Режим чтения
Скачать книгу

Останься со мной читать онлайн - Эми Чжан

Останься со мной

Эми Чжан

Виноваты звезды

Однажды Лиз Эмерсон поняла, что превратилась в такую стерву, которую сама стала ненавидеть. Потому она и решила положить конец собственному существованию.

Но жизнь – это нечто большее, чем просто причинно-следственные связи.

В жизни не все так просто.

Внезапно ей становится предельно ясно, что каждое действие обусловлено каким-то другим действием, что каждый ее поступок приводил к чему-то, что, в свою очередь, приводило еще к чему-то, и в результате все оканчивается здесь, у подножия холма близ автострады № 34…

В этот момент – щелк, и все становится на свои места.

Эми Чжан

Останься со мной

Крису и Софи.

Я говорила, что эту книгу посвящаю не вам, но я лгала.

Конечно же вам.

Amy Zhang

FALLING INTO PLACE

Печатается с разрешения издательства HarperCollins Children’s Books, a division of HarperCollins Publishers, при содействии литературного агентства Synopsis.

© Copyright © 2014 by Amy Zhang

© И. Новоселецкая, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ»

Законы динамики

Первый закон

Всякое тело удерживается в состоянии покоя или равномерного прямолинейного движения, если на него не действует некая сила.

Второй закон

Сила, действующая на тело, равна изменению количества движения за единицу времени (mV). Для тела с постоянной массой сила равна произведению массы тела на сообщаемое этой силой ускорение (F = ma).

Третий закон

Сила действия равна силе противодействия.

Глава 1

Законы динамики

В этот день, когда Лиз Эмерсон пытается умереть, на уроке физики в школе они разбирали законы динамики Ньютона. После занятий, решив проверить их на практике, она на всей скорости направила свой «Мерседес» под откос.

Лежа на траве, вся в крови, с осколками разбитого стекла в волосах, она поднимает глаза и снова видит небо. И начинает плакать: оно такое голубое, небо. Голубое-голубое. И все ее существо вдруг переполняет некая странная печаль, ибо она забыла. Забыла, какое оно удивительно голубое, а теперь уже слишком поздно.

Дышать становится неимоверно трудно. Шум автотранспорта звучит все отдаленнее, мир по краям теряет ясные очертания, и Лиз охвачена необъяснимым желанием вскочить на ноги и погнаться за машинами, вернуть четкость тому, что ее окружает. В этот момент она осознает, что такое смерть. Умереть – значит никогда не догнать их.

Подождите, думает она. Еще не время.

Она по-прежнему не понимает их, три ньютоновских закона динамики. Инерция и сила, масса и ускорение, действие и противодействие – эти понятия ну никак не складываются в единую систему у нее в голове, но она готова плюнуть на них. Готова положить всему этому конец.

И вот, когда она готова отказаться от потребности понять, на нее нисходит озарение.

В жизни не все так просто.

Внезапно ей становится предельно ясно, что каждое действие обусловлено каким-то другим действием, что каждый ее поступок приводил к чему-то, что в свою очередь приводило еще к чему-то, и в результате все оканчивается здесь, у подножия холма близ автострады № 34, и она умирает.

В этот момент – щелк, и все становится на свои места.

И Лиз Эмерсон закрывает глаза.

СТОП-КАДР: НЕБО

Мы лежим на одеяле в красную клетку. Вокруг трава и цветы, запутавшиеся в ворсинках. Загадывая желания, мы дуем на головки одуванчиков, наблюдая, как пушистые зонтики поднимаются все выше и выше, сливаясь с облаками. Иногда мы угадывали в их очертаниях животных, рожки с мороженым или ангелов, но сегодня просто лежим, держась за руки, переплетя пальцы, и мечтаем. Гадаем, что лежит за облаками.

Однажды она станет взрослой и представит смерть в виде ангела, который даст ей крылья, и она воспарит над облаками и увидит, что кроется за ними.

Но смерть, к сожалению, никому не дает крыльев.

Глава 2

Как спасти труп

Я смотрю, как вращающиеся огни приближаются; место происшествия огораживают длинными рядами машин «Скорой помощи» и желтой лентой. Воют сирены; врачи, медсестры, санитары, выскакивая из машин, мчатся вниз по склону высокого холма, поскальзываясь и оступаясь на бегу. Они окружают «Мерседес», наклоняются над ней; стекло хрустит под их ногами.

– Глоточный рефлекс отсутствует. Готовьте трубку, нужно интубировать трахею…

– Можешь начать с той стороны? Резак сюда… вызывайте пожарных!

– …не надо, давайте разобьем ветровое стекло…

Так они и делают. Выбивают стекло и несут ее вверх по косогору, и никто не обращает внимания на юношу, который следит за происходящим, стоя у покореженных обломков автомобиля.

У него на устах – ее имя.

Потом один из полицейских заставляет юношу отойти в толпу людей, выбравшихся из своих машин, чтобы поглазеть на место аварии, на кровь, на тело. Я устремляю взгляд за оцепление, поверх толпы, и вижу, что на дороге со всех сторон быстро образуются заторы. И сейчас так легко вообразить, что Лиз сидит в своем целехоньком, невредимом «Мерседесе», стоящем где-то в длиннющей веренице машин, и давит на гудок, сыпля ругательствами, которые тонут в грохоте басов, вырывающихся из радио.

Невозможно. Невозможно представить Лиз безжизненной – не живой.

Но дело в том, что слово «живая» теперь не совсем применимо к Лиз Эмерсон. Ее заталкивают в машину «Скорой помощи», и для нее двери закрываются.

– Сердцебиение частое… давление падает. Можешь…

– Нужна шина… сложный перелом верхней части бедра…

– Нет, просто остановите кровотечение! У нее развивается травматический шок!

Вокруг нее все носятся, суетятся, гудят машины, царит паника. А я просто смотрю на Лиз – на ее руки, на ее лицо. Из наспех заплетенной косы выбиваются пряди. Слишком тонкий слой крем-пудры на щеках не затушевывает мертвенность кожи, приобретающей серый оттенок.

Оглядевшись, я вижу три монитора, показывающих пульсацию ее сердца. Маска на ее лице запотевает от дыхания. Но Лиз Эмерсон не живая.

Поэтому я наклоняюсь к ней и шепчу на ухо, снова и снова: не умирай, не умирай. Шепчу, будто она услышит меня, как раньше. Будто она меня послушает.

Не умирай.

Глава 3

Известие

Моника Эмерсон летит в самолете, когда ей звонят из больницы. Ее телефон отключен, и звонок принимает голосовая почта.

Часом позже, направляясь в зону получения багажа, она включает телефон и прослушивает сообщения. Первое – из отдела маркетинга компании, в которой она работает: что-то о ее следующей командировке в Бангкок. Второе – из химчистки. Третье – пустое.

Четвертое начинается как раз тогда, когда она замечает свой чемодан на транспортерной ленте, поэтому до нее не сразу доходит смысл фразы: «Ваша дочь попала в автокатастрофу».

Моника заставляет себя прослушать сообщение еще раз, судорожно вздыхает, и, когда оно заканчивается, а кошмар – нет, она поворачивается и бежит прочь.

Ее чемодан на транспортере отправляется на второй круг.

Джулия сделала почти половину домашнего задания по математике, когда в холле раздается телефонный звонок.

Она вздрагивает от неожиданности, потому что обычно на домашний телефон ей не звонят. У нее есть мобильник, у отца целых три сотовых, и Джулия никогда не понимала, зачем дома нужен еще и стационарный телефон.

И все равно она идет в холл, чтобы ответить на звонок, потому что от параметрических уравнений кривых второго порядка у
Страница 2 из 11

нее болит голова.

– Алло?

– Это Джордж Де…

– Нет, – отвечает она. – Это Джулия. Его дочь.

– В страховом полисе Элизабет Эмерсон данный телефон указан как контактный. Вы ее знаете?

– Лиз? – Наматывая на пальцы телефонный шнур, Джулия вдруг пожалела, что позволила Лиз указать своего отца как контактное лицо при чрезвычайных ситуациях. Будто с ним когда-нибудь можно было связаться при чрезвычайных ситуациях! Глупость какая, подумала она. – Да, номер правильный. А Лиз… что случилось?

Пауза. Потом:

– Ваш отец дома?

С трудом сдерживая раздражение, глотая досаду, Джулия крепче затягивает на пальцах телефонный шнур, наблюдая, как они синеют.

– Нет, – говорит она. – Что-то случилось? Что с Лиз?

– Я не вправе сообщать информацию кому-либо, кроме мистера Джорджа Дев…

– С ней что-то случилось?

Снова пауза, вздох.

– Некоторое время назад Элизабет поступила в больницу Святого Варфоломея. Она попала в автомобильную аварию…

Джулия бросает трубку, хватает ключи от машины и бежит к своему автомобилю, на ходу справляясь в «Гугле», как добраться до больницы.

Кенни едет в автобусе вместе с другими участниками танцевального ансамбля средней школы города Меридиан. В тот самый момент, когда «Мерседес» переворачивается, она перегибается назад через спинку своего кресла, пытаясь стянуть у Дженни Викэм пачку кислого жевательного мармелада в сахарной обсыпке. Водитель кричит ей, чтобы она села на место. Кенни счастлива, ведь скоро она, единственная из одиннадцатиклассниц, будет танцевать на сцене в первом ряду. Скоро они выиграют конкурс и, веселые, довольные, вернутся домой. Скоро она будет кружиться и прыгать, забыв про ребенка и аборт, про Кайла и Лиз.

Я счастлива, твердит она себе. Буду счастлива.

