, жестокий и безучастный, поэт и воин, пророк и каратель, он объединил Китай и отправил его в новый путь, чуть не уничтоживший все его гражданское общество. К концу этого процесса выжигания каленым железом ереси Китай оказался одной из крупнейших держав мира и единственной коммунистической страной, если не считать Кубу, Северную Корею и Вьетнам, где политические структуры выжили после краха коммунизма в других частях света.

Мао и «Великая гармония»

Революционеры по своей природе являются влиятельными и всецело преданными своему делу
Страница 31 из 51

людьми. Почти всегда они начинают с позиции слабого перед лицом политического окружения и опираются в достижении успеха на харизму или способность мобилизовать сопротивление и выиграть на психологических слабостях сходящих с арены противников.

Многие революции происходили во имя какого-либо особого дела. В случае победы они превращались в новую систему порядка. Революция Мао не знала конечного пункта отдыха: довольно туманная окончательная цель объявленной им «Великой гармонии» больше походила на спиритическую экзальтацию, нежели на политическую модель. Кадры компартии были ее духовенством, имевшим задачу всего лишь проведения кампаний, а не выполнения строго начертанной программы. Для них всегда существовала опасность – а подчас даже неизбежность – быть поглощенными теми самыми политическими переворотами, которые они сами начинали проводить. В списке руководителей второго поколения (поколения Дэн Сяопина) практически у всех была такая судьба, с возвращением к власти только после периодов больших личных судебных процессов. Каждый близкий соратник Мао в течение революционного периода – включая в конце и его долго остававшегося на своем посту премьера и главного дипломата Чжоу Эньлая – попадал в конечном счете в чистку.

Не случайно среди всех китайских правителей Мао почти боготворил императора-основателя Цинь Шихуана, завершившего период Воюющих государств победой над всеми другими противниками и объединением их в единое государство в 221 году до н. э. Цин Шихуана обычно считают основателем Китая как единого государства. И тем не менее его никогда высоко не почитали в китайской истории, ведь он жег книги и казнил традиционных конфуцианских ученых (460 ученых было похоронено заживо). Мао однажды заметил, что управление Китаем требовало сочетания методов Маркса и Цинь Шихуана. Вот как превознес он императора в своей поэме:

Пожалуйста, не клевещите на императора Цинь Шихуана.

Подумайте еще и еще раз над вопросом о сжигании книг.

Наш предок дракон, хотя и умер, но живет в душах наших,

Конфуций же, хотя и знаменит, фактически был пустышкой.

А государственная система Цинь века пережила[142 - О высказываниях Мао относительно Цинь Шихуана см., например, «Talks at the Beidaihe Conference: August 19,1958», in Roderick MacFarquhar, Timothy Cheek, and Eugene Wu, eds., The Secret Speeches of Chairman Mao: From the Hundred Flowers to the Great Leap Forward (Cambridge: Harvard University Press, 1989), 405; «Talks at the First Zhengzhou Conference: November 10, 1958», in MacFarquhar, Cheek, and Wu, eds., The Secret Speeches of Chairman Mao, 476; Tim Adams, «Behold the Mighty Qin», The Observer (August 19, 2007); and Li Zhisui, The Private Life of Chairman Mao, trans. Tai Hung-chao (New York: Random House, 1994), 122.].

Маоцзэдуновскому Китаю было предначертано стать страной постоянного кризиса; Мао с самого начала пребывания у власти коммунистического правительства развязывал борьбу волна за волной. Китайскому народу больше не разрешалось почивать на лаврах своих достижений. Судьба, уготованная ему Мао, состояла в очищении общества и самих себя прохождением через горнило различных сильных тягот и невзгод.

Мао стал первым правителем со времени объединения Китая, разрушившим традиции, намеренно сделав это шагом государственной политики. Он расценивал себя как обновителя Китая путем демонтажа, порой очень жестокого, своего древнего наследия. Вот как он объяснял свою стратегию французскому философу Андрэ Мальро в 1965 году:

«Философские принципы, культура и обычаи, которые завели Китай туда, где мы его нашли, должны исчезнуть, а философские принципы, обычаи и культура пролетарского Китая, которые пока еще не существуют, должны появиться… Философские принципы, культура, обычаи должны рождаться в борьбе, а борьба должна продолжаться до тех пор, пока не исчезнет опасность возврата к старому»[143 - Andre Malraux, Anti-Memoirs, trans. Terence Kilmartin (New York: Henry Holt, 1967), 373–374.].

Мао однажды торжественно объявил, что Китай должен быть «расщеплен», как атом, для ликвидации старых порядков, но в то же самое время должен быть произведен такой взрыв народной энергии, чтобы он мог достичь еще больших высот:

«Сейчас наш энтузиазм на подъеме. Наша страна – горячая нация, сейчас охваченная обжигающим пламенем. Для этого есть хорошее сравнение: наша страна подобно атому… Когда ядро атома расщепляется, высвобождаемая термическая энергия будет поистине громадной силы. Мы сможем проделать такое, чего не могли сделать раньше»[144 - «Speech at the Supreme State Conference: Excerpts, 28 January 1958», в: Stuart Schram, ed., Mao Tse-tung Unrehearsed: Talks and Letters: 1956–1971 (Harmondsworth: Penguin, 1975), 92–93.].

Мао развил широко распространившееся наступление на традиционную китайскую политическую мысль как часть этого процесса: если конфуцианские традиции восхваляли всеобщую гармонию, то Мао идеализировал бунты и столкновения с силами противника. Как во внутренних делах, так и во внешних (и действительно, он во всем видел единство противоположностей, часто сравнивая зарубежные кризисы с внутренними чистками или кампаниями). Конфуцианские традиции восхваляли философию нищеты и культивировали равенство и скромность; когда проводились реформы, они были поэтапными и выдвигали на первый план задачу «восстановления» прежних ценностей. Мао же, напротив, стремился к радикальным и моментальным переменам и полному разрыву с прошлым. Традиционная китайская политическая теория рассматривала военную силу без особого почтения и настойчиво призывала китайских правителей добиваться стабильности в стране и влияния за ее пределами через добродетель и сочувствие. Мао, которого вела его идеология и страдания за многовековые унижения Китая, довел милитаризацию жизни китайцев до беспрецедентного уровня. Если традиционный Китай ценил прошлое и взращивал богатую литературную культуру, Мао объявил войну традиционному китайскому искусству, культуре и образу мышления.

По многим параметрам, однако, Мао олицетворял диалектические противоречия, которыми он, по его утверждениям, мог манипулировать. Являясь яростным и открытым противником конфуцианства, он тем не менее много читал из китайской классики и имел привычку цитировать старинные тексты. Мао сформулировал доктрину «перманентной революции», но когда этого требовали китайские национальные интересы, он мог быть терпеливым и смотреть далеко в перспективу. Манипуляции с «противоречиями» были его объявленной стратегией, и все же они служили конечной цели, вытекавшей из конфуцианской идеи «датун» – «Великой гармонии».

Маоистское правление в итоге обернулось своего рода повторением конфуцианских традиций в зеркальном отражении – объявлялось о полном разрыве с прошлым, но продолжилось использование многих традиционно китайских институтов, включая имперский стиль правления. Государство задумывалось как новый нравственный проект, но использовалась чиновничья бюрократия, которую Мао привечал весьма неохотно, периодически разрушал и в конце концов с той же периодичностью был вынужден воссоздавать.

Конечные устремления Мао трудно описать как единую организационную структуру или как нечто достигнутое путем реализации особого набора политических задач. Он ставил своей целью поддержание процесса революции самого по себе, считая это своей особой миссией, которую необходимо нести через все большие потрясения, без передышки и отдыха, до тех пор пока народ не выйдет из передряг
Страница 32 из 51

очищенным и переделанным:

«Быть свергнутым – болезненное и невыносимое состояние, его ощущают свергнутые, например реакционеры из Гоминьдана [националистической партии], которых мы сейчас свергаем, и японские империалисты, которых мы вместе с другими народами свергли некоторое время назад. Но для рабочего класса, трудящихся людей и для коммунистической партии вопрос стоит не в том, чтобы быть свергнутыми, а в том, чтобы усердно трудиться для создания условий, в которых классы, государственная власть и политические партии отомрут естественным путем и человечество войдет в царство “Великой гармонии”»[145 - «On the People's Democratic Dictatorship: In Commemoration of the Twenty-eighth Anniversary of the Communist Party of China: June 30, 1949», Selected Works of Mao Tse-tung, vol. 4 (Peking: Foreign Languages Press, 1969), 412.].

В традиционном Китае император – стержень, держащий Великую гармонию всего живого на земле. Являя образец проявления добродетели, он воспринимался хранителем существующего космического порядка в своей совокупности и поддержания равновесия между Небом, человеком и природой. По мнению китайцев, император «переделывал» взбунтовавшихся варваров и заставлял их подчиняться, он являлся вершиной конфуцианской иерархической системы, распределяя всех людей по надлежащим им местам в обществе.

Именно по этой причине Китай вплоть до современного периода не стремился к идеалам «прогресса» в западном смысле этого слова. Для китайцев стимулом для служения обществу была концепция очищения – внесение порядка в общество, которому было позволено впасть в опасный дисбаланс. Конфуций объявлял своей миссией стремление возродить глубокие истины, игнорируемые обществом его времени, и тем самым возродить их в том виде, в каком они существовали в «золотом веке».

Мао видел свою роль диаметрально противоположной. «Великая гармония» наступила в конце болезненного процесса, вероятными жертвами которого пали все, кто ей сопротивлялся. В интерпретации истории, которую творил Мао, конфуцианский порядок не делал Китай сильным; его «гармония» была формой порабощения. Прогресс приходит только после серии тяжелых испытаний, когда противоположные силы вступают в борьбу друг против друга как внутри страны, так и на международной арене. И если эти противоречия не проявляются сами по себе, обязанностью коммунистической партии и ее руководства является поддержание ситуации постоянной встряски, даже, если понадобится, против самих себя.

В 1958 году, в начале развертывания общенациональной программы экономической коллективизации, получившей известность как «большой скачок», Мао начертал свое видение перманентного движения. Каждая революционная волна, как объявлял он, естественным образом является предшественницей нового потрясения, чье наступление необходимо ускорить, пока революционеры не впали в спячку и не стали почивать на лаврах:

«Наши революции, как и сражения. После победы мы должны сразу же выдвинуть новую задачу. Таким образом, кадры и массы всегда будут преисполнены революционным пылом, не тщеславием. Действительно, у них не будет времени для тщеславия, даже если им нравится чувствовать себя тщеславными. Когда перед ними будут стоять новые задачи, они полностью отдадутся работе по их реализации»[146 - «Sixty Points on Working Methods – A Draft Resolution from the Office of the Centre of the CPC: 19.2.1958», в: Jerome Chen, ed., Mao Papers: Anthology and Bibliography (London: Oxford University Press, 1970), 63.].

Революционные кадры должны подвергаться испытаниям еще большими трудностями через все более короткие интервалы. «Неравновесие является общим и объективным правилом», – писал Мао.

«Цикл, являющийся бесконечным, начинается с неравновесия и идет к равновесию, а затем снова к неравновесию. Каждый цикл, однако, переносит нас на более высокий уровень развития. Неравновесие – это нормальное абсолютное состояние, в то время как равновесие временно и относительно»[147 - Там же. С. 66.].

Но как может государство, которое находится в состоянии постоянных потрясений, участвовать в международной жизни? Если оно применяет доктрину перманентной революции в буквальном смысле этого понятия, оно будет испытывать постоянные массовые волнения, и не исключено оказаться вовлеченным в войну. Государства, ценящие стабильность, объединятся против этого государства. Но если оно будет пытаться приспосабливать открытый для всех международный порядок, стычка со сторонником перманентной революции неизбежна. Эта дилемма преследовала Мао всю его жизнь, и он так никогда и не смог ее решить.

Мао и международные отношения:

«стратагема пустого города», китайская политика сдерживания и поиски психологического преимущества

Мао Цзэдун объявил о своем отношении в принципе к международным делам накануне взятия власти. На конференции вновь избранного состава Народного политического консультативного совета Мао одной фразой подытожил отношение Китая к существовавшему на то время международному порядку – «Китайский народ поднялся»:

«У нас общее чувство, что наша работа будет записана в анналы истории человечества, она ясно покажет, что китайцы, составляющие одну четверть человечества, начали подниматься на ноги. Китайцы всегда были великим, отважным и трудолюбивым народом. Только в период современной истории они начали отставать, что происходило только из-за гнета и эксплуатации со стороны иностранного империализма и внутреннего реакционного правления… Наши предки учили нас доводить их дело до конца. Это мы делаем сейчас. Мы объединились и нанесли поражение как внешним, так и внутренним угнетателям, ведя народную освободительную войну и народную великую революцию. И мы объявляем создание Китайской Народной Республики»[148 - «The Chinese People Have Stood Up: September 1949», in Timothy Cheek, ed., Mao Zedong and China's Revolutions: A Brief History with Documents (New York: Palgrave, 2002), 126.].

В 1949 году Китай стоял перед пугающей перспективой противостояния всему миру. Недоразвитая страна не имела военных возможностей навязать свои предпочтения миру, намного превосходящему ее по ресурсам и, что важнее всего, в техническом отношении. Когда на мировой арене появилась КНР, Соединенные Штаты были ядерной сверхдержавой номер один (Советский Союз тогда только провел первое испытание ядерного оружия). США поддерживали Чан Кайши во время гражданской войны, помогали перевозке гоминьдановских войск в северный Китай после капитуляции Японии во Второй мировой войне, чтобы они оказались там раньше коммунистических армий. Победа Мао Цзэдуна вызвала в Вашингтоне разочарование и дебаты по поводу того, кто «потерял» Китай. Это подразумевало, по крайней мере как думали в Пекине, неизбежную попытку американцев изменить результаты – убеждение, получившее поддержку, когда в 1950 году после вторжения Северной Кореи в Южную президент Трумэн направил Седьмой флот в Тайваньский пролив, стремясь предупредить попытку нового правительства на материке захватить Тайвань.

Советский Союз был идеологическим союзником, и Китай вначале нуждался в нем как в стратегическом партнере для противовеса Соединенным Штатам. Но китайские руководители не забыли о ряде «неравноправных договоров», навязанных за столетие с целью приобретения Россией приморских районов на Дальнем Востоке и зоны особого влияния в Маньчжурии и Синьцзяне, хотя нельзя сказать,
Страница 33 из 51

что Советский Союз продолжал настаивать на действительности концессий в северо-восточном Китае, которые он получил от Чан Кайши на основании соглашений, заключенных во время войны, в 1945 году. Сталин считал само собой разумеющимся советское влияние в коммунистическом мире, взгляд, несовместимый в длительной перспективе с ярым национализмом Мао и претензией на идеологическую значимость.

Китай также был вовлечен в пограничный спор с Индией в Гималаях в отношении территории, известной как Аксайчин на западе и так называемой линией Мак-Магона на востоке китайско-индийской границы. Спорный район был не таким уж и маленьким: в общей сложности площадь оспариваемых территорий составляла примерно 125 тысяч квадратных километров, что приблизительно равнялось размерам штата Пенсильвания или, как Мао позже заметил одному из своих командующих, китайской провинции Фуцзянь[149 - См. M. Taylor Fravel, «Regime Insecurity and International Cooperation: Explaining China's Compromises in Territorial Disputes», International Security 30, no. 2 (Fall 2005): 56–57; «A Himalayan Rivalry: India and China», The Economist 396, no. 8696 (August 21, 2010), 17–20.].

Мао разделил эти две проблемы на две категории. Внутри страны он пропагандировал перманентную революцию и был способен ее осуществить, поскольку он постепенно сосредоточил всю власть в своих руках. За ее пределами мировая революция сделалась лозунгом, возможно, задачей на длительную перспективу, но китайские руководители обладали достаточным здравомыслием, чтобы понимать: у них не хватает иных средств для вызова превалирующему международному порядку, кроме идеологических. Внутри Китая Мао признавал совсем немного объективных причин для ограничения своих философских воззрений, исключение составляли присущие только китайскому народу подходы, с которыми он боролся, чтобы их преодолеть. В царстве внешней политики он действовал значительно более осторожно.

Когда коммунистическая партия взяла власть в свои руки в 1949 году, огромные части территории оказались оторваны от исторической китайской империи, в частности Тибет, часть Синьцзяна, часть Монголии и пограничные районы Бирмы. Советский Союз сохранял сферу влияния на северо-востоке, включая оккупационные войска и флот в стратегически расположенном районе Люйшуньского залива. Мао, как и несколько сотен основателей династий до него, претендовал на границы Китая в максимальных пределах, установленных империей за всю историю ее существования. В отношении территорий, которые Мао рассматривал как часть Китая на протяжении его истории – Тайваня, Тибета, Синьцзяна, Монголии, пограничных районов Гималайских гор или на севере, – он применял юридические принципы внутренней политики: и здесь он был непримирим; он стремился установить китайское правление и в целом преуспел в этом деле. Сразу после окончания гражданской войны Мао занялся возвращением таких отторгнутых районов, как Синьцзян, Внутренняя Монголия и в конечном счете Тибет. В данном контексте проблему Тайваня можно отнести не столько к проблеме проверки на прочность коммунистической идеологии, сколько к категории требования уважать китайскую историю. Даже когда он воздерживался от применения военных методов, Мао всегда выдвигал претензии на территории, уступленные по «неравноправным договорам» в XIX веке – например, притязания на территории, утерянные на российском Дальнем Востоке в ходе урегулирования в 1860 и 1895 годах.

Отдавая дань уважения остальному миру, Мао выдвигал особый стиль, заменявший идеологическую воинственность и психологическое восприятие физической силы. Он состоял из смеси китаецентристских воззрений на мир, примеси мировой революции и дипломатии, использующей китайскую традицию манипулирования варварами, при этом большое внимание уделялось тщательному планированию и психологическому подавлению другой стороны.

Мао избегал того, что западные дипломаты называли здравым смыслом, то есть, чтобы восстановиться от десятилетий потрясений, Китаю следует примириться с крупными державами. Он не хотел подавать ни малейшего признака слабости, выбирал демонстративное неповиновение и не шел на примирение, избегая контактов с западными странами после образования Китайской Народной Республики.

Чжоу Эньлай, первый министр иностранных дел КНР, обобщил такой подход замкнутости в ряде своих высказываний. Новый Китай не может просто влиться в существующие дипломатические отношения. Он создаст «отдельную кухню». Отношения с новым режимом будут обсуждаться на переговорах в каждом конкретном случае. Новый Китай «уберет чисто дом перед тем, как пригласить гостей» – другими словами, освободится от длительного колониального влияния, перед тем как установить дипломатические отношения с западными «империалистическими» странами. Он использует свое влияние для «объединения народов мира» – другими словами, для поддержания революции в развивающемся мире[150 - Zhang Baijia, «Zhou Enlai – The Shaper and Founder of China's Diplomacy», in Michael H. Hunt and Niu Jun, eds., Toward a History of Chinese Communist Foreign Relations, 1920s – 1960s: Personalities and Interpretive Approaches (Washington, D.C.: Woodrow Wilson International Center for Scholars, Asia Program, 1992), 77.].

Сторонники традиционализма в дипломатии отвергли бы такой способ бросать вызов с позиций стороннего наблюдателя как практически неосуществимый. Но Мао верил в объективное влияние идеологических и превыше всего психологических факторов. Он предложил установить психологический паритет со сверхдержавами путем расчетливого пренебрежения к их военным возможностям.

