Режим чтения
Скачать книгу

Общество Жюльетты читать онлайн - Саша Грей

Общество Жюльетты

Саша Грей

Саша Грей – известная актриса, модель, музыкант. Во всем, что она делает, Саша добивается успеха, и литературное творчество не исключение. Дебютный роман «Общество Жюльетты» сразу стал популярен во всех странах мира.

Этот чувственный, откровенный роман сравнивают с трилогией «Пятьдесят оттенков» ЭЛ Джеймс и пророчат ему не меньшую славу.

Кэтрин изучает киноискусство и, казалось бы, погружена в волшебный мир грез, где происходит то, чему нет места в обычной жизни. Но Кэтрин мало наблюдать за приключениями на экране.

Как и у всех людей, у нее есть тайные эротические желания, в которых неловко признаться. Их осуществление становится ее идеей фикс, мечтой, которая непременно должна сбыться.

Общество Жюльетты – вот где она находит людей, которые помогут ей раскрепоститься и воплотить самые необузданные фантазии, по сравнению с которыми даже захватывающий фильм становится не более чем бледной копией настоящей жизни.

Саша Грей

Общество Жюльетты

Прежде чем начать, давайте проясним позиции.

Я хочу, чтобы вы сделали для меня три вещи.

Первое.

Не обижайтесь на то, что последует за этим пунктом.

Второе.

Оставьте ваши комплексы за порогом.

Третье, самое важное.

Отныне все, что вы увидите или услышите, должно оставаться между нами.

Отлично.

А теперь, как говорится, ближе к делу.

Sasha Grey

The Juliette Society

Copyright © Sasha Grey, Inc. 2013

Copyright © Photo by Kristin Burns

© Бушуев А., перевод на русский язык, 2013

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Глава 1

Скажите, поверили бы вы мне, скажи я, что существует тайный клуб, в котором состояли самые влиятельные люди в мире: банкиры, олигархи, медиамагнаты, главы корпораций, адвокаты? Силовики, торговцы оружием; увешанные медалями генералы, удостоенные высоких государственных наград; политики, правительственные чиновники и даже именитые иерархи католической церкви?

Я не имею в виду иллюминатов. Или Бильдербергский клуб, или «Богемскую рощу», или любое другое загадочное общество, призванное продвигать коммерческие интересы психов-заговорщиков.

Нет. Внешне этот клуб выглядит вполне невинно.

Но только внешне. Ибо его суть совсем иная.

Этот клуб устраивает тайные встречи то реже, то чаще. Всегда под покровом тайны, подальше от людских глаз.

И никогда дважды в одном и том же месте. И даже в одном часовом поясе.

И на встречах все эти люди… Не будем ходить вокруг да около и назовем их, как положено – Хозяева Вселенной. Или Исполнительная ветвь исследованной части Солнечной системы. Так вот, эти люди, Власть Имущие, превращают свои частные встречи в повод для отдыха от важных и тягостных дел, связанных с траханьем всего мира, который и без них уже затрахан, что, однако, не мешает им придумывать новые, изощренные, я бы даже сказала, садистские способы пыток, порабощения и ограбления простых смертных.

А что они делают в другие дни, когда хотят расслабиться? Это вполне очевидно. Они трахаются.

Похоже, вы мне не верите. Хорошо, скажу так.

Вы когда-нибудь встречали автомеханика, который не любит машины? Профессионального фотографа, который никогда не щелкнет затвором, пока не зажжется студийное освещение? Пекаря, который не ест пирожков?

Поэтому эти люди, Власть Имущие – давайте называть вещи своими именами, – все как один профессиональные трахальщики. Они будут трахать вас, чтобы показать свое превосходство над вами. Они будут делать это, чтобы подняться до вершин социальной лестницы. Они будут трахать вас, чтобы лишить вас денег, свободы и времени. Они будут и дальше трахать вас до тех пор, пока вас не зароют на глубину в шесть футов, да и потом тоже.

Но чем же им заняться в свободное время?

Естественно…

Кстати, вам не повредит знать еще кое-что. Власть Имущие подобны знаменитостям. Они любят кучковаться вместе.

Все время. Постоянно.

Они будут говорить вам в лицо, что делают так лишь потому, что никто, кроме им подобных, не понимает, что значит быть такими, как они. На самом же деле, им просто влом смешиваться с нижними слоями, простонародьем, быдлом, грубым, неотесанным, немытым сбродом, для которого нет большего удовольствия, чем наблюдать за падением богатых и именитых. А падают они по одной-единственной причине, во всех случаях без исключения. И эта причина – секс.

Так вот, эти люди, Власть Имущие, профессиональные трахальщики, просекли, как им получить все, что они хотят трахать, и предаваться своим самым разнузданным, самым хулиганским сексуальным фантазиям, не вызывая скандала… Они делают это за закрытыми дверями. Все вместе. Тайно.

Генри Киссинджер некогда заявил, что власть – это главный афродизиак. К тому времени, когда он изрек эту мысль, он уже давно ползал по коридорам власти и хорошо знал, о чем говорит. Это общество – подтверждение.

Называется оно «Общество Жюльетты».

Ну, давайте, погуглите название – вы ничего не найдете. Абсолютно ничего. Это тот самый секрет. И поскольку вы ничего о нем не ведаете, немного предыстории не повредит.

Общество это получило имя Жюльетты в честь одной из двух сестер (вторую звали Жюстина), которых, так сказать, зачал (если это слово уместно в данном контексте) маркиз де Сад, французский аристократ восемнадцатого века, распутник, писатель и революционер, чьи сексуальные похождения настолько потрясли нравственные устои французского дворянства, что его заточили в Бастилию за безнравственное поведение. Что было, если судить с позиции сегодняшнего дня, огромной глупостью, так как, сидя в темнице, не имея других радостей, кроме как дрочить дни и ночи напролет, маркиз получил стимул к сотворению новых, куда более грандиозных непристойностей. Лишь для того, чтобы отстоять свою правоту.

За время своего заключения де Сад написал величайшее произведение эротической литературы, которое когда-либо знал мир. «120 дней Содома». Единственная книга из всех написанных, которая превосходит Библию в смаковании извращений и насилия. И почти такая же толстая. Именно маркиз кричал из окна своей камеры толпе, собравшейся у стен Бастилии, призывая штурмом взять это воплощение тирании, и тем самым стал зачинщиком Французской революции.

Однако вернемся к Жюльетте. Ее знают хуже, чем Жюстину. И не потому что она отличалась скромным нравом. Отнюдь.

Понимаете, Жюстина немного зануда и ханжа, она с болезненной настойчивостью ищет внимания окружающих, изображая жертву, и, в конце концов, получилось, что засела у всех в печенках. Она что-то вроде нынешних знаменитостей, которые вечно ноют, жалуются на зависимость от наркотиков и секса и без устали пытаются показать публике, какие они белые и пушистые, то и дело мелькая в реалити-шоу о клиниках для алкашей и торчков.

А Жюльетта? Жюльетта абсолютно ни в чем не раскаивается и увлеченно предается сексу, убийствам и прочим телесным удовольствиям, которые еще не испытала. Она трахается и убивает, убивает и трахается, а иногда делает то и другое одновременно. Всегда остается безнаказанной и никогда не расплачивается за безнравственность или преступления.

Надеюсь, сейчас до вас дойдет, к чему я клоню, и вы поймете, почему тайное «Общество Жюльетты» на самом деле не так невинно, как может сначала показаться.

И если я
Страница 2 из 14

скажу вам, что мне удалось, пардон, май френч, лишить его девственности, проникнуть в его внутренний круг, вы мне поверите?

Потому что сама я к этому кругу не принадлежу. Я студентка колледжа, учусь на третьем курсе. Специализируюсь на киноискусстве. Во мне нет ничего особенного. Я обычная девушка с такими же привычными запросами и желаниями, как и у других моих ровесниц.

Мне хочется любви. Безопасности. Счастья.

И приятных развлечений. Я люблю развлекаться. Люблю хорошо одеваться и хорошо выглядеть, однако к дорогой одежде, вернее к ее отсутствию, отношусь спокойно. У меня есть старенькая «Хонда», которую родители подарили мне на восемнадцатилетие. На заднем сиденье вечно валяется всякий хлам, который руки не доходят разобрать и выбросить. У меня есть друзья детства, с которыми мы вместе выросли. С одними мои пути разошлись так далеко, что нам даже не о чем поговорить, другие до сих пор мне дороги.

Все, больше не буду изображать из себя бог весть что, чтобы не показаться нахалкой и выскочкой. Отныне буду говорить тихо и скромно. Потому что, если честно, с властью я бываю близка исключительно в мыслях.

Меня постоянно посещает одна эротическая фантазия. Только не подумайте, что речь идет о сексе с пожилым миллиардером в его частном самолете в небе над Сен-Тропе на высоте тридцать пять тысяч футов. Ничего более противного даже не могу представить. Нет-нет, моя фантазия более приземленная и… более интимная.

Несколько раз в неделю я заезжаю на машине за моим бойфрендом Джеком. Иногда, когда он задерживается на работе до упора и должен закрывать двери, я представляю себе, как мы резвимся в кабинете его босса, хотя ни разу этого не делали. Но ведь девушка вправе пофантазировать, правда?

Босс Джека – сенатор. Точнее, преуспевающий адвокат и будущий сенатор. И Джек, мой бойфренд, трудится штатным сотрудником в его избирательном штабе. А еще он студент, пишет диплом по экономике. Что практически не оставляет нам времени для общения, потому что к концу дня он настолько измотан, что валится на диван и засыпает через секунду после того, как сбрасывает ботинки. Рано утром Джек просыпается и бежит на занятия. Так что у нас не остается времени даже на короткий секс.

Уверена, не нужно вам объяснять, что я об этом думаю.

В общем, я мысленно выбираю роль верной подружки и планирую все до мельчайших подробностей. Тщательно выбираю наряд. Чулки и туфли на высоком каблуке и мой любимый двубортный плащ цвета хаки, как у Анны Карины в годаровском фильме «Сделано в США». Под плащом – нижнее белье. Например, прозрачный черный бюстгальтер, такие же трусики и того же цвета пояс и подвязки. Или нет, лучше обойтись без лифчика, ограничившись белыми гольфами и розовыми трусиками в горошек, при виде которых мой бойфренд впадает в восторг. Или с голыми ногами, но на шпильках и в облегающей шелковой комбинации телесного цвета, или в полупрозрачном шифоновом платьице. Но губы непременно накрашены ярко-красной помадой. Без нее – никак. Губная помада – лучшая подруга девушек.

Избирательный штаб находится в центре города, даунтауне. Окна у него – со всех четырех сторон, а в помещениях круглые сутки горит свет, чтобы с улицы был виден ряд одинаковых красных, белых и черных плакатов, приклеенных изнутри к стеклам. На плакатах изображен босс Джека, а ниже крупным шрифтом написано: ГОЛОСУЙТЕ ЗА РОБЕРТА ДЕВИЛЛЯ.

Поэтому единственное место, где можно найти уединение, это чулан со швабрами, туалет или кабинет, которым Боб – он любит, когда все называют его Боб – пользуется, когда появляется в штабе, то есть не слишком часто. Кабинет расположен в задней части здания, рядом с выходом на автостоянку, поэтому Боб может входить и выходить, минуя главный вход.

Готова поспорить, в штабе найдется, по крайней мере, несколько человек, у которых есть такая причуда – потрахаться в рабочее время в чулане или туалете, рассчитывая, что их там не застукают. Но я не отношусь к их числу, тем более что у нас есть место, где можно спокойно заняться этим делом. И вообще, Джек обычно впускает меня через заднюю дверь, ведущую прямо на стоянку, где я оставляю машину, а кабинет его босса… находится рядом. Считаю необходимым повторить это еще раз, потому что не хочу быть превратно понятой: на самом деле мы никогда этого не делали.

Более того, никогда не обсуждали такую возможность. Я даже не уверена, что он в курсе моих фантазий. Но в фантазиях, как только мы с ним оказываемся в кабинете, как только дверь закрывается и гаснет свет, а все поцелуи и объятия заканчиваются, я беру инициативу в свои руки.

Я толкаю Джека в грудь, он опускается в кресло – обтянутое плюшем кресло Боба на колесиках, – и мы занимаемся сексом прямо в нем, в этом «средоточии власти». Я прошу не вставать, не прикасаться к себе, не шевелиться и устраиваю короткий сеанс стриптиза, чтобы немного покрасоваться перед ним.

Сначала я развязываю пояс плаща и позволяю одежде чуть немного соскользнуть с плеч, чтобы Джек мог увидеть мою обнаженную кожу. Затем быстро распахиваю одну полу, прижимая вторую крепко к телу, давая возможность заметить трусики. После этого поворачиваюсь к бойфренду спиной, позволяю плащу соскользнуть на пол, наклоняюсь вперед и прикасаюсь к большим пальцам ног, чтобы Джек понял, что именно получит, если будет хорошим мальчиком и станет делать то, что от него требуется.

Член обретает твердость еще до того, как я снимаю с него трусы.