И Моника Эмерсон, и Джулия слишком расстроены, чтобы вспомнить о Кенни. Но они все равно не смогли бы дозвониться до нее: в автобусе, в котором едет Кенни, телефона нет, а мобильник вот-вот разрядится. В то время как Моника и Джулия мчатся в больницу, Кенни едет в противоположном направлении, даже не подозревая, что ее лучшая подруга умирает.

Наверно, она еще какое-то время будет пребывать в блаженном неведении. Нет, после победы на конкурсе она вернется домой с ощущением саднящей боли в щеках и животе оттого, что много улыбалась и всю дорогу назад хохотала до упаду. Она примет душ, сменит свои блестки и спандекс на уютную старенькую пижаму. С мокрой головой сядет в своей комнате, не зажигая света, и примется просматривать сообщения в «Фейсбуке». И прочтет про аварию в изложении знакомых и друзей, и у нее от ужаса перехватит дыхание.

Глава 4

Не умирай

Свою аварию Лиз спланировала с не свойственной ей дотошностью, но ни в одном из предполагаемых сценариев не фигурировала больница Святого Варфоломея, ибо она была уверена, что сразу погибнет.

Лиз крайне тщательно подбирала место аварии. Шоссе, косогор, скользкий поворот – все это почти в часе езды от ее дома. Один раз она даже проехала по маршруту, попробовала вильнуть в сторону, сколупнув краску на «Мерседесе», – для практики. Но из-за того, что она решила устроить аварию так далеко от дома, никто из родных и знакомых не встречает ее в больнице Святого Варфоломея, когда ее туда доставляют. Никто не держит за руку, когда ее везут в операционную.

Нет никого, только я.

А я могу только наблюдать.

Не умирай.

Я смотрю, как в операционную стекаются врачи. Смотрю на блеск скальпелей, на сдвинутые брови. На руки в белых латексных перчатках, испачканных в крови.

Смотрю и вспоминаю случай, когда Лиз повредила голень, играя в футбол в детском саду, – она уже тогда обожала этот вид спорта, уже тогда слишком гордилась своей внешностью, чтобы портить ее наголенными щитками, – и мы поехали в детскую больницу, а не в эту. Там на стенах были нарисованы жирафы, прыгающие через скакалку, и Лиз держала меня за руку, пока не отключилась под наркозом.

Здесь резвящихся жирафов на стенах нет, а у Лиз сломана рука. Эта операционная не похожа на ту, что была в детской больнице и в других, куда она попадала, – например, в Тафт-Мемориал, куда Лиз доставили с разрывом передней крестообразной связки колена во время футбольного матча, или в стоматологической клинике, где ей удаляли зуб мудрости. Во время тех операций доктора были спокойны. И в каждой из тех операционных в углу стоял айпод, из которого звучала музыка Бетховена, или «Ю ту»[1 - «Ю-ту» (U2) – ирландская рок-группа, образованная в 1976 г. Здесь и далее прим. переводчика.], или «Мэрун файв»[2 - «Мэрун-файв» (Maroon 5) – американская поп-рок-группа, образованная в 1994 г.], а сами врачи казались… – как бы это выразиться поточнее, – …людьми.

А эти – режут и режут. Режут Лиз вдоль и поперек, что-то вскрывают в ней, потом зашивают и сшивают ее воедино, словно стремятся удержать ее душу, замуровать ее в теле. Интересно, что останется от Лиз, когда они закончат?

Не умирай.

Но она не хочет оставаться в живых. Не хочет выжить.

Я пытаюсь вспомнить, когда последний раз она была счастлива, когда последний раз была довольна прожитым днем, и мне приходится так долго искать хорошие воспоминания среди других – плохих, пустых, губительных, – что нетрудно понять, почему она закрыла глаза и, резко крутанув руль, вылетела с дороги.

В душе Лиз Эмерсон царил мрак, и потому ей ничего не стоило закрыть глаза: разницы она не почувствовала.

Глава 5

За пять месяцев до того, как Лиз Эмерсон разбилась на своей машине

В первую пятницу нового учебного года, когда Лиз пошла в одиннадцатый класс, в обеденный перерыв обсуждались всего три темы: мини-юбка и чулки в сеточку на толстой мисс Харрисон, огромное количество страхолюдин среди девятиклассниц и грандиозная пляжная вечеринка, которую устраивал в этот день Тайлер Рейньер. Сидя за столом, на котором перед Лиз стоял поднос со школьным обедом – здоровая пища (по меркам государства) и несъедобная (по меркам всех остальных), – она объявила о своем намерении пойти на вечеринку. И это означало, разумеется, что все остальные тоже должны пойти.

Все остальные – это те, кто сидел за тремя столами, облюбованными элитой средней школы города Меридиан: недалекие, самовлюбленные спортсмены, идиоты, красивые популярные девицы, вызывающие восхищение. Прежде всего свое заявление Лиз адресовала Кенни, чтобы та немедленно отправила эсэмэску об их планах Джулии, которая записалась на слишком много факультативов и потому обедала в другое время.

Лиз, Джулия, Кенни. Таков был порядок вещей, который больше никто не ставил под сомнение.

После школы Лиз поехала домой. В машине гремело радио. Она реже, чем обычно, давила на газ, ибо знала, что возвращается в пустой дом. Мама те выходные проводила то ли в Огайо, то ли в Болгарии – Лиз не помнила. Да это было и неважно. Ее мама не вылезала из командировок – возвращалась из одной и тут же отправлялась в другую.

Некогда Лиз нравилось, что ее мама много путешествует, летает за океан. Ей казалось, что это некое волшебство, сказка. К тому же в отсутствие мамы папа разрешал ей есть на диване, никогда не одергивал, если ей хотелось попрыгать на кровати, не ругал, если ей было лень чистить зубы или она играла на крыше.

Но потом папа умер, Лиз повзрослела, а мама все продолжала
Страница 3 из 11

ездить в командировки. И Лиз научилась жить одна.

Лиз тяготило не одиночество – тишина. Тишина, перекатывавшаяся эхом. Она отскакивала от стен большого дома Эмерсонов. Заполняла углы, шкафы, тени. В действительности мама Лиз отсутствовала не так уж и часто, но тишина раздувала все негативное до неимоверных размеров.

Эта тишина издавна внушала ей страх. Лиз всегда было ненавистно молчание, повисавшее, когда нечего сказать. Она ненавидела минуты темноты на вечеринках с ночевками, когда все затихают, но еще не совсем спят. Ненавидела часы, отведенные для самостоятельных занятий, паузы во время разговора по телефону. Другие маленькие девочки боялись темноты, но потом вырастали и забывали про свои страхи. Лиз боялась тишины, и свои страхи она так крепко сжимала в кулаках, что они множились и множились, пока не поглотили ее целиком.

Заехав в гараж, она посидела немного в «Мерседесе», не заглушая мотор, не выключая радио, из которого рвался речитатив рэпа. Она слышала только ритм – смысл слов ускользал. Лиз жалела, что не попросила Джулию или Кенни поехать к ней после школы. Тогда бы ей не пришлось так скоро окунуться в тишину. Но, раз не попросила, предаваться сожалениям глупо. И Лиз решительно вытащила ключи из зажигания. И сразу же физически ощутила удар тишины. Тишина окутала ее, когда она отперла заднюю дверь, поглотила ее, когда она вошла в дом, начала душить, когда она сняла обувь и сунула в микроволновку нечто под названием «Пиццарито» («вкуснятина – пальчики оближешь!»). Лиз подумала было отправиться на пробежку – скоро начнутся открытые тренировки по футболу, а она не в форме, – но, хотя на улице было прохладно и ей импонировала идея сбежать от тишины, еще больше не хотелось идти наверх за кроссовками, потом снова спускаться, зашнуровывать кроссовки, доставать ключи из сумочки, запирать дверь…

Запищала микроволновка. Лиз взяла «Пиццарито», села перед телевизором и принялась щелкать пультом, переключая каналы, пока не надоело.

Потом, по-прежнему ощущая дрожь тишины внутри себя и вокруг, пошла в ванную, сунула в рот пальцы и старательно выплевала всю «вкуснятину» в унитаз.

В своей жизни Лиз не раз играла с опасностью: наркотики, булимия, извращенец-наркоман, работавший в «Радио-шэке»[3 - «Радио-шэк» (RadioShack) – сеть магазинов, специализирующихся на продаже бытовой электроники.]. Прилипла только булимия. Одно время она отказалась от этой привычки – ее начало рвать кровью, и она испугалась, умирать не хотела. Тогда – не хотела. Однако сегодня вечером она будет щеголять в купальнике. Сегодня она хочет быть счастливой, блистательной, веселой и стройной.

Лиз смыла в унитаз «Пиццарито» и почистила зубы, но неприятный вкус во рту оставался, поэтому она спустилась в подвал и, покопавшись в огромном винном баре матери, взяла узенькую бутылку – непонятно чего, ибо написано на ней было не по-английски. Но это было явно спиртное, с ягодным запахом, да и этикетка смотрелась симпатично. Поднимаясь наверх, Лиз откупорила бутылку и, отхлебывая прямо из горлышка, пошла в свою комнату, открыла шкаф и стала рассматривать свою коллекцию купальников.

В желтом бикини с рюшечками она будет похожа на нарцисс, причем в самом худшем варианте; красный чересчур вызывающий даже для нее; а в белом плавки посерели и так растянулись, что чем-то напоминают бабушкины панталоны. Наконец Лиз остановила свой выбор на купальнике в бордовую полоску, который она купила на распродаже в «Викториас сикрит»[4 - Victoria’s Secret (англ. «Секрет Виктории») – крупнейшая американская сеть магазинов нижнего белья, основанная в 1977 г. Роем Реймондом.] несколько месяцев назад. Разглядывая в зеркало свои бедра, она заметила, что ее толстый, лысый, с волосатой грудью сосед-педофил пялится на нее в окно, стоя в банном халате на своем газоне.