Одной из классических историй китайской традиции в стратегическом плане была «Стратагема пустого города» Чжугэ Ляна из романа «Троецарствие». В нем командующий видит приближающуюся армию, намного превосходящую его собственную. Поскольку сопротивление неизбежно приведет к уничтожению, а капитуляция лишит контроля над будущим развитием, командующий прибегает к военной уловке. Он открывает ворота своего города, садится в позу отдыхающего за игрой на лютне, а за его спиной идет обычная жизнь без каких-либо признаков паники или озабоченности как бы пустого – без армии и солдат – города. Генерал вторгшейся армии расценивает хладнокровие командующего как признак наличия скрытых резервов, останавливает свое наступление и отходит.

В показном безразличии Мао к угрозам ядерной войны, несомненно, прослеживается та же давняя традиция. С самого своего основания Китайской Народной Республике приходилось маневрировать в рамках взаимоотношений в «треугольнике» с двумя сверхдержавами, каждая из которых сама по себе могла представлять огромную угрозу, а вместе они были в состоянии раздавить Китай. Мао относился к сложившейся ситуации так, словно ее не существовало. Он утверждал, что защищен от ядерных угроз; действительно, он выработал такую общественную позицию для себя как руководителя, способного отдать в жертву сотни миллионов и даже приветствующего этот шаг как залог более скорой победы коммунистической идеологии. Трудно однозначно утверждать, верил ли сам Мао в собственные заявления по вопросам ядерной войны. Но он явно преуспел в том, чтобы убедить большинство в мире в том, что он именно это и имел в виду, – вряд ли кто-то захотел бы проверить его заявления на достоверность. (Конечно, в случае с Китаем город не был
Страница 34 из 51

полностью «пустым». Китай в итоге сам стал обладать ядерным оружием, хотя и намного меньшим по количеству по сравнению с арсеналами Советского Союза или Соединенных Штатов.)

Мао умело использовал старинные традиции китайского искусства управления государством для достижения долгосрочных целей с позиций относительной слабости. Столетиями китайские государственные деятели заманивали «варваров» в сети отношений, когда их загоняли в угол и старательно сохраняли видимость политического превосходства над ними посредством дипломатических манипуляций. С самого начала существования Китайской Народной Республики Китай играл в мире роль, фактически превосходившую его реальные силы. Яростно защищая собственные определения национального достоинства, Китайская Народная Республика стала влиятельной силой в Движении неприсоединения – группировке новых освободившихся стран, ищущих свое место между двумя сверхдержавами. Китай позиционировал себя как великую державу, с которой не следует шутить, одновременно он пересматривал свою самоидентификацию внутри страны и бросал вызов ядерным державам на дипломатическом фронте, делая все это иногда параллельно, иногда последовательно.

Следуя повестке дня такой внешней политики, Мао Цзэдун больше опирался на Сунь-цзы, чем на Ленина. Его вдохновляли произведения китайской классики, а китайскими традициями он откровенно пренебрегал. Разбирая инициативы внешней политики, он в меньшей степени опирался на марксистское учение, больше прибегая к традиционным китайским произведениям: конфуцианским текстам, каноническим книгам «Двадцать четыре истории», описывающим взлеты и падения императорских династий Китая; к Сунь-цзы, роману «Троецарствие» и другим книгам о войнах и стратегии; приключенческим историям и произведениям о восстаниях типа романа «Речные заводи»; к роману о любви и изысканных интригах под названием «Сон в красном тереме», который Мао, по его словам, перечитывал пять раз[151 - Charles Hill, Grand Strategies: Literature, Statecraft, and World Order (New Haven: Yale University Press, 2010), 2.]. Вторя традиционным конфуцианским ученым-чиновникам и обличая их как угнетателей и паразитов, Мао сочинял и стихи, и философские эссе, чрезвычайно гордясь своей нетрадиционной каллиграфией. Литературные и художественные опыты Мао не служили неким убежищем от его политических трудов, а входили в них неотъемлемой частью. Когда Мао после 33 лет отсутствия вернулся в свою деревню в 1959 году, он написал стихотворение, вдохновившись не марксизмом или материализмом, а испытав романтический порыв:

Их жертвы лишь укрепили решимость нашу и волю,

И мы зажигаем звезды на небосклоне новом[152 - Мао Цзэдун. Облака в снегу: Стихотворения/Мао Цзэдун. Пер. с китайского А. В. Панцова. – Москва. 2010. «Memorandum of Conversation: Beijing, July 10, 1971, 12:10 – 6 p.m.», in Steven E. Phillips, ed., Foreign Relations of the United States (FR US), 1969–1976, vol. 17, China 1969–1972 (Washington, D.C.: U. S. Government Printing Office, 2006), 404. Чжоу Эньлай цитировал эти строчки во время одной из наших первых встреч в Пекине в июле 1971 года.].

Эта литературная традиция была настолько присуща Мао Цзэдуну, что в 1969 году, в поворотный год в его внешней политике, четверо высокопоставленных чиновников, получивших от Мао задание разработать варианты стратегического развития страны, сопроводили свои рекомендации начать сотрудничество с тогдашним заклятым врагом Америкой цитатами из запрещенного в Китае романа «Троецарствие», будучи уверенными, что Мао его читал. В разгар широкомасштабных нападок на древнее наследие Китая Мао Цзэдун составлял внешнеполитические доктрины, используя термины, аналогичные используемым в типично традиционных китайских интеллектуальных играх. Он описывал начало действий в китайско-индийском конфликте как «пересечение границы в виде пропасти между царствами Хань и Чу» – сравнение, взятое из терминов китайских шахмат[153 - John W Garver, «China's Decision for War with India in 1962», in Alastair Iain Johnston and Robert S. Ross, eds., New Directions in the Study of China's Foreign Policy (Stanford: Stanford University Press, 2006), 107.]. Он использовал традиционную азартную игру «мацзян» как пособие для изучения стратегических идей. «Если вы знаете, как играть в эту игру, – сказал он своему врачу, – вы также поймете отношения между принципом возможности и принципом достоверности»[154 - Li, The Private Life of Chairman Mao, 83.]. В конфликте Китая как с Соединенными Штатами, так и с Советским Союзом Мао и его высокопоставленные коллеги расценивали угрозу в терминах игры в облавные шашки «вэйци», то есть следовало не допускать стратегического окружения.

Именно сугубо традиционные аспекты мешали сверхдержавам понимать стратегические мотивы Мао. Многие военные действия Пекина в первые три десятилетия «холодной войны» выглядели через призму западных стратегических анализов практически маловероятными и, по крайней мере на бумаге, невозможными. Нацеливая Китай против, как правило, гораздо более мощного противника и оказываясь на территориях, которые прежде казались не имеющими первостепенного стратегического значения – Северная Корея, прибрежные островки в Тайваньском проливе, слабонаселенные урочища в Гималаях, замерзшие пятачки суши на реке Уссури, – эти китайские вторжения или наступления застигали практически всех наблюдателей – и каждого из противников – врасплох. Мао был полон решимости не допустить окружения любой державой или альянсом держав, независимо от идеологии, и это он рассматривал как накапливание, как в игре «вэйци», как можно большего количества фишек вокруг Китая и тем самым срыва их расчетов.

В этом заключался какой-то катализатор, который привел Китай к Корейской войне, несмотря на его относительную слабость, и который после смерти Мао приведет Пекин к войне с Вьетнамом, недавним союзником, несмотря на договор о взаимопомощи между Ханоем и Москвой и миллионную армию Советского Союза на северных границах Китая. Долгосрочные расчеты соотношения сил вокруг границ Китая считались более значимыми, чем прямой подсчет непосредственного баланса сил. Сочетание долгосрочного прогноза с психологическим анализом проявилось в подходе Мао к отражению предполагаемых военных угроз.

Как бы много Мао Цзэдун ни брал из китайской истории, ни один из предшествующих правителей Китая не сочетал традиционные элементы с той же долей властности и жестокости, а также глобальным масштабом чисток, как Мао: жестокость перед лицом вызовов и опытная дипломатия, когда обстоятельства не давали ему возможности применять решительные, всеподавляющие инициативы. Его далекоидущие и смелые внешнеполитические инициативы – при всем традиционном характере его тактики – проводились путем дикой встряски китайского общества. Весь мир, как он обещал, будет перестроен, все получит свою противоположность:

«В мире больше всех других стремится изменить свое положение пролетариат, а затем полупролетариат, так как первый вообще ничего не имеет, а второй имеет, но немного. Существующее ныне положение, когда США командуют большинством голосов в ООН и контролируют многие районы мира, является лишь временным. Рано или поздно настанет день, когда это положение изменится. Положение Китая как бедной страны и его бесправие на международной арене также изменятся: бедная страна превратится в богатую,
Страница 35 из 51

бесправие превратится в полноправие, то есть произойдет переход в свою противоположность»[155 - Мао Цзэдун. Избранные произведения. Пекин. 1977. Т. V. С. 503.].

Мао, однако, был даже больше чем реалистом, чтобы ставить в качестве практической цели мировую революцию. В результате самым существенным воздействием Китая в плане мировой революции являлось преимущественно идеологическое влияние, заключавшееся в интеллектуальной поддержке местных коммунистических партий. Мао объяснял такой подход в 1965 году в интервью Эдгару Сноу, первому американскому журналисту, описавшему базу КПК в Яньани во время гражданской войны: «Китай поддерживал революционные движения, но не вторжением в другие страны. Конечно, где бы ни существовала освободительная борьба, Китай будет публиковать заявления и созывать демонстрации в ее поддержку»[156 - Edgar Snow, The Long Revolution (New York: Random House, 1972), 217.].

В том же ключе высказывался в 1965 году Линь Бяо, предполагаемый преемник Мао. В своей брошюре «Да здравствует победа народной войны» он писал о том, что мировая деревня (то есть развивающиеся страны) победит города (то есть передовые страны) почти так, как Народно-освободительная армия Китая (НОАК) разбила Чан Кайши. Администрация Линдона Джонсона расценила эти строчки как китайский план поддержки – а возможно, и прямого участия – в коммунистической подрывной деятельности по всему миру и особенно в Индокитае. Брошюра Линь Бяо была фактором, способствовавшим принятию решения направить американские войска во Вьетнам. Современные ученые, однако, рассматривают его текст как заявление о пределах китайской военной поддержки Вьетнама и других революционных движений. Объясняют на деле так: Линь Бяо заявлял, что «освобождение масс – дело рук самих масс. Это основной принцип марксизма-ленинизма. Революция или народная война в любой стране – это дело масс данной страны, и они должны осуществляться прежде всего их собственными силами; иного пути нет»[157 - Lin Piao [Lin Biao], Long Live the Victory of People's War! (Peking: Foreign Languages Press, 1967), 38 (статья была первоначально опубликована 3 сентября 1965 года в газете «Жэньминь жибао»).].

Эта сдержанность отражала реалистическую оценку реального баланса сил. Мы не можем знать, на какие действия решился бы Мао Цзэдун, если бы баланс сместился в сторону коммунистической державы. Но то ли из-за проявления реалистического подхода, то ли из-за философских мотиваций революционная идеология использовалась как средство переделки мира посредством различных деяний, но не войны. Так, как правило, традиционные императоры видели собственную роль.

Группа китайских ученых, имевших доступ в Центральный архив в Пекине, подготовила захватывающий отчет относительно двойственности Мао: приверженец мировой революции, готовый поддержать ее где бы то ни было, и он же защитник всего того, что способствует сохранению Китая[158 - Kuisong Yang and Yafeng Xia, «Vacillating Between Revolution and Detente: Mao's Changing Psyche and Policy Toward the United States, 1969–1976», Diplomatic History 34, no. 2 (April 2010).]. Присущая ему двойственность проявилась и во время разговора Мао Цзэдуна с руководителем коммунистической партии Австралии Е. Ф. Хиллом в 1969 году. Именно тогда Мао рассматривал возможность начала новых отношений с США, с которыми Китай находился во враждебных отношениях на протяжении двух десятилетий. Он спросил своего собеседника: «Идем ли мы к революции, которая предотвратит войну? Или нам предстоит война, которая вызовет революцию?»[159 - Chen Jian and David L. Wilson, eds., «All Under the Heaven Is Great Chaos: Beijing, the Sino-Soviet Border Clashes, and the Turn Toward Sino-American Rapprochement, 1968–1969», Cold War International History Project Bulletin 11 (Washington, D.C.: Woodrow Wilson International Center for Scholars, Winter 1998), 161.] Если верно первое, то недальновидно строить отношения с США, если второе – тогда обязательно нужно пойти на это, избежав тем самым нападения на Китай. В итоге после некоторых колебаний Мао выбрал вариант с установлением отношений с Америкой. Предотвращение войны (а она на тот момент, вероятнее всего, вызвала бы советский удар по Китаю) было важнее, чем поощрение революции.

Перманентная революция и китайский народ

Шаг Мао по установлению отношений с Соединенными Штатами стал крупным как идеологическим, так и стратегическим решением. Но он не повлиял на его приверженность концепции перманентной революции в его собственной стране. Даже в 1972 году, в год визита президента Ричарда Никсона в Китай, он потребовал опубликовать письмо, посланное им своей жене Цзян Цин в начале «культурной революции» 6 лет назад:

«Ситуация меняется от великого потрясения к великому миру каждые 7 или 8 лет. Привидения и монстры выпрыгивают сами по себе… И наша задача в этот момент очистить от правых всю партию и всю страну. Мы запустим еще одну кампанию чистки привидений и монстров через следующие 7 или 8 лет и будем проводить еще такие кампании позже»[160 - Michel Oksenberg, «The Political Leader», in Dick Wilson, ed., Mao Tse-tung in the Scales of History (Cambridge: Cambridge University Press, 1978), 90.].

Призыв к приверженности идеологии кратко охарактеризовал дилемму Мао как дилемму любой победоносной революции: когда революционеры берут власть в свои руки, они вынуждены создавать иерархию власти, если хотят избежать паралича или хаоса. Чем кардинальнее свержение, тем большей будет иерархия власти взамен консенсуса, на котором держится жизнь всего общества. И чем изощренней иерархическая структура, тем быстрее она может переродиться в еще более изощренный вариант свергнутого репрессивного аппарата.

Таким образом, с самого начала Мао втянулся в поиск истины, логическим завершением которого могла бы стать атака на собственные коммунистические институты, даже на такие, которые он сам и создавал. В то время как ленинизм утверждал, что приход коммунизма решит все «противоречия» в обществе, философия Мао не признавала передышки. Недостаточно провести индустриализацию страны, как это сделал Советский Союз. В поиске исторической уникальности Китая общественный порядок должен пребывать в постоянном движении с целью недопущения греха «ревизионизма», в котором Мао Цзэдун все больше обвинял постсталинскую Россию. Коммунистическая страна, по Мао, не должна превращаться в бюрократическое общество; мотивационной силой должна стать идеология, а не иерархия.

Исходя из этого, Мао изобрел ряд внутренних противоречий. В поисках «Великой гармонии» в 1956 году Мао развернул кампанию «Ста цветов», положившую начало общественным дискуссиям и в итоге обернувшуюся против тех, кто их вел. Начатая им кампания 1958 года – «большой скачок» – преследовала цель догнать Запад в промышленном отношении за трехлетний период, но привела к повсеместному голоду, одному из самых страшных в современной истории, и к расколу в коммунистическом движении. В 1966 году он дал старт «культурной революции», в ходе которой поколение подготовленных руководителей, профессоров, дипломатов и специалистов было отправлено в сельскую местность на работу в деревню учиться у масс.

Миллионы умерли, пытаясь претворить в жизнь поиск председателем нравственного критерия равенства. И все же в своем неприятии всепроникающей бюрократии Китая он продолжал выступать против дилеммы, когда кампания во имя спасения народа от самого себя порождала еще большую бюрократию. В итоге уничтожение собственных учеников стало распространенной
Страница 36 из 51

практикой Мао.

Веру Мао Цзэдуна в окончательный успех его перманентной революции питали три источника: идеология, традиции и китайский национализм. Единственной и наиважнейшей являлась его личная вера в способности и спаянность китайского народа, его умение быстро восстанавливать свои силы. И действительно, невозможно назвать какой-либо еще другой народ, способный выдержать постоянные встряски, изобретаемые Мао. Точно так же нельзя назвать лидера какого-либо другого народа, так убедительно и часто угрожавшего, как Мао, заявляя о том, что китайский народ все равно выживет, даже если покинет все города перед лицом иностранного захватчика, или переживет всех после гибели десятков миллионов в ядерной войне. Мао Цзэдун мог так поступать из глубокой уверенности в способности китайского народа сохранить свою сущность, невзирая на любые невзгоды.

И здесь ясно прослеживается фундаментальное отличие от русской революции, свершенной поколением ранее. Ленин и Троцкий рассматривали свою революцию как щелчок пускового крючка мировой революции. Будучи убежденными в неизбежности мировой революции, они согласились уступить Германии треть европейской территории России по Брест-Литовскому договору 1918 года. Что бы ни случилось с Россией, все в конце концов подчинено неизбежной революции в остальной Европе, которая, по мнению Ленина и Троцкого, сметет существующий политический порядок.

Для Мао Цзэдуна такой вопрос просто немыслим, поскольку его революция являлась по своей сути китаецентристской. Китайская революция могла бы влиять на мировую революцию, но, случись такое, лишь благодаря усилиям и жертвам, а также личному примеру китайского народа. Для Мао величие китайского народа всегда оставалось организующим принципом. В ранней работе 1919 года он так подчеркивал уникальность китайского народа:

«Я отважусь сделать единственное утверждение: однажды преобразование китайского народа будет гораздо глубже, чем это происходило с каким-либо другим народом, и общество китайского народа будет более радостным, чем общество любого другого народа. Великий союз китайского народа будет достигнут раньше, чем любого другого народа или в любом другом месте»[161 - Stuart Schram, The Thought of Mao Tse-Tung (Cambridge: Cambridge University Press, 1989), 23.].

Двадцать лет спустя, в разгар японского вторжения и китайской гражданской войны, Мао превозносил достижения китайской нации так, что с ним согласились бы правители других династий:

«В процессе развития своей цивилизации китайская нация создала земледелие и ремесленное производство, издавна славившиеся своим высоким уровнем, породила многих великих мыслителей, ученых, изобретателей, политических и военных деятелей, писателей, художников и создала множество памятников культуры. Уже очень давно в Китае был изобретен компас, 1800 лет назад был изобретен способ изготовления бумаги, 1300 лет назад – печатание с досок, 800 лет назад – разборный шрифт. Раньше европейцев китайцы стали применять и порох. Таким образом, Китай является одним из государств мира, обладающих наиболее древней культурой, засвидетельствованная письменными памятниками история Китая насчитывает почти четыре тысячи лет»[162 - Мао Цзэдун. Избранные произведения. Пекин. 1969. Т. II. С. 383.].

Мао продолжал двигаться по кругу к древней, как сам Китай, дилемме. По сути, универсальная, современная технология представляет собой угрозу претензиям на уникальность любого общества. А китайское общество всегда претендовало на уникальность. Для сохранения уникальности Китай отказывался копировать Запад в XIX веке, подвергая себя унижениям и опасности быть колонизированным. Веком позже одной из целей «культурной революции» Мао – откуда она и прибрела свое название – стало уничтожение именно тех черт модернизации, которые угрожали вовлечением Китая во всеобщую культуру.

