Режим чтения
Скачать книгу

Патриот читать онлайн - Андрей Рубанов

Патриот

Андрей Викторович Рубанов

Новая русская классика

Андрей Рубанов – автор книг «Сажайте, и вырастет», «Стыдные подвиги», «Психодел», «Готовься к войне» и других. Финалист премий «Национальный бестселлер» и «Большая книга».

Главный герой романа «Патриот» Сергей Знаев – эксцентричный бизнесмен, в прошлом успешный банкир «из новых», ныне – банкрот. Его сегодняшняя реальность – долги, ссоры со старыми друзьями, воспоминания… Вдруг обнаруживается сын, о существовании которого он даже не догадывался. Сергей тешит себя мыслью, что в один прекрасный день он отправится на войну, где «всё всерьез», но вместо этого оказывается на другой части света…

[b]Книга содержит нецензурную брань.[/b]

Андрей Рубанов

Патриот

© Андрей Рубанов

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Часть первая

1

– Это что?

– Срезанная бирка.

– Почему она срезана? Где она? Кто срезал?

– Не знаю.

– Дай мне эту, красную! Маленькую! Тоже – срезана? Вот! – она была, а потом её срезали ножницами! Где бирки?

– Серёжа, я не знаю, где эти чёртовы бирки. Я заказал человеку – человек сделал…

– Алекс! Друг мой последний! Это сделали – в Китае!

– И что?

– Смотри мне вот сюда. В глаза. Видишь?

– Ну.

– У нас – магазин – товаров – отечественного – производства! Национальный – антикризисный – гипермаркет! Я не могу продавать телогрейки, отшитые в Китае.

– Не «у нас». У тебя. Это твой магазин.

– Неважно!

– Не кричи. Стены тонкие.

– А ты стены не трогай. Это мои стены.

– Люди услышат. Перестанут тебя уважать.

– У меня уважения – немеряно. Мне больше не надо. Мне надо бирки. Не из Китая.

– Бирок нет – и Китая нет. Это я велел их срезать.

– Я догадался, Алекс. Я же не дурак. Но бирки должны быть! «Сделано в России». В крайнем случае, «в Беларуси». Иначе это – фуфло.

– У нас половина товара – фуфло.

– Но не телогрейки!

– У нас весь инструмент – китайский. И топоры, и лопаты.

– Но не телогрейки!! Не телогрейки! Не национальный символ!

– Сомневаюсь насчёт символа.

– А я докажу! Дай мне её! Эту, красную!! Вот! Ты слепой – или как? Где ты видел такую красивую телогрейку?

– Ты, главное, не заводись.

– Где ты видел такую телогрейку, Алекс?!

– Нигде не видел.

– А цену такую? 999 рублей 99 копеек?

– Цена красивая, да. Но телогрейка – не красивая.

– А какая?

– Не скажу.

– Говори. Давай, говори, и вот сюда гляди. В глаза.

– Она уродливая.

– Нет! Не уродливая! Суровая! Это разные вещи!

– Я бы не одел ребёнка в такую куртку.

– Потому что ты – чёртов буржуй. Такие, как ты, думают, что детей надо одевать красиво и недорого.

– А как ещё надо одевать детей?

– Концептуально.

– Сомневаюсь.

– Ну и чёрт с тобой. Ты же – либерал. Норковый карбонарий. Бунтарь из «Шоколадницы». Ты саботируешь моё дело. Ты против великих идей.

– Извини, Серёжа. Я не против идей. Но давай вернёмся в реальность.

– Не понял. Ты думаешь, я перестал быть реальным?

– Я думаю, тебе пора валить.

– В каком смысле?

– В прямом. Прочитать роман писателя Апдайка «Беги, кролик, беги».

– Писателя Апдайка? Где ты таких слов набрался?

– Пока ты носишься на мотоцикле, я читаю.

– Пока ты читаешь, я спасаю наш бизнес.

– Твой бизнес. Не «наш».

– Да, да. Мой. Чего ты к словам цепляешься? Слова ничего не решают. Только реальные дела. Слушай, что мы реально сделаем. Ты – найдёшь текстильный пресс. Пусть изготовят штамп. Размером с ладонь. «Сделано в России». И – двуглавый орёл, понял? На фоне контуров Евразии! Одна башка – на запад, другая – на восток! Когтями, соответственно, держим Азию, а север – наша естественная корона. Пусть нам поставят этот штамп самой, сука, яркой, несмываемой краской на подкладке каждой телаги… Что с тобой?

– Ничего.

– Говори!

– Серёжа, я не буду этим заниматься.

– Почему?

– У меня других проблем хватает. Вчера мы получили новый иск. Девять миллионов.

– Ерунда. Плюс девять в общей долговой массе.

– Итого пятьдесят четыре.

– Неважно. Оспорим в суде. На меня где сядешь, там и слезешь. Я буду судиться годами. У меня на адвокатов отдельно отложено.

– Серёжа, против нас – миллиардер.

– Да, я Серёжа. И я буду бодаться с любым миллиардером.

– Тебя завалят.

– Сначала пусть догонят.

– Серёжа, это слова. Они нас не будут мочить красиво. Они нас через ментов возьмут. Тихо и быстро.

– Ага. Слушай вот ещё. Закажи такой же штамп, только не чернильный, а светоотражающий. Чтоб светился в темноте…

– Не буду! У нас пять дней не вывозили мусор! Пожарная инспекция опечатала подвал! Если я буду заниматься твоими телогрейками, у меня не останется времени на магазин. Магазин встанет – мы покойники.

– Боишься, брат Горохов?

– Да. Меня бесит этот магазин. Это была тухлая идея с самого начала.

– Потому что ты – либерал.

– Да, либерал. Баррикадный метросексуал и православный гей-активист. Но я последний, кто с тобой остался. Остальные свалили. И либералы от тебя свалили, и патриоты. Самые крутые патриоты свалили первыми. А я – вот он.

– Спасибо, Алекс.

– Пожалуйста. Но чтоб ты знал, Сергей Витальевич: ты – вшивый сталинист. Весь свой народ хочешь в зэковские фуфайки нарядить, в парашу окунуть…

– Я не сталинист, я за большие дела. А ты – даже в семье либерал! Тобой жена рулит.

– А ты мою жену не трогай.

– Да что ты, брат? А кто вас познакомил?

– Неважно. Мы были пьяные. Короче, если ты любитель больших дел – давай сделаем большое дело. Подожжём это всё.

– Хочешь, чтоб я поджёг собственный магазин?

– Получишь страховку.

– Отпадает. Ничего я не получу. Мне никто сейчас не заплатит. Все знают, что я покойник.

– Тогда – читай книгу. «Кролик, беги».

– Я тебе не кролик. Слушай дальше. Эти телогрейки мы не пустим в продажу. Мы проведём полевые испытания. Сделаем рекламный ролик. Надо найти спецов по ножевому бою и драках на палках. Мы оденем каскадёров в наши телаги. Будем кинжалами бить, цепями и дубинами. Я сам буду бить, лично. Камнями кидать. Потом – снимем с людей, положим в ряд на землю, проедем танком и грузовиком. А потом – расстреляем! Одновременно – из «калашникова», М-16 и «узи». И слоган будет: «От пули не защищает. От остального – может». Не главный слоган, но – один из… Что?

– Ничего.

– Нет, скажи уже.

– Я не участвую. Я резко против. Я ненавижу эти телогрейки и видеть их не хочу. Это всё, Сергей. Всё.

Сильный шум в ушах.

Меняется давление, вечером будет дождь.