Лиз показала ему средний палец и вернулась в холл.

Порой, думала она, этот дом ужасно угнетает. Но сегодня вечером она не будет унывать. Пусть сегодняшний вечер начался не очень весело, но – вино? Она думала, что пьет какое-то вино – оно чудесным образом заглушило тоску.

Лиз вернулась в гостиную, перевернула все диванные подушки и бухнулась на диван. Вино расплескалось, разлилось, и новые лавандовые пятна расплылись поверх старых. Было время, она переживала, что мама обнаружит эти пятна. Теперь не переживает. Моника не имела привычки отдыхать на своем дорогущем диване. А жаль. Хоть бы раз ее мама поискала пульт на диване и увидела, что подушки залиты спиртным. Тогда бы Лиз посмотрела на ее реакцию. Возможно, она рассердилась бы, наконец-то повесила бы замок на винный бар. А может, ей было бы все равно?

Чепуха, подумала Лиз, резко запрокидывая вверх бутылку. Какая разница?

Жидкость потекла по подбородку, по шее, по плечам, и ей вдруг вспомнилась ее самая первая вечеринка, летом, перед тем, как она пошла в девятый класс. Вечеринка, после которой все изменилось. В тот вечер она впервые попробовала пиво – выпила одну банку, потом вторую, третью. Впервые напилась допьяна, так что в памяти мало что отложилось. Впрочем, и запоминать-то особо было нечего.

Огни, тела, молотящая оглушительная музыка. Влажный горячий воздух, пропитанный запахом пота и греховностью.

Чепуха.

К восьми часам полбутылки вина как ни бывало. От алкоголя, бурлящего в крови, мир вокруг казался каким-то удивительно хрупким, словно все сущее истончилось, вот-вот развалится и останется только Лиз Эмерсон – единственное незыблемое создание на планете.

И это так приятно, быть неуязвимой.

– Боже, – произнесла Джулия, усаживаясь в пассажирское кресло. – Надралась уже, что ли?

– Конечно, – ответила Лиз. Отъезжая от дома Джулии, она резко дала задний ход и задела угол почтового ящика. Позже она обнаружит на «Мерседесе» царапину, но сейчас это не имело значения. Как это романтично: она молода, навеселе, ей есть куда отправиться в пятницу вечером.

Лиз дала Джулии бутылку с ягодным спиртным напитком. Та откупорила ее, поднесла ко рту, и хотя Лиз знала, что Джулия не разжимает губ, она ничего не сказала. Проще промолчать. Лиз периодически после ужина наведывалась в ванную, Джулия у себя в комнате повсюду прятала пакетики с наркотой, и у них была негласная договоренность вести себя так, будто ни та, ни другая не ведает о секрете подруги.

– Кенни едет с Кайлом, заезжать за ней не надо, – сообщила Джулия, возвращая бутылку.

Лиз фыркнула, глотнула из бутылки. Автомобиль резко вильнул в сторону, и Джулия вскрикнула.

– Гарцует на Кайле, ты хотела сказать.

– Это тоже. – Джулия на мгновение умолкла, туже затягивая на себе ремень безопасности, потом добавила, тише: – Даже не верится, что она с ним не порвала.

Лиз промолчала. На Кенни негласный договор, разумеется, тоже распространялся, и ее отношения с Кайлом входили в список тем, которые Лиз не желала обсуждать, тем более сегодня вечером.

Дура, думала она. Четыре слова, четыре заветных слова из уст Кайла – Но я тебя люблю, – и она растаяла. Конечно, растаяла, ведь Кенни на все готова ради любви.

Дура ты, Кенни, дура.

Джулия тоже притихла, вспомнив, что Лиз не очень-то вправе осуждать или поучать тех, кто прощает измены парням.

Лиз нажала на газ и на большой скорости круто повернула, так что взвизгнувшую
Страница 4 из 11

Джулию швырнуло на дверцу, но ведь сегодня вечером они неуязвимы.

На вечеринку они прибыли с опозданием почти на час. Огромный костер уже вовсю пылал, гомон толпы слышался за десять кварталов. Народ уже расходился, потому что столь многолюдная вечеринка, где пиво льется рекой, непременно должна привлечь внимание полицейских, которые, того и гляди, начнут слетаться на нее, как мухи на мед. Только такой идиот, как Тайлер Рейньер, мог устроить столь грандиозную пьянку на открытом пляже, но Лиз было все равно. И, чтобы убедить себя в этом, она, выбираясь из машины, еще раз отхлебнула из бутылки.

Дым стоял коромыслом – от костра и марихуаны. Тут и там мелькали световые вспышки, мерцали разноцветные огни. Казалось, небо обрушилось на них и они все превратились в расплывчатые звезды. От музыки у Лиз вибрировал мозг. Еще немного, и все рассеются, но это неважно. Сегодня – неважно.

Лиз глянула на Джулию. Та созерцала представшее ее взору зрелище с почти презрительным выражением на лице, иначе и не скажешь. Джулию называли задавакой, потому что она была спокойной, богатой и утонченной, обладала осанкой балерины и на вечеринках отравляла другим удовольствие. Джулия просто создана для мира благотворительных балов и драгоценностей. Она чуточку умнее, чуточку грациознее, чуточку совестливее, чем вся эта пьяная братия.

И порой Лиз ей завидовала, но не сегодня. Сегодня, глянув на Джулию, она подавила в себе желание обнять подругу, потому что Джулия испытывала дискомфорт, была прекрасна и принадлежала ей.

– Пойдем, зануда, – весело сказала Лиз. Мгновением позже Джулия последовала за ней, и их поглотили огни.

– Лиз! – Кенни налетела на подругу, едва не сбив ее с ног. Бутылка вылетела из руки Лиз и облила Джулию.

– Черт, – выругалась Джулия. Вздохнув, она оглядела свой испорченный наряд. Кенни, рассмеявшись, слизнула капельку с ее плеча и отпрянула, уворачиваясь от руки Джулии, норовившей шлепнуть ее по голове. – Отвали, кобла. – Но она тоже смеялась.

– Вкусно, – сказала Кенни, подбирая бутылку с песка. Прищурившись, она прилипла взглядом к этикетке. – Блин! Вроде б я не очень пьяна. Почему не могу прочесть, что тут написано?

– Так ведь не по-английски написано, бестолочь, – объяснила Лиз, и Кенни, рассмеявшись, влила в себя остатки вина. Ее волосы свесились назад, когда она запрокинула голову, потом рассыпались по плечам, когда она бросила бутылку Лиз.

– Пошли! – крикнула Кенни, хватая подруг за руки и затаскивая их в облако дыма. Было безумно жарко, у Лиз от дыма стало саднить горло. Она снова поднесла бутылку ко рту, но та оказалась пуста. Лиз бросила бутылку на песок.

– Осторожно, – предупредила она Джулию, перекрикивая шум. – К костру близко не подходи! На тебе столько спирта…

– Вот зараза, – ругнулась Джулия, снимая с себя мокрую курточку. – Боже, от меня несет…

– Как от русской! – крикнула Лиз, обнимая Джулию за плечи. – Как от секс-бомбы! – Она болтала бог знает что, но кому какое дело? Лично ей – все равно. И все равно, о чем там верещала Кенни – то ли о возмутительно вялых мускулах Келли Дженсена, то ли о потрясающем брюшном прессе Кайла Джордана, то ли о пиве и крекерах с прослойкой из шоколада и запеченного на костре суфле, к которым она их тянула. Поэтому Лиз отошла от подруг и смешалась с толпой.

Джейк Деррик, официальный парень Лиз, с которым она периодически сходилась и расставалась, на выходные уехал в другой штат, в какой-то спортивный лагерь, где, скорей всего, развлекался с какой-нибудь танцовщицей из группы поддержки – обладательницей самых больших сисек. Ну и что? Лиз схватила за ремень первого парня, что попался ей под руку, он взял ее за бедра. Было слишком дымно, а он слишком высок для нее, лица не разглядеть, да она и не пыталась. Она пришла сюда не для того, чтобы у нее появились новые воспоминания. Она здесь ради вспышек огней, ей хочется ощущать запах пота и дыма, прикосновение других тел. А эти парни, они взаимозаменяемы. И ей на них плевать, на всех. С высокой колокольни.

Когда она обжималась с Парнем Номер Четыре, в кармане у нее завибрировал телефон. Лиз вытащила мобильник. Пришла эсэмэска от Джулии. Та сообщала, что вместе со своим парнем Джемом Хейденом, которого считали геем, она пошла в какой-то небольшой книжный магазин. Кенни Лиз не видела уже какое-то время, но та наверняка была где-нибудь с Кайлом.

Это все не имеет значения. В воздухе висел запах марихуаны, от этого у Лиз кружилась голова. Все было неважно, даже то, что Парень Номер Четыре не оставлял попыток поцеловать ее. А что тут такого? Завтра она проснется, и от этой вечеринки останется в памяти лишь мглистая пелена огней. Больше она ничего не вспомнит. Она подняла лицо к лицу Парня Номер Четыре, и тот наконец-то прижался губами к ее губам. От него пахло марихуаной, но целовался он неплохо.

Они находились на пляже не очень долго – с полчаса, наверно, по прикидкам Лиз, ведь она успела пообжиматься только с семью парнями, по одной песне на каждого, – когда в ритм музыки ворвался вой сирен. Ну и потом, конечно, все было кончено. Толпа кинулась врассыпную, кое-кто судорожно закапывал в песок последний бочонок с пивом. Лиз тоже бросилась бежать. В глубине души ей нравилось, когда вечеринки разгоняли. Какая ж вечеринка без кульминации? А сирены, круговерть красно-синих огней – это самая классная кульминация.