К 1968 году Мао прошел полный цикл. Охваченный смесью идеологической лихорадки и предчувствием бессмертия, он обратился к молодежи с просьбой помочь очистить военных и компартию и привести к управлению новое поколение идеологически чистых коммунистов. Но реальность разочаровала стареющего вождя. Оказалось невозможным управлять страной при помощи идеологической экзальтации. Молодежь, следовавшая указаниям Мао, больше создавала хаос, чем демонстрировала свою преданность, и потому, в свою очередь, была отправлена в деревню на перевоспитание; некоторых из руководителей, изначально намеченных в жертвы кампаний чистки, возвратили на свои посты для восстановления порядка – особенно в армии. К апрелю 1969 года почти половина членов Центрального Комитета партии – 45 процентов – были военными, при том, что в 1956 году их было всего 19 процентов; средний возраст новых членов ЦК составил 60 лет[163 - John King Fairbank and Merle Goldman, China: A New History, 2nd enlarged edition (Cambridge: Belknap Press, 2006), 395.].

Живое напоминание этой дилеммы пришло в первом разговоре между Мао Цзэдуном и президентом Никсоном в феврале 1972 года. Никсон похвалил Мао, сумевшего преобразить древнее общество, на что Мао ответил: «Я не смог этого сделать. Мне удалось изменить только ряд мест вблизи Пекина»[164 - «Memorandum of Conversation: Beijing, Feb. 21, 1972, 2:50-3:55 p.m.», FRUS 17,678.].

После титанической борьбы по перелопачиванию китайского общества, на которую у него ушло полжизни, Мао без малейшей доли пафосности смиренно признал глубину китайской культуры и китайского народа. Один из самых властных правителей в истории Китая, он пошел против этой противоречивой массы – покорной и независимой, безропотной и уверенной в себе, вводя ограничения не столько прямыми вызовами, сколько сомнениями относительно существующего порядка, который они считали несовместимым с будущим их семьи.

Вот почему в конце жизни Мао обращался не столько к материальным аспектам марксистской революции, сколько к собственной вере. Особенно Мао любил историю из китайской классической литературы о глупом старике, свято верившем, что сможет передвинуть горы собственными руками. Мао пересказал ее на съезде КПК:

«Есть старинная китайская притча под названием «Юй-гун передвинул горы». В ней рассказывается, как в древности на севере Китая жил старик по имени Юй-гун с Северных гор. Дорогу от его дома на юг преграждали две больше горы – Тайханшань и Ванъушань. Юй-гун решил вместе со своими сыновьями срыть эти горы мотыгами. Другой старик, по имени Чжи-соу, увидев их, рассмеялся и сказал: «Все это глупости. Где уж вам и вашим сыновьям срыть две такие большие горы!» Юй-гун ответил ему: «Я умру – останутся мои дети, дети умрут – останутся внуки, и так поколения будут сменять друг друга бесконечной чередой. Хоть горы эти высоки, но выше стать не могут. Сколько сроем, на столько они и уменьшатся. Почему же нам не под силу их срыть?» Опровергнув ошибочный взгляд Чжи-соу, Юй-гун, нимало не колеблясь, принялся изо дня в день рыть горы. Это растрогало бога, и тот послал на землю двух святых, которые и унесли горы. Сейчас тоже две большие горы давят своей тяжестью на китайский народ: одна из них называется империализмом, другая – феодализмом. Коммунистическая партия Китая уже давно решила срыть эти горы. Мы должны настойчиво проводить в жизнь свое решение, должны неустанно трудиться, и мы тоже растрогаем бога»[165 - Мао
Страница 37 из 51

Цзэдун. Избранные произведения. Пекин. 1969. Т. III. С. 352.].

Двойственное сочетание веры в китайский народ и пренебрежение его традициями позволили Мао продемонстрировать чудеса изобретательности и ловкости. Обедневшее общество, только вышедшее из расколовшей его гражданской войны, вновь разрывалось на части – уже через все более короткие промежутки времени. И во время этого процесса велись войны с Соединенными Штатами и Индией, бросался вызов Советскому Союзу, но в конечном счете границы китайского государства были восстановлены почти по максимуму за всю его историю.

Войдя в мир двух ядерных сверхдержав, Китай сумел, несмотря на постоянную коммунистическую пропаганду, вести себя как поистине геополитический «независимый агент влияния» «холодной войны». Из-за своей относительной слабости он играл полностью независимую и весьма влиятельную роль. Китай перешел от враждебности к почти союзническим отношениям с США и в противоположном от СССР направлении – от союзнических отношений к конфронтации. Возможно, самым примечательным стало то, что Китай сумел в итоге освободиться от Советского Союза и выйти из «холодной войны» на стороне «победителя».

И тем не менее при всех его достижениях настойчивое стремление Мао перевернуть древнюю систему вверх дном не могло не повторить извечный путь китайской жизни. Через 40 лет после его смерти, пройдя путь жестокий, драматический и болезненный, его преемники вновь представили свое, теперь значительно укрепившее благосостояние, общество конфуцианским. В 2011 году статую Конфуция установили на площади Тяньаньмэнь в пределах видимости от мавзолея Мао – вторую столь же почитаемую личность. Только такой жизнестойкий и терпеливый народ, как китайский, мог выйти после сложных перипетий истории объединенным и динамично развивающимся.

Глава 5

Дипломатия «треугольника» и корейская война

Первым внешнеполитическим шагом Мао Цзэдуна стала поездка в Москву 16 декабря 1949 года, состоявшаяся всего лишь через два месяца после провозглашения Китайской Народной Республики. Он впервые выезжал за пределы Китая с целью создания союза с коммунистической сверхдержавой, Советским Союзом. В конечном счете встреча в Москве положила начало серии шагов, когда вместо ожидаемого альянса родилась дипломатия «треугольника», где Соединенные Штаты, Китай и Советский Союз маневрировали, выступая то друг с другом, то друг против друга.

Во время встречи со Сталиным, прошедшей сразу же в день его приезда, Мао подчеркнул, что «Китай нуждается в мирной передышке продолжительностью в 3–5 лет, которую он мог бы использовать для восстановления предвоенного уровня экономики и стабилизации общего положения в стране»[166 - Русско-китайские отношения в XX веке. Документы и материалы. 1946 – февраль 1950. Кн. 2:1949 – февраль 1950 г. М., 2005. С. 229.]. Тем не менее не пройдет и года после поездки Мао, как Соединенные Штаты и Китай будут воевать друг с другом.

Все случилось из-за махинаций игрока, казавшегося незначительным: Ким Ир Сена, амбициозного ставленника Советского Союза в Северной Корее, государстве, созданном всего двумя годами ранее на основе соглашения между США и СССР в соответствии с зонами, оккупированными каждой из сторон в освобожденной Корее после войны с Японией.

Сталин, как представляется, не ставил своей первоочередной задачей помощь возрождению Китая. Он еще не забыл предательства Йосипа Броз Тито, руководителя Югославии и единственного европейского коммунистического лидера, получившего власть благодаря собственным усилиям, а не в результате советской оккупации. Тито порвал с Советским Союзом в предыдущий год. Сталин решительно не желал подобного исхода в Азии. Он понимал геополитическое значение победы коммунистов в Китае; его стратегической целью было управлять процессами, происходившими в результате этой победы, и получать выгоды от их воздействия.

Сталин наверняка верно оценивал масштаб личности Мао. Китайские коммунисты победили в гражданской войне вопреки ожиданиям Советов и игнорируя советы Советов. Хотя Мао и объявил о намерении Китая «склониться к одной стороне» – к Москве – в международных делах, из всех коммунистических лидеров он был наименее обязанным Москве за собственное положение, и управлял он самой населенной коммунистической страной. Отсюда первое знакомство лидеров двух коммунистических гигантов привело к затейливому менуэту, кульминацией которого полугодом позже стала Корейская война. В нее оказались втянуты Китай и Соединенные Штаты – непосредственно и Советский Союз – опосредованно.

Мао был убежден, что бушующие в Америке дебаты по поводу того, кто «потерял» Китай, неизбежно заставят США попытаться вернуть все на круги своя. Во всяком случае, являясь приверженцем коммунистической идеологии, он сделал такой вывод и предпочел сделать ставку на получение материальной и военной помощи от Советского Союза. Его целью был оформленный по всем правилам союз.

Но двум коммунистическим диктаторам нелегко было ужиться друг с другом. Сталин к тому времени находился у власти почти 30 лет. Он уничтожил всю внутреннюю оппозицию и привел свою страну к победе над нацистскими агрессорами ценой ужасающе огромного количества человеческих жизней. Организатор периодических чисток, приводивших к миллионам жертв (и в то время он готовился к новой серии чисток), Сталин уже как бы стоял над идеологией. Его правление, отмеченное жестокой и циничной беспринципностью, основывалось на его примитивной интерпретации российской национальной истории.

В период длительной борьбы Китая с Японией в 1930-е и 1940-е годы Сталин всегда принижал потенциал коммунистических сил и относился пренебрежительно к стратегии Мао, опирающейся на село и крестьян. На протяжении всего периода Москва поддерживала официальные отношения с националистическим правительством Гоминьдана. В конце войны с Японией в 1945 году Сталин вынудил Чан Кайши предоставить Советскому Союзу привилегии в Маньчжурии и Синьцзяне, сравнимые по масштабам с полученными царским режимом, и признать Внешнюю Монголию как номинально независимую Монгольскую Народную Республику, находящуюся под советским контролем. Сталин активно поощрял сепаратистские силы в Синьцзяне.

В Ялте в том же 1945 году Сталин добивался от своих коллег, Франклина Д. Рузвельта и Уинстона Черчилля, международного признания советских особых прав в Маньчжурии, включая военно-морскую базу в Люйшуне (старый Порт-Артур) и в заливе Даляньвань как условие вступления в войну против Японии. В августе 1945 года Москва и гоминьдановские власти подписали договор, подкрепляющий ялтинские соглашения.

При таких обстоятельствах встреча двух коммунистических титанов в Москве никак не могла стать встречей с объятиями людей, разделяющих одни и те же убеждения. Вот как Н. С. Хрущев, будучи тогда членом сталинского Политбюро, вспоминал:

«Сталин любил показать свое гостеприимство высокопоставленным гостям и знал очень хорошо, как это сделать. Но во время визита Мао Сталин мог по нескольку дней ни разу не встречаться с ним – а поскольку Сталин сам не встречался с Мао и никому другому не поручал развлекать его, никто не осмеливался его
Страница 38 из 51

посещать… Мао, да будет известно, если бы такая ситуация еще продлилась, был готов уехать. Когда Сталин услышал о жалобах Мао, мне кажется, он устроил еще один обед в его честь»[167 - Strobe Talbott, trans, and ed., Khrushchev Remembers: The Last Testament (Boston: Little, Brown, 1974), 240.].

С самого начала было ясно, что, невзирая на победу сил коммунизма в Китае, Сталин не собирался отказываться от приобретений, полученных им для Советского Союза за вступление в войну против Японии. Мао, приступив к беседе со Сталиным, сразу подчеркнул – ему необходим мир: «Решение важнейших вопросов в Китае находится в зависимости от перспектив на мирное развитие. В связи с этим ЦК КПК поручил мне выяснить у Вас, тов. Сталин, вопрос о том, каким образом и насколько обеспечен международный мир»[168 - Русско-китайские отношения в XX веке. С. 229.].

Сталин успокоил его относительно мирных перспектив, но не торопился с ответом на просьбу о чрезвычайной помощи и свел на нет спешку с формированием союзнических отношений:

«Вопрос о мире более всего занимает и Советский Союз, хотя для него мир существует уже в течение четырех лет. Что касается Китая, то непосредственной угрозы для него в настоящее время не существует: Япония еще не стала на ноги, и поэтому она к войне не готова; Америка, хотя и кричит о войне, но больше всего войны боится; в Европе запуганы войной; в сущности, с Китаем некому воевать, разве что Ким Ир Сен пойдет на Китай? Мир зависит от наших усилий. Если будем дружны, мир может быть обеспечен не только на 5–10, но и на 20 лет, а возможно, и на еще более продолжительное время»[169 - Там же.].

При таком раскладе военный союз совершенно не нужен. Сталин ясно объяснил свою сдержанность, когда Мао официально поднял эту тему. К чему новый союзнический договор, сделал удивительное заявление Сталин, если существующего договора, подписанного с Чан Кайши при совершенно иных обстоятельствах, вполне достаточно. Сталин подкрепил свой довод утверждением, что советская сторона нацелена на то, чтобы не давать «Америке и Англии юридический повод поставить вопрос об изменении» ялтинских соглашений[170 - Там же. С. 230.].

Сталин фактически утверждал, будто коммунизм в Китае лучше всего будет защищен русским соглашением с правительством, только что свергнутым Мао Цзэдуном. Сталину так понравился собственный аргумент, что он привел его и в связи с уступками, которых Советский Союз добился у Чан Кайши в отношении Синьцзяна и Маньчжурии и которые, по его мнению, должны сохраняться теперь уже по просьбе Мао. Мао Цзэдун, всегда бывший ярым националистом, отклонил предложения Сталина, по-иному сформулировав его просьбу. Он рассуждал так: существующие договоренности относительно железной дороги в Маньчжурии отвечают «китайским интересам» постольку, поскольку она является «школой по подготовке китайских железнодорожных и промышленных кадров»[171 - Там же.]. Как только будут подготовлены китайские сотрудники, они возьмут управление в свои руки. Советские специалисты могут оставаться до тех пор, пока не завершится эта подготовка.

Демонстрируя дружбу и подтверждая идеологическую солидарность, два достойных последователя Макиавелли маневрировали, пытаясь достичь окончательного превосходства и господства над значительной частью территории на окраинах Китая. Сталин, будучи старше и на тот момент могущественнее, и Мао, в геополитическом смысле более самоуверенный, оба превосходные стратеги, отлично понимали: по теме, которую они официально обсуждали, их интересы должны в конечном счете неизбежно столкнуться.

После месяца взаимной торговли Сталин уступил и согласился на союзнический договор. Однако он настаивал на том, чтобы Далянь и Люйшунь оставались советскими базами до подписания мирного договора с Японией. Москва и Пекин в итоге 14 февраля 1950 года заключили Договор о дружбе, союзе и взаимной помощи. Он предусматривал то, чего добивался Мао и чего хотел избежать Сталин: обязательства о взаимной помощи в случае конфликта с третьей державой. Теоретически договор обязывал Китай прийти на помощь Советскому Союзу в мировом масштабе. В оперативном плане он давал Мао прикрытие на случай эскалации различных угрожающих китайским границам кризисов.

Китаю пришлось заплатить большую цену: шахты, железная дорога и другие концессии в Маньчжурии и Синьцзяне, признание независимости Внешней Монголии, использование Советским Союзом залива Даляньвань, использование до 1952 года военно-морской базы в Люйшуне. Позже Мао Цзэдун все еще будет жаловаться Хрущеву по поводу попыток Сталина установить свои «полуколонии» в Китае через эти концессии[172 - См. Глава 6 «Конфронтация Китая с обеими сверхдержавами».].

Что же касается Сталина, то появление потенциально мощного восточного соседа стало для него геополитическим кошмаром. Ни один российский правитель не мог игнорировать огромнейшую демографическую разницу между Китаем и Россией при наличии протяженной границы в 2000 миль: китайское население, насчитывавшее более 500 миллионов, соседствовало с менее чем 40 миллионами русских в Сибири. На какой стадии развития Китая цифры начнут что-то значить? Наличие подобия консенсуса по идеологическим вопросам больше подчеркивало, чем уменьшало озабоченность. Сталин, слишком большой циник, ни на минуту не сомневался в том, что когда сильные восходят на вершину (как они думают, при помощи своих собственных сил), они отчаянно сопротивляются претензиям на высшую истину со стороны союзника, каким бы близким этот союзник ни считался. Сталин, изучив и раскусив Мао, должно быть, прекрасно понимал: тот никогда не уступит превосходства по вопросам своего учения.

Ачесон и соблазн китайского «титоизма»

Во время пребывания Мао Цзэдуна в Москве случился эпизод, ставший весьма симптоматичным как в свете чреватых напряженностью отношений внутри коммунистического движения, так и с учетом роли, которую играют и будут играть США в нарождающемся «треугольнике». Поводом стала попытка госсекретаря Дина Ачесона ответить на хор внутренних критиков по поводу того, кто «потерял» Китай. По его указанию Государственный департамент в августе 1949 года опубликовал Белую книгу о крахе Гоминьдана. Хотя США по-прежнему признавали гоминьдановцев законным правительством всего Китая, в Белой книге они описывались как «коррумпированные, реакционные и неспособные»[173 - «Appendix D to Part II–China: The Military Situation in China and Proposed Military Aid», в: The China White Paper: August 1949, vol. 2 (Stanford: Stanford University Press, 1967), 814.]. В итоге Ачесон в сопроводительном письме Трумэну по поводу Белой книги делал вывод и рекомендовал:

«Катастрофический результат гражданской войны в Китае является неприятным, но неизбежным фактом, выходящим за пределы контроля со стороны правительства Соединенных Штатов. Ничто из того, что делали или могли бы сделать США в пределах разумного и с учетом их возможностей, не могло уже изменить этот итог… Это явилось результатом внутренних китайских сил, на которые наша страна пыталась оказывать влияние, но не смогла»[174 - «Letter of Transmittal: Washington, July 30, 1949», in The China White Paper: August 1949, vol. 1 (Stanford: Stanford University Press, 1967), xvi.].

Выступая 12 января 1952 года в Национальном пресс-клубе, Ачесон усилил главную мысль Белой книги и выдвинул новую всеобъемлющую азиатскую политику. В его
Страница 39 из 51

речи содержалось три пункта фундаментальной значимости. Первое: Вашингтон умывает руки в связи с китайской гражданской войной. Гоминьдановцы, как заявлял Ачесон, продемонстрировали как политическую несостоятельность, так и «огромнейшую некомпетентность, когда-либо проявленную каким-либо военным командованием». Ачесон объяснял, что это не коммунисты «создали такие условия», они просто умело использовали обстоятельства, которые предлагались. Чан Кайши сейчас оказался «изгнанником на маленьком острове у берегов Китая с остатками своих войск»[175 - Dean Acheson, «Crisis in Asia – An Examination of U. S. Policy», Department of State Bulletin (January 23, 1950), 113.].

После того как материковый Китай был отдан коммунистам, независимо от произведенного геополитического эффекта, не было смысла и сопротивляться попыткам коммунистов оккупировать Тайвань. Таков, кстати, вывод и документа НСБ-48/2 (NSC-48/2) о национальной политике, подготовленного аппаратом Национального совета безопасности и одобренного президентом США. В этом документе, принятом 30 декабря 1949 года, сделан вывод о том, что «стратегическое значение Формозы [Тайваня] не оправдывает открытых военных действий». Трумэн на пресс-конференции 5 января обратил внимание на то же самое: «Правительство Соединенных Штатов не будет предоставлять военную помощь или консультировать китайские войска на Формозе»[176 - Sergei N. Goncharov, John W. Lewis, and Xue Litai, Uncertain Partners: Stalin, Mao, and the Korean War (Stanford: Stanford University Press, 1993), 98.].

Во-вторых, но по своему значению данный пункт может быть и на первом месте, Ачесон не оставил сомнений относительно того, кто угрожает независимости Китая в долгосрочной перспективе:

«Эта коммунистическая концепция и технологии вооружили русский империализм новым и еще более коварным оружием для проникновения. Что происходит в Китае – вооруженный этим новым видом оружия Советский Союз отторгает китайские северные провинции от Китая и присоединяет их к Советскому Союзу. Этот процесс уже состоялся во Внешней Монголии. Он близится к завершению в Маньчжурии, и, я уверен, из Внутренней Монголии и Синьцзяна от советских агентов идут в Москву очень радостные сообщения. Вот именно то, что там происходит»[177 - Acheson, «Crisis in Asia – An Examination of U. S. Policy», 115.].