Мне видно, как он напрягся и выпирает под натянутой тканью.

Затем наступает время телесного контакта. Но Джеку по-прежнему приказано ни к чему не прикасаться, ничего не трогать. Я занимаю позицию перед креслом, спиной к нему, и, оседлав ноги Джека и взявшись за подлокотники кресла, то быстрее, то медленнее трусь ягодицами о его пах. Затем опускаюсь ниже. Стискиваю ягодицами его член, сжимаю как можно крепче, чувствуя, как он набухает еще больше…

Но я несколько отвлеклась. Дело в том, что я не имею никакого отношения к «Обществу Жюльетты» и к людям, в нем состоящим. Я не откликалась на объявления и не ходила на собеседования, чтобы туда попасть.

Скажем так, у меня есть талант, убежденность и голод. И меня заметили.

Мы могли бы до хрипоты спорить, что главнее, природа или воспитание, но этот мой талант отнюдь не врожденный.

По крайней мере, мне об этом неизвестно. Скорее, это нечто такое, что я в себе открыла.

Наверное, он у меня давно. Просто до поры до времени дремал, спрятанный в глубины моего «я», и лишь недавно дал о себе знать.

Но и открыв это, не знаю, с чего начать рассказ, как объяснить то, что случилось в тот вечер? В первый вечер, когда я узнала про «Общество Жюльетты».

Глава 2

Первое, что мы услышали на лекции по киноискусству, было следующее.

Сюжет всегда зависит от действующего лица. Всегда, всегда, всегда – без каких-либо исключений.

Любой преподаватель сценарного мастерства, не зря получающий деньги, скажет вам то же самое и заставит повторять эту истину раз за разом, пока вы не запомните ее, как собственное имя. Это главный принцип, управляющий вымышленным миром, такой же непреложный, как теория относительности Эйнштейна.

Без него распадается ткань сюжета.

Возьмите любой классический фильм (да и вообще любой фильм),
Страница 3 из 14

проанализируйте его, разложите по полочкам – и вы поймете, что я имею в виду.

Например, «Головокружение» Хичкока, фильм, который любой студент вроде меня предположительно должен знать досконально. Актер Джимми Стюарт создал образ детектива по имени Скотти, чей упрямый, наивный поиск истины вместе со страхом высоты и граничащей с некрофилией одержимостью мертвой блондинкой и стали причиной того, что он пал жертвой искусного заговора, – можно сказать, его ахиллесовой пятой.

Предположим, что на месте Скотти оказался бы полицейский-сладкоежка. Что, кстати, даже реалистичнее. Но такой ход не сработал бы. Герой был бы копом, которого неумолимо тянет к киоску с пончиками, а не к роковой женщине, – и фильм у Хичкока точно бы не получился.

Теперь вы поняли. Сюжет зависит от действующего лица.

Рассмотрим другой пример. «Гражданин Кейн». Кинокритики обожают называть его величайшим произведением мирового кинематографа, и это действительно так. Подтекст, режиссура, работа оператора, мизансцены и все прочее делают его величайшей картиной, а не фоном для скрытой рекламы продукции «Майкрософта», «Крайслера» или чипсов компании «Фрито Лей», как это бывает во многих современных фильмах.

Итак, «Гражданин Кейн». История медиамагната Чарли Фостера Кейна. Человека, ставшего жертвой собственной гордыни и амбиций – то есть тех же качеств, что помогли ему вскарабкаться наверх, качеств, развившихся из эдипова комплекса, который принижает его успех, разрушает брак и в конечном итоге приводит к гибели.

Загнанный в ловушку порочного круга, ставшего частью его «я», бедняга Чарли умирает, брошенный всеми, никем не любимый, просто потому, что так и не смог, образно выражаясь, оторваться от материнской груди. А может, и не только груди… Потому что последнее слово, которое Кейн произносит, перед тем как отойти в мир иной, когда его пальцы разжимаются и он роняет снежок – или хрустальный шар, или что там у него было, в котором он так и не увидел свое ближайшее будущее, не увидел, что его жизнь не просто пошла прахом, а вообще закончилась, – так вот, он произносит «бутон». Бутон, как гласит легенда, был нарочно вставлен Орсоном Уэллсом как хитроумная отсылка к интимному прозвищу, которым Уильям Рэндольф Херст (прообраз Чарли Фостера Кейна) называл вагину своей любовницы.

Бутон. Первое слово, которое звучит в фильме, и последнее, которое мы видим на брошенных в печь детских санках. Мы видим, как его пожирают языки пламени, как оно превращается в пепел. Теперь, когда вам известен этот любопытный факт, вы больше никогда не станете смотреть фильм «Гражданин Кейн» прежними глазами. Вам будет казаться, что вы слышите слово «бутон» или видите этот самый бутон. Вы будете думать о вагине.

Вы думаете, Орсон Уэллс пытался что-то нам сообщить, донести до нашего сознания? По-моему, он желал сказать лишь следующее: Чарльз Фостер Кейн был великий трахальщик, способный употребить родную мать. Ничего удивительного, что это стало источником всех его проблем.

Добавлю в качестве отступления от темы: существует тип фильма, единственный, который не подпадает под это правило. Всего один жанр, который ломает стереотипы. Не только ломает, но и переворачивает с ног на голову, просто потому что способен на это, а на остальное ему плевать: порно.

Но сейчас не о нем.

В любом случае, как уяснила для себя, правило в равной степени применимо и к реальности, и к вымыслу. То, что происходит с нами, подчиняется тому, кто мы такие, как мы ведем себя и почему, не только в кино, но и в реальной жизни. Решения, которые мы принимаем, дороги, которые выбираем, – все это продолжение нас самих.

Дорога, на которую я ступила, вам не видна. Это не дорога из желтого кирпича из известной сказки, не затерянное шоссе и не двухполосный проселок. Я даже не знаю, дорога ли это вообще, хотя путешествую по ней. Это выяснится, лишь когда я, наконец, доберусь до места назначения. Тогда я оглянусь назад, на пройденный путь, увижу, какое расстояние преодолела, и пойму, что все решения, все пути вели меня именно к этому месту.

Поэтому предлагаю следующее. Чтобы объяснить, как в конечном итоге я оказалась в «Обществе Жюльетты», мне придется начать с самого начала. Ну, не с самого-самого начала. Прибережем дурацкие младенческие фотомордочки для более подходящего случая. Обойдемся без апокрифических детских воспоминаний, призванных объяснить истоки психических травм, поселившихся в моем сознании. Вроде времен, когда я писалась в штанишки в воскресной школе, когда сестра Розетта рассказывала нам о Ное и его ковчеге.

Поэтому начинаем не с самого начала, а близко к нему.

Прежде всего, позвольте рассказать кое-что о себе, о моем характере, о моей ахиллесовой пяте. Думаю, придется начать с Маркуса, преподавателя, в которого я была тайно влюблена.

Ведь какая девушка без тайной влюбленности? Легкая влюбленность, на которую можно проецировать свои самые безумные сексуальные фантазии. Моей влюбленностью был Маркус, и он, сам того не подозревая, стал моим фетишем, как только я впервые вошла в аудиторию.

Маркус: блистательный, взъерошенный, красивый и застенчивый. Застенчивый до той степени, что кажется холодным и надменным.

Маркус, который очаровал меня в тот же миг, когда я его увидела. Ничто не разжигает в женщинах большее любопытство, чем эмоционально сдержанный мужчина, который остается вечной загадкой, особенно с точки зрения сексуальности.

Так и я не смогла раскусить Маркуса.

В теории кино существует такое понятие, как «безумие видимого». Это нечто, связанное с удовольствием. Например, то огромное удовольствие, которое мы испытываем, видя, осознавая, постигая очевидные истины бытия физического тела и его функций, показанные крупным планом на экране.

Именно такие чувства вызывает у меня Маркус.

Вызывает в те минуты, когда я сижу в первом ряду, откуда он лучше всего виден мне на фоне белой учебной доски, подсвеченный лампами дневного света, такими же яркими, как софиты на съемочной площадке. На каждом занятии я сижу на одном и том же месте, в переднем ряду огромной аудитории, и за моей спиной тянется еще примерно сорок рядов. Место прямо посередине ряда, так что он не может меня не заметить. И все же Маркус редко встречается со мной взглядом. Он так же редко смотрит в мою сторону, обращаясь к аудитории, ко всем, кроме меня, и от этого мне кажется, будто меня нет, будто я вообще не существую.

Он здесь, а я нет. И это сводит меня с ума. Это и есть «безумие видимого».

Интересно, неужели он старательно изображает отчужденность потому, что я нарочно пытаюсь попасться ему на глаза?

В те дни, когда у меня есть занятия – в понедельник, среду и пятницу, – я стараюсь нарядиться специально для него. Сегодня – не исключение. Я выбрала обтягивающие джинсы, выгодно подчеркивающие попку, бюстгальтер на косточках, призванный как можно выше поднять грудь, топик в сине-белую полоску, привлекающий к формам внимание, и темно-синий кардиган, призванный подчеркнуть все вышеперечисленное.

Я хочу, чтобы Маркус обратил внимание на мою грудь и вспомнил Брижит Бардо в «Презрении», Ким Новак в «Головокружении» и Шэрон Стоун в «Основном инстинкте».

Достаточно ли это очевидно?

Надеюсь, что да.

Поэтому сегодня,
Страница 4 из 14

как всегда, я сижу в аудитории, притворяясь, что конспектирую, а сама мысленно раздеваю Маркуса. Маркус рассказывает о Фрейде, Кинси[1 - Альфред Кинси (1894–1956) – американский биолог, исследователь человеческой сексуальности. – Здесь и далее примеч. перев.] и Фуко[2 - Мишель Фуко (1926–1984) – французский философ, теоретик культуры и историк.], о зрелищном кино и женских кинообразах, а я пытаюсь разглядеть его член, скрытый коричневыми костюмными брюками, чересчур тесными в паху.

Маркус полустоит, полусидит на столе, и его нога вытянута вдоль края столешницы, образуя почти идеально прямой угол относительно другой ноги, якорем воткнутой в пол. Я грызу кончик карандаша, мысленно подсчитывая расстояние в дюймах от шва его брюк, проходящего вдоль внутренней стороны ноги, пытаюсь определить параметры его «красавчика» – обхват, длину и ширину.

Аккуратно записываю цифры в правом верхнем углу желтого блокнота, в котором после двадцати минут лекции – лишь карандашные рисунки и каракули. Мысленно совместив параметры, прихожу к выводу, что они меня впечатлили. Потому что член у Маркуса более чем соответствует размеру его мозга.

Впрочем, чему удивляюсь? Можно подумать, я раньше этого не делала. Делала, причем как минимум сотню раз. На каждой лекции.

И, волшебным образом, всякий раз, получала те же самые три цифры. Это как если бы я раз за разом отхватывала джекпот. И каждый раз я чувствую приятный трепет. Надеюсь, вы догадываетесь, где.

Как я уже сказала, Маркус ужасно рассеянный. Наверное, он думает, что я с головой погрузилась в лекцию. Нет, вы только не подумайте, что мне наплевать на тему занятия или что я не слушаю. Я ловлю каждое его слово и в то же время постоянно отвлекаюсь. Я, так сказать, пребываю в многозадачном режиме.

Маркус рассказывает о Кинси и о выводе, к которому тот пришел в ходе своего знакового исследования секса. Женщины, выяснил Кинси, не реагируют на визуальные стимулы так, как мужчины, а иногда и вообще не реагируют. Я с этим категорически не согласна. Знай Маркус, что он делает со мной, он наверняка бы это тоже понял. От Кинси лектор плавно переходит к Фрейду, еще одному старому извращенцу со странными представлениями о женской сексуальности – и теперь я завожусь по-настоящему. Маркус крупными буквами пишет на доске «КАСТРАЦИЯ». Затем – «ЗАВИСТЬ К ПЕНИСУ». После этого подчеркивает слова дважды и для пущего эффекта дважды их повторяет. Думаете, это испортит мою схоластическую мастурбационную фантазию?

Ничего подобного.

Видите ли, голос Маркуса подобен коричневому сахару – мягкий, темный, насыщенный. Когда я его слышу, у меня возникает ощущение, будто внутри меня все склеивается. Однако слова, которые он произносит и которые меня заводят, не имеют вообще никакого сексуального подтекста. Слова звучат сдержанно, холодно и имеют технический смысл; но когда их произносит Маркус, возникает ощущение, будто он – в интеллектуальном смысле – начинает сыпать непристойностями.

Особенно следующие:

Уничижение.

Катарсис.

Семиотика.

Сублимация.

Триангуляция.

Риторика.

Подлинник.

И последнее по счету, но не по значимости, любимое мое слово, которое правит всеми прочими:

Гегемония.

Когда Маркус говорит, он делает это с такой вкрадчивой властностью, что я сижу не шелохнувшись, как будто он крепко сжал меня в объятиях, и я готова на все, что он только пожелает. Поэтому, когда Маркус произносит «зависть к пенису», мне слышится мольба. Он как будто приказывает: «Пожалуйста, оттрахай меня». И хотя он даже не смотрит в мою сторону, я знаю, что он обращается именно ко мне.