В общем, чувствуя гудение адреналина в крови, Лиз бежала, то смешиваясь с толпой, то выныривая из нее. Может быть, в отдаленном уголке сознания она помнила игры, в которые мы вместе играли в детстве, изображая шпионов и героев, всегда неуловимых, всегда неуязвимых.

Она запрыгнула в свой автомобиль, сунула ключи в зажигание, дав задний ход, рванула с места по песку, да так стремительно, что едва не задавила полицейского. Он приказал ей остановиться, но она и не подумала, а полицейский за ней не погнался. С гулко бьющимся в груди сердцем, хохоча во все горло, она опустила стекла и помчалась прочь. Ее поглотила ночь, хлынувшая в открытые окна.

У Лиз мелькнула мысль, что надо бы поехать домой, но она пропустила нужный поворот, а разворачиваться было уже поздно, и она продолжала мчаться вперед. Жала на газ и вскоре оказалась на автостраде, оттуда съехала на дорогу, которая вела к одному местечку, где она не была лет десять. Она катила и катила вдоль берега. Деревья становились выше, ночь – темнее. Наконец она повернула ко входу в национальный парк. Припарковалась кое-как у лесничества, прямо под вывеской: «ПАРК ЗАКРЫТ. НАРУШИТЕЛИ БУДУТ НАКАЗАНЫ».

Лиз рассмеялась, вспомнив, как в седьмом классе они вместе с Кенни и Джулией оккупировали каморку уборщика. И повесили такие же вывески: «НАРУШИТЕЛИ БУДУТ НАКАЗАНЫ». Она и Джулия. А Кенни написала: «НАКАЗАТЕЛИ БУДУТ НАРУШЕНЫ». Они над ней вдоволь нахохотались, а потом ее абракадабру сделали своим девизом.

Лиз заглушила мотор и поразилась окутавшей ее тишине. Тишина всегда вызывала у нее удивление – почему-то. Она схватила свой айпод, включила. Ночь огласили ор и бой барабанов, нечто агрессивное. Потом она поменяла песню. Ведь сейчас она одна и не обязана слушать то, что нравится другим, если рядом никого нет.

Порой Лиз забывала, что вправе делать собственный выбор.

Она вошла в лес,
Страница 5 из 11

сознавая, что, скорей всего, совершает глупость и что следует хотя бы включить фонарик, но ей было все равно, абсолютно все равно. Она ни разу не наведывалась сюда с тех пор, как они переехали, но ноги, казалось, до сих пор помнили дорогу. Если задуматься, она и сама толком не знала, зачем вообще приехала в этот парк, но ее это не останавливало. Лиз начала понимать, что она пьянее, чем готова это признать, – пьяна настолько, что едва держится на ногах, бесшабашна и довольна собственной глупостью.

Она шла под мелодию песни, исполняемой каким-то инди-рок-певцом, который говорил ей, что она прекрасна и сильнее, сильнее, сильнее. Лиз нравилось это слышать. Она пыталась вспомнить, когда последний раз слышала нечто подобное в реальной жизни, и не могла. Разве теперь говорят такие слова?

Лиз шла долго, стала уже думать, что в темноте не туда свернула, что на нее вот-вот нападет медведь, разорвет на части, откусит левую руку и оставит истекать кровью на траве в стороне от тропы, где ее никто не найдет, пока она не превратится в скелет; его поставят в кабинете биологии для изучения на занятиях по анатомии и физиологии человека. Но вдруг деревья кончились, и Лиз увидела башню.

Она оказалась не такой высокой, какой Лиз ее помнила.

Когда она была маленькой, отец приводил ее сюда в первую среду каждого месяца. Ее отец не работал по средам, она по средам не ходила в детский сад. Среды имели для них особое значение, среды принадлежали им. Они приходили сюда, чтобы загадывать желания на все, что было вокруг: летом это были одуванчики, осенью – багряные и опавшие листья, зимой – снежинки, весной – солнце. Конечно, тогда она была четырехлетней крохой, но сейчас, глядя на башню, которая некогда, казалось, упиралась в небеса, Лиз наконец-то начала понимать, насколько все изменилось.

И все равно она полезла на башню. Ступеньки крутой лестницы скрипели под ногами. Она не поднималась наверх бегом, как когда-то, – ведь сейчас никто не бежал с ней наперегонки.

К тому времени, когда она достигла верхотуры, ее вовсю шатало, но она убеждала себя, что ее качает от высоты и избытка адреналина в крови. Запрокинув назад голову, она увидела нависающее над ней небо, и оно казалось ближе, чем обычно. Создавалось впечатление, что, если попытаться, можно на кончик пальца нацепить звезду, но Лиз не шевелилась.

Было больно, чертовски больно стоять неподвижно, поэтому она навалилась грудью на перила, чувствуя давление металла на легкие, и закрыла глаза.

«Что ж, здравствуй, милая с бездонными глазами.

Сколько тайн разделяют нас?

Море поэзии, поле вздохов,

Я иду к тебе, возвращаюсь к началу».

Лиз выключила музыку. Сделав глубокий вдох, снова подняла голову, ожидая, что сейчас ее оглушит тишина, но этого не случилось. Ее окружала не та тишина, от которой она бежала. Было тихо, очень тихо, но тишина была живая. Она двигалась и менялась, была наполнена до краев сверчками, и крыльями, и звуками позднего лета.

Позже Лиз легла на спину и устремила взгляд на купол неба и звезды. Поглощенная темнотой, она чувствовала себя песчинкой. «Интересно, что находится между звездами?» – задавалась вопросом Лиз. Мертвое пустое пространство или что-то еще? Вот почему так много созвездий, думала она, вспоминая те, что они проходили в четвертом классе на уроке естествознания: Лев, Кассиопея, Орион. Может быть, все просто хотят объединить эти точечки яркого света и никто не думает о тайнах и загадках, что кроются между ними.

Раньше Лиз была счастлива, когда они вместе с Джулией и Кенни обматывали чей-нибудь дом туалетной бумагой; радовалась, когда ее приглашали на лучшие вечеринки. Некогда она была счастлива, глядя с вершины социальной башни на всех, кто стоял ниже ее. Некогда она была счастлива, стоя здесь и созерцая простирающееся над ней бескрайнее небо.

И сегодня… сегодня вечером именно это она и загадала. Стать счастливой. И заснула под оком простирающегося над ней бескрайнего неба.

Глава 6

Если захочет…

В комнате ожидания отделения неотложной хирургии обычно всегда столпотворение, но сейчас здесь почти что пусто. Сидит мужчина, упершись локтями в колени, смотрит в пол. Сгрудилась кружком семья; все молятся, закрыв глаза. Парень смотрит в окно, беззвучно произнося какое-то имя.

И в дальнем углу – мама Лиз. Тихо листает журнал, доедая последнюю пачку арахиса, которую прихватила из самолета.

Когда Лиз была младше, говорили, что лицом она пошла в мать, а все остальное унаследовала от отца. Но у Лиз с матерью есть одно существенно важное общее качество, которое ни та ни другая никогда не признают: они обе любят притворяться.

И вот, хотя ее дочь лежит при смерти на операционном столе, Моника Эмерсон сидит нога на ногу с таким видом, будто ее ничто не интересует, кроме того, кто из знаменитостей на этой неделе расстался со своим другом или подружкой. А в душе ее всю трясет.

Перелистнув очередную страницу, она вспоминает тот день, когда Лиз самостоятельно сделала первый шаг. Моника тогда пошла на кухню за пачкой рисового печенья и, обернувшись, увидела, что дочь, неуверенно пошатываясь, стоит у нее за спиной. Моника крикнула мужу, чтобы тот взял видеокамеру, а сама схватила Лиз на руки, думая: Еще рано.

Не сегодня.

Пусть подрастет завтра.

Моника перелистнула еще одну страницу. Когда она приехала в больницу, врач сказал ей, что, даже если Лиз не умрет во время операции, даже если она не скончается сегодня, даже при самом удачном раскладе, есть все основания полагать, что она никогда не будет ходить. Никто не может дать никаких гарантий.

Моника Эмерсон знает, что самый вероятный исход разобьет ей сердце, поэтому она старается не думать о нем. Она вообще ни о чем не думает.

В этом особенность Моники Эмерсон. Она хороший человек и никудышная мать.

В операционной – напряженный шепот, стук металла о кость, тихое бесстрастное пиканье, означающее, что она все еще жива.

Наконец операция завершена, пиканье продолжается. Врачи, в масках, забрызганные кровью, все еще стоят у операционного стола, а у меня в голове лишь одна мысль: чуда не произошло.

Один из докторов – Хендерсон, судя по фамилии на голубой полоске, пришитой к нагрудному карману, – отходит от стола и медленно идет в комнату ожидания, а это ничего хорошего не предвещает. Добрые вести врачи стремятся донести до родных и близких пациентов поскорее, знают, что их ждут с нетерпением. Если же вести плохие, врач идет медленно.

Моника поднимается ему навстречу, и никто не видит, что у нее трясутся руки, когда она закрывает журнал и осторожно кладет его на столик, словно боится, что ее дрожь спровоцирует глобальное землетрясение, которое разрушит вселенную.

Но доктор по-прежнему идет медленно, и ее мир все равно рушится.

– Пока ничего хорошего, – говорит доктор Хендерсон матери Лиз. В третий раз – я посчитала. Пока ничего хорошего, пока ничего хорошего, пока ничего хорошего. – Первые сутки понаблюдаем ее, а завтра посмотрим.

Он сам не верит этим словам. Думает, что вряд ли Лиз доживет до завтра.

Доктор Хендерсон снова перечисляет травмы, полученные Лиз, как будто Моника Эмерсон могла их забыть.

– Головка левого бедра раздроблена, сложный перелом правой руки. Обширные внутренние разрывы. Мы удалили
Страница 6 из 11

селезенку, наложили гипс на переломы, но она по-прежнему на грани жизни и смерти. Мы делаем все возможное, однако теперь все будет зависеть только от нее самой.