Последний пункт в речи Ачесона был даже более глубоким по своим последствиям на будущее. Высказывалось предположение о том, что Китай – ни больше ни меньше – открыто займет позицию Тито. Предлагая строить отношения с Китаем на основе национальных интересов, Ачесон утверждал, что целостность Китая в американских национальных интересах, независимо от идеологии этой страны: «Мы должны придерживаться позиции, которой мы всегда придерживались, – любой, кто нарушает целостность Китая, враг Китая и действует вопреки нашим собственным интересам»[178 - Там же.].

Ачесон обрисовал перспективы новых китайско-американских отношений, базирующихся на национальных интересах, а не на идеологии:

«[Сегодня] день, когда уходят в прошлое старые отношения между Востоком и Западом, отношения, которые в самом худшем варианте были эксплуатацией, а в самом лучшем смысле – патерналистскими. Таким отношениям пришел конец, на Дальнем Востоке взаимоотношения между Востоком и Западом должны быть отношениями взаимного уважения и взаимной готовности прийти на помощь»[179 - Там же. С. 118.].

Такая точка зрения в отношении коммунистического Китая, высказанная высокопоставленным лицом США, больше не прозвучит на протяжении двух десятков лет, пока Ричард Никсон не сделает подобных предложений своей администрации.

Речь Ачесона была великолепным образом оформлена, чтобы подействовать на самые чувствительные нервы Сталина. И Сталин действительно был вынужден попытаться что-то предпринять в связи с этим. Он направил своего министра иностранных дел А. Я. Вышинского и председателя Совета министров В. М. Молотова с визитом к Мао Цзэдуну, все еще находившемуся в Москве, на переговоры о союзнических отношениях, чтобы предупредить его о «клевете», распространяемой Ачесоном, и фактически предлагая высказать успокаивающие заверения. Это было каким-то истеричным жестом, так не похожим на обычную проницательность Сталина, поскольку сама по себе просьба сделать подобные заверения означает какие-то сомнения по поводу надежности другой стороны. Если полагают, что партнер может дезертировать, то как можно верить заверениям об обратном? Если нет, зачем вообще нужны такие заверения? Более того, и Мао, и Сталин знали, что «клевета» Ачесона досконально описывала тогдашнее состояние китайско-советских отношений[180 - Результаты послевоенных китайско-советских переговоров по-прежнему вызывали раздражение и четырьмя десятилетиями позже. В 1989 году Дэн Сяопин попросил президента Джорджа Буша-старшего «взглянуть на карту, чтобы посмотреть, что случилось после того, как Советский Союз оторвал от Китая Внешнюю Монголию. В какой стратегической ситуации мы оказались? Тем, кому за 50, помнят, что на карте Китай выглядел в виде кленового листа. А сейчас, если вы посмотрите на карту, то увидите вырванный большой кусок на севере страны». George H. W. Bush and Brent Scowcroft, A World Transformed (New York: Alfred A. Knopf, 1998), 95–96. Ссылки Дэн Сяопина на стратегическую ситуацию следует также рассматривать в свете значительного советского военного присутствия в Монголии, начавшегося во время китайско-советского раскола и длившегося на протяжении всего периода «холодной войны».].

Советская парочка попросила Мао Цзэдуна дезавуировать обвинения Ачесона в том, будто Советский Союз стремился отколоть части Китая или хочет установить там доминирующее положение, и посоветовали охарактеризовать их как оскорбление в адрес Китая. Мао, не сделав никаких комментариев эмиссарам Сталина, лишь попросил копию речи и поинтересовался возможными мотивами, которыми мог руководствоваться Ачесон. Через несколько дней Мао одобрил заявление с саркастическими нападками на Ачесона, но в отличие от реакции Москвы, прозвучавшей от имени министра иностранных дел, Пекин поручил опровергнуть выпады Ачесона главе официального агентства новостей КНР Синьхуа[181 - Goncharov, Lewis, and Xue, Uncertain Partners, 103.]. В заявлении давалась отповедь «клевете» Вашингтона, но его сравнительно невысокий уровень с точки зрения протокола оставлял за Китаем право окончательного выбора. Мао предпочел не высказывать свою позицию, пока он находится в Москве, стремясь соорудить страховочную сетку для своей пока еще изолированной страны.

Мао Цзэдун позже, в декабре 1956 года, с присущей ему витиеватостью в рассуждениях, раскрыл свои истинные помыслы относительно возможности раскола с Москвой, прикрывая очередным опровержением, хотя и в смягченном виде, такую вероятность:

«Китай и Советский Союз стоят вместе… Однако все еще есть люди, которые сомневаются в этой политике… Они полагают, что Китай должен занять средний курс и послужить мостом между Советским Союзом и Соединенными Штатами… Если Китай станет между Советским Союзом и Соединенными Штатами, он окажется в выгодном положении и будет независимым, но фактически Китай не может быть независимым. Соединенные Штаты ненадежны, дадут вам немного чего-нибудь, но не очень много. Как может империализм накормить вас полным обедом? Не может»[182
Страница 40 из 51

- Stuart Schram, The Thought of Mao Tse-Tung (Cambridge: Cambridge University Press, 1989), 153.].

Ну а вдруг США готовы дать то, что Мао назвал «полным обедом»? Ответ на этот вопрос не прозвучит до 1972 года, когда президент Никсон начнет свои заходы в отношении Китая.

Ким Ир Сен и начало войны

Жизнь шла бы своим чередом, каждый вел бы свою игру еще несколько, а может быть, и много лет, пока два патологически подозрительных абсолютных правителя тестировали друг друга, приписывая один другому свои собственные мотивы. Но вместо этого Ким Ир Сен, северокорейский лидер, над которым Сталин подсмеивался во время первой встречи с Мао в декабре 1949 года, вступил в геополитическую драчку с потрясающими результатами. Во время московской встречи Сталин как бы в насмешку предположил: единственная угроза миру может исходить от Северной Кореи, если «Ким Ир Сен решит вторгнуться в Китай»[183 - «Conversation Between I. V. Stalin and Mao Zedong», размещено на: www.cwihp.org.].

Но Ким Ир Сен решил по-другому. Он предпочел вторгнуться в Южную Корею и по ходу дела поставил крупные страны на грань глобальной войны, а Китай и Соединенные Штаты втянул в настоящую военную конфронтацию.

До вторжения Северной Кореи в Южную никто и подумать не мог о том, что Китай, едва оправившийся от гражданской войны, начнет войну с обладающей ядерным оружием Америкой. Причиной этой войны стала подозрительность двух коммунистических гигантов в отношении друг друга, а также способность Ким Ир Сена, хотя и полностью зависящего от его несравнимо более мощных союзников, манипулировать их взаимной подозрительностью.

Корея, включенная в состав Японии в 1910 году и быстро ставшая трамплином для японских вторжений в Китай, в 1945 году после поражения Японии была оккупирована на севере советскими войсками, на юге – американскими. Разделявшая их линия, 38-я параллель, оказалась спорной. Она просто отражала пределы, которых армии двух государств достигли в конце войны[184 - Советские войска первоначально продвинулись дальше на юг, пересекли 38-ю параллель, но, учитывая оклик из Вашингтона, вернулись и разделили полуостров приблизительно пополам.].

Когда оккупационные войска в 1949 году вывели, а бывшие оккупационные зоны стали полностью независимыми государствами, ни одно из них не чувствовало себя спокойно в новых границах. Их правители, Ким Ир Сен на Севере и Ли Сын Ман на Юге, всю жизнь провели в борьбе за дело своего народа. Они не видели причин оставить его в данной ситуации, поэтому оба претендовали на руководство всей страной. Военные столкновения вдоль разделительной полосы происходили весьма часто.

Начав сразу же после вывода американских войск из Южной Кореи в июне 1949 года, Ким Ир Сен на протяжении 1949 и 1950 годов пытался убедить и Сталина, и Мао согласиться на полномасштабное вторжение в Южную Корею. Вначале оба отвергли его предложение. Во время визита Мао Цзэдуна в Москву Сталин спросил мнение Мао относительно такого вторжения, и Мао, хотя и положительно отнесшийся к его конечной цели, посчитал риск американского вмешательства слишком высоким[185 - Chen Лап, China's Road to the Korean War: The Making of the Sino-American Confrontation (New York: Columbia University Press, 1994), 87–88 (цитируется интервью автора с Ши Чжэ).]. Он полагал, что любой план захвата Южной Кореи должен быть отклонен до завершения гражданской войны в Китае путем завоевания Тайваня.

Но именно эта китайская цель и послужила мотивацией для плана Ким Ир Сена. Несмотря на двусмысленность американских заявлений, Ким Ир Сен был убежден в том, что Соединенные Штаты вряд ли смирятся с двумя победами коммунистов. Поэтому он торопился добиться своих целей в Южной Корее, до того как Вашингтону придет в голову мысль о возможности китайского успеха в захвате Тайваня.

Несколько месяцев спустя, в апреле 1950 года, Сталин пересмотрел свою прежнюю позицию. Во время визита Ким Ир Сена в Москву Сталин дал зеленый свет просьбе Кима. Сталин подчеркнул свою убежденность в том, что Соединенные Штаты не станут вмешиваться. В советском дипломатическом документе это описывается следующим образом:

«Товарищ Сталин подтвердил Ким Ир Сену, что международная обстановка достаточно изменилась, чтобы позволить более активные действия по объединению Кореи… Теперь, когда Китай подписал союзнический договор с СССР, американцы не будут столь решительны в противостоянии с коммунистами в Азии. В соответствии с поступающей из США информацией это действительно так. Преобладает настрой не вмешиваться. Этот настрой подкреплен фактом того, что СССР сейчас обладает атомной бомбой и что наши позиции в Пхеньяне упрочились»[186 - Kathryn Weathersby, «Should We Fear This?»: Stalin and the Danger of War with America», Cold War International History Project Working Paper Series, working paper no. 39 (Washington, D.C.: Woodrow Wilson International Center for Scholars, July 2002), 9-11.].

Записи прямого китайско-советского диалога на эту тему отсутствуют. Ким Ир Сен и его посланники стали инструментом, при помощи которого два коммунистических гиганта общались друг с другом по Корее. И Сталин, и Мао вели игру за установление доминирующего влияния в Корее или как минимум старались не допустить, чтобы другая сторона получила такую возможность. В ходе этого процесса Мао согласился передать до 50 тысяч войск из числа этнических корейцев, служивших в подразделениях Народно-освободительной армии Китая, Северной Корее вместе с их вооружениями. Руководствовался ли он тем, чтобы поощрить план Ким Ир Сена или подтвердить свою идеологическую поддержку, ограничив тем самым общие китайские обязательства? Какими бы ни были конечные намерения Мао, практическим результатом стало значительное усиление военных позиций Пхеньяна.

В ходе дебатов в стране по поводу Корейской войны речь Дина Ачесона по вопросам азиатской политики в январе 1950 года подверглась большой критике за то, что в ней Корея оказалась за пределами американского «оборонительного периметра» в Тихоокеанском регионе, тем самым как бы давался «зеленый свет» северокорейскому вторжению. Речь Ачесона в части оценок американских обязательств в районе Тихого океана не явила ничего нового. Генерал Дуглас Макартур, командующий американскими войсками на Дальнем Востоке, в своем интервью в Токио в марте 1949 года таким же образом поместил Корею за пределы американского оборонительного периметра:

«Сейчас Тихий океан стал англо-саксонским озером, и наша линия обороны лежит по цепи островов вдоль берегов Азии.

Она начинается с Филиппин и продолжается через архипелаг Рюкю, включающий свой главный бастион – Окинаву. Затем она отклоняется назад через Японию и цепь Алеутских островов до Аляски»[187 - «M'Arthur Pledges Defense of Japan», New Times (March 2,1949), from New York Times Historical Archives.].

С тех пор Соединенные Штаты вывели большую часть своих войск из Кореи. Конгресс как раз рассматривал законопроект о помощи Корее, где он встретил большое сопротивление. Ачесону оставалось лишь повторять схемы Макартура, заявляя, что «военная безопасность в Тихоокеанском регионе» включает «оборонительный периметр, проходящий вдоль Алеутских островов до Японии и далее идет к островам Рюкю… а от островов Рюкю к Филиппинским островам»[188 - Acheson, «Crisis in Asia – An Examination of U. S. Policy», 116.].

На конкретный вопрос о Корее Ачесон представил двойственный расчет, отражающий тогдашнее состояние американской неопределенности. Ачесон рассуждал так:
Страница 41 из 51

теперь, когда Южная Корея стала «независимым и суверенным государством, признанным почти всем остальным миром», «наша ответственность носит более прямой характер, а наши возможности все более отчетливо видны» (хотя, в чем заключались эти ответственность и возможности, Ачесон не уточнял – особенно вопрос об обороне на случай вторжения). Он лишь предположил, что если бы случилось вооруженное нападение в районе Тихого океана не непосредственно к югу или к востоку от американского оборонительного периметра, то «с самого начала следовало бы полагаться на самих людей, которые подверглись нападению и которые должны дать ему отпор, а затем на обязательства всего цивилизованного мира в соответствии с Уставом Объединенных Наций»[189 - Там же.]. В этом контексте сдерживание требует ясности относительно намерений страны – в речи Ачесона об этом ни слова.

Никаких особых ссылок в этом плане на речь Ачесона ни в китайских, ни в советских документах не появилось. Недавно ставшие доступными дипломатические документы предполагают, однако, что Сталин частично основывал свою смену позиции доступом к содержанию документа СНБ-48/2, который его шпионская сеть, возможно, получила через британского перебежчика Дональда Маклина[190 - В СССР назвался по имени Дональд Дональдович Маклейн. – Примеч. пер.]. В этом докладе Корея также была представлена в отрыве от оборонительного периметра США. Так как документ являлся совершенно секретным, к нему советские аналитики, по-видимому, отнеслись с особым доверием[191 - Weathersby, «Should We Fear This?», 11.].

Еще одним поводом для отхода Сталина от своей прежней позиции могло, возможно, стать разочарование позицией Мао Цзэдуна в связи с переговорами по описанному выше китайско-советскому Договору о дружбе. Мао более чем ясно дал понять: особые права русских в Китае не сохранятся надолго. Контроль русских над незамерзающим портом Далянь ограничивался сроками. Возможно, Сталин полагал, что объединенная Корея окажется более сговорчивой в удовлетворении потребностей советского флота.

Всегда хитрый и многосложный Сталин настоятельно просил Ким Ир Сена переговорить на эту тему с Мао, подчеркнув, что у него «хорошее понимание восточных проблем»[192 - Goncharov, Lewis, and Xue, Uncertain Partners, 144.]. На деле же Сталин перекладывал на плечи китайцев как можно больше ответственности. Он просил Кима не «рассчитывать на большую помощь и поддержку от Советского Союза», объясняя это тем, что Москва была озабочена и занята «обстановкой на Западе»[193 - Там же.]. Он также предупредил Кима: «Если тебя ударят по зубам, я не пошевелю и пальцем. Тебе следует просить о помощи Мао»[194 - Там же. С. 145.]. Таков был настоящий Сталин: надменный, дальновидный, умеющий плести интриги, осторожный и грубый, добивающийся выгод для Советского Союза, а все риски пытающийся свалить на Китай.

Сталин, спровоцировавший начало Второй мировой войны, укрепивший тылы Гитлера подписанием нацистско-советского пакта, применил все свое практическое умение страховаться на всякий случай. Если Соединенные Штаты все-таки вмешались бы, возросла бы угроза Китаю, как и его зависимость от Советского Союза. Если Китай ответит на американский вызов, потребуется много советской помощи, результат будет тот же. Если же Китай останется в стороне, влияние Москвы в потерявшей иллюзии Северной Корее возросло бы.

Ким отправился следом с секретным визитом в Пекин на встречу с Мао, состоявшуюся с 13 по 16 мая 1950 года. На встрече в ночь своего прибытия Ким передал Мао одобрение Сталина планов вторжения и попросил его подтвердить свою поддержку.

Стремясь еще больше уменьшить свои риски, Сталин незадолго до одобренного им вторжения добавил дополнительные гарантии, отозвав всех советских советников из всех воинских частей Северной Кореи. Когда северокорейская армия оказалась на грани развала, он вернул советских советников, но под видом корреспондентов ТАСС, советского новостного агентства.

Переводчик Мао Цзэдуна Ши Чжэ в беседе с историком Чэнь Цзянем обобщил сведения о том, каким образом мелкий союзник обоих коммунистических гигантов развязал войну с крупными глобальными последствиями. Последний так пересказал содержание беседы между Мао и Ким Ир Сеном:

«[Ким] сказал Мао, что Сталин одобрил его план нападения на Южную Корею. Мао выяснял мнение Кима относительно возможной американской реакции, если Северная Корея нападет на Южную, подчеркнув, что поскольку Ли Сын Ман поставлен Соединенными Штатами и что поскольку Корея расположена близко к Японии, возможность американского вмешательства не может быть полностью исключена. Ким, однако, казался уверенным в том, что Соединенные Штаты не втянут свои войска или по крайней мере у них не будет времени отправить их, так как Северная Корея будет в состоянии завершить сражение в течение 2–3 недель. Мао спросил Кима, нужна ли Северной Корее военная поддержка Китая, и предложил разместить три китайские армии вдоль китайско-корейской границы. Ким отреагировал «заносчиво» (судя по словам Ши Чжэ, так охарактеризовал его реакцию сам Мао), заявив, что собственных сил Северной Кореи при сотрудничестве с коммунистическими повстанцами в Южной Корее хватит, чтобы решить проблему собственными силами, поэтому нет необходимости в подключении китайской армии»[195 - Chen, China's Road to the Korean War, 112.].

Разъяснения Ким Ир Сена явно шокировали Мао Цзэдуна, и он рано закончил встречу, приказав Чжоу Эньлаю телеграфировать в Москву с просьбой дать «срочный ответ» и «личные разъяснения» от Сталина[196 - Shen Zhihua, Mao Zedong, Stalin, and the Korean War, перевод Нейла Силвера (готовится к изданию), глава 6 (оригинал опубликован на китайском: Мао Zedong, Sidalin уи Chaoxian zhanzheng [Guangzhou: Guangdong Renmin Chubanshe, 2003]).]. На следующий день пришел ответ из Москвы, где Сталин вновь возложил все бремя на Мао. В телеграмме разъяснялось, что «в своих беседах с корейскими товарищами [Сталин] и его друзья… согласились с корейцами относительно плана действий по объединению. В связи с этим сделано экспертное заключение, из которого вытекает, что окончательное решение проблемы будет зависеть от совместных действий китайских и корейских товарищей, а в случае несогласия со стороны китайских товарищей решение по данному вопросу должно быть отложено, а его обсуждение продолжено»[197 - Там же.].

Вынесение вето по этому плану, таким образом, возлагалось на одного Мао. Сталин, еще больше дистанцировавшись от исхода (и предоставив Киму дополнительную возможность для самовольства и произвольного толкования), предвосхитил ответную телеграмму из Пекина следующими пояснениями: «корейские товарищи смогут объяснить Вам детали разговора»[198 - Там же.].

Пока еще не стала доступной запись последовавшей затем беседы Мао Цзэдуна и Ким Ир Сена. Ким вернулся в Пхеньян 16 мая с благословением Мао на вторжение в Южную Корею, или по крайней мере так он сообщил об этом Москве. Мао, возможно, тоже посчитал согласие на захват Южной Кореи вполне реальной предпосылкой для советской военной помощи в случае последующего китайского нападения на Тайвань. Если так, он допустил серьезный просчет: даже если бы Соединенные Штаты остались в стороне от проблемы захвата Южной Кореи, американское общественное мнение не позволило бы
Страница 42 из 51

администрации Трумэна проигнорировать еще одно военное действие коммунистов в Тайваньском проливе.