И только ко мне.

Это – влюбленность в Маркуса – не имеет к Джеку никакого отношения. Это всего лишь забава, маленький романтический эпизод, который я мысленно представляю, чтобы развлечься во время занятий. Фантазии о папике-педагоге будоражат меня, пока я сижу на лекции, и вылетают из головы, как только звенит звонок.

На этот раз дело даже не заходит дальше.

Я смотрю на жилистые руки Маркуса, его длинные мускулистые ноги и пытаюсь представить, как они обхватывают мое тело, все целиком, как паук обхватывает муху, чтобы затем в нее впиться. Я хочу, чтобы Маркус так же обхватил меня и впился в меня. Интересно, думаю я, трахается ли Маркус столь же умело, сколь рассказывает о психоанализе, семиотике и теории авторского кино?

Позволяю вопросу повиснуть в воздухе. Ответ приходит неожиданно, откуда-то сзади, произнесенный заговорщическим шепотом:

– Он ненормальный. Фрик.

Я оборачиваюсь и смотрю в ясные сияющие зеленые глаза. Вижу сочные чувственные губы, на которых играет кокетливая улыбка. Так я знакомлюсь с Анной. Она сидит позади меня и, перегнувшись через спинку стула, на виду у Маркуса, шепчет мне на ухо. Конечно же, я ее знаю. Она из моей группы. Анна блондинка, маленькая, чувственная, женственная. Самая крутая штучка во всем колледже, способная вскружить голову любому мужчине. Она та самая девушка, с которой все хотят подружиться. Девушка, о которой мечтают все парни.

Я воспитана в католичестве, и мне вложили в голову, что секс – это то, к чему нельзя стремиться и в чем нельзя искать наслаждений. Лишь после того, как я начала встречаться с Джеком – а с ним я начала встречаться уже после того, как потеряла девственность, – я перестала мучиться когнитивным диссонансом и стала получать от секса удовольствие.

Похоже, Анне мои проблемы неведомы. Она игрива, свободна, не отягощена комплексами, всегда улыбается. Я смотрю на нее и вижу в ней девушку, которой комфортно в собственном теле, кто не стесняется собственной сексуальности и таящейся в этом теле силе. И еще она меня интригует.

С вами когда-нибудь бывало, когда вы, увидев человека и заговорив с ним, сразу же поняли, что станете друзьями? Именно так было у меня с Анной, когда она сказала, что Маркус – фрик. Это все равно, что услышать собственный голос, как будто она точно знала, о чем я думаю. И поняла меня.

Так отныне и будет между нами. Наше тайное единение.

Но я пока не знаю, что она уже трахалась с Маркусом.

А как же те редкие мгновения, когда Маркус перехватывал мой взгляд и мне хотелось думать, что он смотрит на меня?

Нет, он смотрел не на меня. Он смотрел сквозь меня.

Смотрел на нее.

Глава 3

– Ты видишь мою попку в зеркале?

Это я говорю Джеку в надежде привлечь его внимание. Вечер, он лежит в постели. Совсем недавно начался осенний семестр, и Джек, опершись на локоть, читает какой-то учебник. Я только что вышла из душа и лежу, голая, поперек кровати. Лежу на животе, положив подбородок на скрещенные руки так, чтобы видеть его.

Я демонстрирую себя так, как в фильме «Презрение» Брижит Бардо демонстрирует себя мужу, роль которого исполняет Мишель Пикколи. Я «скармливаю» Джеку эпизоды из фильма, чтобы посмотреть, как он на них отреагирует. Мне нравится играть в эту игру. Не для того, чтобы проверить его любовь, а чтобы выяснить, до какой степени он меня хочет. Джек быстро смотрит на меня в зеркало, говорит «да» и вновь утыкается носом в книгу. Нет, я просто так от него не отстану.

– Тебе нравится то, что ты видишь? – спрашиваю я.

– Почему ты спрашиваешь? Или мне это не должно нравиться? – произносит он, не отрывая глаз от учебника.

Тогда я спрашиваю, не слишком ли у меня
Страница 5 из 14

толстая попка.

– У тебя прекрасная попка, – отвечает он.

– Разве она не толстая?

– У тебя прекрасная толстая попка, – говорит он и смотрит на меня – не на мою попку, – улыбается и снова возвращается к чтению.

– А как тебе мои бедра? – не унимаюсь я.

Я протягиваю руку и поглаживаю бедро чуть ниже попки, затем растягиваю ягодицы, чтобы он мог увидеть мою маленькую пухлую письку.

– Они великолепны, – произносит он.

На этот раз даже не поднял глаз от страницы.

– Только и всего, – говорю, – просто «великолепны»?

– Что ты хочешь от меня услышать? – уточняет Джек.

Я могу «скармливать» ему вопросы, но произносить за него ответы я не намерена.

– Тебе не кажется, что они толстые, – спрашиваю я, – прямо как бревна?

– С ними все в порядке. Бедра как бедра, – отвечает он.

Не знаю, что там Джек читает, но он погрузился в чтение с головой; мне же в равной степени хочется, чтобы он погрузился с головой в меня. Я перекатываюсь на спину, выгибаю плечи, беру в руки груди, приподнимаю их, чтобы они стояли, как два холмика, и легонько трясу их.

– Что ты предпочитаешь, – спрашиваю я, – груди или соски?

Мое тело разрумянилось после горячего душа, а соски круглые и розовые. Я тру их большими пальцами, пока они не набухают.

– Неужели одно может существовать без другого? – спрашивает он, не проявляя ни малейшего интереса.

– Если бы ты мог выбирать, – говорю я.

– Если бы я мог выбрать между сосками без груди или грудью без сосков? – улыбается Джек.

– Да, – отвечаю я, – если бы у тебя была девушка с полностью плоской грудью или же девушка с такой пышной грудью, что на ее фоне соски просто терялись бы.

– Ты или какая-то другая девушка? – уточняет он.

Но, очевидно решив, что этот разговор ему не нужен, не ждет, что я скажу.

– Мне твоя грудь нравится такой, какая она есть, – следует ответ.

Черт тебя подери, Джек, думаю я, обрати на меня внимание! Посмотри, что я готова тебе предложить! Ты можешь получить это на блюдечке. Бесплатно. Без всяких условий.

Чем меньше внимания он мне уделяет, тем более по-детски обидчивой и раздражительной я становлюсь.

– Кстати, я подумываю побрить письку, – говорю я, и мои пальцы скользят к кустику волос и тянут за упругие каштановые завитки.

Я говорю это, потому что знаю: ему не понравится. Девушки с бритым лобком его не заводят.

– Не надо, – резко отвечает он.

– Почему? – спрашиваю я.

Я всего лишь пытаюсь его спровоцировать. Меня устроит любая реакция. И добиваюсь цели. Джек раздраженно смотрит на меня поверх коленок. Он ничего не отвечает, но мне без разницы: я добилась своего и решаю подтолкнуть его дальше.

– Мне ничто не мешает это сделать, – говорю как можно более небрежно.

– Не надо, – повторяет он таким тоном, что становится ясно: дальнейшие обсуждения бессмысленны. Тоном, который оставляет меня одну.

Я вытягиваю руки над головой и переворачиваюсь на бок, лишая Джека приятной возможности лицезреть мою грудь и кустик волос. Мне хочется, чтобы он поцеловал меня в попку. Я лежу, делая вид, будто не замечаю его присутствия. Хотя прекрасно знаю, что ему все равно. В последнее время между нами так всегда.

Никакого общения. Никакого совокупления.

Впрочем, удивляться нечему. Все летние каникулы Джек много работал в избирательном штабе, и вот теперь начался осенний семестр и ему приходится работать еще больше. Для меня времени у него теперь даже меньше прежнего. Теперь я редко когда забираю его на машине.

Джек игрив, но лишь до известной степени. И как бы я ни пыталась, я не могу возбудить его интерес, заставить перейти к чему-то более основательному. Чтобы ему захотелось меня. Только не подумайте, что мы вообще не занимаемся сексом или у нас это получается плохо. Еще как хорошо!

Джек нежен, заботлив, внимателен, добр – короче, обладает всем, что необходимо для потрясающего любовника. Ни один мужчина не удовлетворял меня в постели так, как он. Но мне почему-то все равно этого мало: я просто без ума от секса с ним.

Я смотрю на Джека, и мне на ум приходит Монтгомери Клифт в фильме «Место под солнцем» – красивый, с квадратной челюстью, типичный американский парень. По крайней мере, для меня. Дело даже не во внешности. Всякий раз, когда Монтгомери Клифт появляется на экране, он может ничего не делать, просто смотреть перед собой, погрузившись в раздумья, и видно, как в его голове ворочаются мысли. Вот и Джек такой же. И это по-настоящему меня заводит.

Когда его нет рядом со мной, я яростно мастурбирую, представляя, что занимаюсь с ним любовью. Я трахаю Джека. В каком-нибудь необычном месте, где вообще-то не трахаются. В офисе, в университетской столовой, в библиотеке, в поезде. Джек трахает меня. С пылом, страстью, яростно и решительно. Он не в курсе моих фантазий, потому что я предаюсь им, когда его нет, и мы никогда не говорим на эту тему. Но, боюсь, дело идет к тому, что моя вымышленная сексуальная жизнь вот-вот превзойдет реальность.

Мы живем в крошечной квартирке. Когда все хорошо, возникает ощущение, будто мы обитаем в капсуле, изолированной от внешнего мира. В такие минуты наше жилище кажется намного больше, чем на самом деле. Когда же все плохо, ну, не совсем плохо, но все же – мелкие ссоры, обычная вещь между теми, кто давно живут бок о бок, – возникает ощущение духоты и тесноты.

Вечерами, вроде сегодняшнего, когда Джек возвращается с занятий или из избирательного штаба, он отправляется прямо в спальню, немедленно берется за учебник и читает до тех пор, пока его не свалит сон. Я не могу избавиться от ощущения, будто он нарочно отстраняется от меня, уходя с головой в чтение, и не понимаю почему. Ловлю себя на том, что без всякой причины расхаживаю по квартире в нижнем белье или – чаще всего – полностью голая. И у меня есть объяснение, почему я щеголяю перед Джеком в таком виде. Разумеется, с единственной целью – привлечь к себе внимание, раскочегарить его. Показать себя ему так, чтобы он меня захотел.

Перед ужином мне приходит в голову принять душ, и я начинаю раздеваться. Но это ровным счетом ничего не меняет, потому что Джек не удостаивает меня даже взглядом, и у меня возникает подозрение, что он слеп и не видит, что я его люблю.

Я быстро принимаю душ, потому что никакого душа мне не хотелось, да и весь этот спектакль был разыгран с другой целью. Вытираюсь насухо полотенцем и натираюсь маслом так, что тело начинает блестеть. Выхожу из душа голая, благоухая жасмином. После этого начинаются игры. Если мы какое-то время не занимаемся сексом, я сладко пахну. Как спелое яблоко или налитый соком персик, который так и просится в рот.

Я тоже готова к тому, чтобы мною полакомились до самой сердцевины. Я знаю, что Джек чувствует мой запах. Интересно, другие люди тоже его чувствуют? А если нет, то почему? Неужели такое может быть? Или они думают, что это всего лишь лосьон или духи? Они не знают, что я готова, созрела и горю желанием. И остаюсь неудовлетворенной.

Глава 4

Я сижу на лекции и жду, когда появится Анна. Но она опаздывает.

Единственное, чего Маркус терпеть не может, это опаздывающих студентов. Если кто-то приходит на его лекцию с опозданием, он затевает изощренную процедуру, призванную унизить и запугать опоздавшего – с тем, что такое никогда больше не повторялось. Услышав,
Страница 6 из 14

что кто-то приоткрыл дверь, он тотчас прекращает говорить. Умолкает даже не на конце предложения, а на середине фразы или даже слова. Смотрит на дверь и ждет, как несчастный шагнет через порог. Когда же он входит и направляется к своему месту, взгляд Маркуса следует за каждым шагом опоздавшего. В этом взгляде читается такая злость, что, кажется, из его ушей вот-вот пойдет пар. Однако при этом Маркус все такой же симпатичный брюнет; у него такие прелестные ямочки на щеках, что кажется, будто он всегда улыбается, даже если на самом деле кипит от ярости. Но даже после того как опоздавшие займут места, откроют блокноты и достанут ручки, спектакль еще не окончен. О нет.

Маркус молча стоит, согнувшись над столом, положив на него ладони, и мучительно долго глядит на свои записи. Он будто ждет, чтобы кто-нибудь издал звук и тем самым дал ему повод для вспышки гнева. Однако все в курсе и потому молчат.

Мы сидим в благоговейной тишине. Спустя некоторое время он решает, что достаточно помучил нас, и лишь затем – как бы долго ни длилась эта пытка презрением – продолжает лекцию. Начав точно с того слова, на котором ее оборвал.