– Что вы имеете в виду?

Меня одновременно возмущает и восхищает то, как держится Моника. В этом она так похожа на свою дочь.

– Лиз – сильная девочка, – отвечает врач. Откуда он знает! – Она молода, организм у нее крепкий. Она способна выкарабкаться. Если очень захочет, выживет.

Врач продолжает объяснять, что сейчас главное – остановить кровотечение и стабилизировать состояние поврежденных внутренних органов, а через несколько дней Лиз сделают еще одну операцию, если… Ни Моника, ни доктор не обращают внимания на юношу у окна. Тот вцепился в подлокотник кресла, напрягая слух. Улавливает только самые пугающие обрывки фраз: «обширное внутреннее кровотечение», «разорванное легкое», «никто не знает», «но», «если». Остальное тонет в грохоте его сердца, мечущегося в грудной клетке.

Его зовут Лиам Оливер. Направляясь в «Костко», по дороге он увидел у подножия холма покореженный дымящийся «Мерседес» и вызвал полицию. Теперь он сидит в уголке комнаты ожидания тихо как мышка, смотрит в окно, а сам беззвучно произносит ее имя.

Он очень любит Лиз Эмерсон, но, по-видимому, она об этом никогда не узнает.

Глава 7

Внеплановая контрольная

Есть в Джулии нечто такое, что притягивает к ней взгляды.

Даже в отделении неотложной хирургии. Даже сейчас, когда на ней тренировочные штаны и футболка с дыркой под мышкой. И темные круги под глазами, грязные от размазавшейся подводки. А на внутренней стороне век отпечаталось место аварии, которое она видит каждый раз, когда моргает.

Даже сейчас.

Не моргай, говорит себе Джулия, стремительно направляясь к посту дежурной медсестры, так что едва не опрокидывает оказавшийся на ее пути стол. Она ничего и никого не замечает. Ни доктора Хендерсона с Моникой, скрывающихся за углом (они направились в реанимационное отделение), ни своего одноклассника, сидящего у окна.

Она так долго смотрела на место аварии. Дорога была запружена автотранспортом. Машины нескончаемыми потоками ползли мимо останков автомобиля Лиз.

– Здравствуйте, – говорит Джулия. Нерешительно, ибо Джулия – нерешительный человек. Она притягивает к себе взоры, но не любит, когда на нее смотрят. Некогда ей было все равно. Но это было давно. – Я… ммм. Моя подруга Лиз… ее привезли сюда некоторое время назад… кажется. Элизабет Эмерсон?

Медсестра поднимает голову.

– Вы ее родственница? – спрашивает она.

– Нет, – отвечает Джулия, и, хотя она знает, что битва уже проиграна, все равно добавляет: – Она моя лучшая подруга.

Так было не всегда.

Когда Джулия училась в седьмом классе, где-то в середине учебного года ее родители решили, что устали друг от друга. Мать заполучила дом, всю мебель, миллион долларов от своего никчемного кобеля-мужа, который нанял преступно дорогих адвокатов, отнявших у нее дочь. Ну а ее отцу, конечно, досталась Джулия.

Седьмой класс был чудовищным годом. Седьмой класс был периодом полового созревания. В седьмом классе при освоении жизненных навыков активный образ жизни и здоровое питание отступили перед наркотиками и сексом. Седьмой класс был годом открытий, познания собственного «я» и умения выживать, становления личности. Лиз открыла для себя стервозность, пришла к выводу, что эгоизм – залог выживания, и превратилась в такую стерву, которую впоследствии сама стала ненавидеть. Но это было нормально, ведь окружающие вели себя так же.

Все, кроме Джулии.

Джулия была… другая.

Джулия не носила «кроксы». Не носила струящиеся капри, как все, не надевала юбки поверх джинсов и спортивные повязки на голову, не натягивала на себя по нескольку топов. Даже телефон в руки часто не брала. Джулия носила бренды, о которых остальные еще лет пять не услышат. Она не смотрела телепередачи, которые смотрели все, и не слушала музыку, которую слушали все остальные.

Она была храброй, а в средней школе демонстрировать храбрость никому не дозволено.

Лиз ее ненавидела. Ненавидела потому, что Джулии незачем было красить волосы и накладывать макияж, чтобы стать красивой. Она была красивой от природы. Лиз ненавидела ее, потому что Джулия была независима: ей было все равно, что думают другие, ее не смущали пристальные взгляды – тогда нет. Лиз ненавидела Джулию, потому что Джулия была не такой, как все, и этого было достаточно. А раз Лиз её ненавидела, значит, Джулию ненавидели и все остальные.

Джулия вела себя странно. Просто сама напрашивалась. И напросилась.

Последней каплей стал такой случай. До того, как ее записали в класс высшей математики, Джулия была единственной, кто делал домашнюю работу. Однажды их учитель решил без предупреждения проверить домашнее задание, хотя прежде он тетради никогда не собирал. Тетрадь с домашним заданием сдала одна только Джулия. И тогда учитель устроил внеплановую контрольную.

Поскольку Лиз не могла решить ни одну задачу, она вырвала из тетради листок бумаги и пустила его по классу, чтобы каждый из учеников написал, что он думает о Джулии.

Записи были такие: «Ты даже не симпатичная», «Убирайся туда, откуда пришла» и тому подобное. Кто-то нарисовал карикатуры, кто-то схематично выразил свое отношение, стрелками объединив такие оскорбительные слова, как «с приветом», «воображала», «зануда». Когда листок вернулся к Лиз, она свернула его и подсунула Джулии.

В лице Джулии ни один мускул не дрогнул, когда она развернула листок и ознакомилась с его содержанием. Она не заплакала, даже слезы в глазах не появились. Одноклассники таращились на нее с удивлением, недоумением, недоверием. Но больше всех удивилась Лиз. У нее просто челюсть отвисла.

Учитель предупредил, что через десять минут начнет собирать работы, и все снова уткнулись в свои тетради. Кроме Джулии. Джулия контрольную уже решила, так что она перевернула листок с оскорблениями и на обратной стороне написала всего одно слово. Потом аккуратно сложила листок и вернула его Лиз.

Тогда Лиз впервые назвали стервой.

Именно тогда, на уроке математики, когда перед ней на парте лежала невыполненная контрольная, на коленях – измятый листок бумаги, с которого на нее смотрела неприглядная истина, Лиз решила, что они с Джулией станут подругами.

И они подружились.

Естественно, Джулия не упустила свой шанс. Что лучше: быть изгоем или пользоваться популярностью? Выбор очевиден. Она использовала Лиз, как это сделал бы любой на ее месте. Первые несколько месяцев подругами они не были, но по ходу разворачивающейся мелодрамы стали союзницами.

Но однажды, в том же году, Джулия, Лиз и Кенни сидели на тягомотной конференции по интернет-безопасности, и Лиз, наклонившись к Джулии, шепнула ей, что 34,42 процента всех выступающих носят в своих портфелях накладные буфера. И когда Лиз показала на портфель очередного оратора, Джулия расхохоталась, да так заразительно, что Лиз тоже прыснула со смеху. Человек шесть учителей разом повернулись, чтобы утихомирить нарушительниц спокойствия, но их уже было не урезонить. Они безудержно хохотали, как полоумные дуры, которым на все плевать, и не в силах были остановиться. И вот, пока они, согнувшись в три погибели, хватаясь за животы,
Страница 7 из 11

покатывались со смеху, Джулия, глянув на Лиз, вдруг поняла, что на каком-то этапе между тогда и теперь эта девочка стала ее лучшей подругой.

И потом она снова зашлась смехом, потому что это было просто здорово – дружить с такой девчонкой, как Лиз Эмерсон.

Глава 8

Еще не…

Направляясь в отделение реанимации, Моника Эмерсон постепенно теряет самообладание. Оно опадает с нее кусочками, тянется за ней шлейфом, а я не отрываю глаз от ее лица. Ей еще удается держать себя в руках, пока они идут по первому коридору, по второму, по третьему. Но, когда заворачивают в четвертый, нервы у нее сдают.

Она не плакала на людях с тех пор, как похоронила мужа. Теперь плачет, сознавая, что, возможно, скоро ей придется хоронить дочь.

Поначалу из глаз выкатываются маленькие слезинки, тихо струящиеся по щекам. Потом врач открывает дверь в отделение реанимации, и она видит ряды больничных коек с телами, опутанными трубками, с кислородными масками на лицах. Их уже вряд ли можно отнести к разряду живых существ, но они еще не…

Среди этих едва живых человеческих тел она видит Лиз.

Моника вспоминает, что на одном из верхних этажей находится родильное отделение, и слезы текут сильнее. Вспоминает, как кричала Лиз – негодующе, словно ее заставили ждать слишком долго. Вспоминает свои первые мгновения материнства. И не знает, как подготовиться к последним.

Она подходит ближе и видит Лиз. Она укрыта безобразной больничной простыней, из-под которой выглядывают кончики пальцев ног. Лак на ногтях облупился. Когда-то он был синий. Наверное, блестящий.

Моника садится рядом с дочерью, смотрит на землистое лицо Лиз, и самообладание окончательно ее оставляет. Не исключено, что Лиз умрет здесь, двумя этажами ниже того, где родилась. Она никогда не пойдет на выпускной бал, никогда не сдаст выпускные экзамены, никогда не поступит в университет, никогда не окончит его, и это тем более ужасно, что Лиз уже похожа на мертвеца. На труп, который можно положить в гроб и опустить в могилу.

Монике хочется одного – обнять дочь, ведь она так давно ее не обнимала. Но Лиз утыкана иглами, опутана трубками, вся такая хрупкая, как корочка льда на поверхности океана.