Десять лет спустя Москва и Пекин по-прежнему не могли прийти к пониманию о том, кто все же дал Киму окончательный зеленый свет на начало вторжения. На встрече в Бухаресте в июне 1960 года Хрущев, являвшийся тогда генеральным секретарем КПСС, в беседе с членом китайского Политбюро Пэн Чжэнем утверждал: «Если бы Мао Цзэдун не согласился, Сталин не сделал бы того, что он сделал». Пэн ответил, что все было «совершенно не так» и что «Мао Цзэдун был против войны… Это именно Сталин дал согласие»[199 - Yang Kuisong, предисловие использовано из Yang Kuisong, «Sidalin Weishenma zhichi Chaoxian zhanzheng – du Shen Zhihua zhu «Mao Zedong, Sidalin yu Chaoxian zhanzheng»» [ «Why Did Stalin Support the Korean War – On Reading Shen Zhihua's «Mao Zedong, Stalin and the Korean War»»], Ershiyi Shiji [Twentieth Century], February 2004.].

Оба коммунистических гиганта, таким образом, оказались втянутыми в войну, не ожидая глобальных последствий, если бы оптимистические прогнозы Ким Ир Сена и Сталина не оправдались. Но коль скоро Соединенные Штаты вступили в войну, им пришлось учитывать эти последствия.

Американское вмешательство: война сопротивления

Политический анализ не может предвидеть атмосферу момента, когда решение должно быть принято. И в этом заключается проблема политического планирования. Различные заявления Трумэна, Ачесона и Макартура правильно отражали американскую логику на тот момент, когда они делались. Характер американских обязательств по вопросам международной безопасности являлся предметом внутренних противоречий и никоим образом не затрагивал оборону Кореи. НАТО находилась в процессе формирования. Но когда американские политики лицом к лицу столкнулись с коммунистическим вторжением, они проигнорировали свои политические документы.

Соединенные Штаты удивили коммунистических лидеров после нападения Ким Ир Сена 25 июня не только тем, что они вмешались, но и тем, что они связали Корейскую войну с китайской гражданской войной. Американские сухопутные войска были направлены в Корею, чтобы установить оборонительный периметр вокруг Пусана, портового города на юге Южной Кореи. Это решение, поддержанное резолюцией Совета Безопасности ООН, получило возможность воплотиться в жизнь тогда, когда Советский Союз воздержался от голосования в знак протеста против того, что место Китая в Совете Безопасности все еще занимал Тайвань. Через два дня президент Трумэн отдал приказ Тихоокеанскому флоту США «нейтрализовать» Тайваньский пролив, стремясь не допустить военного нападения ни с одной из сторон по обоим берегам пролива. Преследовалась цель получения поддержки от как можно большего числа конгрессменов и общественности в отношении Корейской войны; нет свидетельств о рассмотрении в Вашингтоне вопроса о том, что война фактически может привести к началу конфронтации с Китаем.

До этого решения Мао Цзэдун планировал следующим военным действием напасть на Тайвань и для этого сконцентрировал к тому времени большие силы в провинции Фуцзянь на юго-востоке Китая. Соединенные Штаты сделали не одно заявление, включая выступление Трумэна на пресс-конференции 5 января, давая понять, что не будут блокировать этот шаг.

Трумэн решил направить Седьмой флот в Тайваньский пролив, намереваясь успокоить общественное мнение и ограничить американские риски в Корее. Объявляя о направлении флота, Трумэн говорил о важности обороны Тайваня, но также призвал «китайское правительство на Формозе прекратить все воздушные и морские операции против материка». Далее Трумэн предупредил: «Седьмой флот проследит, чтобы это было сделано»[200 - Harry S. Truman, «Statement by the President on the Situation in Korea, June 27, 1950», no. 173, Public Papers of the Presidents of the United States (Washington, D.C.: U. S. Government Printing Office, 1965), 492.].

Для Мао Цзэдуна жест справедливости был непостижим; он расценивал доверие как лицемерие. В том, что касается Мао, Соединенные Штаты вновь вступали в китайскую гражданскую войну. На следующий день после заявления Трумэна, 28 июня 1950 года, Мао выступил на восьмой сессии Центрального народного правительства с речью, в которой он охарактеризовал американские действия как вторжение в Азию:

«Вторжение США в Азию сможет только поднять широкое и решительное сопротивление народов Азии. Трумэн сказал 5 января, что Соединенные Штаты не вторгнутся на Тайвань. А сейчас он сам доказал, что тогда он лгал. Он также разорвал все международные соглашения, гарантировавшие невмешательство Соединенных Штатов во внутренние дела Китая»[201 - Gong Li, «Tension Across the Taiwan Strait in the 1950s: Chinese Strategy and Tactics», in Robert S. Ross and Jiang Changbin, eds., Reexamining the Cold War: U.S.-China Diplomacy, 1954–1973 (Cambridge: Harvard University Press, 2001), 144.].

Инстинкт игрока облавных шашек «вэйци» начал действовать в Китае. Соединенные Штаты, направив войска в Корею и флот в Тайваньский пролив, в глазах китайцев, поставили две фишки на игровой доске, обе из которых грозили Китаю страшным окружением.

Соединенные Штаты не вынашивали никаких военных планов относительно Кореи, когда разразилась война. Было объявлено, что американской целью в Корейской войне является намерение сломить «агрессию», это законное право, отвергающее несанкционированное применение силы против суверенного образования. Чем определяется достижение успеха? Означало ли это возврат к статус-кво, существовавшему до агрессии на 38-й параллели? В таком случае агрессор поймет, что самым худшим итогом для него может быть лишь то, что ему не удалось победить. Может ли это толкнуть его на еще одну попытку? Или требовалось уничтожение военной способности Северной Кореи совершать агрессию? Нет свидетельств того, что подобный вопрос задавался на ранних стадиях выполнения Соединенными Штатами своих военных обязательств, частично потому, что все внимание правительства было сосредоточено на защите периметра вокруг Пусана. Практический результат свелся к тому, чтобы дать возможность военным операциям определять политические решения.

После потрясающей победы Макартура в сентябре 1950 года в Инчхоне – где неожиданная высадка морского десанта далеко от фронта в Пусане остановила наступательный порыв Северной Кореи и открыла путь для освобождения столицы Южной Кореи Сеула – администрация Трумэна предпочла продолжить военную операцию вплоть до объединения всей Кореи. Она пришла к выводу, что Пекин примет присутствие американских войск вдоль линии традиционных вторжений в Китай.

Решение идти вперед и продолжить операцию уже на территории Северной Кореи было официально одобрено резолюцией ООН 7 октября, на этот раз Генеральной ассамблеей при помощи недавно принятого механизма парламентского типа, резолюцией Объединения ради мира, которая наделяла Генассамблею правом принятия решения по вопросам международной безопасности двумя третями голосов. Она разрешала «все правомочные действия» с целью восстановления «объединенного, независимого и демократического правительства в суверенном государстве Кореи»[202 - United Nations General Assembly Resolution 376 (V), «The Problem of the Independence of Korea» (October 7, 1950), размещено no адресу: http://daccess-dds-ny.un.org/doc/RESOLUTION/GEN/NR0/059/74/IMG/NR005974.pdf?OpenElement.]. Китай, как казалось, не был способен вступить в бой с американскими войсками.

Ни одна из этих точек зрения даже близко не совпадала с тем, как Пекин на самом деле
Страница 43 из 51

относился к международным делам. Как только американские войска вторглись в Тайваньский пролив, Мао Цзэдун отнесся к размещению там Седьмого флота как к «вторжению» в Азию. Китай и Соединенные Штаты были на грани столкновения из-за неправильной оценки стратегических планов друг друга. США стремились вынудить Китай принять их концепцию международного порядка, основанную на международных организациях типа Объединенных Наций, для которых они не видели альтернативы. Мао же с самого начала не имел намерений принимать международную систему, в которой у Китая не было голоса. В результате этого исходом американской военной стратегии в лучшем случае было бы перемирие вдоль линии какого бы то ни было разграничения – вдоль реки Ялу[203 - Китайское название реки Ялуцзян. В России эта река имеет название река Туманная. В КНДР она называется Туманган. – Примеч. пер.], определявшей границу между Северной Кореей и Китаем, если бы американский план победил, и вдоль любой другой согласованной линии, если бы Китай вмешался или если бы Соединенные Штаты в одностороннем порядке остановились, не доходя до северной границы Кореи (например, на 38-й параллели или на линии от Пхеньяна до Вонсана, которая появилась в письме Мао Цзэдуна Чжоу Эньлаю).

Менее всего вероятным было бы китайское признание американского присутствия на границе, являвшейся традиционным путем вторжения в Китай и ставшей именно тем районом, из которого Япония предприняла оккупацию Маньчжурии и вторжение в Северный Китай. Точно так же Китай не обирался оставаться пассивным, когда подобный расклад сил предполагал стратегические потери на двух фронтах: в Тайваньском проливе и в Корее – частично потому, что Мао Цзэдун до некоторой степени потерял контроль над развитием событий в Корее. Ошибки в расчетах с обеих сторон компенсировали друг друга. Соединенные Штаты не ожидали вторжения, Китай не ожидал ответной реакции. Каждая сторона подкрепила ошибки другой стороны своими собственными действиями. В итоге всего этого процесса – два года войны и 20 лет отчуждения.

Китайская реакция: еще один пример политики сдерживания

Ни один военный курсант не подумал бы, что Народно-освободительная армия, только что покончившая с гражданской войной и вооруженная в основном тем оружием, которое было захвачено у гоминьдановцев, бросит вызов современной армии, имеющей на вооружении ядерное оружие. Но Мао Цзэдун не был обычным военным стратегом. Его действия в Корейской войне требуют понимания того, как он рассматривал то, что в западной стратегии было бы названо сдерживающим фактором или предупредительной мерой, что, по мнению китайцев, включает в себя долгосрочный прогноз, стратегический подход и психологические элементы.

На Западе «холодная война» и разрушительный характер ядерного оружия выдвинули концепцию сдерживания: занимать позицию, которая несла бы потенциальному агрессору угрозу уничтожением, причем размеры угрозы могут не соответствовать возможным завоеваниям. Эффективность такой угрозы измеряется вещами, которые так и не происходят, то есть войнами, которых удается таким образом избежать.

Для Мао Цзэдуна западная концепция сдерживания была слишком пассивной. Он отвергал такую ситуацию, при которой Китай был вынужден ожидать нападения. При каждой возможности он старался проявлять инициативу. С одной стороны, это было похоже на западную концепцию превентивного удара – в ожидании нападения нанести удар первому. Но в западной доктрине упреждающий удар предполагает победу и военное преимущество. Подход Мао к упреждающему удару отличался в том, что им обращалось чрезвычайное внимание на психологические элементы. Сила его мотивировки заключалась не столько в том, чтобы нанести первым решающий военный удар, сколько в том, чтобы изменить психологический баланс. Не столько победить врага, сколько спутать его расчеты в плане возможных рисков. Как мы далее увидим в других главах, китайские действия в Тайваньском проливе в 1954–1958 годах, столкновения на индийской границе 1962 года, конфликт с Советами на реке Уссури в 1969–1971 годах и китайско-вьетнамская война 1979 года – все они имели общую черту: за неожиданным ударом быстро следовала политическая фаза. По мнению китайцев, подлинное сдерживание достигается путем восстановления психологического равновесия[204 - Для знакомства с интереснейшей дискуссией по поводу этих принципов применительно к столкновениям на реке Уссури см. Michael S. Gerson, The Sino-Soviet Border Conflict: Deterrence, Escalation, and the Threat of Nuclear War in 1969 (Alexandria, Va.: Center for Naval Analyses, 2010).].

Когда китайское восприятие превентивного удара сталкивается с западной концепцией сдерживания, может возникнуть порочный круг: задуманные в Китае как оборонительные действия могут рассматриваться внешним миром как агрессивные; шаги с целью сдерживания, предпринимаемые Западом, могут интерпретироваться в Китае как окружение. Соединенные Штаты и Китай постоянно бились над этой дилеммой во время «холодной войны», до некоторой степени они все еще не нашли способа преодолеть эту проблему.

Китайское решение вступить в Корейскую войну всеми обычно объясняется американским решением пересечь 38-ю параллель в начале октября 1950 года и продвинуть войска ООН к реке Ялуцзян, к корейско-китайской границе. Другая теория предполагает ссылку на присущую коммунистам агрессивность по модели европейских диктаторов десятью годами ранее. Недавние исследования показывают, что ни то ни другое объяснение неверно. Мао и его коллеги не имели стратегического плана по Корее в смысле изменения ее суверенитета; до войны их больше заботило выстраивание там баланса с Россией. Они также не собирались бросать там военный вызов Соединенным Штатам. Вступив в войну после долгих размышлений и больших колебаний, они рассматривали этот шаг как упреждающий.

Событием, спровоцировавшим эти планы, стало направление американских войск в Корею наряду с нейтрализацией Тайваньского пролива. С этого момента Мао приказал составить план китайского вступления в Корейскую войну с целью как минимум предотвращения падения Северной Кореи – и на всякий случай преследуя в качестве максимума революционную цель полного изгнания американских войск с полуострова[205 - О целях Мао в этой войне см., например, Shu Guang Zhang, Мао 's Military Romanticism: China and the Korean War, 1950–1953 (Lawrence: University Press of Kansas, 1995), 101–107, 123–125, 132–133; and Chen Jian, Mao's China and the Cold War (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2001), 91–96.]. Он посчитал – задолго до того, как американские или южнокорейские войска перешли к северу от 38-й параллели, – что без китайского вмешательства Северная Корея потерпит поражение. Задача остановить американское продвижение к реке Ялуцзян являлась второстепенной. Она создавала, по мнению Мао, возможность внезапной атаки и шанс мобилизовать общественное мнение, но она не была главным мотивационным фактором. Коль скоро Соединенные Штаты отбили первоначальное продвижение Северной Кореи в августе 1950 года, китайское вторжение стало вполне вероятным, а когда США изменили ход сражения, северокорейские войска оказались окруженными в районе Инчхона и американцы перешли 38-ю параллель, оно сделалось неизбежным.

Стратегия Китая обычно имеет три характерные
Страница 44 из 51

черты: тщательно разработанный анализ долгосрочных тенденций, умелое изучение тактических вариантов и детальное исследование операционных решений. Чжоу Эньлай начал этот процесс, председательствуя на совещаниях китайских руководителей 7 и 10 июля – через две недели после размещения американцев в Корее, – рассчитывая проанализировать влияние американских действий на Китай. Участники согласились передислоцировать войска, первоначально запланированные для вторжения на Тайвань, к корейской границе и образовать из них Северо-восточную пограничную оборонительную армию с задачей «защитить границы северо-востока страны и подготовиться к поддержке военных операций Корейской народной армии в случае необходимости». К концу июля – или более чем за 2 месяца до пересечения американскими войсками 38-й параллели – свыше 250 тысяч китайских войск было собрано на корейской границе[206 - Chen, China's Road to the Korean War, 137.].

До конца августа продолжались заседания Политбюро и Центрального военного совета. 4 августа, за 6 недель до высадки десанта в Инчхоне, когда военная ситуация все еще благоприятствовала вторгшимся северокорейским войскам, а фронт по-прежнему был глубоко внутри Южной Кореи, во круг города Пусана, Мао, скептически настроенный по отношению к потенциальным возможностям Северной Кореи, выступил на Политбюро: «Если американские империалисты победят, у них начнется головокружение от успехов и они тогда захотят угрожать нам. Нам необходимо помочь Корее, мы должны помочь им. Это может быть в форме добровольческих сил и тогда, когда мы сами выберем время, но нам следует начать подготовку»[207 - Shen, Mao Zedong, Stalin, and the Korean War, Chapter 7.]. На этом же совещании Чжоу Эньлай сделал, по сути, такой же точно вывод: «Если американские империалисты разгромят Северную Корею, они лопнут от гордости, а мир окажется под угрозой. Если мы хотим обеспечить победу, мы должны увеличить китайский фактор; это может привести к изменению в международной обстановке. Мы должны смотреть далеко вперед»[208 - Там же.]. Другими словами, Китай собирался давать отпор именно из-за поражения все еще продвигающейся Северной Кореи, а не из-за конкретного размещения американских войск. На следующий день Мао приказал своим высшим командирам «в течение месяца завершить подготовку и быть готовыми на случай приказа к проведению операций»[209 - Chen, China's Road to the Korean War, 143.].

13 августа в 13-м армейском корпусе НОАК состоялось совещание высшего командного состава для обсуждения этой миссии. Участники совещания, хотя и проявили сдержанность по поводу определения августа как конечного срока завершения подготовки, решили, что Китай «должен проявить инициативу, взаимодействуя с Корейской народной армией, двинуться без остановок вперед и разрушить агрессивные замыслы противника»[210 - Там же. С 143–144.].

В то же самое время были проведены штабные учения и работа с картами. Китайцы пришли к заключениям, противоречащим, по мнению западников, здравому смыслу, о том, что Китай сможет победить в войне против американских вооруженных сил. Их доводы выглядели так: американские обязательства во всем мире не позволят США направить больше 500 тысяч военнослужащих, в то время как Китай мог выставить армию численностью в 4 миллиона человек. Китайские штабисты полагали, что у них будет также и психологическое преимущество, поскольку большинство народов мира поддержат Китай[211 - Там же. С. 144.].

Китайских штабистов ни разу не посетила мысль о вероятности ядерного удара – возможно, оттого, что они не имели ни собственного ядерного оружия, ни средств его доставки. Они пришли к выводу (хотя и не без некоторых известных скептиков), что американцы вряд ли прибегнут к ядерному ответу, учитывая советскую ядерную мощь. Кроме того, существовал риск для собственных войск на полуострове из-за «перекрестного эффекта»: американский ядерный удар по продвигающимся в глубь Кореи китайским войскам мог также уничтожить и войска США[212 - Goneharov, Lewis, and Xue, Uncertain Partners, 164–167.].

26 августа Чжоу Эньлай в Центральном военном совете обобщил китайскую стратегию. Пекину «не следует относиться к корейской проблеме как затрагивающей только братскую страну или относящейся к интересам Северо-Востока». Напротив, Корею «следует рассматривать как важный международный вопрос». По убеждению Чжоу, Корея «действительно представляет собой фокус мировой борьбы… После захвата Кореи Соединенные Штаты непременно повернут на Вьетнам и другие колониальные страны. Поэтому корейская проблема по меньшей мере является ключом к Востоку»[213 - Chen, China's Road to the Korean War, 149–150.]. Чжоу сделал вывод о том, что из-за недавних пересмотров северными корейцами прежних договоренностей «наши обязанности сейчас значительно возросли… и нам следует приготовиться к худшему, и подготовиться быстро». Он подчеркнул необходимость соблюдения секретности, с тем чтобы «мы смогли вступить в войну и нанести противнику внезапный удар»[214 - Там же. С 150.].