Анна опаздывает всегда. Я не припомню, чтобы она пропустила хотя бы одно занятие, но ни на одно из них она не пришла вовремя. Она может прийти на начало лекции Маркуса или даже на ее середину. Иногда появляется за пять минут до конца. В любом случае, она делает это беззаботно и грациозно. Маркус поднимает голову, видит ее, затем продолжает, как будто ничего не произошло. Мне всегда хотелось знать, за что ей положены такие привилегии. В один прекрасный день я не удержалась и спросила ее.

– У нас с ним договоренность, – отвечает Анна. – Я кое-что делаю для него, он – кое-что для меня.

Так благодаря Маркусу между мной и Анной возникает тайная связь. Наша взаимная одержимость. Мой секрет. Ее любовник.

– И какая же? – спрашиваю я.

– Скажем так, – отвечает она. – У Маркуса есть специфические потребности…

Интересно, что это за специфические потребности?

Неужели Маркус просит Анну облизывать его мошонку, а сам при этом пересказывает ей содержание «Четырехсот ударов» Трюффо? Или трахает ее в коленно-локтевой позиции, цитируя книгу Андре Базена «Что такое кино?». Или ему нравится, когда Анна засовывает язычок в его анус, пока он философствует о теории унижения?

Не могу дождаться, когда она посвятит меня в свои тайны. Мне хочется узнать все до мельчайших подробностей, чтобы затем сопоставить узнанное с моими фантазиями о том, что заводит Маркуса и как он трахается. И мне почему-то кажется, что реальность превосходит мои самые смелые предположения.

Поэтому после занятий мы берем себе по стакану кофе и, выйдя на улицу, садимся на скамейку и наблюдаем за студентами, спешащими на следующие лекции. Мы сидим под деревом, надежно укрытые от лучей утреннего солнца, уже поднявшегося довольно высоко. У Анны нежная кожа, и она предпочитает тень.

– Я быстро обгораю, – поясняет она.

– Ну давай, рассказывай, – говорю я. – Честное слово, сейчас умру от нетерпения. Говори, в чем же заключается его главный бзик? Что его больше всего заводит? С чего он ловит кайф?

– Он любит заниматься этим в темноте.

У меня внутри все скисло. Похоже, Маркус удручающе нормален.

– Мне казалось, ты назвала его ненормальным. То, что ты говоришь, – вовсе не признак ненормальности.

– Дай мне договорить до конца, – перебивает меня Анна. – В шкафу. Он любит заниматься этим делом в шкафу, в темном шкафу.

Я все еще не верю и слегка хмурю брови.

– Просто он очень застенчивый, – замечает Анна, уловив мое разочарование. – У него в квартире есть огромный шкаф. Старый деревянный шкаф, можно сказать, антикварный. В его доме не очень уютно. Никаких тебе диванов, подушек или ковров. На окнах нет даже приличных штор.

– И кровати тоже? – уточняю я.

– Он спит на матрасе, который лежит прямо на полу, но на нем мы с ним никогда не трахались, – признается Анна. – Я как-то раз открыла его холодильник, – продолжает она. – Он оказался практически пуст. Единственное, что там было, это чай. Не листовой, а чайные пакетики. Коробка с чайными пакетиками. Даже молока не было.

Хотя в квартире Маркуса почти нет мебели, по словам Анны, в книгах и бумагах там недостатка нет.

– Книги занимают каждый квадратный дюйм свободного пространства. Вдоль стен, от пола и до потолка, тянутся бесконечные ряды книжных полок, – сообщает она. – Все книги тщательно расставлены по темам: кино и секс, искусство и религия, психология и медицина. Когда не хватает места на полках, он складывает книги стопками на полу, на столах, стульях. Совсем как какой-нибудь скопидом, он использует любой клочок пустого места для своих целей. На стенах, – там, где нет полок, – висят произведения искусства. Эротического искусства. Впрочем, никакой порнографии, – добавляет Анна. – Просто странные похабные картинки.

Она рассказывает мне про фотографии с размытым изображением, на которых запечатлены совокупляющиеся парочки, похожие на картины Фрэнсиса Бэкона. Уличные сценки проституток за работой. Вульгарные карикатуры. Картины, совсем не похожие на эротику, – неаккуратно склеенные коллажи, наспех составленные из газетных и журнальных вырезок, изображающих лица, тела и предметы, однако служащие Маркусу для неких эротических целей. А также вещи, которые ни с чем нельзя спутать.

Анна описывает две картины, вызвавшие у нее больший интерес, чем остальные. Они висят рядом в небольшом алькове в прихожей, как раз напротив двери, и это первое, что вы видите, переступая порог квартиры. Вот и она тоже, всякий раз, когда приходит к Маркусу, останавливается и какое-то время их разглядывает.

На первой изображены две женщины, лежащие рядом так, что их тела образуют подобие пухлых губ. На обеих – чулки с подвязками. И у той, и у другой – большие груди с красно-розовыми сосками.

– Одна из них похожа на тебя, – заявляет Анна. – Брюнетка с нежной сексуальной улыбкой. На голове у нее кружевная фата, как у невесты. Лица второй не видно вообще. Там, где должна быть голова, находятся руки. Они, словно клешни краба, возникают прямо из чернильного фона картины и сжимают ей соски.

По словам Анны, вторая картина настолько странная, что ее невозможно описать. Сначала кажется, что видишь три женских тела в чулках-сетках, переплетенных в позиции «любовь втроем». Но если как следует приглядеться, видишь мужское тело, сплетенное с женским. Половые органы и конечности торчат там, где, по логике, их не должно быть. Руки, словно живущие собственной жизнью, что-то толкают, тянут, ощупывают. Все перемешано, все свалено в кучу. От этого слегка не по себе.

Для себя Анна решила, что на картине изображено тело, составленное из нескольких, создание неопределенного пола.

По ходу рассказа я понимаю, что хотя сексуальность Маркуса и представляла для меня загадку, я никогда не задумывалась над его ориентацией. Такая мысль мне даже не приходила в голову.

– Маркус гей или бисексуал? – неожиданно вырывается у меня.

– Да нет, – отвечает Анна. – Я так не думаю. Он просто очень, очень странный человек.

– Пожалуй, ты права, – отвечаю я.

Дом без мебели и еды, но под завязку забитый книгами, бумагами и произведениями эротического
Страница 7 из 14

искусства. Судя по всему, Маркусу вполне комфортно в его аскетичном жилище. Видимо, его мозг настолько занят, что у него просто нет времени заботиться о собственном теле. Я воспринимаю это совершенно спокойно. Мне не нужно, чтобы меня трахал его мозг. Анна говорит, что каждый раз, когда они встречаются, пару раз в месяц, Маркус заранее все планирует, все до последней мелочи: встреча должна произойти строго по сценарию, словно ритуал. И так каждый раз.

Ей сказано приходить в строго определенное время.

– Я не могу опаздывать, – признается она. – Ни на минуту, даже на тридцать секунд. Это на лекции я опаздываю, но на приватные встречи прихожу вовремя. У меня есть ключи от квартиры, и я сама открываю себе дверь.

Теперь я понимаю, почему она всегда опаздывает на лекции Маркуса. Чтобы с ним потрахаться.

– Когда я прихожу, Маркус уже ждет меня, – продолжает она. – В дальней комнате. В шкафу. За закрытой дверью.

Он сидит тихо, так тихо, что не поймешь, там ли он. Шторы задернуты, свет в комнате выключен. Впрочем, что-то разглядеть можно.

Анна рассказывает, что в дверях шкафа есть две дырочки, как будто из них выпали два сучка. Одна маленькая, вторая побольше. Одна на уровне головы, другая ниже.

– Маркус клянется, что так и было, когда он купил шкаф, – добавляет она. – Но я ему не верю.

Анна в одежде, которую велел надеть Маркус. Каждый раз это один и тот же наряд.

– И что же это за прикид? – уточню я.

– Угадай, – просит она.

Это наша с Анной любимая игра.

– Ты наряжаешься медсестрой? – пытаюсь угадать я.

– Нет, – отвечает она.

– Школьницей?

– Тоже нет, – качает головой Анна.

– Проституткой?

– Ничего подобного.

– Сдаюсь. Говори.

– Я должна одеться, как его мать, – прыскает Анна.

Я, вытаращив глаза, смотрю на нее. Анне не терпится сделать новые признания, и она рассказывает, во что ей приходится облачаться. А облачаться приходится в мешковатое платье в цветочек, туфли на плоской подошве, телесного цвета чулки и огромные панталоны, похожие на пояс верности, только из полиэстера. Она одевается, как мать Маркуса, в одежду, которая и вправду когда-то той принадлежала. Одежду, которая была куплена матерью Маркуса в пятидесятые и которую она носила до самой смерти. Тем не менее, вещи до сих пор как новенькие, будто куплены несколько дней назад.

– Ну как, соответствует это твоему представлению о бзиках? Или уже перебор? – спрашивает она с улыбкой.

– Соответствует… – говорю я.

Потому что теперь в моем сознании Маркус больше не похож на Джейсона Борна, что даже к лучшему. Я бы не хотела, чтобы он трахался как Джейсон Борн[3 - Джейсон Борн – персонаж остросюжетных романов американского писателя Роберта Ладлэма.]. С выключенным светом, не сняв носки. В миссионерской позе. Как и подобает настоящему мужчине. Но это скорее в духе Нормана Бейтса, что даже еще лучше, потому что по уши я влюбилась в Энтони Перкинса, когда увидела «Психо» в первый раз. Да и как не влюбиться в аккуратного, щеголеватого красавчика из хорошей семьи. Похоже, у Маркуса фиксация на образе матери, как у Нормана Бейтса или Чарльза Фостера Кейна.

– Короче, – заявляю я Анне. – Ты стоишь посреди комнаты, одетая в типичную домохозяйку пятидесятых, как из эпизода «Сумеречной зоны», а Маркус сидит в закрытом шкафу и, прильнув глазом к дырочке, за тобой наблюдает.

– Верно, – подтверждает она. – И я все делаю точно так, как он мне велел. Поворачиваюсь к нему спиной и начинаю раздеваться. Одну за другой снимаю все одежки в последовательности, в которой ему нужно.

– Каждый раз одинаково? – уточняю я.

– Так надо, – отвечает Анна. – Все движения отработаны с точностью до секунды. Я как стюардесса, которая показывает пассажирам, как пользоваться спасательными средствами. Я проделывала это столько раз, что теперь, кажется, я делаю это добровольно. Иногда я добавляю к движениям маленькие штришки, которые, мне кажется, должны ему нравиться.

Анна не стесняется подробностей, и я живо представляю их эротические игры. Сначала она снимает мешковатое платье, которое сама расстегивает на спине. Платье соскальзывает на пол. Она перешагивает через него, смотрит через плечо. Смотрит на ноги, чтобы убедиться, что не зацепилась за платье каблуками. Затем расстегивает бюстгальтер и поднимает его, чтобы грудь, слегка при этом качнувшись, заняла естественное положение. После этого наклоняет плечи вперед, чтобы соскользнули бретельки.

– Ему нравится наблюдать за тем, как лифчик сползает вниз по моим рукам, – откровенничает Анна. – Я быстро подхватываю его и снимаю.

В этот момент она оказывается по пояс голой. На ней теперь лишь панталоны, чулки с подвязками и поясом и туфли на низком каблуке. Я представляю себе полуобнаженное тело Анны. Ее круглую попку и пышную грудь, слишком большую для тела.

В этой фантазии, фантазии Маркуса, меня не устраивает только одно: Анне приходится напяливать на себя старомодный пояс, скрывающий от взгляда четыре пятых ее попки, из-за которого виден лишь край огромных полиэстеровых панталон с широкой плоской резинкой, которые плотно обтягивают ее ягодицы. Пусть это и нравится Маркусу, но для рядового любителя мастурбации явно не прокатит.

– Ему нравится, когда я вытягиваю одну ногу и, наклонившись, расстегиваю подвязку, – продолжает Анна. – Я делаю это медленно, чтобы он видел, как свисают мои груди. Я даю подвязкам поболтаться вокруг ног, а потом, покрутив задом, стаскиваю пояс и, когда тот падает на пол, вышагиваю из него.

После этого она стягивает огромные, абсолютно не изящные панталоны, но делает это медленно, потому что «Маркус обожает женский зад», и Анна нарочно дразнит его, растягивает удовольствие.

При этом Маркус требует, чтобы она оставалась в чулках и туфлях. И чтобы между ее грудей свисала длинная нитка жемчуга, на которой чередуются черные и белые жемчужины.

– Это жемчуг его матери, – поясняет Анна.

Пока она раздевается, ей не разрешается смотреть в сторону шкафа.

– Маркус на этом категорически настаивает, – говорит Анна. – Как-то раз я не удержалась и краем глаза посмотрела на шкаф. Я увидела его огромный зрачок, прижатый прямо к дырке в дверце. Мне кажется, он это заметил, потому что его зрачок как будто растерялся. Он быстро задвигался из стороны в сторону, разглядывая комнату, как будто искал, где бы ему спрятаться. И это был не Маркус. То есть для меня это не был Маркус, а лишь зрачок в щели. Я так испугалась, что больше не стала оглядываться. Но для него это единственный способ получить полноценную эрекцию, – добавляет она.