Цветные пятна перед глазами. Прозрачный, упругий свет полуденного солнца валит через огромные, не слишком чистые окна кабинета.

Красные телогрейки, жёлтые, чёрные.

Серое лицо, серые глаза, серая рубаха последнего товарища.

Его зовут Саша Горохов. У него простой и ясный практический ум, и он очень верный. Если бы хотел, давно бы предал или сбежал. Но не предал.

Внутри, где-то в горле или немного ниже, возникает гадкое, микстурное ощущение, известное как «укол стыда».

«Зря я на него накричал, – думает Знаев, сглатывая слюну досады. – Нахамил, унизил. “Смотри в глаза…” А ему скоро пятьдесят, он отец двоих детей. А я с ним – как с мальчишкой».

Шесть разноцветных телогреек лежат на широком столе. Из каждой пары одна – маленькая, детская; вторая – взрослого 50-го размера. Пластиковые пуговицы приятно переливаются. Рукава и
Страница 2 из 25

воротники простёганы тройным швом.

Но в целом – Горохов прав – они выглядят уродливо.

«Ну и что? – возражает Знаев сам себе. – Они проделали долгий путь. Они лежали спрессованными в тюке. Расправим, обомнём! Будут красивые, как тульские пряники…»

За его спиной – огромное окно, прозрачное с одной стороны. Сделав шаг, можно обозреть весь торговый зал, шевеление толпы покупателей-пигмеев.

Не потому пигмеев, что ничтожны, а потому, что взгляд с высоты, из большого кабинета, заставленного тяжёлой кожаной мебелью, любого обращает в пигмея.

Когда здание дало осадку, стекло треснуло. Хозяин кабинета, бывший банкир Сергей Витальевич Знаев, сам заклеил его скотчем.

То была – как догадался хозяин в тот момент – символическая трещина, указующая.

Всё треснуло, расползлось, просело.

Возьми весь скотч, какой есть, и попробуй: заклей дыры и прорехи, собери рассыпанное, почини сломанное.

Сначала – себя самого. Мужчину сорока восьми лет, без признаков живота и лысины, наполовину рыжего, наполовину седого, тёртого, жилистого, расчётливого, азартного, безошибочного – да вдруг сотворившего все ошибки разом.

Потом – его семью, с блеском задуманную и воплощённую мечту о доме-гнезде, мечту, реализованную и избытую в жалких три года; тоску по единственному сыну; путаницу любовей, обид, обожания и отчаяния, всю эту обязательную программу мужчины-самца-родителя-продолжателя, то ли недовыполненную, то ли перевыполненную, никогда не поймёшь.

Потом – его труд, его хлеб, его способ заработка. Финансовый рынок. Банк, основанный в подвале магазина «Спорттовары» близ метро «Китай-город», Москва, Россия, очень давно, в дремучие годы раннего капитализма, когда по заснеженным Тверским улицам и Кривоколенным переулкам ещё гоняли на сытых лошадях опричники, и у каждого была привязана к седлу собачья голова с оскаленной пастью; а у дверей кабаков толпились голодные женщины, ошеломительно красивые и сговорчивые; его банк пережил и те годы, и последующие, и более поздние, его банк работал при Борисе Николаевиче, и при Владимире Владимировиче, и при Дмитрии Анатольевиче, и потом опять при Владимире Владимировиче, и сделал его богатым в конце концов. Его детище, его машинка для извлечения миллионов из пустого воздуха.

Потом, наконец, его безумную идею. Магазин. Национальный антикризисный гипермаркет. Проживший, увы, всего семь лет – если считать от момента появления сырой идеи, от воображённых, нафантазированных красных букв в чёрном небе.

«Готовься к войне».

И до сегодняшнего дня.

– Алекс, – позвал он. – Ты прав. Меня опять понесло. Я орал и ругался. Я мудак конченый. Прости.

Горохов молчал, смотрел в треснувшее стекло.

– Ты не обязан заниматься телогрейками, – добавил Знаев после небольшого дипломатичного молчания. – И вообще… Если устал… или… ну… боишься – уходи. Я пойму.

– Я не трюмная крыса, – ответил Горохов. – Я не побегу с корабля.

– Мы не крысы, – сказал Знаев. – Мы музыканты. «Титаник» тонет, а мы – сидим на палубе и играем на виолончелях.

Горохов скупо улыбнулся и ловким жестом, отработанным за четверть века канцелярской практики, достал из кармана пиджака сложенную вчетверо бумагу и подсунул авторучку:

– Распишись. Я возьму денег из кассы. Надо заплатить пожарникам штраф. Оказывается, все решётки на первом этаже должны открываться. Чтоб, значит, в случае возгорания выпрыгивать…

– Подожди выпрыгивать, – сказал Знаев и в свою очередь пододвинул к Горохову планшет (с лопнувшим тоже стеклом). – Посмотри.

Горохов надел очки и наклонил маленькую коротко стриженную голову.

С экрана смотрел сосредоточенный вихрастый мальчик.

– Это ты?

– Тут мне восемь лет. Тут – двенадцать. А это – старшие классы…

Горохов весело рассмеялся, и стыд перестал беспокоить бывшего банкира.

– Тощий, из штанов вырос, – потешаясь, сказал Горохов. – А уши-то, уши! Торчат, как у оленя!

– Олень – это грубое оскорбление.

– А почему сейчас не торчат?

– Торчат так же. Шея стала толще, из-за этого уши кажутся меньше.

Смех перешёл в сердечное хихиканье.

– Извини, Серёжа… В школе, наверное, ты из-за этих ушей страдал немало.

– В школе, – сурово ответил Знаев, – я был крутым парнем. Первым гитаристом. Но вот этого школьного пиджака я не помню. Я вообще не помню этих фотографий. Их прислали сегодня утром. По электронной почте. Женщина. Зовут Вероника. Кто такая – непонятно. Просит о встрече.

– Чего хочет?

– Отдать мне оригиналы.

– Зачем?

– А я узнаю, – сказал Знаев. – Поговорю. Откуда у чужого человека мои детские фотографии?

– Это подстава, – уверенно сказал Горохов. – Или шантаж. Один не езди. И прицепи на фуфайку микрофон. Сейчас нельзя рисковать…

– Рисковать можно всегда.

– Она приедет сюда?

– Нет. Встречаемся в городе.

– Будь осторожен.

– Спасибо, брат. Если бы не ты, я бы уже был мёртвый.

– Не надо пафоса, – раздражённо сказал Горохов. – Пока ты не мёртвый – распишись вот здесь. Я буду переделывать решётки и откачивать воду из подвала. Детские фотографии или не детские – магазин должен работать.

Из кабинета – почти сто метров по коридору, освещённому скупо, лампами-миньонами (здесь отчаянно берегли энергию), в надоевших запахах сырого цемента, кирпича, селёдки, ацетона, пролитого алкоголя, слежавшихся тряпок, спотыкаясь о ящики и коробки, сухо здороваясь с незнакомыми людьми: теперь в магазине люди менялись часто, кассиры, товароведы и охранники нанимались и увольнялись ежедневно; теперь хозяин никого не знал ни в лицо, ни по имени, но хозяина знали все, а кто не знал, угадывал по бешеному взгляду – и при его приближении на всякий случай прижимался к голым стенам, демонстрируя крайнюю степень уважения.

В конце коридора – лестница вниз, во двор, заставленный баками с мусором.