Все это происходило за несколько недель до команды Макартура о высадке морского десанта у Инчхона (что предвидела китайская экспертная группа) и более чем за месяц до пересечения американскими войсками 38-й параллели. Короче говоря, Китай вступил в войну, тщательно просчитав стратегические варианты развития ситуации, а не из-за американского тактического маневра – и уж тем более не из соображений отстоять законным путем неприкосновенность 38-й параллели. Китайское наступление явилось стратегией упреждающего удара против опасностей, фактически еще не существовавших, и базировалось оно на суждениях об американских конечных целях в отношении Китая, которые были неправильно поняты. Здесь также проявилась решающая роль Кореи в китайских расчетах на перспективу – условие, возможно, даже больше подходившее для нашего времени. Настойчивость Мао в продвижении своей линии, вероятно, также питала уверенность в том, что это было единственное средство, которое могло примирить его со стратегией вторжения Ким Ир Сена и Сталина. В противном случае другие лидеры могли бы обвинить его в ухудшении стратегической обстановки вокруг Китая из-за присутствия Седьмого флота в Тайваньском проливе и американских войск на китайских границах.

Препятствия на пути китайского вторжения были столь устрашающими, что все руководство в окружении Мао нуждалось в одобрении каждого шага со стороны своих коллег. Два крупных командующих, включая Линь Бяо, под разными предлогами отказались возглавить Северо-Восточную пограничную оборонительную армию, пока Мао Цзэдун не посчитал Пэн Дэхуая достойным принять такое назначение.

Мнение Мао возобладало, как и по всем другим ключевым решениям, и подготовка к вступлению китайских сил в Корею началась со всей неотвратимостью. В октябре американские и союзные с ними войска продвигались к реке Ялуцзян, исполненные решимости объединить Корею и поставить ее под зонтик резолюции ООН. Их целью была защита нового статус-кво при помощи этого контингента, формально находящегося под командованием ООН. Движение двух армий по направлению друг к другу, таким образом, приобрело предопределенный характер; китайцы приготовились к нанесению удара, в то время как американцы и их союзники
Страница 45 из 51

оставались в неведении в отношении стоящей перед ними проблемы в конце их продвижения на север.

Чжоу Эньлай со всей тщательностью и надлежащим образом обставил все дела на дипломатической арене. 24 сентября он выразил протест Объединенным Нациям относительно того, что он назвал как американские усилия «расширить агрессивную войну против Кореи, осуществить вооруженную агрессию против Тайваня и продолжить дальше агрессивные действия против Китая»[215 - Там же. С. 164.]. 3 октября он предупредил индийского посла К. М. Паниккара, что американские войска пересекут 38-ю параллель и что «если американские войска действительно это сделают, мы не будем сидеть сложа руки и оставаться безучастными. Мы вмешаемся. Пожалуйста, доложите это премьер-министру Вашей страны»[216 - «Doc. 64: Zhou Enlai Talk with Indian Ambassador KM. Panikkar, Oct. 3, 1950», in Goncharov, Lewis, and Xue, Uncertain Partners, 276.]. Паниккар ответил, что он ожидает, что параллель будет пересечена в течение последующих 12 часов, но что индийское правительство «не будет в состоянии предпринять какие-либо эффективные действия» на протяжении 18 часов после получения его телеграммы[217 - Там же. С. 278.]. Чжоу Эньлай ответил: «Это проблема американцев. Цель нашей с Вами беседы сегодня вечером – проинформировать Вас о нашем подходе к вопросу, поднятому в письме премьер-министра Неру»[218 - Там же. Премьер-министр Джавахарлал Неру написал Чжоу Эньлаю, а также представителям США и Великобритании по поводу возможности прекращения Корейской войны.]. Беседа предназначалась прежде всего для констатации давно принятого решения, а не для последнего призыва к миру, как ее часто представляют.

В той ситуации Сталин вновь вышел на сцену как неожиданное спасение благодаря счастливому вмешательству судьбы с целью затягивания конфликта, который он сам же поощрил и который он не хотел видеть скоро закончившимся. Северокорейская армия разваливалась, и еще одна высадка американцев на противоположном берегу ожидалась советской разведкой недалеко от Вонсана (она ошибалась). Китайские приготовления к боевым действиям шли полным ходом, но еще не достигли стадии необратимости момента. Сталин в связи с этим принял решение и 1 октября в письме к Мао Цзэдуну потребовал от китайцев вмешаться. После того как Мао отсрочил принятие решения, сославшись на опасность американского вторжения, Сталин послал вторую телеграмму. Он настаивал и говорил о готовности предоставить советскую военную помощь в полномасштабных военных действиях, в случае если Соединенные Штаты будут реагировать на китайское вмешательство:

«Конечно, я принимаю во внимание также и возможность того, что США, несмотря на их неготовность к большой войне, могут быть втянуты в большую войну из соображений престижа, что, в свою очередь, вовлечет Китай в войну и одновременно с этим втянет в войну СССР, связанный с Китаем пактом о взаимопомощи. Следует ли нам бояться этого? По моему мнению, не следует, потому что вместе мы будем сильнее, чем США и Англия, а остальные европейские капиталистические государства (за исключением Германии, которая сейчас не в состоянии предоставить какую-либо помощь Соединенным Штатам) не представляют серьезной военной силы. Если война неизбежна, так пусть она начнется сейчас, а не через несколько лет, когда японский империализм будет восстановлен как союзник США и когда США и Япония будут иметь плацдарм на континенте в лице всей Кореи под властью Ли Сын Мана»[219 - «Letter from Fyn Si [Stalin] to Kim II Sung (via Shtykov): October 8, 1950», APRF, fond 45, opis 1, delo 347, listy 65–67 (предполагается, что цитируемый текст является телеграммой Сталина Мао Цзэдуну), from Cold War International History Project: Virtual Archive, Woodrow Wilson International Center for Scholars, доступен по адресу: www.cwihp.org.].

Значимость этой чрезвычайно важной переписки говорит о готовности Сталина к войне с Соединенными Штатами с целью не допустить перемещения Кореи в сферу стратегического влияния США. Объединенная проамериканская Корея, с которой рано или поздно возрожденная Япония станет партнером, представляла ту же самую угрозу, судя по такому анализу, что и нарождающаяся НАТО в Европе. Две опасности вместе – это было бы слишком для Советского Союза.

Как оказалось, Сталин, когда пришел черед испытаний, на деле не был готов взять на себя всеобъемлющие обязательства, которые он обещал Мао Цзэдуну, или даже какую-то часть, когда речь шла о прямой конфронтации с Соединенными Штатами. Он знал, что баланс сил неблагоприятен для военного столкновения и уж тем более для войны на два фронта. Он старался связать американский военный потенциал в Азии и вовлечь Китай в предприятия, которые усиливали бы его зависимость от советской помощи. Письмо Сталина демонстрирует именно то, как серьезно советские и китайские стратеги оценивали стратегическую важность Кореи, хотя и по различным причинам.

Письмо Сталина поставило Мао Цзэдуна в затруднительное положение. Одно дело планировать вторжение в абстрактном порядке как проявление революционной солидарности. И другое – осуществить его на практике, особенно тогда, когда северокорейская армия находилась на грани развала. Китайское вступление в войну потребовало бы получения советских поставок и, что важнее всего, советского прикрытия с воздуха, так как у НОАК не было на вооружении современных военно-воздушных сил, о которых можно было бы говорить. Таким образом, когда вопрос о вступлении в войну обсуждался на Политбюро, Мао столкнулся с необычайно противоречивой реакцией, заставившей его взять паузу перед тем, как дать окончательный ответ. Вместо ответа Мао Цзэдун отправил Линь Бяо (отказавшегося возглавить китайские войска, ссылаясь на проблемы со здоровьем) и Чжоу Эньлая в Россию для обсуждения перспектив советской помощи. Сталин был в отпуске на Кавказе, но не захотел изменить свои планы. Он заставил Чжоу Эньлая прибыть к месту его отдыха, хотя у того с дачи Сталина не было бы средств связи с Пекином (а может, именно поэтому), за исключением советских каналов.

Чжоу Эньлай и Линь Бяо имели указание предупредить Сталина о том, что без заверений относительно гарантированных поставок Китай не будет в состоянии в конечном счете выполнить то, к чему он готовился два месяца, поскольку Китай будет главным театром конфликта, как планировал Сталин. Будущее страны будет зависеть от поставок и прямой поддержки, которую мог бы предоставить Сталин. Столкнувшись с такими реалиями, коллеги Мао действовали с оглядкой. Некоторые противники даже пошли на то, чтобы утверждать, что предпочтение должно быть отдано внутреннему развитию. В какой-то момент Мао, казалось, начал колебаться, хотя и недолго. Было ли это маневром, чтобы получить гарантии поддержки от Сталина до того, как китайские войска безоговорочно будут втянуты в действо? Или он действительно колебался?

Признак внутренних разногласий в Китае – это таинственное дело отправленной Мао Цзэдуном 2 октября телеграммы Сталину, два противоречащих друг другу экземпляра которой находятся в архивах Пекина и Москвы.

В одном из вариантов телеграммы – ее текст написан рукой Мао, она хранится в архивах в Пекине и опубликована нэйбу («только для служебного пользования») в китайском сборнике рукописей Мао, но которую, по-видимому, никогда не отправляли в Москву, – Мао
Страница 46 из 51

Цзэдун писал, что Пекин «принял решение направить некоторые из наших войск в Корею под именем добровольцев [китайского народа] для борьбы с Соединенными Штатами и их приспешником Ли Сын Маном и помочь корейским товарищам»[220 - Goncharov, Lewis, andXue, Uncertain Partners, 111.]. Мао писал об опасности того, что без китайского вмешательства «корейские революционные силы потерпят сокрушительное поражение, а американские агрессоры будут бесконтрольно неистовствовать, как только оккупируют всю Корею. Это будет не на благо всего Востока»[221 - Там же.]. Мао отмечал, что «мы должны быть готовыми к объявлению войны Соединенными Штатами и к последующему использованию ими своих военно-воздушных сил для бомбежки китайских крупных городов и промышленных центров, а также нападению военно-морского флота США на наши береговые районы». В соответствии с китайским планом 15 октября из Маньчжурии будет направлено 12 дивизий. На «начальной стадии», как писал Мао, они будут размещены к северу от 38-й параллели и «будут задействованы только в оборонительных военных действиях» против войск противника, которые пересекут параллель. Одновременно «они будут ждать поставок советских вооружений. После того как они будут [хорошо] вооружены, они во взаимодействии с корейскими товарищами будут проводить контратаки, чтобы ликвидировать войска американского агрессора»[222 - Там же.].

В отличающейся от выше изложенной версии телеграмме от 2 октября – направлена через советского посла в Пекине, получена в Москве и хранится в президентском архиве – Мао Цзэдун информировал Сталина о том, что Пекин не готов направить войска. Он предположил возможность того, что после дальнейших консультаций с Москвой (и, как он давал понять, обязательств относительно дополнительной советской военной помощи) Пекин захочет вмешаться в конфликт.

Годами ученые анализировали первый вариант телеграммы, как если бы это был единственно подлинный вариант; когда всплыл второй вариант, некоторые задавались вопросом, не является ли один из вариантов фальшивкой. Наиболее правдоподобным является объяснение, выдвинутое китайским ученым Шэнь Чжихуа: Мао написал проект первой телеграммы, намереваясь отправить его, но раскол в китайском руководстве заставил его отправить телеграмму с более уклончивым содержанием. Расхождение предполагает, что, даже когда китайские войска двинулись в направлении Кореи, китайское руководство продолжало спорить о том, как долго можно потянуть до получения определенных обязательств помощи от советского союзника, перед тем как сделать окончательный шаг[223 - См. Shen Zhihua, «The Discrepancy Between the Russian and Chinese Versions of Mao's 2 October 1950 Message to Stalin on Chinese Entry into the Korean War: A Chinese Scholar's Reply», Cold War International History Project Bulletin 8/9 (Washington, D.C.: Woodrow Wilson International Center for Scholars, Winter 1996), 240.].

Два коммунистических диктатора получили закалку в трудной школе силовой политики, которую они в тот момент применяли в отношении друг друга. В данном случае Сталин проявил себя по-настоящему серьезным игроком. Он спокойно информировал Мао Цзэдуна (совместной с Чжоу Эньлаем телеграммой) о том, что, поскольку Китай колеблется, наилучшим вариантом будет вывод остатков северокорейских войск в Китай, где Ким Ир Сен сможет сформировать временное правительство в изгнании. Больные и раненые смогут выехать в Советский Союз. Сталин писал, что не боится американцев на своих азиатских границах, ведь он уже противостоит им вдоль разделительной линии в Европе.

Сталин знал, что американские войска на границе с Китаем беспокоят Мао гораздо меньше корейского временного правительства в Маньчжурии, поддерживающего контакт с местным корейским национальным меньшинством, проживающим там, с притязаниями на некую автономию и с постоянным прессингом от военных операций по проникновению в Корею. Сталин, должно быть, прочувствовал, что Мао уже прошел точку возврата. В тот момент перед Китаем стоял выбор между присутствием американской армии на берегах реки Ялуцзян, прямо угрожающей половине китайской промышленности, находящейся в пределах досягаемости, и недовольным Советским Союзом, придерживающим поставки, возможно, требующим восстановления «прав» в Маньчжурии. Или Китай продолжит идти курсом, который Мао сможет и дальше осуществлять, даже продолжая торговаться со Сталиным. Он попал в положение, когда должен был бы вступить в войну, как это ни парадоксально, частично потому, чтобы защитить себя от советских замыслов.

19 октября, после нескольких дней задержки в ожидании гарантий советских поставок, Мао дал приказ армии перейти границу с Кореей. Сталин пообещал значительные поставки помощи в плане материально-технического обеспечения при одном условии: это не приведет к прямому столкновению с Соединенными Штатами (например, воздушное прикрытие будет осуществляться над Маньчжурией, но не в воздушном пространстве Кореи).

Взаимные подозрения были такими сильными, что не успел Чжоу Эньлай вернуться в Москву, где он мог связываться с Пекином, как Сталин, похоже, пересмотрел свою позицию. Чтобы не допустить использования Мао Цзэдуном Советского Союза, который взял бы на себя основное бремя по снабжению НОАК и не получал бы никаких выгод от вытеснения последней американских войск из Кореи, Сталин сообщил Чжоу Эньлаю: никаких поставок не будет до тех пор, пока китайские войска действительно не войдут в Корею. Мао издал приказ 19 октября фактически без получения заверений о советских поставках. После этого обещанная в самом начале советская помощь возобновилась, хотя еще более осторожный Сталин ограничил советскую поддержку с воздуха китайской территорией. Не говоря уже о готовности, выраженной в его предыдущем послании Мао Цзэдуну, взять на себя риски, связанные с войной за Корею.

Оба коммунистических лидера использовали потребности и слабые места друг друга. Мао удалось добиться советских военных поставок для модернизации своей армии – некоторые китайские источники утверждают, что во время Корейской войны он получил вооружений и техники, достаточных для обеспечения 64 пехотных дивизий и 22 воздушных дивизий[224 - Goncharov, Lewis, andXue, Uncertain Partners, 200–201, citing Hong Xuezhi and Hu Qicai, «Mourn Marshal Xu with Boundless Grief», People's Daily (October 16, 1990), and Yao Xu, Cong Yalujiang dao Banmendian [From the Yalu River to Panmunjom] (Beijing: People's Press, 1985).], а Сталин втянул Китай в конфликт с Соединенными Штатами в Корее.

Китайско-американская конфронтация

Соединенные Штаты пассивно наблюдали за внутренними махинациями коммунистов. Они не рассматривали каких-либо промежуточных вариантов между остановкой перед 38-й параллелью и объединением Кореи, игнорировали серию китайских предупреждений относительно последствий пересечения этой линии. Ачесон, по ему одному известным причинам, не рассматривал их как официальные послания и полагал возможным их игнорировать. Вероятно, он рассчитывал запугать Мао.

Ни один из многих опубликованных сегодня обеими сторонами документов не раскрывает какой-либо серьезной дискуссии дипломатического характера с участием любой из вовлеченных сторон. Частые встречи Чжоу Эньлая в Центральном военном совете или Политбюро не выявили таких намерений. Вопреки бытовавшим представлениям «предупреждение» Пекина Вашингтону не пересекать 38-ю параллель было почти
Страница 47 из 51

на сто процентов отвлекающим маневром. К тому времени Мао уже направил состоящие из этнических корейцев войска НОАК из Маньчжурии в Корею на помощь северным корейцам, передислоцировал значительную часть войск с тайваньского направления на корейскую границу и пообещал Сталину и Ким Ир Сену помощь китайцев.

Возможно, единственный существовавший на тот момент шанс избежать прямых боевых действий между США и Китаем можно обнаружить в указаниях Мао Цзэдуна, изложенных в послании Чжоу Эньлаю, все еще находившемуся в Москве, относительно его стратегического плана от 14 октября, когда китайские войска готовились пересечь корейскую границу:

«Наши войска продолжат совершенствовать свою оборонительную подготовку, если у них будет достаточно времени. Если противник будет цепко оборонять Пхеньян и Вонсан и не продвинется на север в течение полугода, наши войска не должны атаковать Пхеньян и Вонсан. Наши войска атакуют Пхеньян и Вонсан только тогда, когда они будут хорошо вооружены и подготовлены и будут иметь явное преимущество над противником как в воздухе, так и на суше. Короче, мы не будем говорить о наступлении в течение шести месяцев»[225 - Goncharov, Lewis, and Xue, Uncertain Partners, 195–196.].

Разумеется, не было никаких шансов на то, что Китай получит явное превосходство в любом из этих двух видов войск.

Если бы американские войска остановились перед линией от Пхеньяна до Вонсана (узкий перешеек Корейского полуострова), создало бы это буферную зону, отвечавшую стратегическим интересам Мао? Смог бы что-нибудь изменить какой-либо дипломатический шаг США в отношении Пекина? Был бы Мао удовлетворен, используя присутствие в Корее для перевооружения своей армии? Вероятно, полугодовая передышка, о которой Мао писал Чжоу, предоставляла бы возможность для дипломатического контакта, для военного предупреждения или для того, чтобы Мао Цзэдун или Сталин изменили свои позиции. С другой стороны, согласие на буферную зону на бывшей ранее коммунистической территории со всей определенностью вряд ли пришло в голову Мао с его революционным и стратегическим долгом. Тем не менее вполне достойный ученик Сунь-цзы мог преследовать явно противоречивые стратегии одновременно. Соединенные Штаты в любом случае не имели такого шанса. Они предпочли одобренную ООН демаркационную линию на реке Ялуцзян, а не линию на узком перешейке Корейского полуострова, которую они могли защищать лишь своими силами и при содействии дипломатии.

В таком виде каждая сторона «треугольника» шла к войне, способной вылиться в глобальный конфликт. Линии сражений постоянно менялись. Китайские войска взяли Сеул, но были выбиты, после чего в зоне боевых действий установилось военное затишье и начались переговоры о перемирии, затянувшиеся почти на два года, в течение которых американские войска воздерживались от наступательных операций – наиболее идеальный результат с советской точки зрения. Советский Союз советовал всячески затягивать переговоры, а поэтому и войну, на как можно длительный срок. Соглашение о перемирии появилось 27 июля 1953 года, оно фактически восстанавливало довоенную линию на 38-й параллели.