И ее мать просто сидит рядом.

Грядет конец короткой поры материнства Моники, которое ее всегда страшило, и в этом была ее беда. Она не знала, как воспитывать дочь, особенно после того, как умер отец Лиз. В детстве Монику подавляли, и она очень старалась быть идеальной матерью, а вот здесь, перед ней, – доказательство ее родительской несостоятельности.

Я порываюсь взять ее за плечи – они хрупкие, угловатые, как у Лиз – и сказать ей: Не кори себя, ты не виновата, она и так уже теряла почву под ногами. Но я молчу.

Трудно лгать, когда правда умирает у тебя на глазах.

Моника проводит пальцами по обгрызенным ногтям Лиз, и она по-прежнему не понимает. Я забываю про ложь и пытаюсь шепнуть ей на ухо правду, но пиканье приборов заглушает мои слова.

За нами наблюдает медсестра. Она дает нам десять минут, пятнадцать, потом отходит от нагромождения мониторов в центре палаты. Ее униформа сшита из ткани с рисунком в виде розовых динозавров, они выглядят так неуместно среди серых и голубых красок палаты… она сама выглядит неуместно – излишне оптимистичной, излишне бодрой.

Она ведет себя крайне деликатно, когда, тронув Монику за плечо, мягко говорит ей:

– Простите, вам нельзя здесь дольше оставаться, мэм. Слишком высок риск занести инфекцию.

Тактично и откровенно. Мне нравится, что медсестра не прикрывается пустыми словами. Не говорит, что Лиз сильная девочка, ведь в данный момент она совсем не сильная.

Моника вроде как собирается возразить. Но потом смотрит долгим взглядом на незнакомку, коей является ее дочь, и мгновением позже кивает. Хочет коснуться ее, но в последний момент отдергивает руку, потому что ее пальцы начинают дрожать.

СТОП-КАДР: ЛЕЙКОПЛАСТЫРЬ

Лиз сидит на кухонном столе, ее коленка залеплена лейкопластырем. Моника пытается обнять дочь, но та ее отталкивает.

Некоторое время назад Лиз прыгала через скакалку возле дома, тихо напевая песенку из «Артура»[5 - Вероятно, имеется в виду фильм режиссера Стива Гордона «Артур» (1981), завоевавший две премии «Оскар» – за лучшую мужскую роль второго плана и лучшую песню.]. К тому времени мир начал приобретать четкие очертания, небо стало плоским и далеким, а я начала блекнуть.

Когда она перепрыгивала через скакалку в триста шестьдесят восьмой раз, в рот к ней залетел жук. Лиз взвизгнула, споткнулась, ноги запутались в скакалке. Она упала и до крови разодрала коленку. Я попыталась ей помочь, но она меня не заметила.

Силясь не расплакаться, Лиз пошла в дом. Моника усадила ее на кухонный стол, принялась обрабатывать ссадину, подбадривая дочь, восхищаясь ее храбростью. От хвалебных слов матери Лиз немного загордилась, и потому, когда Моника попыталась обнять ее, она оттолкнула мать, сказав: «Да все нормально, мама! Пустяки. Оставь меня в покое».

Моника расстроилась, немного обиделась и больше не пыталась обнять дочь.

Позже я попробую помочь им сблизиться, но они проигнорируют мои старания.

С тех пор физическое проявление чувств было редким явлением: похлопать по спине на Рождество, приобнять за плечи в первый день учебного года. Моника слишком боялась быть назойливой, Лиз слишком старалась быть сильной.

В общем, в доме Эмерсонов больше никто не обнимался.

Глава 9

Автоответчик

Моника не возвращается в комнату ожидания. Она находит стул, несет его по коридору к отделению реанимации. Руки у нее так трясутся, что она дважды роняет стул. Моника ставит стул у двери, лезет в сумку и достает мобильный телефон.

Она делает три звонка. Первый – своему начальнику: сообщает ему, что ее дочь в больнице и на работу она не приедет, а также не полетит в Бангкок на эти выходные. Второй – в авиакомпанию, чтобы отменить бронь.

Третий – своей дочери, чтобы услышать ее голос на автоответчике.

– Привет. Это Лиз. Ясно, да, что сейчас я не могу ответить на звонок? Поэтому оставьте сообщение.

Моника снова и снова звонит дочери, каждый раз ожидая, сама не зная почему, услышать в ответ что-то другое.

Глава 10

Популярность: анализ

Кенни едва не падает, когда выходит из автобуса. Разминая затекшую ногу, она неровным шагом бредет к автостоянке. Оглядывается, по привычке ища взглядом «Мерседес» Лиз или «Форд Фалькон» Джулии (от которого та отказывается избавляться, несмотря на бесконечные поддразнивания Лиз и то, что она может пользоваться обоими «Порше» отца). Они всегда посещали соревнования, конкурсы и спортивные состязания, в которых участвовала одна из них; Кенни даже высидела весь футбольный турнир, все матчи до единого, хотя понятия не имела, когда нужно ликовать или подбадривать криком. Но потом она вспомнила, что Джулия заживо похоронена в домашних заданиях, а у Лиз наверняка сегодня какие-то дела, и потому ни та ни другая не будут смотреть, как она танцует.

В этом особенность Кенни: ей всегда нравилось, чтобы на нее смотрели. Если Джулии чужое внимание ненавистно, а Лиз как будто вообще не замечает обращенные на нее взгляды, Кенни внимание окружающих необходимо, как некоторым – кокаин. Она из тех людей, что эпатируют окружающих своими речами.
Страница 8 из 11

Ей нравится, когда на нее смотрят, говорят о ней, обсуждают ее, ибо это значит, что кто-то всегда думает о ней. В ее понимании это и есть популярность, и Кенни, если честно, всегда пользовалась популярностью.

Меридиан – маленький городок, из тех, где футбол возведен в ранг религии, где существует ряд странных обычаев, делящих всех обитателей города на нас и их, и негласная строгая кастовая система. Популярность в Меридиане простирается за пределы средней школы – она охватывает все местное общество в целом, церкви, магазины, места работы. В Меридиане есть с десяток семей, которые живут здесь со времени основания города; именно из них происходят почти все местные спортсмены, представители школьной аристократии и члены оргкомитетов выпускных балов. Куда более высокий процент составляет так называемый средний социальный слой. Это те, кто живет в небольшом огороженном поселке близ загородного клуба (потому что в действительности элита не принадлежит к экономической верхушке Меридиана и немного завидует тем, кто в нее входит), и почти все остальные. И есть еще постыдно бедные, приезжие, прочие аномалии; по всеобщему мнению, с этой группой населения желательно не общаться.

Лиз знала, к какой касте она будет принадлежать, когда переехала в Меридиан. Я не была уверена в том, что это хорошая идея, но Лиз не сомневалась – считала, что ей известен секрет счастья.

Участники танцевальной группы занимают свои места на сцене. Кенни снова смотрит в толпу, выискивая среди зрителей лицо Лиз или Джулии. Не заметив ни той ни другой, обиженно вздыхает. Я важнее, чем домашнее задание.

Кенни не задумывается о том, почему она ожидала, что подруги придут на ее выступление: ведь ее семья принадлежит к городской элите. Кенни всегда окружена друзьями – ее мама преподает в начальной школе и ведет физкультуру в старших классах; отец – священнослужитель, работает в банке и является членом школьного комитета, а портрет ее прапрапрапрадедушки висит в муниципалитете рядом с другими девятью отцами-основателями Меридиана.

Лиз, относительно новый человек в городе, должна бы принадлежать к низшему городскому сословию. Впрочем, как и Джулия, – и та была в числе маргиналов, пока Лиз не вытащила ее оттуда. Кенни не придает большого значения популярности, потому что популярность ей обеспечена изначально, но она вдруг очень обрадовалась, – сама не зная почему, – что Лиз и Джулия попали в правильную группу, в ее группу.

Правда, сейчас не время ломать над этим голову – ведь она стоит в крайне неудобной позе и вот-вот зазвучит музыка. Как бы то ни было: Лиз есть Лиз. Популярность, приходит к выводу Кенни, во многом связана с уверенностью в себе. А по мнению Кенни, у Лиз самоуверенности больше, чем у всех остальных обитателей Меридиана, вместе взятых.

Несмотря на то, что Кенни – одна из немногих, кто видел, как Лиз плачет и бесится с досады, кто видел ту сторону Лиз Эмерсон, которую та старательно пытается скрывать, Лиз в глазах Кенни остается твердыней. Какой бы жизнь Кенни ни казалась со стороны, в ней мало стабильности. Лиз – ее константа. Лиз поддерживает Кенни, когда ее родители ссорятся, когда успеваемость падает и мир теряет точку опоры.

Кенни досчитывает последние такты и срывается с места, погружаясь в водоворот отрепетированных вращений, прыжков и наклонов. И больше она ни о чем не думает.

Глава 11

Одиннадцатиклассники

– Куда, говоришь, ты ехал, сынок?

– В «Костко», – отвечает Лиам. Он смотрит на полицейского, но краем глаза наблюдает за дверью. Она снова открывается, на этот раз впуская из ночи Лили Максим и Андреа Карстен, которые, вне сомнения, прибыли сюда, чтобы убедиться в достоверности слухов. Они ненавидят Лиз Эмерсон, потому что она их игнорирует. Глаза у них красные, и, подойдя к группе меридианских школьников, сгрудившихся у низенького столика, они начинают всхлипывать.

В выпускном классе Лиама сто сорок три ученика, и добрая треть из них сейчас здесь. Непонятно почему. Лиз Эмерсон занесло на той проклятой дороге – дураку ведь ясно, что нынешним вечером лучше не разъезжать в темноте.

– Мама попросила кое-что купить, – добавляет он.

– И ты увидел автомобиль Элизабет, когда ехал мимо?