Согбенный азиат в форменной жилетке на голое тело тщится придвинуть вонючие ёмкости плотней друг к другу: мусор накапливается стремительно, со скоростью пять кубических метров в сутки, и если его не вывозить, весь магазин, вместе с пятиконечными красными звёздами на крыше, будет погребён в нечистотах.

У крыльца служебного выхода стоял пыльный мотоцикл хозяина магазина: не самый дорогой, зато самый быстрый. Один безбашенный японец когда-то впервые в мире развил на таком мотоцикле скорость в триста километров в час. При первом же взгляде на любимого коника у Знаева поднялось настроение, и даже запах, исходящий от мусорных баррикад, не показался столь тошнотворным.

Знаев подставил физиономию горячему солнцу и вспомнил, что не спросил Алекса Горохова о самом главном.

И возвращается назад, в кабинет.

И застаёт своего единственного помощника за распитием алкоголя.

Помощник – да, злоупотребляет, но его можно понять: нагрузка слишком велика.

Горохов смотрит совершенно бессмысленным, опрокинутым внутрь взглядом – такой бывает в первые мгновения после выпитого стакана. Знаев плотно закрывает за собой дверь.

– Забыл спросить. Как твой брат?

– Не очень, – ответил Горохов; на его бледном лбу выступил пот. – Лежит пластом. Обе почки отказывают. Распух уже. Врачи говорят: срочно в больничку. Он резко против.

– Заставь.

Горохов покачал головой.

– Не буду. Он свободный человек. Это его
Страница 3 из 25

свободный выбор. Он за всю жизнь ни одной таблетки не съел. Медицине не доверяет. Не пил, не курил, чистюля страшный. Ни разу, сколько помню, в речке не купался – боялся заразы… Плавать летал – строго в Египет… Каждый день – йога и медитация… Сорок два года… И вот чем закончилось.

– Сорок два, – сказал Знаев. – Шесть полных циклов. Давай-ка бери денег из кассы и вези его насильно в самую лучшую клинику.

– Деньги есть, – угрюмо ответил Горохов. – Но я не сторож брату своему.

Знаев хотел сказать что-нибудь умное и ободряющее, но вместо этого молча подошёл и погладил пьяного Горохова по седой голове. О чём говорить? За четверть века совместной деятельности сказаны все слова, какие только существуют. Иногда Знаеву кажется, что он и его ближайший соратник даже стали похожи внешне, как старые супруги.

– Не пей много, – попросил он.

– А ты не езди быстро.

Знаев вышел в коридор, снова плотно закрыв дверь, – и столкнулся с Машей Колывановой, одетой, по случаю летней жары, в рискованный полупрозрачный сарафан на бретельках; от голых плеч пахнет пудрой, под голым локтем – пухлый гроссбух, на голой шее и в ушах блестит золото. Подавляющее большинство бухгалтеров-женщин испытывают страсть к золоту: очевидно, длительная работа с неосязаемыми ценностями заставляет их возлюбить ценности осязаемые, в виде самоварно сверкающих цепей и прочих кулонов.

– Не заходи пока, – велел Знаев. – Он занят. Через полчаса вернёшься.

– Ладно, – ответила привыкшая ко всему Маша, развернулась и ушла. Она тоже любила выпить, по той же причине – слишком много работы, беготни и ответственности.

«Впрочем, – решительно подумал Знаев, – вся их ответственность – чепуха по сравнению с моей ответственностью. Это я, а не они, задолжал миллионы; это мне, а не им угрожают уголовными делами и тюрьмой; это я, а не они, буду за всё отвечать, когда придёт время».

Он садится в седло и рвёт с места, оставляя за спиной нечистый двор, и заполненный людьми национальный антикризисный магазин, и звёзды на его крыше.

Его построили быстро – за два года – но с момента открытия супермаркет «Готовься к войне» ни одного дня не проработал легально. Само здание не было сдано в эксплуатацию, государственные контролёры и чиновники разнообразных надзорных органов не подписали официальных документов. Они считали, что подвал неправильно изолирован, что нагрузка на существующие коммунальные сети умышленно занижена, что система вентиляции не соответствует нормам. Но хозяину некуда было деваться, и он договорился со всеми. Ему разрешили работать временно, «в порядке исключения», «до особого распоряжения». Он завёз товар и открыл торговлю, и теперь регулярно выплачивал штрафы и раздавал подарки всем, кто мог явиться в торговый зал и прекратить торговлю одним росчерком пера.

Всё происходило незаконно с первой секунды, с первого пробитого кассового чека.

Инспектор дорожного движения считал, что на стоянке возле магазина неправильно расставлены указатели, – и хозяин исправлял. Пожарный инспектор считал, что в помещениях плохо нарисованы стрелки, указующие на выход, – и хозяин рисовал заново. Глава районной администрации считал, что территория вокруг магазина не благоустроена, что неплохо было бы завезти пару тысяч кубов грунта и высадить десяток деревьев, – и хозяин завозил и высаживал, скрипя зубами. Чиновники даже не улыбались. Они делали свою работу: крыша действительно протекала, и в подвале действительно стояла вода, и владелец супермаркета господин Знаев действительно был обязан виновато кивать, исправлять, переделывать и просить дать ему время.

Ему всегда шли навстречу: он создал полторы сотни рабочих мест и платил большие налоги. Его магазин громадно сиял по ночам, зазывая обеспеченных граждан, мчащихся по федеральной трассе, остановиться и заглянуть хотя бы из любопытства: что там такое насчёт войны? Его магазин показали по «Первому каналу» и по НТВ. Он был, в общем, всем любопытен или даже симпатичен, Знаев, бизнесмен-эксцентрик, с его лопатами, кирзовыми сапогами и телогрейками. Но даже такие люди должны играть по правилам. Особенно такие.

2

Четыре ряда едва ползут.

Выхлопной угар, горячий асфальт, перегретая резина.

Мелкая пыль, неизбежная в крупнейшей столице лесостепей.

Меж двух соседних автомобильных рядов, по коридору шириной в метр, пробирается человек на мотоцикле.

Примерно три четверти остальных водителей считают его полным идиотом.

Любопытно, что и сам он иногда считает себя идиотом, – но не в этот момент.

Другая реальность существует. Это междурядье. Движение по живому железному оврагу.

Стены его мгновенно сужаются и расширяются. Справа и слева ревут чужие колёса всех размеров. Бесконечно отлетают вбок и назад автомобильные туловища.

Сегодня, сказал «Яндекс», пробки 8 баллов. Лязгающий коридор растягивается на десятки километров.

В узких местах, когда приходится ползти вместе со всеми, со скоростью потока, – успеваешь заметить накрашенный женский ноготь слева, в окне чёрного внедорожника, или грязный загорелый локоть справа, в окне грузовика. Они меняются каждые четверть секунды или, может, ещё быстрее, но если уметь – можно увидеть.

Слева – экран телевизора на передней панели: кто-то смотрит «Мэд Мэн». Дальше – большая толстая женщина грубо кричит на маленького худого мужчину сильно её моложе. Ещё слева – крыло новейшего сверкающего спорткара, купленного вчера, а сегодня уже расцарапанного, помятого. Справа угрожающе надвинулся пыльный борт автобуса, окна закрыты шторками, но из-за каждой невзначай выглядывает любопытный копчёный нос и чёрные глаза: салам, братан! Рота землекопов и каменщиков скрытно перемещается с объекта на объект. Слева дальше через двоих – сливочного колера машинка, за рулем девочка вдупляет в телефон, на дорогу не смотрит, неинтересно ей.

Смазанные, подсмотренные фрагменты парадоксальной красоты чужого существования – успел только заметить, не успел оценить, а значит, и осудить тоже не успел.