Ни один из участников не достиг всех своих целей. Для Соединенных Штатов соглашение о перемирии привело их к цели, к которой они стремились, начиная войну: оно не позволило агрессии со стороны Северной Кореи завершиться успехом; но оно в то же самое время позволило Китаю, бывшему весьма слабым на тот момент, воевать с ядерной сверхдержавой и сохранить статус-кво, вынудив США отступить с завоеванных ими позиций. Оно помогло сохранить доверие к США в их способности защищать своих союзников, но ценой зарождающегося недовольства в их рядах и внутренних разногласий. Наблюдатели, конечно же, запомнили споры в Соединенных Штатах по поводу целей той войны. Генерал Макартур, применив традиционные принципы, стремился к победе; администрация, полагавшая войну отвлекающим маневром для втягивания Америки в Азию – это, несомненно, являлось стратегией Сталина, – готовилась решать проблемы с военным равновесием (и, возможно, долгосрочным политическим отступлением), первый такого рода результат в ведшихся Америкой войнах. Неспособность согласовать политические и военные цели, вероятно, дала повод другим конкурентам в Азии поверить в уязвимость Америки во внутреннем плане в отношении войн, не давших четких военных результатов, – дилемма, проявившаяся вновь, как вендетта, во вьетнамском водовороте десятилетием позже.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=23856429&lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

В переводе на русский язык будет использоваться привычное для русскоязычного читателя имя Сунь-цзы. – Примеч. пер.

2

John W. Garver. China's Decision for War with India in 1962 in Alastair Iaian Johnston and Robert S. Ross, eds., New Directions in the Study of China's Foreign Policy (Stanford: Stanford University Press, 2006), 116, цитируется Sun Shao and Chen Zibin, Ximalaya shan dexue: Zhong Yin zhanzheng shilu [Snows of the Himalaya Mountains: The True Record of the China-India War] (Taiyuan: Bei Yue Wenyi Chubanshe, 1991), 95; Wang Hongwei, Ximalaya shan qingjie: Zhong Yinguanxiyanjiu [The Himalayas Sentiment: A Study of China-India Relations] (Beijing: Zhongguo Zangxue Chubanshe, 1998), 228–230.

3

Официальная историческая наука считает годом падения Цинской династии 1911 год, называвшийся по старому китайскому календарю годом «синьхай», отсюда происходит термин Синьхайская революция, а с 10 октября 1911 года начинает отсчет история Китайской Республики. Акт об отречении последнего императора Цинской династии Пу И был официально подписан 12 февраля 1912 года. – Примеч. пер.

4

«Хуася» и «Чжунхуа» – другие названия в китайском языке, обозначающие Китай.

5

«Ssuma Ch'ien's Historical Records – Introductory Chapter», trans. Herbert J. Allen, The lournal of the Royal Asiatic Society of Great Britain and Ireland (London: Royal Asiatic Society, 1894), 278–280 («Chapter I: Original Records of the Five Gods»).

6

Abbe Regis-Evariste Hue, The Chinese Empire (London: Longman, Brown, Green & Longmans, 1855), as excerpted in Franz Schurmann and Orville Schell, eds., Imperial China: The Decline of the last Dynasty and the Origins of Modern China – The 18th and 19th Centuries (New York: Vintage, 1967), 31.

7

Ло Руаньчжун. «Троецарствие». M. 1984. С. 23.

8

Мао использовал этот пример, чтобы показать, почему Китай выживет даже в ядерной войне. Ross Terrill, Мао: A Biography (Stanford: Stanford University Press, 2000), 268.

9

John King Fairbank and Merle Goldman, China: A New History, 2nd enlarged ed. (Cambridge: Belknap Press, 2006), 93.

10

F. W. Mote, Imperial China: 900-1800(Cambridge: Harvard University Press, 1999), 614–615.

11

Сложная церемониальная система поклонов вассала своему императору; часть того, что называют «китайскими церемониями». – Примеч. пер.

12

Там же. С. 615.

13

Thomas Meadows, Desultory Notes on the Government and People of China (London: W. H. Allen & Co., 1847), as excerpted in Schurmann and Schell, eds., Imperial China, 150.

14

Lucian Pye, «Social Science Theories in Search of Chinese Realities», China Quarterly 132 (1992): 1162.

15

Ожидая, что его коллеги в Вашингтоне стали бы возражать против подобного провозглашения китайской юрисдикции над всем миром, американский посланник в Пекине получил дополнительный перевод и текстовое толкование от местного британского эксперта. Последний объяснил, что обидное выражение –
Страница 48 из 51

буквально, «чтобы успокоить и обуздать мир» – было стандартной формулировкой и что его письмо Линкольну было фактически (по стандартам китайского двора) особенно скромным документом, состоявшим из выражений, демонстрирующих подлинную доброжелательность. Papers Relating to Foreign Affairs Accompanying the Annual Message of the President to the First Session of the thirty-eighth Congress, vol. 2 (Washington, D.C.: U. S. Government Printing Office, 1864), Document No. 33 («Mr. Burlingameto Mr. Seward, Peking, January 29, 1863»), 846–848.

16

Национальность хань – титульная национальность многонационального Китая. – Примеч. пер.

17

Для гениального подсчета этих достижений западными учеными, весьма (а иногда и излишне) очарованными Китаем, см. Joseph Needham's encyclopedic multivolume Science and Civilization in China (Cambridge: Cambridge University Press, 1954).

18

Fairbankand Goldman, China, 89.

19

Angus Maddison, The World Economy: A Millennial Perspective (Paris: Organization for Economic Cooperation and Development, 2006), Appendix B, 261–263. Следует принять во внимание тот факт, что до начала Промышленной революции общий ВВП был гораздо сильнее привязан к уровню населения; таким образом, Китай и Индия опережали Запад частично за счет их большего населения. Хотел бы поблагодарить Майкла Сембалеста за то, что обратил мое внимание на эти цифры. (Майкл Сембалест – директор по инвестициям банка JPMorgan. – Примеч. пер.)

20

Jean-Baptiste Du Halde, Description geographique, historique, chronologique, politique, etphysique de l'empire de la Chine etde la Tartaric chinoise (La Haye: H. Scheurleer, 1736), переведено и цитируется no: Schurmann and Schell, eds., Imperial China, 71.

21

Francois Quesnay, le despotisme de la Chine, переведено и цитируется no: Schurmann and Schell, eds., Imperial China, 115.

22

Для исследования политической карьеры Конфуция, воплотившей в себе классические китайские оценки, см. Annping Chin, The Authentic Confucius: A Life of Thought and Politics (New York: Scribner, 2007).

23

See Benjamin I. Schwartz, The World of Thought in Ancient China (Cambridge: Belknap Press, 1985), 63–66.

24

Confucius, The Analects, trans. William Edward Soothill (New York: Dover, 1995), 107.

25

Телеология – использование понятия цели для объяснения любых явлений. – Примеч. пер.

26

Cm. Mark Mancall, «The Ch'ing Tribute System: An Interpretive Essay», in John King Fairbank, ed., The Chinese World Order (Cambridge: Harvard University Press, 1968), 63–65; Mark Mancall, China at the Center: 300 Years of Foreign Policy (New York: Free Press, 1984), 22.

27

Ross Terrill, The New Chinese Empire (New York Basic Books, 2003), 46.

28

Fairbank and Goldman, China, 28, 68–69.

29

Masataka Banno, China and the West, 1858–1861: The Origins of the TsungliYamen (Cambridge: Harvard University Press, 1964), 224–225; Mancall, China at the Center, 16–17.

30

Banno, China and the West, 224–228; Jonathan Spence, The Search for Modern China (New York: W. W. Norton, 1999), 197.

31

Owen Lattimore, «China and the Barbarians», in Joseph Barnes, ed., Empire in the East (New York: Doubleday, 1934), 22.

32

Lien-sheng Yang, «Historical Notes on the Chinese World Order», in Fairbank, ed., The Chinese World Order, 33.

33

Китай и соседи в древности и Средневековье (ред. Тихвинский С. Л. М., 1970. Мелихов Г. В. Политика Минской империи в отношении чжурчженей. (1402–1413 гг.). С. 264.

34

Ying-shih Yii, Trade and Expansion in Han China: A Study in the Structure of Sino-Barbarian Economic Relations (Berkeley: University of California Press, 1967), 37.

35

Immanuel C.Y Hsu, China's Entrance into the Family of Nations: The Diplomatic Phase, 1858–1880 (Cambridge: Harvard University Press, 1960), 9.

36

Именно таким образом осуществлялось расширение китайского суверенитета над Монголией (как «Внутренней», так и на различных этапах китайской истории «Внешней») и Маньчжурией, которые изначально являлись колыбелью иностранных завоевателей, основавших династии Юань и Цин.

37

На русский язык эта игра переводится как «облавные шашки». – Примеч. пер.

38

Для поучительных обсуждений этих тем и более полного объяснения правил игры в «вэйци», см. David Lai, «Learning from the Stones: A Go Approach to Mastering China's Strategic Concept, Shi» (Carlisle, Pa.: United States Army War College Strategic Studies Institute, 2004); and David Lai and Gary W. Hamby, «East Meets West: An Ancient Game Sheds New Light on U.S.-Asian Strategic Relations», Korean Journal of Defense Analysis 14, no. 1 (Spring 2002).

39

Имеются убедительные свидетельства того, что «Искусство войны» – это труд более позднего (хотя все еще древнего) автора эпохи Воюющих государств и что он стремился придать своим идеям большую достоверность, соотнеся их к более ранним датам времен Конфуция. Эти факты обобщены Сун-цзы в «Искусстве войны», перевод Samuel В. Griffith (Oxford: Oxford University Press, 1971), Introduction, 1-12; and Andrew Meyer and Andrew Wilson, «Sunzi Bingfa as History and Theory», in Bradford A. Lee and Karl F. Walling, eds., Strategic Logic and Political Rationality: Essays in Honor of 'Michael Handel (London: Frank Cass, 2003).

40

Sun Tzu, The Art of War, trans. John Minford (New York: Viking, 2002), 3.

41

Там же. С. 87–88.

42

Там же. С. 14–16.

43

Там же. С. 23.

44

Там же. С. 6.

45

В северном диалекте китайского языка «ши» произносится примерно как «шир». Иероглиф состоит из двух элементов «обуздать» и «сила».

46

Kidder Smith, «The Military Texts: The Sunzi», in Wm. Theodore de Bary and Irene Bloom, eds., Sources of Chinese Tradition, vol. 1, From Earliest Times to 1600,2nd ed. (New York: Columbia University Press, 1999), 215. Китайский автор Линь Юйтан объяснял «ши» как эстетическое и философское понятие того, как ситуация «станет развиваться… подобно ветру, дождю, наводнению или сражению, ослабеет либо наберет новую силу, прекратится либо будет продолжаться неопределенное время, наберет силу или потеряет ее, в каком направлении будет развиваться и с какой скоростью». Lin Yutang, The Importance of Living (New York: Harper, 1937), 442.

47

Cm. Joseph Needham and Robin D. S. Yates, Science and Civilisation in China, vol. 5, part 6: «Military Technology Missiles and Sieges» (Cambridge: Cambridge University Press, 1994), 33–35, 67–79.

48

Cm. Lai and Hamby, «East Meets West», 275.

49

Georg Wilhelm Friedrich Hegel, The Philosophy of History, в переводе. E. S. Haldane and Frances Simon, цитируется no: Spence, The Search for Modern China, 135–136.

50

История экспансии Цинов в пределах «внутренней Азии» под водительством ряда исключительно способных императоров в деталях изложена в Peter Perdue, China Marches West: The Qing Conquest of Central Eurasia (Cambridge: Belknap Press, 2005).

51

Cm. J. L. Cranmer-Byng, ed., An Embassy to China: Being the journal kept by Lord Macartney during his embassy to the Emperor Ch'ien-lung, 1793–1794 (London: Longmans, Green, 1962), Introduction, 7–9 (цитируется no: the Collected Statutes of the Qing dynasty).

52

«Lord Macartney's Commission from Henry Dundas» (September 8, 1792), in Pei-kai Cheng, Michael Lestz, and Jonathan pence, eds., The Search for Modern China: A Documentary Collection (New York: W. W. Norton, 1999), 93–96.

53

Там же. С. 95.

54

Macartney's Journal, in An Embassy to China, 87–88.

55

Там же. С. 84–85.

56

Alain Peyrefltte, The Immobile Empire (New York: Alfred A. Knopf, 1992), 508.

57

Macartney's Journal, in An Embassy to China, 105.

58

Там же. С. 90.

59

Там же. С. 123.

60

Там же.

61

См. Глава 1 «Уникальность Китая».

62

Macartney's Journal, in An Embassy to China, 137.

63

Первый указ Цяньлуна королю Георгу III (сентябрь 1793) см. Cheng, Lestz, and Spence, eds., The Search for Modern China: A Documentary Collection, 104–106.

64

Второй указ Цяньлуна королю Георгу III (сентябрь 1793) см. in Cheng, Lestz, and Spence, eds., The Search for Modern China: A Documentary Collection, 109.

65

Macartney's Journal, in An Embassy to China, 170.

66

Angus Maddison, The World Economy: A Millennial Perspective (Paris: Organisation for Economic Cooperation and Development, 2006), Appendix В, 261, Table В -18, «World GDP, 2 Countries and Regional Totals, 0-1998 A.D.».

67

Cm. Jonathan Spence, The Search for Modern China (New York: W. W. Norton, 1999), 149–150; Peyrefltte, The Immobile Empire, 509–511; Dennis Bloodworth and Ching Ping Bloodworth, The Chinese Machiavelli: 3000 Years of Chinese Statecraft (New York: Farrar, Straus & Giroux, 1976), 280.

68

Peter Ward Fay, The Opium War, 1840–1842 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1975), 68.

69

Peyrefitte, The Immobile Empire, xxii.

70

«Lin Tse-hsu's Moral Advice to Queen Victoria, 1839», in Ssu-yu Teng and John K. Fairbank, eds., China's Response to the West: A Documentary Survey, 1839–1923 (Cambridge: Harvard University Press, 1979), 26.

71

Там же. С. 26–27.

72

Там же. С. 25–26.

73

«Lord Palmerston to the Minister of the Emperor of China» (London, February 20,1840), as reprinted in HoseaBallou Morse, The International Relations of the Chinese Empire, vol. 1, The Period of Conflict, 1834–1860, part 2 (London: Longmans, Green, 1910), 621–624.

74

Там же. С. 625.

75

Memorial to the Emperor, переведено и цитируется no: Franz Schurmann and Orville Schell, eds., Imperial China: The Decline of the last Dynasty and the Origins of Modern China, the 18th and 19th Centuries (New York: Vintage, 1967), 146–147.

76

E. Backhouse and J.O.P Bland, Annals and Memoirs of the Court of Peking (Boston: Houghton Mifflin, 1914), 396.

77

Tsiang Ting-fu, Chung-kuo chin taishih [China's Modern History] (Hong Kong: Li-ta Publishers, 1955),
Страница 49 из 51

переведено и цитируется no: Schurmann and Schell, eds., Imperial China, 139.

78

Там же. С. 139–140.

79

Maurice Collis, Foreign Mud: Being an Account of the Opium Imbroglio at Canton in the 1830s and the Anglo-Chinese War That Followed (New York: New Directions, 1946), 297.

80

Cm. Teng and Fairbank, eds., China's Response to the West, 27–29.

81

Конвенция названа по имени артиллерийского форта на острове Чуаньби (диалектное название Чуэньпи), в котором велись тогда переговоры между англичанами и китайцами. – Примеч. пер.

82

Immanuel C.Y Hsu, The Rise of Modern China, 6th ed. (Oxford: Oxford University Press, 2000), 187–188.

83

Spence, The Search for Modern China, 158.

84

John King Fairbank, Trade and Diplomacy on the China Coast: The Opening of the Treaty Ports, 1842–1854 (Stanford: Stanford University Press, 1969), 109–112.

85

«Ch'i-ying's Method for Handling the Barbarians, 1844», as translated in Teng and Fairbank, eds., China's Response to the West, 38–39.

86

Там же. С. 38. См. также Hsu, The Rise of Modern China, 208–209. Копия этой памятной записки была обнаружена через несколько лет после захвата англичанами официальной резиденции в Гуанчжоу. Опозоренный после разоблачения ее содержания на переговорах 1858 года Ци Ин сбежал. За то, что он покинул официальные переговоры без высочайшего разрешения, Ци Ин был приговорен к смертной казни. Из уважения к его высокому положению ему было «позволено» совершить самому процедуру удушения шелковым шнурком.

87

По названию узкого пролива в дельте реки Жемчужной под названием Хумэнь, или Ворота тигра, при ее впадении в Южно-Китайское море, вблизи города Гуанчжоу (В российской историографии дополнительный договор к Нанкинскому договору 1842 года называют Хумэньским договором 1843 года – западные наименования: Боуг, или Бокка тигр). Одним из берегов этого пролива является упомянутый ранее остров Чуаньби. – Примеч. пер.

88

Meadows, Desultory Notes on the Government and People of China, in Schurmann and Schell, eds., Imperial China, 148–149.

89

Cm. Morse, The International Relations of the Chinese Empire, vol. 1, part 2, 632–636.

90

См. Там же. Part 1,309–310; Qianlong's Second Edict to King George III, in Cheng, Lestz, and Spence, The Search for Modern China: A Documentary Collection, 109.

91

«Wei Yuan's Statement of a Policy for Maritime Defense, 1842», в: Ssu-yu Teng and John K. Fairbank, eds., China's Response to the West: A Documentary Survey, 1839–1923 (Cambridge: Harvard University Press, 1979), 30.

92

Там же. С. 31–34.

93

Там же. С. 34.

94

Имеются разные варианты относительно того, представляет ли включение статьи о наиболее благоприятствуемой нации в этих первоначальных договорах согласованную китайскую стратегию или это был тактический недосмотр. Один ученый отмечает, что в некотором плане это уменьшало возможности маневрирования цинского двора на последующих переговорах с иностранными державами, так как любая западная держава могла быть уверена в том, что она получит выгоды, предоставленные ее соперникам. С другой стороны, практическим результатом этого было недопущение получения каким-то одним колонизатором доминирующего экономического положения – совсем не таким был опыт многих соседних стран в этот же период. См. Immanuel C. Y. Hsu, The Rise of Modern China, 6th ed. (Oxford: Oxford University Press, 2000), 190–192.

95

«Wei Yuan's Statement of a Policy for Maritime Defense», в: Teng and Fairbank, eds., China's Response to the West, 34.

96

Prince Gong (Yixin), «The New Foreign Policy of January 1861», в: Teng and Fairbank, eds., China's Response to the West, 48.

97

Macartney's Journal, in J. L. Cranmer-Byng, ed., An Embassy to China: Being the journal kept by lord Macartney during his embassy to the Emperor Ch'ien-lung, 1793–1794(London: Longmans, Green, 1962), 191,239.

98

John King Fairbank and Merle Goldman, China: A New History, 2nd enlarged ed. (Cambridge: Belknap Press, 2006), 216. Об истории Тайпинского восстания и его харизматического лидера Хун Сюцюаня см. Jonathan Spence, God's Chinese Son (New York: W. W. Norton, 1996).

99

Hsu, The Rise of Modern China, 209.

100

Там же. С. 209–211.

101

Brace Elleman, Modern Chinese Warfare, 1795–1989 (New York: Routledge, 2001), 48–50; Hsu, The Rise of Modern China, 212–215.

102

Mary C. Wright, The Last Stand of Chinese Conservatism: The T'ung-Chih Restoration, 1862–1874, 2nd ed. (Stanford: Stanford University Press, 1962), 233–236.

103

Hsu, The Rise of Modern China, 215–218.

104

Комментируя с сарказмом потерю Владивостока 115 лет назад (и в связи с встречей в верхах между президентом Фордом и генеральным секретарем ЦК КПСС Л. И. Брежневым в этом городе), Дэн Сяопин сказал мне, что разные названия этого города, данные китайцами и русскими, отражали их соответствующие цели: название на китайском языке примерно означало город «Залива трепангов», а русское название означало «Владеть Востоком». «Я не думаю, что есть какое-то другое значение, кроме того, что есть на самом деле», – добавил он.