Лиз Эмерсон, – машинально поправляет он полицейского про себя. Для него она всегда Лиз Эмерсон. Он знает ее не настолько хорошо, чтобы называть ее по имени, и в то же время не настолько хорошо, чтобы думать о ней так часто, как он это делает.

– Да.

– Как ты догадался, что это ее автомобиль?

– Ее автомобиль я узнал бы где угодно.

Это он произнес, не раздумывая, и тут же пожалел о своих словах, когда полицейский спросил:

– Вы были близкими друзьями?

– Нет, – отвечает Лиам. – Не совсем.

Вовсе не были друзьями.

Полицейский как-то странно глянул на него. Лиаму все равно. Он снова обращает взгляд на своих одноклассников. Те, стоя кучкой, шепчутся, плачут друг у друга на плече. Причем не просто плачут – рыдают так, что от их всхлипов всё вокруг сотрясается. Лиаму хочется крикнуть им, что она не умерла. Она жива, находится где-то здесь, дальше по коридору – вся переломанная, но живая. А все ревут так, будто ее больше нет.

У половины из этих людей нет причины быть здесь. В сущности, почти у всех. Интересно, думает Лиам, как бы отреагировала Лиз Эмерсон, узнав, что Джесси Клейн, которая хотя бы раз в день непременно показывает ей неприличные жесты у нее за спиной, уже израсходовала целую коробку салфеток? И Лина Фарр тоже – Лина Фарр, которая сегодня весь обеденный перерыв верещала о том, что Лиз Эмерсон – эгоистичная стерва. Лиам слышал ее болтовню, сидя за соседним столом.

Посмеялась бы, наверно. Лиз Эмерсон разразилась бы смехом, и он рад, что она сейчас не видит и не слышит их, потому что с некоторых пор у Лиз Эмерсон неприятный смех. Она смеется так, будто ножом режет по живому.

– Ладно, – говорит полицейский. – Пока все. Возможно, позже мы еще с тобой свяжемся, парень.

– Я буду здесь.

Лиам не догадывался о своих намерениях, пока не произнес это вслух.

Лиз не была эгоистичной стервой.

Будь она таковой, она ничего бы не спланировала, в малейших деталях.

Но она все просчитала.

Глава 12

За три недели до того, как Лиз Эмерсон разбилась на своей машине

1 января. Лиз только что вернулась в свой пустынный дом с новогодней вечеринки.

Она напилась вдрызг, как никогда, и ощущение было не из приятных. Спотыкаясь, она вошла в холл и прислонилась к двери, чтобы не упасть. Сглотнула несколько раз, чтобы ее не стошнило раньше времени. Закрыв глаза, она по-прежнему видела пульсирующие огни, отпечатавшиеся в ее личной темноте, и от этого у нее закружилась голова. Устав сопротивляться, сползла на пол. В голове стучало, вокруг все вертелось. Ей нужно было, чтобы кто-нибудь, хоть кто-нибудь, коснулся ее, напомнив, что она не последний живой человек на планете.

Лиз открыла глаза и уперлась взглядом в люстру. Ее свет слепил, как ангелы, как ангелы, падающие, летящие, спешащие за ней, и она попыталась найти хоть одну причину, чтобы продолжать жить.

И не могла.

Зато существовали тысячи причин, чтобы свести счеты с жизнью. Она вспомнила, как умирал отец. Вспомнила, что матери не будет дома еще неделю. Вспомнила, как обнималась и целовалась с
Страница 9 из 11

Кайлом Джорданом – всего час назад. И закрыла глаза, думая о том, что он – парень Кенни, но она все равно целовалась с ним, потому что никогда не чувствовала себя так одиноко, как тогда, потому что она была пьяна, глупа и пыталась не расплакаться на чужой вечеринке.

Но как же теперь объяснить все это Кенни?

Она не сможет, никогда. Лиз снова открыла глаза. Свет все так же резал глаза, и ангелы все еще падали. Она начала планировать самоубийство.

Можно наглотаться таблеток. Можно залезть в ванну с водой и вскрыть себе вены. Можно повеситься на шарфе или колготках, потом висеть на чердаке, как украшение. Подумала про мгновенный выстрел, яркую вспышку. Но у них нет пистолета. Или есть?

Лиз не помнила. Ничего не могла вспомнить.

Свернувшись калачиком, она лежала на полу посреди холла. Оцепенение постепенно исчезало, из глаз полились слезы. Она плакала, прижимаясь лицом к деревянным половицам. Вымыла пол своими слезами, отполировала его своими соплями и наконец выработала три правила.

Во-первых, это будет несчастный случай. Или будет выглядеть как несчастный случай. Но никак не самоубийство. И никто никогда не задумается о том, что они сделали не так, почему она решила покончить с собой. Она умрет, и, может быть, все забудут, что она когда-то жила на свете.

Во-вторых, она устроит себе несчастный случай через месяц. Точнее, через три недели. Ровно десять лет спустя с того дня, когда ее отец упал с крыши и сломал себе шею. Чтобы мама скорбела всего лишь один день в году, а не два.

И, в-третьих, она покончит с собой где-нибудь подальше от дома. Пусть ее тело обнаружит незнакомый человек, но никто из тех, кого она любит, не увидит ее разбившейся.

Но правила не сработали.

Ее обнаружил Лиам. Лиам, влюбившийся в Лиз в первый учебный день пятого класса, ехал по автостраде и вдруг, повернувшись, заметил ее – ее ярко-зеленый свитер, видневшийся в разбитом окне автомобиля.

Ее мама тихо льет слезы в коридоре у входа в отделение реанимации, плачет, шепча имя дочери и имя мужа, повторяет их снова и снова, словно молитву. Слезы скапливаются на тыльной стороне ее трясущихся ладоней и текут, текут, текут.

И я не забуду. Обещаю то, что никто другой не может обещать. Обещаю: буду помнить вечно.

Глава 13

Полночь

Очень тихо. Что-то жужжит, что-то пикает – где-то в глубине, как будто вдалеке. В приемном покое почти никого. Лиам заснул. Уронил голову на подоконник, придавив лицом молнию толстовки, отпечатавшуюся узором из зубьев на его щеке и губах. В его кармане вибрирует сдыхающий телефон – это его обезумевшая от беспокойства мать снова пытается дозвониться до сына, – но вибрацией его не разбудить.

В коридоре у отделения реанимации Моника Эмерсон тоже спит, прислонившись головой к стене. Медсестра в униформе с рисунком из розовых динозавров, проходя мимо, видит ее и идет за одеялом. Когда она укутывает ее плечи, Моника, шевельнувшись, шепотом произносит имя дочери.

Джулия сидит в кафетерии, расположенном на одном из верхних этажей. Сидит, обхватив ладонью уже третью банку напитка «Red Bull». Сегодня она впервые попробовала энергетик. Вкус его ей не нравится, ничуточки, не нравится состояние взвинченности, в коем она сейчас пребывает, но, по крайней мере, она не спит. Ей нельзя спать, о чем она твердит себе снова и снова, словно от этого веки перестанут закрываться. Сегодня ей нельзя спать. И она не заснет. Она не должна спать, когда – если, если – поступят плохие новости. Джулии ненавистна сама мысль о том, что эти новости ее разбудят.

Кенни только что приехала домой. Из-за путаницы при выставлении баллов подведение итогов соревнования затянулось, и они задержались на несколько часов. Но это ничего. Они победили.

Щеки болят, живот сводит.

Через гараж она тихонько пробирается в темный дом. Родители каждый в своей комнате, еще не спят. Отец работает, мама читает, но Кенни не хочет видеть ни его, ни ее. Ей нужно зарядить телефон – мобильник разрядился в кармане, да и потом, тренер все равно установил строгое правило: «никаких телефонов во время соревнований». Предполагается, что они должны настраиваться на выступление, все вместе, или заниматься еще какой ерундой. Никто бы и не подчинился этому правилу, если б была хоть какая-то связь. Кенни ставит телефон на зарядку и идет в ванную.

Душ. Вместо блесток и спандекса – уютная пижама.

Она возвращается в свою комнату, в темноте проверяет телефон – мама только что крикнула ей, чтобы она ложилась спать, завтра в школу – и заходит на «Фейсбук».

Сидя с мокрыми волосами, намотанными на макушке, Кенни начинает просматривать сообщения.

О боже, не может быть Лиз Эмерсон разбилась на своей машине она в больнице в тяжелом состоянии умирает умерла не умерла жива держись Лиз мы молимся за тебя мы молимся молимся молимся.

Кенни кричит, зовет родителей, выбегает в коридор с телефоном в руке, на котором ярко светится экран. Ехать в больницу ей не разрешают.

Рыдая, она возвращается в свою комнату. Ложится в темноте, зарывается в подушки, охваченная страхом, который сводит с ума.

СТОП-КАДР: ДВОЕ

Мы на крыше. Она плоская – балкон, не обнесенный перилами. В нескольких шагах от них отец Лиз латает дыру.

Она водит мелом по холодной крыше и поет. Ее дыхание с шумом разрывает воздух. Как всегда, она рисует двух маленьких девочек. Первая похожа на нее – сегодня это девочка-сверток: сапоги, шапка, пуховичок. Вторая всегда разная.

Сегодня на мне розовое платье с блестками. Волосы у меня, как у ее любимой куклы, на ногах – туфли, которые она придумала сама.

Ветер кружит в танце снежинки, солнце светит ярко. Скоро нам наскучит рисовать, и мы уберем мел, но сейчас мы счастливы. Мы рисуем. Мы поем.

Она дорисовывает каблук на одной моей туфле. Кожа на ее пальцах потрескалась.

Сегодня она рисует меня в последний раз.