Я думаю о докторе Альфреде Кинси – насколько мне известно, он тоже ловил кайф весьма специфическим образом. Правда, эту деталь исключили из фильма. Кинси нравилось засовывать себе в член разные штуки. То, что туда обычно не суют. То, что там не совсем уместно. То, чего вам никогда не найти среди информации, которую Кинси скрупулезно собирал, приводил в порядок, сводил в таблицы и анализировал.

Травинки, соломинки, волоски, щетина. Любые длинные и гибкие вещи, от которых щекотно. Я слушаю рассказ Анны и понимаю, что мои фантазии, в которых мы с Джеком трахаемся в кабинете его босса, жутко скучны. Если бы только они! Скучны и все мои прочие фантазии. Анна сообщает, что, когда
Страница 8 из 14

она наклоняется за нижним бельем, ей разрешено обернуться и посмотреть назад. Она поднимает одежду, кучей валяющуюся на полу, и складывает ее на деревянном стуле в другом конце комнаты, возле шкафа. Перебрасывает через спинку стула платье, вешает за бретельку лифчик, аккуратно сворачивает пояс, подвязки и панталоны и кладет их поверх платья. Только после этого ей можно посмотреть на шкаф.

– Тут я должна ахнуть. По словам Маркуса, это должно быть идеальное сочетание – в равных пропорциях – страха, удивления и восторга.

Предмет внимания – эрегированный член Маркуса, который на ее глазах медленно появляется из нижней дыры в дверце шкафа подобно улитке, выползающей из раковины.

Анне следует, не шелохнувшись, оставаться на месте и, разинув рот, наблюдать за тем, пока член с мошонкой полностью не высунется из дыры.

– Его член покачивается, как будто подманивает меня к себе, – рассказывает дальше Анна. – Поэтому я опускаюсь перед ним на колени и облизываю его, как облизывают подтаявшее мороженое в вафельном рожке. Я внушаю себе, будто лижу вишневое мороженое.

– И это и есть предварительные ласки? – спрашиваю я.

Я просто хочу уточнить, потому что ее рассказ меня ошарашил.

– Да, – отвечает Анна, – это всего лишь предварительные ласки.

Потом она говорит, что хотя и находится прямо перед шкафом, Маркус не произносит ни звука.

Она даже не слышит его дыхания. Не слышит даже возбужденного аханья в подтверждение, что она все делает правильно. Лишь легкое покачивание члена, когда тот невольно отстраняется от движений ее языка. Незначительные рефлекторные движения, подобно тому, как колено дергается, если ударить по нему маленьким серебряным молоточком.

– А как тогда понять, когда следует остановиться, – говорю я, – чтобы он не кончил?

– Когда ему становится достаточно, когда он готов к большему, дверца открывается, – говорит Анна. – Это немного жутковато.

Представляю, как дверца шкафа со скрипом открывается, совсем как в старом черно-белом фильме про дом с привидениями (такие обычно показывают по телевизору глубокой ночью), а за дверцей никого и ничего нет. Лишь чернильно-черная темнота.

– Для меня это сигнал. Я должна шагнуть в шкаф, – говорит Анна. – Всякий раз я чувствую, как бьется сердце, хотя точно знаю, что произойдет дальше и кто за дверью.

Она заходит в шкаф и закрывает за собой дверь. Теперь Анна ничего не видит, потому что Маркус залепил все щели бумагой, чтобы внутрь не проникал ни единый лучик.

– Требуется какое-то время, чтобы глаза привыкли к темноте. Даже после этого я вижу лишь тени, похожие на струйки пара, как будто у меня галлюцинации.

– А каких размеров шкаф? В нем не возникает клаустрофобия?

– Он довольно большой. По крайней мере, стенок касаются только мои ноги, – отвечает она. – Страшно другое: как быстро я теряю ощущение окружающего пространства. Кроме того, внутри ужасно жарко, как в турецкой бане, потому что Маркус уже использовал почти весь воздух, и я начинаю потеть сразу, с первой же секунды.

– И что дальше? – нетерпеливо спрашиваю я.

– После этого я чувствую на своей груди его липкую руку. Кстати, это совсем не страшно, – добавляет она. – Наоборот, здорово заводит. Я чувствую прикосновения человека, которого не вижу, хотя он здесь, совсем рядом. Это стоит того, что будет дальше, вся эта дурацкая преамбула, на буквальном соблюдении которой настаивает Маркус, – добавляет она. – Оно того стоит.

В любом случае, как только мы оба в шкафу, – признается Анна, – в темноте, за закрытыми дверями, между нами возникает физический контакт, и дальше уже нет никаких правил. От робости не остается и следа. Он долбится, как ненормальный, как животное. Это совершенно другой человек. Шкаф ходит ходуном, кажется, будто он вот-вот рухнет.

– И какими способами можно трахаться в шкафу? – не могу я удержаться от вопроса.

– Ты удивишься, – отвечает Анна. – За это время мы с ним пять или шесть раз перепробовали все позы из Камасутры. Однажды он трахал меня так, что шкаф все-таки повалился. Рухнул на ту сторону, где дверь. Мы оказались в ловушке. Маркус даже бровью не повел. Это его еще больше завело. Мы трахались несколько часов. Затем он выбил заднюю стенку, потому что она была наверху. Мы выбрались наружу, голые и все в синяках.

После того, как они вылезли из упавшего шкафа, Анне пришлось выполнить последнюю, заключительную обязанность – вымыть Маркуса. С этой целью они переместились в ванную. По ее словам, это старая-престарая ванная, с кафельным полом и клочьями облупившейся от сырости краски. Кроме того, у Маркуса допотопная керамическая ванна, похожая на лодку, с душем, который свисает с длинного металлического шеста.

– Маркус принимает душ и никогда – ванну, – говорит Анна.

– Почему?

– Он сказал мне, что были случаи, когда люди тонули в ванне.

Эту фразу я комментирую так: понимает ли она, что Маркус цитирует Кассаветиса?

Когда они становятся под душ, Анна намыливает его, энергично трет губкой грудь, бедра, проводит ею под мышками и под мошонкой. После того, как она полотенцем вытирает его насухо, Маркус выходит из ванной, так и не сказав ни слова. Оставляет, чтобы она оделась и накрасилась. Когда Анна готова, она выходит из ванной.

– Вот так у нас все происходит, независимо от обстоятельств. Именно так и никак иначе. А ты когда-нибудь трахалась в шкафу? – буднично интересуется Анна.

Вынуждена признаться, что нет, не приходилось. Услышав рассказ подруги, я чувствую себя удручающе обыкновенной.

Мы несколько минут молча сидим под деревом. В моей голове возникает строчка из диалога, которую герой Марлона Брандо произносит в «Последнем танго в Париже», моя любимая фраза из его монолога, обращенного к мертвой жене, лежащей перед ним в гробу: «Короткое материнское прикосновение в ночи».

Если Маркусу она тоже нравится, я не имею ничего против. Потому что многие великие люди страдали эдиповым комплексом.

Перебираю сведения, рассказанные Анной. Затем делаю глоток из стаканчика и удивленно моргаю. Оказывается, кофе давно остыл.

– Неужели я разрушила твои фантазии? – спрашивает Анна. – Извини, я не хотела. Потому что, несмотря ни на что, Маркус такой милый.

– Нет-нет, – я спешу успокоить ее. – Абсолютно нет.

Теперь мне хочется знать еще больше. Отныне мне кажется, что я могу читать Маркуса как книгу, и с каждой страницей узнавать о нем что-то новое. И я хочу, чтобы Маркус научил меня, как стать ненормальной. Но затем понимаю, что этому меня может научить и Анна.

Чем ближе я ее узнаю, тем больше воспринимаю как лучшую подругу, которая понимает меня и все, что происходит в моей голове. Я могу рассказать ей все. Она же может точно определить, что я чувствую и почему. Это как если бы в одном мозгу параллельно существовали два сознания. Иногда она даже может договорить фразу, которую я начала. Нас водой не разольешь. И еще мы идеально дополняем друг друга. Можно сказать, мы созданы друг для друга.

Мы стали так близки, что люди порой принимают нас за сестер. Правда, я сама этого не ощущаю. Мне до Анны далеко. Она – не я. Она красивая. Я умная. Я девушка сообразительная. Она всеобщая любимица. Она вечно меня смешит. У нее нет фильтра между мозгом и ртом, как у большинства людей.
Страница 9 из 14

Она может посмотреть на любого парня из нашей группы и сказать совершенно неожиданную вещь: «Интересно, у него обрезанный член или нет?» Или: «Мне кажется, что у него член торчит немного влево». Или: «Готова спорить, сперма у него с привкусом лимонного желе».

Но она не считает, что говорит неприличные вещи, уверенная, что в эту секунду необходимо сказать именно эти слова. Она совершенно непосредственна и свободна. Для нее секс столь же естествен, как дыхание.

Я настолько очарована Анной и всем, что ей присуще, что придумываю поводы для того, чтобы Джек забрал меня с занятий и мы могли бы вместе где-нибудь перекусить. Я хочу, чтобы он познакомился с моей лучшей подругой. После этого я начинаю игру.

– Как тебе Анна? – спрашиваю я.

– Симпатичная, – отвечает Джек.

– Как ты считаешь, она красивая? – задаю я новый вопрос.

– Пожалуй, – говорит он.

– Если бы у тебя не было меня, ты стал бы ухаживать за ней? – спрашиваю я.

– Я не из тех парней, что ей нравятся, – признается он.

– Ты не ответил.

– Да, стал бы, – отвечает он.

– Тебе нравятся такие, как она? – следует очередной вопрос.

– Вполне, – говорит Джек.

– Как ты думаешь, у нее красивые сиськи? – спрашиваю я.

– Очень, – признается он.

– А ее попка тебе нравится?

– Почему ты спрашиваешь? – теряется он.

– Ты хотел бы ее трахнуть? – не отстаю я.

– Кэтрин, давай поговорим о чем-нибудь другом, – решительно заявляет Джек, и это не тот ответ, который бы мне хотелось услышать.

Глава 5

Маркус велел нам в качестве домашнего задания посмотреть фильм Луиса Бунюэля «Дневная красавица», главную роль в котором исполняет Катрин Денёв. Я никогда не видела его раньше. Я понятия не имею, чего от этой картины можно ожидать.

Прихожу в кинотеатр нашего кампуса. Я в зале не одна, но, когда гаснет свет и вокруг возникает темнота, мне бы хотелось остаться в одиночестве. Вот так я люблю экспериментальное кино. В кинотеатре, в темноте, на прямой связи «я и экран». Это примерно то же самое, когда молча стоишь перед великим живописным полотном, внушающим благоговейный трепет.

Сажусь и жду, когда на крыльях воображения перенесусь из реальности в вымышленный мир. Я готова к тому, что меня будут развлекать, очаровывать, даже ужасать. Последнее, чего я ожидаю, – это увидеть на экране себя любимую.

Только не перебивайте, я отдаю отчет сказанному. Я знаю, что я не звезда этого фильма, даже если меня зовут точно так же, как исполнительницу главной роли. Я даже не второстепенный персонаж. Но каким-то образом, нечто – не могу сказать что – глубоко связывает эту картину со мной. Даже если у меня лишь одна-единственная общая черта с героиней, фригидной домохозяйкой-француженкой, в душе которой живут тайные мазохистские желания.

Ее зовут Северина. Латинский корень этого имени означает «строгая». Представьте себе, что такое жить и всю свою жизнь чувствовать, что вы вызываете у людей неприязнь еще до того, как они толком с вами познакомятся. Им достаточно услышать ваше имя. Северина. Суровая, как сам север. Ну что, каково с детства жить с таким именем? Это все равно что зваться «Тоска зеленая».

Ни улыбки, не веселья.

И дело не в том, что имя не подходит героине Катрин Денёв. Наоборот, трудно представить себе более подходящее имя, потому что, честно говоря, она и впрямь навевает тоску. Она холодна, как лед, и ничто не способно вызвать к ней симпатию. Она лишена почти всего, что делало бы ее человечной. За исключением ее нездоровых мазохистских фантазий. Потому что никто не обязан любить ее или отождествлять себя с ней.

Как ни странно, я делаю и то, и другое.

Северина. Суровая, как север. Замужем больше года, она ни разу не позволила мужу себя поиметь. Замужем больше года, даже ни разу не спала с ним в одной постели. Замужем больше года, а муж ни разу не видел ее голой. Муж такой преданный, заботливый, надежный, он так хорошо ее понимает.

Северина. В жизни она девственница, зато в фантазиях – шлюха. Именно они, эти фантазии, вводят Северину в искус. Помните, что сюжет всегда зависит от персонажа? И Северина, вечно в плену собственных желаний, не способная их контролировать, движется по фильму в некоем трансе. Плывет по жизни, как будто это не жизнь, а кино. Пока друг ее мужа, немолодой, подлый и развратный, который, похоже, видит ее насквозь, не внедряет в сознание героини мысль, что есть место, где такие женщины, как она, – духовно изломанные, порочные, ненасытные, – могут тайно воплощать фантазии в жизнь, не рискуя своей безупречной репутацией.