105

«The New Foreign Policy of January 1861», в: Teng and Fairbank, eds., China's Response to the West, 48. Для соблюдения последовательности в данной книге используется современная транскрипция «нянь» вместо широко употреблявшейся во времена публикации цитируемой книги транскрипции «нень». Смысл слова в китайском языке остается таким же.

106

Там же.

107

Там же.

108

Там же.

109

Christopher A. Ford, The Mind of Empire: China's History and Modern Foreign Relations (Lexington: University of Kentucky Press, 2010), 142–143.

110

Я в большом долгу перед моим коллегой послом Дж. Стэплтоном Роем за то, что он обратил мое внимание на этот момент с языковой точки зрения.

111

Это описание карьеры Ли Хунчжана почерпнуто у: William J. Hail, «Li Hung-Chang», в: Arthur W Hummel, ed., Eminent Chinese of the Ch'ing Period (Washington, D.C.: U. S. Government Printing Office, 1943), 464–471; J.O.P Bland, Li Hung-chang (New York: Henry Holt, 1917); and Edgar Sanderson, ed., Six Thousand Years of World History, vol. 7, Foreign Statesmen (Philadelphia: E. R. DuMont, 1900), 425–444.

112

Hail, «LiHung-Chang», в: Hummel, ed., Eminent Chinese of the Ch'ing Period, 466.

113

«Excerpts from Tseng's Letters, 1862», переведено и цитируется по: Teng and Fairbank, eds., China's Response to the West, 62.

114

Li Hung-chang, «Problems of Industrialization», в: Franz Schurmann and Orville Schell, Imperial China: The Decline of the Last Dynasty and the Origins of Modern China, the 18th and 19th Centuries (New York: Vintage, 1967), 238.

115

Teng and Fairbank, eds., China's Response to the West, 87.

116

«Letter to Tsungli Yamen Urging Study of Western Arms», in ibid., 70–72.

117

«Li Hung-chang's Support of Western Studies», in ibid., 75.

118

Там же.

119

Там же.

120

Цитируется по: Wright, The Last Stand of Chinese Conservatism, 222.

121

Цитируется no: Jerome Chen, China and the West: Society and Culture, 1815–1937(Bloomington: Indiana University Press, 1979), 429.

122

Согласно «Летописи законного престолонаследия божественных соверенов» XIV века (широко растиражированный мозговым центром министерства образования Японии в 1930-е годы труд), «Япония – божественная страна. Ее основы были заложены божественным предком, и Богиня Солнца позволила своим потомкам править страной всегда и во веки веков. Это поистине только наша страна. И ничего подобного не может быть ни в какой чужой земле. Именно поэтому ее называют божественной страной». John W Dower, War Without Mercy: Race and Power in the Pacific War (New York: Pantheon, 1986), 222.

123

Cm. Kenneth B. Pyle, Japan Rising (New York: Public Affairs, 2007), 37–38.

124

Cm. Karel van Wolferen, The Enigma of Japanese Power: People and Politics in a Stateless Nation (London: Macmillan, 1989), 13.

125

О классической концепции порядка принесения даров см. Michael R. Auslin, Negotiating with Imperialism: The Unequal Treaties and the Culture of Japanese Diplomacy (Cambridge: Harvard University Press, 2004), 14; and Marius B. Jansen, The Making of Modern Japan (Cambridge: Belknap Press, 2000), 69.

126

Jansen, The Making of Modern Japan, 87.

127

Японцы так назвали эти суда, поскольку это были пароходы, выпускающие черный дым. – Примеч. пер.

128

Цитируется по: Chen, China and the West, 431.

129

Masakazu Iwata, Okubo Toshimichi: The Bismarck of Japan (Berkeley: University of California Press, 1964), цитируется Wang Yusheng, China and Japan in the Last Sixty Years (Tientsin: Та Kung Pao, 1932–1934).

130

Поводом для кризиса 1874 года послужило кораблекрушение судна с островов Рюкю и высадка команды на юго-восточный берег Тайваня, где матросы были убиты тайваньскими аборигенами. Когда Япония потребовала в жестких тонах выплатить компенсацию, Пекин вначале ответил, что он не несет юридической ответственности за некитаизированные племена. В соответствии с традиционными китайскими воззрениями, в этом была
Страница 50 из 51

определенная логика: «варвары» не входили в зону ответственности Пекина. Если рассуждать в современных юридических и политических терминах, то тут, конечно, был сделан большой просчет: это означало, что Китай не осуществляет полную власть над Тайванем. Япония ответила организацией карательной экспедиции на остров, чему цинские власти оказались неспособными воспрепятствовать. Токио потребовал от Пекина выплатить контрибуцию, которую богатая империя того времени была готова заплатить, но из-за которой не была готова воевать. (Alexander Michie, An Englishman in China During the Victorian Era, vol. 2 [London: William Blackwood & Sons, 1900], 256.) Кризис дополнительно усугубился еще и тем, что Пекин и Токио высказывали притязания на острова Рюкю как на страну-данника; после кризиса эти острова отошли к Японии. См. Hsu, The Rise of Modern China, 315–317.

131

Teng and Fairbank, eds., China's Response to the West, 71.

132

Цитируется no: Bland, Li Hung-chang, 160.

133

Там же. С 160–161.

134

Вдовствующая императрица Цы Си приказала построить мраморный павильон в виде корабля на озере в летней резиденции в Ихэюань. – Примеч. пер.

135

«Text of the Sino-Russian Secret Treaty of 1896», в: Teng and Fairbank, eds., China's Response to the West, 131.

136

Bland, Li Hung-chang, 306.

137

Об этих событиях и о рассуждениях при китайском дворе см.: Hsu, The Rise of Modern China, 390–398.

138

В противоположность прежним контрибуциям иностранные державы позднее отказались от большей части контрибуций из-за «боксерского восстания» или перенацелили ее, вложив в благотворительные фонды в самом Китае. Соединенные Штаты вложили часть своих контрибуций в строительство университета Цинхуа в Пекине.

139

10 октября 1911 года в Китае произошла «Синьхайская революция» (по названию года в китайском календаре), 100-летие которой отмечается в этом году, и была образована Китайская Республика. 12 февраля 1912 года был подписан эдикт об отречении последнего императора малолетнего Пу И. – Примеч. пер

140

Эти действия изложены с величайшей подробностью в: Scott А. Boorman, The Protracted Game: A Wei-ch 'i Interpretation of Maoist Revolutionary Strategy (New York: Oxford University Press, 1969).

141

Jonathan Spence, The Search for Modern China (New York: W. W. Norton, 1999), 485.

142

О высказываниях Мао относительно Цинь Шихуана см., например, «Talks at the Beidaihe Conference: August 19,1958», in Roderick MacFarquhar, Timothy Cheek, and Eugene Wu, eds., The Secret Speeches of Chairman Mao: From the Hundred Flowers to the Great Leap Forward (Cambridge: Harvard University Press, 1989), 405; «Talks at the First Zhengzhou Conference: November 10, 1958», in MacFarquhar, Cheek, and Wu, eds., The Secret Speeches of Chairman Mao, 476; Tim Adams, «Behold the Mighty Qin», The Observer (August 19, 2007); and Li Zhisui, The Private Life of Chairman Mao, trans. Tai Hung-chao (New York: Random House, 1994), 122.

143

Andre Malraux, Anti-Memoirs, trans. Terence Kilmartin (New York: Henry Holt, 1967), 373–374.

144

«Speech at the Supreme State Conference: Excerpts, 28 January 1958», в: Stuart Schram, ed., Mao Tse-tung Unrehearsed: Talks and Letters: 1956–1971 (Harmondsworth: Penguin, 1975), 92–93.

145

«On the People's Democratic Dictatorship: In Commemoration of the Twenty-eighth Anniversary of the Communist Party of China: June 30, 1949», Selected Works of Mao Tse-tung, vol. 4 (Peking: Foreign Languages Press, 1969), 412.

146

«Sixty Points on Working Methods – A Draft Resolution from the Office of the Centre of the CPC: 19.2.1958», в: Jerome Chen, ed., Mao Papers: Anthology and Bibliography (London: Oxford University Press, 1970), 63.

147

Там же. С. 66.

148

«The Chinese People Have Stood Up: September 1949», in Timothy Cheek, ed., Mao Zedong and China's Revolutions: A Brief History with Documents (New York: Palgrave, 2002), 126.

149

См. M. Taylor Fravel, «Regime Insecurity and International Cooperation: Explaining China's Compromises in Territorial Disputes», International Security 30, no. 2 (Fall 2005): 56–57; «A Himalayan Rivalry: India and China», The Economist 396, no. 8696 (August 21, 2010), 17–20.

150

Zhang Baijia, «Zhou Enlai – The Shaper and Founder of China's Diplomacy», in Michael H. Hunt and Niu Jun, eds., Toward a History of Chinese Communist Foreign Relations, 1920s – 1960s: Personalities and Interpretive Approaches (Washington, D.C.: Woodrow Wilson International Center for Scholars, Asia Program, 1992), 77.

151

Charles Hill, Grand Strategies: Literature, Statecraft, and World Order (New Haven: Yale University Press, 2010), 2.

152

Мао Цзэдун. Облака в снегу: Стихотворения/Мао Цзэдун. Пер. с китайского А. В. Панцова. – Москва. 2010. «Memorandum of Conversation: Beijing, July 10, 1971, 12:10 – 6 p.m.», in Steven E. Phillips, ed., Foreign Relations of the United States (FR US), 1969–1976, vol. 17, China 1969–1972 (Washington, D.C.: U. S. Government Printing Office, 2006), 404. Чжоу Эньлай цитировал эти строчки во время одной из наших первых встреч в Пекине в июле 1971 года.

153

John W Garver, «China's Decision for War with India in 1962», in Alastair Iain Johnston and Robert S. Ross, eds., New Directions in the Study of China's Foreign Policy (Stanford: Stanford University Press, 2006), 107.

154

Li, The Private Life of Chairman Mao, 83.

155

Мао Цзэдун. Избранные произведения. Пекин. 1977. Т. V. С. 503.

156

Edgar Snow, The Long Revolution (New York: Random House, 1972), 217.

157

Lin Piao [Lin Biao], Long Live the Victory of People's War! (Peking: Foreign Languages Press, 1967), 38 (статья была первоначально опубликована 3 сентября 1965 года в газете «Жэньминь жибао»).

158

Kuisong Yang and Yafeng Xia, «Vacillating Between Revolution and Detente: Mao's Changing Psyche and Policy Toward the United States, 1969–1976», Diplomatic History 34, no. 2 (April 2010).

159

Chen Jian and David L. Wilson, eds., «All Under the Heaven Is Great Chaos: Beijing, the Sino-Soviet Border Clashes, and the Turn Toward Sino-American Rapprochement, 1968–1969», Cold War International History Project Bulletin 11 (Washington, D.C.: Woodrow Wilson International Center for Scholars, Winter 1998), 161.

160

Michel Oksenberg, «The Political Leader», in Dick Wilson, ed., Mao Tse-tung in the Scales of History (Cambridge: Cambridge University Press, 1978), 90.

161

Stuart Schram, The Thought of Mao Tse-Tung (Cambridge: Cambridge University Press, 1989), 23.

162

Мао Цзэдун. Избранные произведения. Пекин. 1969. Т. II. С. 383.

163

John King Fairbank and Merle Goldman, China: A New History, 2nd enlarged edition (Cambridge: Belknap Press, 2006), 395.

164

«Memorandum of Conversation: Beijing, Feb. 21, 1972, 2:50-3:55 p.m.», FRUS 17,678.

165

Мао Цзэдун. Избранные произведения. Пекин. 1969. Т. III. С. 352.

166

Русско-китайские отношения в XX веке. Документы и материалы. 1946 – февраль 1950. Кн. 2:1949 – февраль 1950 г. М., 2005. С. 229.

167

Strobe Talbott, trans, and ed., Khrushchev Remembers: The Last Testament (Boston: Little, Brown, 1974), 240.

168

Русско-китайские отношения в XX веке. С. 229.

169

Там же.

170

Там же. С. 230.

171

Там же.

172

См. Глава 6 «Конфронтация Китая с обеими сверхдержавами».

173

«Appendix D to Part II–China: The Military Situation in China and Proposed Military Aid», в: The China White Paper: August 1949, vol. 2 (Stanford: Stanford University Press, 1967), 814.

174

«Letter of Transmittal: Washington, July 30, 1949», in The China White Paper: August 1949, vol. 1 (Stanford: Stanford University Press, 1967), xvi.

175

Dean Acheson, «Crisis in Asia – An Examination of U. S. Policy», Department of State Bulletin (January 23, 1950), 113.

176

Sergei N. Goncharov, John W. Lewis, and Xue Litai, Uncertain Partners: Stalin, Mao, and the Korean War (Stanford: Stanford University Press, 1993), 98.

177

Acheson, «Crisis in Asia – An Examination of U. S. Policy», 115.

178

Там же.

179

Там же. С. 118.

180

Результаты послевоенных китайско-советских переговоров по-прежнему вызывали раздражение и четырьмя десятилетиями позже. В 1989 году Дэн Сяопин попросил президента Джорджа Буша-старшего «взглянуть на карту, чтобы посмотреть, что случилось после того, как Советский Союз оторвал от Китая Внешнюю Монголию. В какой стратегической ситуации мы оказались? Тем, кому за 50, помнят, что на карте Китай выглядел в виде кленового листа. А сейчас, если вы посмотрите на карту, то увидите вырванный большой кусок на севере страны». George H. W. Bush and Brent Scowcroft, A World Transformed (New York: Alfred A. Knopf, 1998), 95–96. Ссылки Дэн Сяопина на стратегическую ситуацию следует также рассматривать в свете значительного советского военного присутствия в Монголии, начавшегося во время китайско-советского раскола и длившегося на протяжении всего периода «холодной войны».

181

Goncharov, Lewis, and Xue, Uncertain Partners, 103.

182

Stuart Schram, The Thought of Mao Tse-Tung (Cambridge: Cambridge University Press, 1989), 153.

183

«Conversation Between I. V. Stalin and Mao Zedong», размещено на: www.cwihp.org.

184

Советские войска первоначально продвинулись дальше на юг, пересекли 38-ю параллель, но, учитывая оклик из Вашингтона, вернулись и разделили полуостров приблизительно пополам.

185

Chen Лап, China's Road to the Korean War: The Making of the Sino-American Confrontation (New York: Columbia University Press, 1994), 87–88 (цитируется интервью автора с Ши Чжэ).

186

Kathryn Weathersby, «Should We Fear This?»: Stalin
Страница 51 из 51

and the Danger of War with America», Cold War International History Project Working Paper Series, working paper no. 39 (Washington, D.C.: Woodrow Wilson International Center for Scholars, July 2002), 9-11.

187

«M'Arthur Pledges Defense of Japan», New Times (March 2,1949), from New York Times Historical Archives.

188

Acheson, «Crisis in Asia – An Examination of U. S. Policy», 116.

189

Там же.

190

В СССР назвался по имени Дональд Дональдович Маклейн. – Примеч. пер.

191

Weathersby, «Should We Fear This?», 11.

192

Goncharov, Lewis, and Xue, Uncertain Partners, 144.

193

Там же.

194

Там же. С. 145.

195

Chen, China's Road to the Korean War, 112.

196

Shen Zhihua, Mao Zedong, Stalin, and the Korean War, перевод Нейла Силвера (готовится к изданию), глава 6 (оригинал опубликован на китайском: Мао Zedong, Sidalin уи Chaoxian zhanzheng [Guangzhou: Guangdong Renmin Chubanshe, 2003]).

197

Там же.

198

Там же.

199

Yang Kuisong, предисловие использовано из Yang Kuisong, «Sidalin Weishenma zhichi Chaoxian zhanzheng – du Shen Zhihua zhu «Mao Zedong, Sidalin yu Chaoxian zhanzheng»» [ «Why Did Stalin Support the Korean War – On Reading Shen Zhihua's «Mao Zedong, Stalin and the Korean War»»], Ershiyi Shiji [Twentieth Century], February 2004.

200

Harry S. Truman, «Statement by the President on the Situation in Korea, June 27, 1950», no. 173, Public Papers of the Presidents of the United States (Washington, D.C.: U. S. Government Printing Office, 1965), 492.

201

Gong Li, «Tension Across the Taiwan Strait in the 1950s: Chinese Strategy and Tactics», in Robert S. Ross and Jiang Changbin, eds., Reexamining the Cold War: U.S.-China Diplomacy, 1954–1973 (Cambridge: Harvard University Press, 2001), 144.

202

United Nations General Assembly Resolution 376 (V), «The Problem of the Independence of Korea» (October 7, 1950), размещено no адресу: http://daccess-dds-ny.un.org/doc/RESOLUTION/GEN/NR0/059/74/IMG/NR005974.pdf?OpenElement.

203

Китайское название реки Ялуцзян. В России эта река имеет название река Туманная. В КНДР она называется Туманган. – Примеч. пер.

204

Для знакомства с интереснейшей дискуссией по поводу этих принципов применительно к столкновениям на реке Уссури см. Michael S. Gerson, The Sino-Soviet Border Conflict: Deterrence, Escalation, and the Threat of Nuclear War in 1969 (Alexandria, Va.: Center for Naval Analyses, 2010).

205

О целях Мао в этой войне см., например, Shu Guang Zhang, Мао 's Military Romanticism: China and the Korean War, 1950–1953 (Lawrence: University Press of Kansas, 1995), 101–107, 123–125, 132–133; and Chen Jian, Mao's China and the Cold War (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2001), 91–96.

206

Chen, China's Road to the Korean War, 137.

207

Shen, Mao Zedong, Stalin, and the Korean War, Chapter 7.

208

Там же.

209

Chen, China's Road to the Korean War, 143.

210

Там же. С 143–144.

211

Там же. С. 144.

212

Goneharov, Lewis, and Xue, Uncertain Partners, 164–167.

213

Chen, China's Road to the Korean War, 149–150.

214

Там же. С 150.

215

Там же. С. 164.

216

«Doc. 64: Zhou Enlai Talk with Indian Ambassador KM. Panikkar, Oct. 3, 1950», in Goncharov, Lewis, and Xue, Uncertain Partners, 276.

217

Там же. С. 278.

218

Там же. Премьер-министр Джавахарлал Неру написал Чжоу Эньлаю, а также представителям США и Великобритании по поводу возможности прекращения Корейской войны.

219

«Letter from Fyn Si [Stalin] to Kim II Sung (via Shtykov): October 8, 1950», APRF, fond 45, opis 1, delo 347, listy 65–67 (предполагается, что цитируемый текст является телеграммой Сталина Мао Цзэдуну), from Cold War International History Project: Virtual Archive, Woodrow Wilson International Center for Scholars, доступен по адресу: www.cwihp.org.

220

Goncharov, Lewis, andXue, Uncertain Partners, 111.

221

Там же.

222

Там же.

223

См. Shen Zhihua, «The Discrepancy Between the Russian and Chinese Versions of Mao's 2 October 1950 Message to Stalin on Chinese Entry into the Korean War: A Chinese Scholar's Reply», Cold War International History Project Bulletin 8/9 (Washington, D.C.: Woodrow Wilson International Center for Scholars, Winter 1996), 240.

224

Goncharov, Lewis, andXue, Uncertain Partners, 200–201, citing Hong Xuezhi and Hu Qicai, «Mourn Marshal Xu with Boundless Grief», People's Daily (October 16, 1990), and Yao Xu, Cong Yalujiang dao Banmendian [From the Yalu River to Panmunjom] (Beijing: People's Press, 1985).

225

Goncharov, Lewis, and Xue, Uncertain Partners, 195–196.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.