Не успевать – это привилегия.

Цветное мельтешение видим только краем глаза; сам глаз со всеми остальными его краями смотрит вперёд очень внимательно. Приходится предугадывать чужие манёвры. Грузовик сдвинется влево или не сдвинется? Сливочная дурища притормозит или всё-таки врежется?

Когда едешь (или живёшь) в три раза быстрей большинства – предугадывание чужого поступка превращается в привычку; потом – в рефлекс.

Повинуясь рефлексу, Знаев-мотоциклист стал забирать вправо, прокрался сквозь железный поток и выехал на просторную обочину.

В двухстах метрах от забитой машинами федеральной дороги за грядой тополей светился синими и белыми углами гипермаркет «Ландыш» – колоссальный параллелепипед, чудовищный розничный монстр.

Необъятная парковка забита до отказа.

Знаев остановился и вылез из седла.

Расстояние мешало понять настоящие размеры гиганта. На глаз «Ландыш» был примерно в десять раз больше магазина «Готовься к войне».

Некоторое время Знаев смотрел, как вращается поток людей и машин вокруг магазина-чудовища. Он смотрел, и искренне завидовал, и не стыдился своей зависти; сила человеческой энергетической круговерти восхищала его. Невозможно
Страница 4 из 25

было не уважать разум, построивший в чистом поле здание размером с римский Колизей; здание, ежедневно забитое возбуждёнными толпами. Неважно, что там происходило, – важен был размах сам по себе. Знаев смотрел не отрываясь, вокруг ревела дорога, жара усиливалась, и на душе было так сладко и так гадко, как бывает только у самых счастливых людей, убеждённых оптимистов.

Угрюмую торжественность момента нарушил рёв и скрежет: на ту же обочину въехал, замедляясь, старый грузовик, окутанный густым паром. Выпрыгнул упругий смуглый водила, открыл капот, залез в мотор по пояс – безусловно, знал, что делать, не первый раз кипел. Его напарник, лохматый и заспанный, выбрался немного позже, и оба забегали вокруг своего рыдвана с канистрами, шлангами и отвёртками, и оба были в трусах, носках и пластмассовых тапочках.

Один из двоих спустя малое время направился к Знаеву.

– Извиняюсь, брат! – крикнул он сквозь шум дороги. – Ключа на тринадцать не будет у тебя?

– Должен быть, – сказал Знаев и поднял седло.

Ключ на тринадцать – самый популярный в наборе автомеханика. Попросить такой ключ – святое дело.

Под седлом, в миниатюрном мотоциклетном багажнике, лежала сумка с ключами, а ещё – три пачки денег, замотанные в пластик.

Увидев деньги, лохматый человек переменился в лице и отступил на шаг.

– Извини, дорогой! – крикнул он Знаеву. – Прости, пожалуйста! Я не хотел!

Два часа назад Знаев сунул эти деньги в самое надёжное место – под собственный зад. Три пачки предназначались в уплату процентов по долгам. Он забыл про них.

Лохматый, опустив глаза, отступил спиной вперёд, а затем вернулся к своему грузовику, не оглядываясь.

Дёрнуло глаз – что-то не так было с лицевым нервом, какой-то телесный сбой, невралгия, пора к врачу, а может, куда подальше; может, Горохов прав, пора бежать, иначе убьют или посадят. Или сначала посадят, а потом убьют.

3

Он подъехал, опоздав приемлемо – на десять минут. Двадцать семь лет приезжал на все встречи вовремя, минута в минуту, даже если разговор предполагался заведомо пустяковый и пустой, пока не обнаружил, что все без исключения говорят «вы» и сглатывают уважительно при его появлении; возраст сам по себе есть статус; седина разрешает немного опаздывать; во всяком случае, разрешает не торчать на пунктуальности.

Бар в Хамовниках, в выходные дни – модный, в будни – полупустой. Обаятельное, сугубо московское местечко с запахами кальянного дыма и свежескошенной газонной травы, с просторной верандой, где в углу обязательно утопают в рыхлых диванных подушках две девчонки средних лет с неправдоподобно длинными ногами и неправдоподобно миниатюрными собачками.

Вошёл в заведение, полупустое, увы, да, – слишком многие уехали из Москвы этим летом, публики поубавилось, дороговато стало жить в кризисной, но по-прежнему шикарной столице, и заметно было, что уехали прежде всего – белые воротнички, средний класс; оставшиеся без работы, или резко потерявшие в доходах люди подались пересиживать летнюю духоту в места с лучшим воздухом и дешёвой едой: по дачам, по деревням, по родственникам.

Ему махнули рукой; он подошёл, рассматривая, не стесняясь.

Вероника, Вероника. Кто? Чего хочет? Кто послал? Через кого зашла?

На глаз ей было, согласно поговорке, «немного за тридцать». Знаев давно разучился угадывать женский возраст, все женщины от тридцати до пятидесяти казались ему более или менее ровесницами.

Он сел напротив, положил шлем на свободный стул и с удовольствием понял, что дама одета концептуально, продуманно. Протёртые почти до дыр сгибы старой кожаной куртки выглядели сердито. Как и оранжевые колготки, и ботинки гранж. «Криминала не будет, – подумал Знаев, – можно не прятаться в сортире, не налеплять потайной микрофон. Перед нами девушка, не чуждая эстетики. Девушки в таких оранжевых колготках не работают в спецслужбах и уголовных синдикатах».

Она была некрасивая, но обаятельная, интересная, и он начал что-то смутно припоминать: действительно, был период, когда ему нравились именно такие.

– Ваша бабушка была комиссаром? – спросил он.

Она улыбнулась спокойно и открыто.

– Если вы про куртку – это подарок. Подруга уехала жить в Европу, вещи раздарила. Давай на «ты»?

– Нет, – отрезал Знаев. – Простите, Вероника… Не будем пока. Я вас совсем не знаю.

Она улыбалась, улыбалась.

– Знаешь. И меня, и мальчика.

Знаев нервно шмыгнул носом. У него снова дёрнулся глаз.

– Откуда у вас мои фотографии?

– Это не твои фотографии. Это мои фотографии. Там – твой сын.

Говоря ему «ты», она смотрела с вызовом.

Знаев подумал и уточнил:

– Мой сын?

Теперь она почти смеялась. Достала из сумки те же портреты, на глянцевой плотной бумаге.

– Скажи, похож? Копия!

– Вероника, – сухо попросил Знаев, – немедленно объясните, что происходит.

– Это твой сын. Серёжа. – Она показала пальцем. – Сергей Сергеевич. Остальное – графика. Обработано на компьютере. Ты же поверил?

– Графика, – сказал Знаев, отмахнувшись от вопроса. – Ага. Понял. Сергей Сергеевич. Графика. Но зачем?

– Для юмора. Ты же напрягся, Сергей! Побледнел даже. Ты поверил!

– Для юмора? – переспросил Знаев.

– Да.

– То есть мне должно быть весело?

– Я так хотела.

– Хорошо, – сказал Знаев, подавляя гнев. – Считаем, шутка удалась. Меня не снимают скрытой камерой, надеюсь?

Она смотрела, как он злится, а сама в его злобе никак не участвовала, защищённая чем-то – может, материнством, подумал он; может, не врёт?

– Ты совсем меня не помнишь? – спросила она.

– Нет.

Вдруг всё показалось ему пошлым: распахнутые окна, отражающие уличное мельтешение, и солнечные блики на полированных столах, и бармен, осведомляющийся у вялого клиента, какой именно сахар добавить в кофе, тростниковый или жидкий? Всё было примитивно-водевильным, «у тебя есть сын, ты разве не рад, гляди, как похож».