В борделе.

Он даже дает адрес. И она идет в бордель, где получает новое имя, чтобы никто не узнал настоящее. Имя, которое звучит экзотично. Не Северина. Нечто такое, что служило бы приманкой для клиентов.

Belle de jour.

Чудесная французская фраза, которая на других языках теряет свою прелесть. Наверное, поэтому никто даже не взялся перевести название для иностранных кинорынков.

Belle de jour.

Буквально это означает «дневная красавица». Или красотка дня.

Согласитесь, ужасно похоже на «дежурное блюдо», «блюдо дня».

Возможно, именно это Бунюэль и имел в виду.

Женщина, у которой есть все – муж, дом, деньги, – низводится до уровня меню дня в публичном доме. Маленькая шутка Бунюэля. Его маленькое унижение. Она всегда остается блюдом дня, каждого дня без исключения. Особым блюдом, которое всегда одно и то же, а значит, никакое не особое.

Единственное особое, что в ней есть, это красота, да и та, несмотря на всю свою неземную, божественную утонченность, в итоге обесценивается, поскольку единственная цель, которой она служит, заключена в том, чтобы облегчить Северине приход в мир продажной любви, превратить в ходовой товар.

Она – печенка с картофельным пюре. Каждый божий день. И верно, вскоре в борделе, обесчещенная и обесцененная, Северина отдается во власть своим желаниям, всем до единого, и ее фантазии накладываются на реальность.

Вытесняют ее.

И вот тут появляюсь я.

Я сижу в кинозале, смотрю фильм и узнаю в героине себя. У меня нет желания стать проституткой. Даже тайной. Я не это хотела сказать.

Я имела в виду, что узнаю в Северине – каким бы невероятным это ни казалось – нечто такое, что также таится во мне: темперамент и характер. Нечто такое, что, несмотря на наши различия, нас сближает.

Я не ханжа. И не мазохистка – во всяком случае, я не думаю, что я такая, – но фантазии Северины действуют мне на нервы.

Ее реальность – в меньшей степени. Я сижу в кинозале, и воображение берет верх. Я смотрю фильм, мысленно заполняю лакуны – и очень скоро теряю ту грань, где заканчивается фильм и где начинается фантазия.

Когда фильм заканчивается и я выхожу из темноты на дневной свет, у меня возникает ощущение, будто я, словно канатоходец, иду по натянутой проволоке.

Покачиваюсь над бездной, пытаюсь сохранить равновесие. Меня трясет. Я не знаю, что со мной происходит. Я не узнаю саму себя. Не могу понять, что со мной, – я брежу или поддалась какой-то мании. Знаю лишь, что не желаю, чтобы фантазия окончилась.

Никогда не думала, что получу от кино такое удовольствие, но теперь, когда я его получила, мне хочется большего.

Домой отправляюсь в состоянии транса. Иду на автопилоте, прокручивая в голове эпизоды фильма. Я забываю, где нахожусь, ловлю себя на том, что
Страница 10 из 14

снова и снова возвращаюсь в кино.

Вот я под кроной сосны, удерживаемая против воли человеком, которого обожаю. По его приказу меня грубо схватили и избивают двое головорезов, а он при этом безучастно наблюдает за происходящим, безразличный к моим страданиям.

Мои руки связаны грубой веревкой и вздернуты над моей головой; мышцы растянуты и как будто горят. Пальцы ног цепляются за землю, которая словно покачивается подо мной. Платье разорвано по швам и свисает с талии, подобно лепесткам увядшего цветка. Лифчик сорван и болтается с плеч, проволока больно давит на соски.

Кожаные хлысты бьют меня по спине, врезаются в плоть. Быстро, почти без остановок, выбивают жестокий ритм, который держит меня в плену. Я слышу щелканье хлыста, а затем… чувствую удар. Хлопок. Удар. Хлопок. Удар. И как за вспышкой молнии следует раскат грома, так и за болью неизбежно следует удовольствие. Оно стремительно возрастает с каждым ударом. Так продолжается до тех пор, пока и боль и наслаждение не становятся невыносимыми. Адреналин вскипает в крови.

Я сворачиваю за угол. Я пока еще на полпути к дому, а уже чертовски возбудилась. Сворачиваю за следующий угол и снова мысленно переношусь в кинозал. На этот раз я в борделе, готовлюсь отдаться во власть извращенных прихотей негодяя с золотыми зубами и тростью, который держит себя развязно и нагло. Если по одежде можно судить о человеке, то перед вами ходячий клубок противоречий.

На ногах у него – лакированные туфли, модные и дорогие, и в то же время – носки с дырками на пятках. В дешевый перстень вставлен огромный прекрасный бриллиант.

А эти его золотые зубы, которые видны, когда он оскаливается в презрительной улыбке! Его волосы, его кожаное пальто, его туфли – все это черное, как ночь. Все остальное – пестрое и не гармонирует друг с другом. Фиолетовый жилет, кричащий галстук.

Когда он снимает рубашку, белую рубашку – единственное, что есть в нем чистого и незапятнанного, – мы видим худой безволосый торс, чем-то напоминающий мраморную статую. Бледная чистая кожа. Однако стоит ему повернуться спиной, как взгляду предстает длинный шрам под лопаткой. Зазубренный полумесяц зарубцевавшейся кожи, бледный-бледный, как будто в нем ни кровинки. Обескровленный след кровавой раны.

Он смотрит на меня с наигранным аристократическим равнодушием. Я, в свою очередь, смотрю на него и думаю о Маркусе, но этот человек моложе его, грубее и примитивнее. Он куда более опасен и непредсказуем, нежели мягкий и воспитанный профессор. Я смотрю на него и думаю, каким бы я хотела видеть Маркуса. Как он должен обращаться со мной.

С презрением.

Я начинаю снимать нижнее белье. Он смотрит мне прямо в глаза и произносит:

– Чулки не снимай.

Это приказ, а не просьба.

Не сводя с меня глаз, он расстегивает «молнию» на брюках и добавляет:

– Одна девушка пыталась как-то раз меня задушить.

Интересно, что это, неужели предостережение? Или то, что меня ждет? По спине пробегает холодок. Увы, слишком поздно для раздумий – он уже снимает трусы. Белые, такие же, как его рубашка и обнаженный торс.

Я лежу на кровати на животе. Поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него через плечо.

Думаю о Маркусе и его члене, как тот свисает рядом с ногой, туго обтянутой штаниной коричневых костюмных брюк. Но в следующий миг мне уже не нужно о нем думать. Потому что вот он, здесь, прямо передо мной, длинный тонкий и волшебный, полумесяцем изгибающийся вверх, словно шрам у него на спине или лезвие ножа, нанесшее этот шрам.

Он забирается на кровать, и надо мной высятся его длинные конечности; он похож на паука, надвигающегося на муху. Он толчком раздвигает мне ноги и опускается на меня между ними. Я чувствую, как его разбухший член упирается в расщелину, разделяющую мои ягодицы. Затем Маркус приподнимается, кладет руку мне на шею и сгибает пальцы. Они такие длинные, что почти сомкнулись на ней. Он легонько сжимает их; прикосновение мне приятно. Я жду, когда его рука скользнет вниз и он нажмет на другие кнопочки удовольствия у меня на шее и на спине. Вместо этого он с силой сжимает мне горло и наваливается сверху, вдавливая мою голову в матрас.

Я вскрикиваю, причем скорее от неожиданности, чем от боли. Чувствую, что свободной рукой он раздвигает мои ягодицы, и готовлюсь снова вскрикнуть, на этот раз скорее от боли, чем от неожиданности. Потому что знаю, что произойдет дальше. И уже слишком поздно для раздумий.

Тут прямо мне в ухо ревет автомобильный клаксон. Я слышу скрежет тормозов. Это почти в шести дюймах от моего тела, которое находится не более чем в паре шагов от бордюра, где я на зеленый свет сошла с тротуара на проезжую часть, резко затормозило такси. Я вся дрожу. Меня выдернуло из ступора. Я выброшена из экранной жизни в реальность. И мне не нужно объяснять, в чем разница. Я знаю, что хуже и что способно причинить мне больший вред, – быть оттраханной в зад негодяем или быть оттраханной в зад желтым городским такси.

Я поворачиваю ключ в замочной скважине в двери моей квартиры и, не успев до конца открыть ее, кричу:

– Джек? Джек!

Он выходит в коридор. Нет, я не говорю ему «Я люблю тебя. Скучала по тебе. Как прошел день?» Я говорю «Мне жутко хочется тебя».

И вот я уже прижимаю его спиной к стене, прижимаю прежде, чем он понимает, какая сила налетела на него. Прежде чем он успевает сказать хотя бы слово или перевести дух, впиваюсь в его губы жадным глубоким поцелуем.

Мои руки уже под рубашкой и жадно шарят по его груди. Ногти впиваются в его торс. Пальцы сжимают его соски до тех пор, пока он не начинает стонать от удовольствия. Но я не слышу этого, а чувствую. Чувствую его стон, приглушенный нашим поцелуем. Я – одержимая страстью женщина. Я изнемогаю от желания ощущать в себе его член. Я хочу, чтобы его член властвовал надо мной. Раньше я никогда не испытывала ничего подобного, но могу сказать точно, раньше меня никогда ничто так не заводило. Я опускаю руку и щупаю его пах. В Джеке мне это нравится больше всего. Мне никогда не нужно ждать, когда у него встанет. Не нужно долго приводить его вялый член в состояние боеготовности. Всего одно движение – как он уже готов, он ждет, он желает меня. Он как будто находится на самовзводе и мгновенно отвердевает. Я одним яростным движением сдергиваю с Джека брюки и трусы. Теперь его член в моей руке. Я отрываю губы от его губ, но пока только для того, чтобы заглянуть Джеку в глаза и сказать: «Я хочу твой член. Хочу, чтобы ты поимел меня в рот». И я не прошу у него разрешения. Я не прошу, а говорю. Я не умоляю его. Я его беру.

И выбора у него нет.

Я опускаю Джека вниз, все еще прижимая к стене, и не выпускаю на свободу. Опускаюсь перед ним на колени и крепко берусь за член, как за рычаг. Теперь тот находится под прямым углом относительно тела, как раз на уровне моего рта. Я медленно-медленно беру в рот головку. Смыкаю вокруг нее губы. Затем отпускаю и дразнящими движениями провожу по ней кончиком языка. После этого снова беру в рот, на этот раз глубже, и сразу же отпускаю его, стараясь раздразнить Джека. Я говорю ему то, что он хочет слышать.

– Мне так приятно чувствовать в моем маленьком тугом рту твой твердый, как камень, член. У него восхитительный вкус. Он ведь такой приятный, верно? – говорю я.

Я не жду от Джека ответа. Я
Страница 11 из 14

прижимаю член к его животу и, удерживая в таком положении, облизываю мошонку, нежно проводя языком по яичкам, сначала так, затем этак. Затем мой язык скользит выше, по стволу члена, словно кисть по холсту, и вскоре я снова добираюсь до головки и лижу ее. Смачиваю слюной и, глядя Джеку прямо в глаза, энергично работаю рукой. Я вижу, что ему приятно, и понимаю, что теперь он в полной моей власти. Я широко открываю рот, как будто собралась проглотить его целиком, а не только его член, и, словно ныряльщик, набираю полные легкие воздуха. Медленно забираю в рот на всю длину, ласкаю языком головку и поглаживаю мошонку. Чувствую, что возбудилась сама и стала мокрая. Я держу его член во рту тех пор, пока он не начинает дрожать от желания, и после этого отодвигаюсь. Теперь нас связывает лишь тоненькая ниточка его смазки, покрывающей кончик головки, как снег вершину горы. Я смотрю на нее и представляю себе, как моя «штучка» раскрывается, словно цветок, а на ее лепестки налипли липкие белые соки.

Я жадно хватаю ртом воздух и крепко и быстро вожу рукой взад-вперед по члену. Восстанавливаю дыхание и готовлюсь совершить очередное погружение. Затем быстро подаюсь вперед и, широко открыв рот, заглатываю.

Чувствую, как набухшая головка упирается мне в глотку. Теперь он полностью заполнил мой рот. Я представляю себе, будто Джек вонзает его в мою горячую мокрую щелку, и чувствую, как намокают трусики.

Джек тем времени запускает пальцы мне в волосы, и жду, когда он, крепко придерживая мне затылок и толчком – одним-единственным энергичным толчком, – проникнет в меня еще глубже. Этого я и хочу. Это я заранее и предвкушаю. Я слышу, как он стонет, когда изливается в глубины моего горла. В такие мгновения у него не находится никаких слов, кроме «трахать» и «да».

Я принимаю выброс за выбросом, чувствую, как густое, сладкое семя проскальзывает мне в горло. Мне кажется, что этому не будет конца, что я утону. Именно так я заранее себе это и представляла. Впрочем, на самом деле все происходит несколько иначе.

Джек запускает руки в мои волосы, но не подталкивает мою голову к себе. Он поступает с точностью до наоборот. Меня как будто внезапно разбудили. Я смотрю на него и спрашиваю:

– Что-то не так?