Глава 14

За пятьдесят восемь минут до того, как Лиз Эмерсон разбилась на своей машине

Она все еще находилась в Меридиане, как раз поворачивала на автостраду. Рюкзак лежал рядом, на пассажирском сиденье, – с понедельника начинались экзамены, поэтому она запихнула в него все свои учебники. Запихнула по привычке и теперь жалела об этом. Учебники стоили дорого.

Училась она относительно неплохо, хотя бы потому, что кто-нибудь непременно да заметил бы, если бы ее успеваемость снизилась. Слава богу, ее средний академический балл[6 - GPA (great point average) – средний балл успеваемости за определенный период времени. Каждая оценка имеет числовое выражение (А – 4; В – 3; С – 2; D – 1; F – 0) и по сумме выводится средний балл. Наивысшим возможным является 4.0. Часто по среднему баллу определяют, может ли ученик средней школы быть принят в тот или иной колледж или университет.] оставался неизменным. Хоть в чем-то была стабильность.

Нет, вспомнила Лиз. Она еще не расквиталась с последней темой по физике. По этому предмету у нее была неуверенная «С» с минусом, а теперь из-за полученного «нуля» оценка вообще снизилась. Ей удавалось держаться на уровне «А», пока речь не зашла о Ньютоне, которого мистер Элизер представил как человека, который всю жизнь оставался девственником: «Что ж, приступим к изучению законов чела, который был настолько одержим физикой, что даже не хотел заниматься сексом. Невероятно, да?» И
Страница 10 из 11

где-то в наплыве таких понятий, как скорость, инерция и сила, Лиз начала отставать.

Она просто не понимала физику. Существовала куча всяких теорий и законов, и они неделями их разбирали. В итоге мистер Элизер сказал, что необходимо учитывать сопротивление воздуха, трение и прочую ерунду, и получалось, что многие из них вообще не применимы. Ей казалось, что какая-то сомнительная она, эта наука, зависящая от неопределенностей жизни.

И все же Лиз импонировала сама мысль о том, что не придется больше напрягаться из-за домашнего задания, оценок и этого чертова девственника Ньютона.

Однако она слишком круто повернула, въезжая на автостраду, и ее рюкзак пополз в одну сторону, противоположную направлению движения машины. Рюкзак с глухим стуком свалился на пол, и Лиз задумалась о движении тел и первом законе Ньютона.

Всякое тело удерживается в состоянии покоя или равномерного прямолинейного движения…

Глава 15

На следующий день после того, как Лиз Эмерсон разбилась на своей машине

Лиз никогда не любила пропускать школу. Она терпеть не может отрабатывать пропущенные часы и ломать голову над тем, что происходило за время ее отсутствия. Говорили ли о ней? Называли ее дрянью, потаскухой или еще как похуже? Сама она всегда болтает за чужими спинами, значит, и все остальные о ней тоже болтают. Лиз ходила в школу с похмельем и мигренью, с ушибами и растяжениями, с простудой и желудочным гриппом, а однажды заявилась с больным горлом, спровоцировав эпидемию стрептококковой инфекции во всем районе.

Но сегодня, когда у нее удалена селезенка, сломана нога, раздроблена рука, повреждено легкое, слишком много внутренних ушибов и разрывов, маловероятно, что Лиз Эмерсон пойдет в школу.

Джулия тоже остается в больнице, в ее трясущихся руках уже, наверное, десятая банка «Красного быка». Моника, разумеется, там же, и Лиам, вовсе не собиравшийся торчать в больнице всю ночь, все еще спит у окна.

Все остальные уже на занятиях. В стенах средней школы города Меридиан затишье, оно обволакивает классы и коридоры, как дым, как смог. Вдыхать его так же больно, как январский воздух: оно обжигает с каждым вдохом, леденеет в каждом легком. Лиз умирает в больнице Святого Варфоломея, расположенной в часе езды от школы, но здесь она уже умерла. Прошел слух, что состояние Лиз Эмерсон безнадежно.

Самое ужасное место – столовая, где перед звонками толкутся почти все ученики, переписывая домашнее задание и сплетничая. Идя мимо, я замечаю потрясение и слезы на лицах, и это так странно – тишина, всхлипы.

Ох, как не понравилось бы все это самой Лиз.

Она бы сразу поняла, что многие из них оплакивают не ее. Они плачут из жалости к самим себе, из страха перед смертью, из-за того, что утратили веру в собственную неуязвимость, ведь если Лиз Эмерсон смертна, значит, и они тоже.

Учителя в срочном порядке собрались на педсовет, где им спешно раздали отксерокопированные инструкции «Что говорить расстроенным ученикам». Директриса не сдерживает слез, сообщая педагогическому составу, что Лиз еще жива лишь потому, что она подключена к аппарату искусственного дыхания.

Но, думаю, несколько учителей, как минимум, обрадовались чуть-чуть, что Лиз Эмерсон больше не будет посещать их занятия. Преподаватель испанского – потому что Лиз каждый раз на каждом уроке только и делала, что внаглую писала SMS-сообщения, никогда не участвуя в учебном процессе. Преподаватель английского и литературы – потому что Лиз умышленно высказывала мнение, противоречащее суждениям учителя. Вне сомнения, куратор читального зала – ведь Лиз Эмерсон одним своим присутствием вдохновляла остальных учеников на всякие глупости.

В принципе Лиз не стремилась подрывать авторитет педагогов. Просто некогда ей нравилось быть Лиз Эмерсон, нравилось демонстрировать свое «я», а это означало, что она должна бросать вызов учителям и провоцировать их на то, чтобы они бросали вызов ей. И неважно, что со временем эта игра ей приелась – остановиться она уже не могла.

В числе тех учителей, которые плачут, миссис Гамильтон, преподаватель психологии (она льет слезы по любому поводу), миссис Хаас, преподаватель истории (она с ума сходит от беспокойства), и мистер Элизер, преподаватель физики в классе Лиз.

Он потирает подбородок, и никто не замечает слез в его глазах. Похоже, что Лиз теперь уже никогда не удастся снова блистать по физике.

Лиз Эмерсон настолько не разбиралась в физике, что даже разбиться на машине правильно не смогла.

Коридор верхнего этажа заполняют всхлипы Кенни – пожалуй, более громкие, чем того требуют приличия. Все смотрят на нее, и нечто презренное в Кенни наслаждается вниманием. И ей ничуточки не стыдно. Одна ее лучшая подруга умирает, вторая лучшая подруга даже не удосужилась позвонить, чтобы сообщить ей об этом.

Кенни находит утешение в том, что вокруг люди, Джулия – в тишине. Поэтому Джулия до сих пор в больнице, где ее наконец-то отыскала Моника, а Кенни рыдает на виду у всей школы, размазывая по лицу потекшую тушь.

Лиз, однако, свое утешение – оцепенение, отрешенность – находила в другом: швыряла вещи, предметы и смотрела, как они ломаются, бьются. Чтобы забыться, она гоняла на своем «Мерседесе» со скоростью выше дозволенной на тридцать-сорок миль в час, мчалась с открытым люком, так что волосы развевались на ветру, хлеща ее по лицу, по плечам. Свое утешение она находила в беззаботности, беспечности, в совершении глупых поступков.

Когда-то Лиз находила утешение во мне. Она утешалась, держа меня за руку и мечтая, пока мечты не сбывались. Когда-то утешение ей доставляла просто мысль о том, что она жива. Со временем она разучилась находить утешение в чем бы то ни было. В итоге она стала еще одной девочкой, в душе которой продолжали жить позабытые мечты. Потом она разбилась на машине и перестала быть даже такой.

Глава 16

Пустое место

Первым уроком у Лиз фотография, но в ее отсутствие занятие не клеится. Кенни и Джулия тоже должны быть на этом уроке, но они не пришли. Почти весь класс – во всяком случае, девочки, – сидит в слезах, и мистер Демпси, учитель ИЗО, сегодня снисходителен к своим ученикам. Он в ужасе от того, что ему и впрямь, возможно, придется действовать по инструкции «Что говорить расстроенным ученикам».

Он идет в свой кабинет и достает из шкафа папку с работами Лиз. Просматривает ее фотографии, черно-белые снимки, цветные и отредактированные изображения, и пытается вспомнить девочку, которая их делала. На обратной стороне большинства снимков стоит в спешке начерканная оценка «В».

Мистер Демпси из тех учителей, которые настолько увлекаются какой-нибудь картиной, что зачастую не замечают, как ученики входят в класс или выходят из него. Он игнорирует звонки и расписания, не слышит сирен пожарной тревоги (хотя, надо признать, за все время такое случилось только один раз), и оценки обычно ставит наобум, в последнюю минуту. Не то чтобы ему все равно. Просто он, как правило, про это забывает.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/emi-chzhan/ostansya-so-mnoy-2/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета
Страница 11 из 11

мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

«Ю-ту» (U2) – ирландская рок-группа, образованная в 1976 г. Здесь и далее прим. переводчика.

2

«Мэрун-файв» (Maroon 5) – американская поп-рок-группа, образованная в 1994 г.

3

«Радио-шэк» (RadioShack) – сеть магазинов, специализирующихся на продаже бытовой электроники.

4

Victoria’s Secret (англ. «Секрет Виктории») – крупнейшая американская сеть магазинов нижнего белья, основанная в 1977 г. Роем Реймондом.

5

Вероятно, имеется в виду фильм режиссера Стива Гордона «Артур» (1981), завоевавший две премии «Оскар» – за лучшую мужскую роль второго плана и лучшую песню.

6

GPA (great point average) – средний балл успеваемости за определенный период времени. Каждая оценка имеет числовое выражение (А – 4; В – 3; С – 2; D – 1; F – 0) и по сумме выводится средний балл. Наивысшим возможным является 4.0. Часто по среднему баллу определяют, может ли ученик средней школы быть принят в тот или иной колледж или университет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.