Вялый клиент оглянулся на него коротко; это был обязательный посетитель любого московского кабака, так называемый «печальный коммерсант», уединённо прикидывающий дебет и кредит над чашкой кофе: брови сдвинуты, взгляд вперён в телефонный экранчик; скоро я сам стану таким парнем, подумал Знаев.

Глотнул воды – и лицо вдруг обожгло сильной болью, словно током поразило. Едва удержался от крика.

Вероника заметила, посмотрела с тревогой – а он, извинившись сквозь зубы, жмурясь попеременно одним и другим глазом, выбежал в туалет.

Все кабины оказались заняты, вдоль ряда дверей нетерпеливо прохаживался человек с хмельной некрасивой гримасой на загорелом красивом лице; Знаев отвернулся и зажал ладонью глаз, пытаясь сдержать покатившиеся по щеке слёзы.

В туалете долго, аккуратно растирал лицо мокрыми пальцами, стараясь не трогать левую половину лба. Подождал, пока пройдёт. Это всегда проходило. Боль длилась минуту или две. Когда начиналось – надо было просто ждать. Заболевание нервной ткани, воспаление, он всё про это знал, он давно это лечил.

Он надеялся, что это само пройдёт. Болезни – это вам не долги, иногда сами проходят.

– Простите, – сказал он, вернувшись. – Здоровье ни к чёрту.

– Ничего, – сказала она.

– Вероника, извините за неприятный вопрос… Вы… Ты… не могла бы напомнить…

Она не обиделась.

– Была осень. Я жила у тётки, на Чистых
Страница 5 из 25

прудах. Гуляла вечером. Ты вышел из театра «Современник». Вывалилась целая толпа… Ты – один из первых… Ещё друг у тебя был, очень пьяный… Ты споткнулся и выругался, а потом догнал меня и извинился за бранные слова, оскорбившие слух юной девушки… Так и сказал. Мы встретились на следующий день. Ты оставил телефон, но сам не позвонил. Я поняла, что не нужна.

Она продолжала улыбаться, глядя ему в переносицу.

Знаев попытался вспомнить и не сумел. Вздохнул. Время шло. Ситуация запутывалась.

– Вернёмся к теме юмора, – предложил он. – Во-первых, Вероника: генетическая экспертиза обязательна, за ваш счёт. Если ребёнок мой, я возмещу расходы. Во-вторых, – он кашлянул, – считаю своим долгом предупредить: у меня совсем нет денег…

– Это неважно, – перебила она.

– Допустим, неважно, – перебил Знаев в свою очередь. – Но я обязан обрисовать картину… Я – бывший богатый человек… Сейчас – ничего нет, совсем. Была квартира, большая, хорошая, – выставил на продажу. Был загородный дом, тоже хороший, большой, – продал. Был коммерческий банк, очень хороший, замечательный, но на его месте теперь глубокая воронка… – Он облизнул губы. – Есть магазин ещё, супермаркет, совсем прекрасный, но его скоро отберут за долги… Или отожмут… Ничего у меня нет. Честно. Вот вам крест святой.

И быстро перекрестился.

– Смешно, – сказала Вероника. – Я так и знала. Ты сразу заговорил про деньги. Наверно, мы никогда не поймём друг друга.

– Скажите, чего вы хотите, – сказал Знаев, – и я пойму.

– Позвони своему сыну.

– Зачем?

– Он попросил. Он сказал: «Найди отца, я хочу познакомиться».

– Подождите, – попросил Знаев. – Давайте не будем никому звонить. Давайте сначала, ну… поговорим. Предположим… сын. Предположим, э-э… сходство есть. Но где, извиняюсь за прямоту, вы были раньше?

Она пожала плечами. Её комиссарская куртка крахмально хрустнула.

– Жила своей жизнью.

– Я мог бы помогать! Я не подлец. Я отвечаю за всё, что сделал.

– Расслабься, – непринуждённо сказала Вероника. – Мы ни в чём не нуждались.

Наконец он догадался: перед ним человек из породы беззаботных, легко живущих. Жизнерадостная женщина. Знаев ужаснулся. Надо же понять, что она, эта концептуальная чёрно-оранжевая дама, нашла время, потратила много часов, чтобы подрисовать собственному сыну школьный пиджачок эпохи позднего застоя. С целью пошутить над отцом сына. Только очень лёгкий, незлой человек способен на такое, подумал Знаев. Она считает, что я – как она, живу столь же нетрудно, и у меня много свободного времени.

– Ты неправ, – тем временем говорила она, – я искала. Когда Серёжка был совсем мелкий… Нашла твой банк, стала дозваниваться, неделю дозванивалась, автоответчики, нажмите ноль, ваш звонок очень важен… – и думаю: стоп, этот парень – явно какой-то мутный воротила! Вдруг отберёт ребёнка?!

– Разумеется, – сказал Знаев. – Я отбираю младенцев у матерей и продаю в рабство.

Теперь, когда эта женщина обрела функцию, оказалась секс-партнёром из далёкого прошлого, – он поискал глазами: за что, почему я её выбрал тогда? Фигура? Манеры? Грудь? Взгляд? Ноги? Улыбка? На что именно купился? Наверное, на эту лёгкость, понял он, на юмор, на спокойствие. Иногда женщины, разные, и совсем юные даже, умеют показать такое подкупающее спокойствие, такую животную флегму, от которой теряет голову самый забубённый авантюрист.

– Всё равно не понимаю, – сказал он. – Почему именно сейчас?

– Я же сказала: Серёжка захотел. Ну и я сама… Решила, что ты должен знать… Вот, у тебя вырос сын. Не было – теперь есть.

Знаев понял, что до сих пор его разум не мог внятно сформулировать ситуацию – и вот она была сформулирована, подсказана со стороны: не было – теперь есть.

Уже много лет всё происходило точно наоборот: было – и не стало; имел – и лишился. Была жена – нет её, была удача – отвернулась, были люди – ушли все. А когда люди уходят – с ними уходит и любовь.

Шок растёкся по лицу тёплым электричеством.

– Хорошо, – сказал он. – Разумеется. Конечно. Надо встретиться. Говори телефон.

Она продиктовала цифры. Знаев – человек мгновенного действия – немедленно их набрал, и на том конце прогудело уверенное «алло».

– Сергей, – сказал Знаев. – Это Сергей Знаев. Твоя мама… Вероника… сказала, что ты меня ищешь.

– Здравствуйте! – воскликнул мальчишка с той стороны. – Спасибо, что… Ну… Я просто хотел… Ну…

Он явно не ожидал звонка внезапного папаши, смешался, но искренняя радость в его голосе тронула Знаева.

Хрипловатый пубертатный басок. Приятный тембр, взвешенный тон. Безусловно, паренёк отменно воспитан. Глупо ожидать иного от моложавой мамы в оранжевых колготках.

– Встретимся завтра, – сказал он. – Жди моего звонка. Договорились?

– Да, – ответил мальчишка мгновенно.

Знаев понял: только что он признал своим сыном какого-то неизвестного молодого человека, а матерью сына – совершенно незнакомую женщину.

Морду снова скрутило. Он отвернулся.

– Ой, – произнесла Вероника звонким шёпотом. – Ты плачешь?

– Сейчас пройдёт, – проскрежетал Знаев. – Мне пора. Я позвоню.

– Не расстраивайся. Он хороший парень. Тебе понравится.