Я растеряна. Мне чертовски обидно, и я даже не пытаюсь это скрыть. Он слышит и отвечает:

– Что со мной не так? Что не так с тобой?

Он бросает это мне прямо в лицо, чем еще больше все портит.

– Какая муха тебя укусила, Кэтрин?

Он называет меня «Кэтрин», только когда сильно на меня злится.

Со мной ничего такого. Вообще ничего. В том-то и дело. Неужели он не видит, что мне просто его хочется? Из-за этого я теперь чувствую себя глупой дешевкой.

– Я работаю, – с умоляющей интонацией говорит он. – У меня нет для этого времени. Может быть, потом.

Он произносит последнюю фразу, и я понимаю, что никакого «потом» не будет. Я знаю, что он будет работать допоздна, и мне придется его ждать. Именно так и происходит. Я лежу в постели, я готова и полна желания. И мне слышно, как он в другой комнате, но он не приходит ко мне. И я остаюсь одна, в обществе собственной руки, наедине с фантазиями и странными кинокадрами, теснящимися в голове.

Я вижу себя. Я привязана к дереву, оплетенному лианами. Мои руки заведены за спину и связаны позади ствола толстой грубой веревкой, которой также перехвачено крест-накрест мое тело. Веревка затянута крепким узлом. Я посреди лесной чащи, но в голове звучит рокот прибоя. Ясный день. Мое тело омыто теплом солнечных лучей. Я слышу лишь стрекот сверчков, что поют в ночи. На моем виске – кровь, но никакой раны нет. Кровь стекает по щеке, подобно струйке краски, густой и маслянистой. Она похожа на слезу, окрашенную болью слезу.

Но мне не страшно, потому что мой возлюбленный со мной. Он стоит напротив меня. Он кладет руки мне на плечи, и я успокаиваюсь. Он взглядом ласкает мое тело, и я чувствую, что он хочет меня. Он не произносит ни единого слова, ни единого звука. Я купаюсь в нежности его любви. Он ласково целует меня, и я чувствую, какие у него мягкие губы. Он смотрит на кровь у меня на виске. Проводит по ней пальцем и снова целует меня. И его поцелуи сладки, но только и всего.

Глава 6

Я всегда хотела это знать – еще с тех пор, как у меня был первый секс.

Почему ЭТО не принято называть собственным именем.

Почему, например, это называется «вдуть»?

Впрочем, «вдуть» лучше, чем, скажем, «чпокнуть». Вот уж что звучит глупо и вульгарно.

Чпок-чпок.

Как будто что-то лопается внутри. В этом смысле «трах» куда симпатичней.

Если вам интересно мое мнение, то я считаю, что если «вдуть» – еще куда ни шло, но когда пишут в одно слово «ябывдул» – это извращение литературных норм. А вот от «чпоканья» меня вообще воротит. Если хотите, можете называть меня лицемеркой, но оно оскорбляет мой слух.

Раз уж мы разговорились на эту тему, если кулак – ваш лучший помощник и друг, если вам нравится групповой секс с вашей пятерней, делайте это где угодно и как угодно, только не на мое лицо, но если вам нравится хороший перепихончик с минетом, то я ваша девушка.

И я в любой день предпочту «член» «пенису». А вы?

Я не зациклена на размерах, но слово «пенис» меня никак не заводит. Я тотчас представляю себе его обвисшим. В положении «половина шестого».

Можете гордиться своей «молодецкой колбасой», своим красавцем, своим шлангом, но держите его там, где и ему и полагается быть. В трусах. Потому что ему ни за что не оказаться вблизи моей «штучки».

Каждый раз, когда я слышу разговоры парней про «дик», «вилли» «джонсон» и «питер», я сразу представляю себе кучку придурков, которые дрочат друг другу в мужском туалете. Мне не нужен член с именем. Я хочу мужчину с членом. Он не обязательно должен быть огромным, но обязательно твердым и приводиться в движение тем, у кого есть «водительские права». Потому что нет смысла с силой давить на акселератор, если вы не знаете, как пользоваться тормозами, поворачивать руль или переключать передачу. А как там ваш переключатель скоростей? Если хотите поместить его в мою «коробку передач», то вам стоит знать, как им правильно пользоваться.

Допустим, «пенис» также неплох, но «член», на мой взгляд, более похотлив, более непристоен и более поэтичен. В нем есть что-то величавое, горделивое. Короче, он представляется мне более сексуальным.

Только не считайте меня ханжой, потому что я не ханжа. И не подумайте, будто я любительница раздавать рецепты на все случаи жизни: я считаю, что у каждого есть личные предпочтения, тем более когда речь идет о сексуальном лексиконе. Так что давайте не будем дискутировать о семантике.

Я всего лишь хочу сказать, чтобы больше не возвращаться к этому вопросу, что лично мне «трах» предпочтительнее «вдувания».

Вы, скорее всего, скажете, что молодая образованная женщина могла бы посвятить себя более глубоким и важным раздумьям, чем мысли о правильном названии для выброса мужского семени. Не знаю, не знаю.

Я веду вот к чему. Можно сколько угодно пытаться постичь глубинную суть бытия, сколько угодно искать физические доказательства существования Бога. Можно прочесть сколько угодно разных книг по этой или по любой смежной теме – о религии, философии или природе, – но я гарантирую, что вам ни за что не найти ответ, который вас
Страница 12 из 14

удовлетворит. Тот, который удовлетворит вашу душу, даст ощущение полноты бытия, поскольку вы узнаете, где ваше место и каково ваше предназначение.

Почему?

Потому что ответ уже имеется, вот он, прямо перед вами.

Сперма.

Не верите? Я вам докажу.

Давайте начнем с утверждения, с которым все согласны: секс – двигатель жизни. Потому что без секса нет жизни. И в равной степени без жизни нет секса. Они неразрывно связаны друг с другом, как курица и яйцо. Точно так же секс без спермы подобен бигмаку без майонеза. Это волшебная сущность, из которой мы все произошли. Потому что для выживания все в этом мире нуждается в воспроизводстве. Даже такая штука, как простуда. Само бытие имеет в своей основе процесс воспроизводства.

От птиц до пчел, цветов и семян. Один и тот же процесс повторяется раз за разом, снова и снова – из микро в макро. Об этом не стоит и говорить, настолько все очевидно. Об этом рассказывали в школе на уроках биологии. Но, возможно, есть смысл повторить, потому что многое забывается.

Большой взрыв создал универсальную структуру, состоящую из звездных систем – этакие гигантские чрева, инкубаторы планет. Своего рода космические яйца, ожидающие оплодотворения семенем жизни, которым и является сперма.

Такова вкратце моя сексуальная теория жизни, Вселенной и всего на свете. Единственная последовательная теория, от которой есть польза. И всем людям, тяготеющим к духовности, могу сказать только одно: на занятиях по изучению Библии вы плохо слушали или читали эту добрую книгу невнимательно, потому что, если в ней и нет недостатка чего-то, так это недостатка секса. Невозможно перевернуть страницу, чтобы не наткнуться на кого-то, кто ждет пришествия Бога, пришествия Иисуса, пришествия Спасителя. То есть конца света. Уловили мысль? Буквально всё и все должны разом кончить.

Вы скажете: не говори глупостей. Я отвечу: нас учили толковать Библию буквально, чем я в данный момент и занимаюсь. Если предназначение Библии в том, чтобы стать путеводителем жизни, зачем было людям, написавшим ее, играть в семантические игры и прятать истинный смысл? Разве Библия служит не для того, чтобы помочь людям почувствовать себя хорошими? И что, кроме секса, способно помочь людям почувствовать себя еще лучше?

Давайте возьмем какой-нибудь отрывок наугад, например, Евангелие от Луки, стих 17:20–21. Фарисеи спрашивают Иисуса о том, когда придет Царство Божие. И что же он им отвечает? «Ибо вот, Царствие Божие внутри вас есть». Я бы назвала это очевидной истиной. Никакой тайны здесь нет. Я бы сказала, что он имеет в виду только одно. Оргазм.

А что это, если не синоним Бога? Скажу вам, что называется, «для протокола». Я истинно верующая. Я люблю кончать. Но в данном смысле я относительно юная новообращенная. Я не всегда была такой. Честно говоря, дело обстоит с точностью до наоборот.

Я думаю о слове «кончить» и мысленно представляю процесс. И ничего удивительного, что когда-то сама мысль о том, чтобы дать какому-нибудь парню кончить в меня или на меня, вызывала у меня рвоту. Это совсем не сексуально. Это ничего не говорит мне о трансцендентном наслаждении, испытанном во время человеческого оргазма, женского или мужского. Как будто это нечто такое, что остается после того, как мужчина вас использовал. Или воспользовался резинкой, которую вы потом выбрасываете в мусорную корзину. Так что нечему удивляться, что сперма всегда была для меня чем-то грязным и неприличным. Она вызывала у меня отвращение. Мне было противно ее видеть, противно к ней прикасаться и уж тем более пробовать на вкус.

Вскоре после того, как я окончила школу, у меня появился бойфренд, который вечно пытался кончить мне на лицо. Это был, так сказать, его пунктик, и парню хотелось, чтобы он стал и моим. Поэтому он пытался при каждой возможности добиться своего. Вот мы с ним трахаемся – и вот он уже пулей выскакивает, вскарабкивается на меня, норовит сесть мне на лицо, словно щенок, который пытается открыть лапой дверь, чтобы броситься в объятия хозяина, потому что его надолго оставили дома одного.

Разница лишь в том, что это был идиот, который насмотрелся порнушки и не имел ни малейшего представления о том, как сделать приятно реальной девушке. Я его постоянно отфутболивала, как щенка, который пристраивается к ноге. Самое близкое, к чему его допускала, – к животу. Но даже это было мне неприятно. Ни текстура, ни температура мне не нравились. Ничто не доставляло мне удовольствия. Тошнило даже от мысли об этом.

Потом я встречалась с одним смазливым футболистом. Превосходная спортивная фигура, да и лицом не подкачал. Но когда гас свет, то же происходило и с нашим сексом. Как личность футболист был так же убог, как и его воображение в постели. Я всегда пыталась достичь оргазма раньше него, потому что если он опережал меня, у меня тотчас пропадало всякое желание продолжать. Когда он был готов кончить, то начинал скулить, как ребенок, который вот-вот разревется. Мне всегда было любопытно узнать, не сидит ли он на стероидах. А еще я никогда не могла понять, на самом ли деле он хотел оттрахать меня или же просто добросовестно имитировал желание.

Затем нечто изменилось. Можно сказать, на меня нашло откровение – то ли по причине зова любви, то ли похоти, то ли сочетания и того, и другого. Но я отчетливо это помню, как будто это случилось сегодня утром.

Это был восьмой раз, когда мы с Джеком затеяли покувыркаться. И все случилось как-то по-особому. Джек был первым парнем, с которым мне было приятно просто поваляться голышом. Я забралась на него сверху и устроилась, как наездница, мы страстно целовались, и когда он уже собрался кончить, то посмотрел мне прямо в глаза и спросил… Он спросил, можно ли кончить мне в рот. Я впала в панику при одной мысли об этом, но Джек был настолько ошеломлен этой новой любовью-похотью, что мне ничего другого не оставалось, как согласно кивнуть. Он попросил. Мне ничего не мешало отказать ему. Но он спросил моего разрешения, и одно только это заставило меня захотеть.

После этого я перестала бояться липкой субстанции, названной грязным словом. Я перестала бояться того, какой она окажется на вкус. Более того, мне ее хотелось. Она заводила меня. Я была ею зачарована. Я жаждала ее, как жаждала ласковых рук Джека, обнимающих меня, его губ, дарящих мне сладкие поцелуи. До встречи с Джеком секс был для меня большим разочарованием. Наверное, потому, что я еще не встретила своего мужчину, того, кто просветил бы меня, научил получать удовольствие в сексе. Надеюсь, вы знаете строчку из Уильяма Блейка о «мире в песчинке»? Когда я размышляю о сперме Джека, то думаю и о том, откуда она появилась, каким замечательным был наш секс и как мне хотелось, чтобы он длился вечно. Когда я думаю о сперме Джека, мне кажется, что она всегда со мной, что мы с ней неразлучны.

Мне нравится ощущать ее в себе и на себе. Нравится, как она фонтанирует мне в рот. Мне нравится, как она летит мне в волосы, отчего они делаются липкими, как будто их обволакивает паутина. Мне нравится просить Джека, чтобы он кончил мне на грудь, чтобы я могла размазать сперму вокруг сосков так, как художник смешивает краски на палитре. Он сам – краска. Я художница и одновременно холст. Я люблю рисовать его спермой на теле, чтобы ощутить, как
Страница 13 из 14

она засыхает на коже, затвердевает и сморщивается, покалывая при этом кожу. Мне нравится, как она слущивается с меня чешуйками, когда я ее стряхиваю. Мне нравится подержать на пальце такую чешуйку и смотреть на нее, как смотрят на снежинку, пытаясь разглядеть ее кристаллическую структуру.