4

Через четверть часа стоял на краю тротуара, углом дрожащего рта диктовал адрес толстому человеку в красном комбинезоне, половину лица сковала огненная судорога, слёзы лились безудержно; мотоцикл погружался в кузов эвакуатора; человек в комбинезоне нажимал кнопки на массивном пульте.

Кто на один глаз окривел, тому нельзя подходить к двухколёсной технике.

Стало быть, сын. Сергей Сергеевич. Сколько, бишь, ему – шестнадцать? А первенцу, законному наследнику, любимому Виталию Сергеевичу – сколько? Вроде бы восемнадцать. Какого он года выпуска? Боль мешала припомнить точные даты. Зато всплыли в памяти – смутно – другие женщины, не столь многие, буквально три или восемь, все – из очень давних периодов. Тут важно понимать, что бывший банкир стал банкиром в 24 года, то есть уже в юных летах считался богат, и не был обделён дамской благосклонностью; в середине девяностых московские дамы очень, очень любили банкиров – не исключено, что это была самая сексуальная профессия; каждая из них, прошлых, ныне забытых женщин могла появиться в любой момент и предъявить потомка или потомицу, плод грешной страсти; и он бы, да, признал их всех, а что делать? Он ведь не подонок, он честно и твёрдо любил тех женщин, а они, ещё более честно, любили его. Человек реализует свои человеческие качества через любовь, и никак иначе.

Он вообразил, как они появляются именно теперь, одна за другой, матери его детей, а дети все – копия, никаких экспертиз не надо, здравствуй, папа, ты должен нам тысячу походов в кино и зоопарк, и тысячу вафельных стаканчиков мороженого, и тысячу книжек про Винни-Пуха, – и засмеялся сквозь слёзы. Надо же, а ведь Вероника в оранжевых колготах была права. Всегда полезно представить судьбу как цепь угарных анекдотов.

Смех помог ему припомнить, что под мотоциклетным седлом спрятаны деньги: торопясь, влез в кузов эвакуатора, достал, рассовал по карманам. Подумал: может, вернуться, отдать всё Веронике сразу? А если – не возьмёт, отмахнётся гордо? А он будет стоять, как дурак, с радужными пачками в дрожащих пальцах.

Здравомыслие победило, не
Страница 6 из 25

вернулся.

Июньское солнце жарило шею. Близкое Садовое кольцо гудело в тысячу железных горл. Знаев смеялся. Человек в красном комбинезоне смотрел без интереса, он явно привык ко всякому; наконец, подкатило такси, и ещё – неподалёку остановился совсем юный, лет двенадцати, малый, и стал жадно рассматривать мотоцикл и его владельца, мнущего в руках тяжёлую куртку, ненужную теперь. Юный малый держал в руке телефон, из которого хрипло стучал какой-то бравый пацанский рэп, и тоже был одет не по жаре, в куртку-косуху, и тоже вполне мог быть сыном Знаева; в любом случае, он совершенно определённо был чьим-то сыном, обладателем биологического отца и такой же матери; малый смотрел на сверкающий байк, на его владельца, и не завидовал, нет, – но мечтал, судя по твёрдости безволосой пока верхней губы, – в будущем он явно воображал себя таким же: поджарым, опасным, зашитым в кожу мужчиной на мотоцикле.

Юный малый думал, что Знаев – байкер.

Но Знаев был не байкер, а неврологический больной, и прямо отсюда он поехал к доктору.

5

Самые бесстрашные и твёрдые люди бледнеют, услышав слова «инсульт» или «гипертония», произнесённые в их адрес.

С болезнями невозможно примириться.

Больной человек беспомощен и сам себе отвратителен.

Все болезни сводятся к смерти, полной или частичной.

Вдруг зубы шатаются. Вдруг пора заказывать очки. Или – окривел, в лоб вкручивают шуруп.

А некоторые из ровесников уже закончили, умерли: одни от водки, другие от болезней, третьи убиты.

А другие не умерли, но лучше б умерли.

Напуган, входишь в белый кабинет, пошатываясь от дурных предчувствий.

Смотрят в глаза, в зубы, ощупывают, тычут острым, стучат резиновым молотком по коленям, это раздражает: чего же стучать, если перед вами совершенно здоровый парень? Видно же, что здоровый, никаких проблем, только седой и малость высохший. Ему нужен только мелкий ремонт. Да, круги под глазами, сплю мало, ем плохо, но ведь здоровый, не так ли, доктор?

– Ничего нового, – сказала врач по имени Марьяна, дочерна загорелая дама с круглыми плечами, глядя на пациента через сильные очки. – Воспаление тройничного нерва в стадии обострения.

«Доктор психоневрологии, к.м.н. Марьяна Пастухова» – значилось на её визитке.

Алекс Горохов, когда-то вручивший Знаеву эту визитку, сразу же обрисовал и основные правила игры. Стоимость частного приёма у любого специалиста по психиатрии (психотерапевта, психолога, психиатра) всегда примерно равна стоимости ужина в первоклассном ресторане. То есть бегать слишком часто к этим ребятам выходит накладно.

Потом оказалось, что Горохов перепутал психиатрию с неврологией, и своего шефа тоже запутал.

Тогда, два года назад, перед первой встречей Знаев приготовился к разговорам о бессознательном, даже постарался припомнить что-то из Фрейда и Юнга.

Но доктор неврологии Марьяна Пастухова все разговоры про Фрейда и Юнга пресекла в зародыше, лаконично заявила, что королём философов психиатры считают Фридриха Ницше, а вам, больной, лучше расслабиться: сейчас я воткну иголку в левую сторону вашего лба, а вы – покажете пальцем, где больно.

Её кабинет – безжалостно освещённый, неуютный – Знаеву не понравился тогда; что-то маленькое, слегка пыльное, на верхнем этаже одного из корпусов огромной психиатрической больницы имени Ганнушкина, казённое местечко, пока дойдёшь с первого этажа на четвёртый – наслушаешься криков и стонов; скучный, тоскливый был кабинет, он не содержал никаких намёков ни на деятельность Фрейда, ни на деятельность Юнга, ни даже на деятельность Ирвина Ялома.

Заболевания нервных тканей с трудом поддаются лечению. Работа с подсознанием не имеет эффекта. При острых болях пациенту показаны сильнодействующие лекарства. Доктор Пастухова лечила своих больных психотропными препаратами. Их список был огромен. Мировая фармакологическая индустрия регулярно поставляла на рынок любопытные новинки. «Ципронат», «Ламитокс», «Финлезин», «Прегабалат». Производители лекарств действовали точно так же, как корпорация «Макдональдс» или концерн «БМВ»: каждый год выпускались улучшенные версии старых продуктов либо совсем новые продукты. Ещё сильней, ещё чище, ещё эффективнее.

Знаев купил назначенные доктором Марьяной снадобья – они тоже обошлись в цену ужина в хорошем ресторане – и после нескольких дней регулярного приёма забыл о своей болезни.

Он был очень доволен в те дни: два визита к врачу, два детальных разговора про страх смерти, про боль, про стрессы, про сон, аппетит и секс; врач – современная женщина, читает по-английски, ровесница, это успокаивало; несколько таблеток, проглоченных перед завтраком, – и неприятные ощущения пропали, как не было. XXI век, радовался тогда Знаев, химия творит чудеса! Болезни теперь можно лечить быстро, практически мгновенно! Фармакология спасает судьбы! Будущее наступило! Теперь за небольшие деньги каждый может избавить себя от проблем, ещё недавно казавшихся неразрешимыми.