Мне нравится смотреть, как сперма выстреливает из головки его члена. Сначала она вылетает длинными дугами, но постепенно ее выбросы делаются короче, слабее и жиже. Затем капельки вылетают медленно, как пена из банки с пивом, которую слишком сильно потрясли прежде, чем открыть. Мне нравится, как его семя выплескивается мне на живот, заполняя ямку пупка и растекаясь по талии подобно супу-пюре, случайно выплеснувшемуся из тарелки. Когда оно дождем падает мне на поясницу крупными густыми каплями, как теплый дождь, как горячее молоко, как раскаленная лава. Когда он выскальзывает из меня и разбрызгивает сперму по всей щелке и кустику волос, где она повисает тонкими нитями, как вата, прицепившаяся к живой изгороди. Мне нравится, как он выстреливает спермой в меня, и я чувствую себя довольной и умиротворенной, как будто полакомилась сытной и вкусной едой. Затем я чувствую, как она вытекает наружу, оставляя густой перламутровый след, который собирается в розетке моего ануса. Иногда семя сочится наружу спустя несколько часов, когда я давно забыла, что оно все еще там остается. Например, я иду по кампусу, или сижу на занятиях, или в автобусе, или стою в магазине в очереди к кассе, как вдруг чувствую, что мои трусики становятся влажными от слизи. Я тотчас вспоминаю момент, когда Джек разрядился в меня, издав за секунду до того короткий сладостный стон. И я заново переживаю эти мгновения, как будто он трахает меня, выпускает в меня семя прямо здесь же, в колледже, в аудитории, в автобусе, в очереди в супермаркете. Мне нравится, когда он кончает мне на лицо: возникает ощущение, будто я полностью в его власти. Как будто он унижает меня своей спермой. Когда я закрываю глаза и чувствую, что он разряжается мне на лицо, когда он выстреливает спермой на меня, на меня, на меня… капли кажутся тяжелыми и стекают по лицу, заполняя поры. Стекают со щеки, лба, капают с подбородка. Его бесконечная сперма.

Мне нравится вытирать ее с губ и шеи, брать большим и указательным пальцами и снова засовывать в рот, смешивать со слюной, превращая в изысканный коктейль, и глотать этот коктейль, как устрицу. Затем я широко открываю рот и показываю Джеку язык, чтобы он видел, что я все проглотила. Что была послушной девочкой и добросовестно приняла лекарство. Мне нравится по вкусу и запаху его спермы угадывать, что он ел на завтрак, обед и ужин и чем перекусывал в промежутках. Соленое, горькое, сладкое, кислое и копченое. Пиво, кофе, спаржа, бананы, ананасы, шоколад. Угадать по текстуре и консистенции. Иногда она жидкая, как недоваренный белок яйца. Иногда густая и комковатая, как манная каша. Иногда она бывает одновременно и жидкой и густой. Иногда тягучая, как сироп от кашля, такая нравится мне больше всех прочих.

Мне нравится облизывать его член после того, как он кончил в меня, когда он вылезает из меня, и он скользкий и гладкий от его семени и моих соков. Я хочу смаковать наши с ним общие ароматы, наш пот и нашу страсть. Мне хочется, чтобы этот вкус как можно дольше оставался во рту, чтобы он ощущался в дыхании. Мне нравится запах его спермы, когда она начинает ферментироваться в моем теле. И еще я люблю под душем смывать его засохшую сперму с моей кожи, и мне нравится, как она вспенивается, соприкасаясь с водой, как будто заново возвращается к жизни, восстает из мертвых. Мне нравится смотреть, как вода и его сперма стекают в сливное отверстие. Нравится думать о путешествии, в которое она отправится. Места, где она была, и места, в которых закончит существование. Из Джека в меня. Из моего тела в море. Она рождена природой и возвращается в природу. Круговорот веществ. Таково ее предназначение.

Глава 7

Маркус опирается о столешницу, сцена за сценой препарируя «Дневную красавицу». Он рассказывает о потребности Северины покоряться собственным желаниям, абсолютно, полностью, до тех пор, пока фантазии и реальность не начинают сливаться воедино и она уже не в состоянии отличать одно от другого. Я стою на коленях перед Маркусом и лижу его вытянутую руку.

Я стою на коленях. У меня на шее ошейник с именем моего хозяина. Он говорит мне: я домашнее животное учителя.

Я собачка Маркуса. Он мой хозяин.

Я балансирую на задних лапах, положив передние ему на грудь. Тычусь головой ему в пах. Я сучка в течке и чувствую запах хозяина-самца. Я трусь носом о его пах, обнюхиваю, с наслаждением втягиваю его запах. Мускусный запах, он подсказывает мне, что я принадлежу ему, и только ему. Он наполняет мне ноздри, проникает в мозг. Я на облаке любви, я на седьмом небе. И ничего больше. Только здесь. Я тяжело и часто дышу и лаю, чтобы выразить мою радость.

Я смотрю на его пах и, слегка наклонив голову, пожираю глазами выпуклость в его коричневых брюках. Провожу языком по его паху и чувствую, как у него под тканью встает. Разбухает, увеличивается в размерах.

Мой язык оставляет на брюках следы слюны, и Маркус грубо, без предупреждения, меня отталкивает. Отталкивает так жестоко, что я падаю и, больно ударившись боком, растягиваюсь на полу. Он кричит на меня, выражает неудовольствие, выговаривает за неправильное поведение.

Плохая собака.

Я смотрю на него и жалостно завываю. Это вызывает у него еще большее раздражение. Мой хозяин ненавидит меня, и мне становится грустно. Мне хочется свернуться в клубок, забиться в дальний угол и погрызть вкусную сахарную косточку.

Маркус рассказывает о секретах, которые мы лелеем в снах, о секретах, которые храним и которые угрожают поглотить нас.

Я стою на столе на четвереньках. Голова лежит на передних лапах, а зад задран, насколько это возможно. Два пальца Маркуса глубоко засунуты в мою щелку, а его большой палец поднят вверх и упирается мне в анус, как будто Маркус стоит на шоссе и ловит попутку. Я верчу задом и повизгиваю от удовольствия. Моя вина прощена. Я – сучка моего хозяина.

Анна опять опаздывает. Она входит в аудиторию, и все парни тут же делают стойку. Маркус в том числе. И вот Анна стоит перед ним на коленках. Она уткнулась лицом в его пах. Она всасывает тайный аромат, который был знаком лишь мне одной. Анна утыкается носом туда, где до этого была я. Но я не ревнива. Меня нисколько не тревожит, что я утратила его любовь. Я счастлива, потому что могу поделиться с кем-то моим восторгом, моим счастьем. Я рада возможности делить хозяина с лучшей подругой.

Маркус рассказывает о стремлении Северины уничтожить себя через секс. Я тоже рабыня хозяина. Я буду делать все, что он потребует. Я готова уничтожить себя через секс с ним. Но у хозяина имеются другие соображения. Он хочет оставить Анну себе. А меня отдать другим. Маркус призывает всех присутствующих в аудитории мужчин выстроиться в очередь. По одному. По двое. Как животные в Ноевом ковчеге. Он приказывает отвернуться, не смотреть на зал, не смотреть на мужчин, что выстроились в очередь. Он приказывает мне посмотреть на доску. На ней рукой Маркуса выведено: ГЕГЕМОНИЯ.

Он велит мне прочитать это вслух, снова и снова, до
Страница 14 из 14

тех пор, пока слово не утрачивает всякий смысл. И пока я повторяю, он приказывает мужчинам из очереди брать меня. Что они и делают. По одному. По двое. Я счастлива, потому что выполняю волю хозяина. Если это то, что ему нужно.

Маркус рассказывает о непознаваемости границ женского желания, и мне кажется, что я понимаю, что он хочет сказать.

Я сижу в аудитории и не знаю, кто я такая, что нашло на меня и почему.

Я, как всегда, сижу в первом ряду.

И, как всегда, принарядилась ради Маркуса.

Но что-то изменилось.

Изменилась я.

Опершись о столешницу, Маркус рассказывает об эротических галлюцинациях и способности человеческого разума преобразовывать сильные эмоциональные состояния в фантасмагорический опыт, который кажется абсолютно реальным, неотличимым от жизни.

Я убеждена, что Маркус говорит обо мне.

Он говорит для меня.

Откуда же он знает?

Маркус рассказывает о том, что фильм может выступать в роли прямого портала, ведущего в подсознание. Как искусство возбуждает подсознательные мысли и желания, часто столь же фантастическим и нереальным способом, как и само искусство. В крайних случаях реакция на произведения искусства может стимулировать физические симптомы. Например, девушки-подростки теряли контроль над кишечником на концертах «битлов». Или в тридцатые годы после того, как заканчивался фильм с участием Рудольфо Валентино, в кинозале не оставалось ни одного сухого сиденья.

Он рассказывает о так называемом синдроме Стендаля, когда в присутствии великих произведений искусства люди испытывают сильное беспокойство, падают в обморок или впадают в легкий психоз.

Синдром Стендаля. Именно это сочетание попадется хроническому ипохондрику, начни он искать определения понятиям «искусство» и «психоз». Ведь хронические ипохондрики вечно ищут и находят симптомы, в надежде откопать у себя какую-нибудь неизлечимую болезнь – чем хуже, тем лучше. Потому что так им спокойнее. «Синдром Стендаля» звучит так же отстойно, как и действует. Я поначалу думала, что это просто название фильма. Фильма-ужастика режиссера Дарио Ардженто, который я когда-то посмотрела и запомнила на всю жизнь. В фильме «Синдром Стендаля» повествуется о молодой девушке-полицейском (ее роль исполнила дочь режиссера Азия), которая расследует серию зверских убийств. Она гонится за преступником и оказывается в картинной галерее, где застывает на месте, зачарованная величием живописных полотен, смотрящих на нее со стен. «Рождение Венеры» Боттичелли, «Медуза» Караваджо. Первая – работа божественной красоты, вторая – воплощение ужаса. Ноги героини-полицейского приросли к полу. Вскоре картина, постепенно увеличиваясь в размерах, заслоняет собой все, и девушка не видит больше ничего. Вскоре ей кажется, что она не смотрит на картину извне, а, наоборот, выглядывает из нее наружу. Как Алиса в Зазеркалье.

Интересно, содержит ли этот фильм ключ к тому, что происходит со мной? Нет, я понимаю, как это глупо – искать ответы в фильмах ужасов. Или просто в кино, если уж на то пошло. Как будто искусство способно на что-то другое, кроме появления новых вопросов.

У меня же так много вопросов, и я не знаю, куда бежать. Зато знаю, у кого можно спросить. Я отлавливаю Анну после лекции, и мы отправляемся в кафетерий. Здесь практически пусто, потому что обеденный перерыв уже закончился. Мы садимся за самый дальний столик. Я хочу все рассказать, но понимаю, что это покажется бредом сумасшедшего. Вместо этого я рассказываю про мои сны.

– О Маркусе, – говорит Анна.

Это не вопрос, это утверждение. Откуда она знает?

– Верно, – отвечаю я. – О Маркусе.

Анна хлопает в ладоши и смеется – радостно, как ребенок в Рождество.

– А теперь выкладывай самые сочные подробности, – заявляет она. – Только, чур, без утайки. Договорились?

– Тебе когда-нибудь хотелось мужчину так сильно, что тебе казалось, будто ты сходишь с ума? Что теряешь связь с реальностью, в которую можешь больше никогда не вернуться?

– Во сне? – уточняет Анна.

– Да, – отвечаю я. – Да где угодно.

– В реальности, – произносит она.

Я киваю.

Она молча сдвигает вверх большой серебряный браслет на левой руке, с которого свисают причудливые подвески. На запястье под браслетом кольцо свежих кровоподтеков, как будто кто-то с силой впечатал в кожу выпуклости браслета.

– Разве не красиво? – спрашивает она, легонько проводя пальцем по вмятинам.

Она словно в трансе. Что смотрится, скажу я вам, довольно нелепо. И неприятно. У нее такие красивые, изящные запястья. Но они как будто опухли и слегка деформированы.

– Что случилось? – спрашиваю я, с великим трудом стараясь не показать своего ужаса.

– Меня связывали, – отвечает Анна, невинно хлопая ресницами, как будто речь идет о совершеннейшей мелочи. Как будто думает, что мне это известно.

– Кто?

И Анна мне все рассказывает. Делится секретами. Рассказывает о вещах, о которых я даже не подозревала. Рассказывает про сайт в Интернете, для которого работает фотомоделью.

– Мне платят хорошие деньги, – говорит она. – Из этих денег я оплачиваю обучение и хватает на ежедневные расходы.

Платят же ей хорошие деньги потому, что, по ее словам, сайт обслуживает запросы некой категории пользователей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/sasha-grey-2/obschestvo-zhuletty/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Альфред Кинси (1894–1956) – американский биолог, исследователь человеческой сексуальности. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Мишель Фуко (1926–1984) – французский философ, теоретик культуры и историк.

3

Джейсон Борн – персонаж остросюжетных романов американского писателя Роберта Ладлэма.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.