Оказалось, химия способна только на временные чудеса; оказалось, проблемы возвращаются.

И вот он снова оказался в том же кабинете.

– Сейчас – болит?

– Да. Но несильно.

– А что бывает при сильной боли?

– Слёзы текут.

– Из обоих глаз?

– Что?

– Слёзы текут – из обоих глаз?

– Не знаю. Из правого – точно. Это важно?

– Да, – сказала врач Марьяна, придвинула к себе рецепт и густо покрыла его бисерными латинскими буквами. – Принимайте вот это. Нейролептики. Я выписываю сразу три, вместе они дадут нужный эффект. Обязательно соблюдайте точную дозировку. Должно помочь. Если не поможет – немедленно звоните и приходите.

– Это называется «окривел»? – поинтересовался Знаев.

Марьяна недоумённо поморщилась.

– Нет. «Окривел» – это паралич лицевых мышц. Например, из-за инсульта.

– В интернете написано, больной нерв можно убить током.

– Убивают током, если сильная боль.

– У меня – сильная, – неуверенно сказал Знаев.

– Нет, – ответила Марьяна почти презрительно. – Вы можете ходить и разговаривать. А бывает, люди на стенку лезут. У вас совсем лёгкий случай, расслабьтесь.

– Спасибо, доктор! – сказал Знаев, действительно расслабляясь и вдобавок ощущая совершенно собачью благодарность. – Откуда, извиняюсь, загар такой?

– Шри-Ланка, – ответила Марьяна. – Йога-семинар. Три недели. Дом в десять спален на берегу океана.

И показала – над столом висели несколько фотографий: пальмы, берег, песок, волны, загорелые полуголые люди сверкают широчайшими улыбками.

– А где йоги? – спросил Знаев.

– Вот, – ответила Марьяна, указав на полуголых.

– Не похожи. А где торчащие рёбра? Где доски с гвоздями?

– У вас превратные представления о духовных практиках.

– Прошу прощения, – сказал Знаев. – Это я так шучу. От боли спасаюсь. Да и вам хотел настроение поднять. А то у вас грустный вид.

– Да, – ответила Марьяна, – мне грустно. Собиралась ехать ещё раз, осенью. Но не поеду. Дорого. Кризис.

– Желаю вам вылечить как можно больше психов, – сказал Знаев и встал. – Тогда ваши дела поправятся.

Марьяна посмотрела снизу вверх и строго ткнула прямым пальцем в область его живота.

– Предупреждаю: от этих препаратов могут быть побочные эффекты. Головная боль, потеря ориентации, тревожное
Страница 7 из 25

состояние. Если что-то такое вдруг почувствуете – звоните.

Знаев вышел в коридор. Здесь на стуле маялся, дожидаясь очереди на приём, ещё один пациент доктора Пастуховой: девушка совершенно чахлого вида, узенькая, безгрудая, с тусклым взглядом. Она сидела прямо, сжав колени, и не подняла глаз при появлении Знаева. Он к месту вспомнил поговорку, придуманную грубыми мужчинами как раз про таких вот девушек: «Е…у – и пла?чу». С трудом удержавшись от улыбки, побежал вниз по лестнице. Разумеется, такую унылую девушку следовало пожалеть, погладить по голове, и только потом кормить психотропами. Но жалеть, видимо, было некому.

«Ну и правильно, – подумал Знаев, сбегая через две ступеньки. – Меня тоже никто не жалел. Не надо нас жалеть, мы не несчастны. Наоборот.

Мы счастливчики, мы рванули из избушек с печным отоплением – прямо к звёздам.

Нас жалеть? Да мы – великие фартовые ребята».

6

Он отоварил рецепт в ближайшей аптеке, поймал такси – второе за день – и отправился домой: в квартиру на Мосфильмовской улице, ещё недавно – собственную, сейчас – неизвестно чью. Не дом, не жилье – объект исковых заявлений, заложенный и перезаложенный, затем выкупленный из залога и выставленный на продажу.

Стерильная, гулкая территория, покинутая ду?хами и домовыми.

Вошёл в кухню, морщась и поёживаясь; казалось, что пол донельзя истоптан башмаками потенциальных покупателей, что стены хранят следы оценивающих взглядов, а из углов веет чужим дыханием.

Бывшая берлога разведённого миллионера, слишком занятого для постоянных отношений.

Иногда появлялись временные подруги – и быстро исчезали.

Иногда приезжал сын, наследник, Виталий Сергеевич, гостил по нескольку дней, они часто и много говорили – но только о музыке; мальчишка не проявлял интереса ни к делам родителя, ни к его целям и устремлениям. Отец любил его, но и возле собственного ребёнка оставался одиноким. Дети не могут спасти мужчину от одиночества; только женщина может.

В кухне пахло сигаретным дымом – очевидно, сегодня маклер уже приводил на смотрины нового покупателя. А человеку, готовому заплатить два миллиона евро, не так просто возразить, если он вдруг захочет выкурить сигаретку.

Знаев открыл окно и вздохнул.

Купленные таблетки и капсулы разложил на столе в длинный ряд. Зрелище вышло настолько грозное, что он запечатлел его на память фотокамерой телефонного аппарата.

Десяток разноцветных порций сложной фармакологии, даже закономерность была: чем сильней препарат, тем меньшего размера таблетка.

Приложенные к каждой упаковке подробные инструкции Знаев развернул и тоже разложил на столе, словно карты дорог или берегов.

Тексты – мельчайшими буквами – утверждали, что препараты великолепно успокаивают буйных сумасшедших, людей с параличом мозга и послеоперационных пациентов нейрохирургии.

Он стал просматривать список побочных эффектов, нашёл множество самых невероятных и интригующих: «спутанное сознание», «провалы» и даже «пелена».

Все без исключения инструкции не рекомендовали управлять автомобилем и дружить с алкоголем.

Поэтому Знаев, проглотив нужный набор снадобий, нашёл в шкафу полбутылки аутентичного португальского портвейна – и выпил всё до капли. Пустую чёрную посудину оставил на виду, чтоб хоть как-то развлечь следующего гостя-покупателя. Не заходя в комнаты, вышел и закрыл дверь единственным оборотом ключа. Хата не моя уже, чего возиться с засовами?

В подвальном гараже, в углу, стоял, накрытый тентом, его автомобиль. Парковочное место продавалось вместе с квартирой. Автомобиль тоже продавался, номеров не имел; когда Знаев стянул синтетическое полотнище, оказалось, что оно не полностью спасло кузов от пыли. Москва – не слишком чистый город, за полтора месяца мелкая серая пудра проникнет в любой подвал. Теперь бывший банкир, бывший муж и бывший квартирный хозяин покидал свой бывший дом на тачке без номеров, пыльной, словно халат кочевника, и, когда разогнался по улице, увидел в заднем зеркале, как буйный серый шлейф тянется за ним через всю разноцветную перспективу; это выглядело гадко и весело, и полупьяный Знаев расхохотался, понимая, что таблетки уже, безусловно, начали действовать.

Портвейн оставил на языке вкус тёмной тоски, уместный в Лиссабоне – но и в Москве тоже; оба города стоят на краю Ойкумены, в обоих городах умеют тосковать, глядя в бесконечную пустоту с бесконечного обрыва. Знаев увеличил скорость. Но сегодня мы не будем тосковать, решил он.

После мотоцикла езда на четырёх колёсах казалась слишком медленной, водители в соседних авто как будто дремали, но Знаев был знаком с этим эффектом; специально снизил скорость. Включил радио, наткнулся на либеральный канал, пытался вникнуть в дискуссию крайне правого либерала с либералом-центристом, но быстро понял, что оппоненты не спорят, а поддакивают друг другу. Кроме того, судя по вскрикивающим высоким голосам, по безудержному многословию – оба были обыкновенные болтуны, бета-самцы, второстепенные умники из подыхающих журналов и загадочных общественных организаций со специально длинными путаными названиями, где часто встречались слова «содействие», «поддержка» и «ценности». В самом интересном месте ведущий круто обрезал обоих бета-мыслителей, и промчался мгновенный выпуск новостей: пилот разбил авиалайнер вместе с пассажирами из-за несчастной любви к женщине; мусульманские автоматчики расстреляли французских газетчиков из-за несчастной любви к Богу.

«Весь мир шатается, – грустно подумал Знаев. – Однако он шатается уже пять тысяч лет. Мир специально создан неустойчивым, чтобы люди держались друг за друга».

Время уходило, надо было спешить. Продвигаться дальше. Нырять глубже. Лететь выше. Таков единственный способ уцелеть.

Таблетки оказались хороши, в голове гудело, окружающее пространство мерцало и переливалось. Пелена, понял он. Вот, оказывается, что это такое. Как будто Новый Год, и ёлка подмигивает красно-синими огоньками, а под нею подарки от родителей: пластилин в узкой картонной коробке, набор солдатиков и пластмассовый пистолет.

7

– Не могу поверить! Сам пришёл?!

– Да, – сказал Знаев, – пришёл. Ты не рад?

Сердито гудел старый кондиционер.

Плоцкий смотрел со смесью любопытства и отвращения: нехорошо смотрел, никогда так не смотрел, – а считались друзьями.

Настоящей крепкой дружбе всегда мешала разница в возрасте: десять лет.

Но Знаева уже надёжно окружала пелена, подрагивающая фармакологическая реальность, – она была хороша тем, что многое разрешала.

– Прости, Женя, – душевно произнёс Знаев. – У меня невралгия. Употребляю психотропные препараты. Возможны нарушения речи. Я нормально разговариваю?

– Может, – спросил Плоцкий с подозрением, – ты просто пьяный?

– Сам ты пьяный, – с чувством сказал Знаев. – Ты хоть раз меня пьяным видел в это время дня?

Плоцкий не ответил. Откинулся в кресле – оно заскрипело жалобно.

Хозяин маленького, скупо обставленного кабинетика с окном, всегда наглухо закрытым (снаружи шумело неуютное ущелье Брестской улицы), был склонен к полноте, уважал поесть и выпить. По его собственным словам, в далёкой юности занимался плаваньем и водным поло – но, увы, с тех пор прошли десятилетия: ныне
Страница 8 из 25

Женя Плоцкий выглядел карикатурой на мужчину. Лицо когда-то считалось почти красивым, теперь же стало бульдожьим, складчатым и жирным. Сутулый, дряблый, медленный дядя сидел в кресле перед Знаевым; крупный зад уравновешивался тяжким пологим животом. Впечатление усугублялось пиджачной парой скучного пепельного цвета, добавлявшей своему владельцу грузной фальшивой значительности: то ли отправленный в отставку министр, то ли завязавший мафиозо.

Но он никогда не завязывал, этот Женя Плоцкий, а министров презирал; он был сам себе министр, в собственном министерстве.

И его жёлтые тигриные глаза горели так же ярко, как и четверть века назад. Или, может, ещё ярче.

Из-за двери, сбоку от сидящего за столом Плоцкого, доносились мягкие шаги, глухие голоса, позвякивание ключей, пощёлкиванье портфельных замков, всё очень аккуратно, на пределе слышимости – может, Знаев улавливал даже не звуки, а их мельчайшие остатки, шевеление энергий. За надёжной стальной дверью помощники Плоцкого делали бизнес. Пересчитывали и перегружали деньги.

Примерно тонна наличных проходила за один день через обменную контору Жени Плоцкого, спрятанную глубоко в недрах гостиницы «Пекин».

Женя Плоцкий был ломщик, когда-то известный всей Москве.

С ранних студенческих лет Женя тихо ломал баксы. Ему нравился сам процесс.

Он начинал ещё при товарище Брежневе. При товарище Андропове угодил под следствие, но Андропов умер, и следствие заглохло. А могли бы расстрелять: в Советском Союзе за незаконные валютные операции полагалась высшая мера. Юный студент Плоцкий отсидел шесть месяцев в «Лефортово», каждый день размышляя о финале своей краткой жизни. В затылок будут стрелять или в лоб? Или – тихо задушат, чтоб не тратить боеприпасы? Или, может, – молотком в висок?

Вина студента была очевидна: его взяли с поличным, он обменял в подворотне близ улицы Кузнецкий мост триста дойчмарок на советские рубли по просьбе вежливого иностранца, оказавшегося переодетым агентом КГБ.

Ему повезло, его отпустили.

Ходил слух, что фамилия студента тогда писалась более двусмысленно: «Плотский». Или даже «Плоский». Но молодой валютный махинатор поменял паспорт и фамилию, как только следствие было прекращено. Другой слух утверждал, что Женя вообще не сидел в изоляторе и не готовился принять мученический крест, а историю с несостоявшимся расстрелом сочинил для эффекта, чтоб придать своей карьере мощное метафизическое основание. Так или иначе, карьера удалась. Социализм отменили, и счастливый ветер перемен засвистал над головой Жени Плоцкого. Он учредил легальный обменный пункт. И с тех пор занимался только покупкой и продажей иностранной валюты.

Он никогда не пытался расширить своё дело и никогда не прогорал. На конкурентов не обращал внимания. Конкуренты возникали и исчезали, Женя продолжал функционировать.

Его боялись и уважали.

Знаев тоже уважал, но никогда не боялся. Сейчас – не боялся вообще ничего.

Таблетки действовали.

Спутанное сознание нравилось больному гораздо больше, чем настоящее, распутанное.

– Я думал, ты сбежал, – сказал Плоцкий. – Я не могу тебя найти уже полгода.

– Некуда бежать, старый, – ответил Знаев. – Мир стал маленьким. В прошлом году я был на Фиджи. Четырнадцать тысяч километров от Москвы. Летел с тремя пересадками. А когда прилетел – в первый же день встретил знакомого. Архитектора, который строил мой дом… Бесполезно бежать. Планета ссохлась. Наши люди – повсюду.

– Ты пришёл рассказать мне про Фиджи?

Знаев улыбнулся.

– Нет. У меня к тебе вопрос… важнейший… буквально тема жизни и смерти… но – не про деньги.

Плоцкий невероятно удивился, даже рот приоткрыл. Жёлтые глаза сверкнули.

– А про деньги? – спросил он. – Про деньги – нет вопроса?

– Нет, – ответил Знаев твёрдо.

Он был тут должен. Много.

– Задавай свой вопрос, – разрешил Плоцкий.

– Помнишь, мы в театр ходили? В девяносто девятом? В «Современник»? На «Три сестры»?

Плоцкий нахмурился.

– С трудом, – произнёс он.

– Вспомни! Гафт играл Вершинина, ему устроили овацию… Ты напился и гнал на меня матом. Тебе не понравилось в театре. И ты, наверно, с тех пор в театр не ходил. Ты должен помнить, старый.

Плоцкий задумался.

– Допустим. На кой чёрт мне был нужен тот театр, до сих пор не понимаю.

– Ну, я хотел приобщить тебя к искусству.

– Приобщил, – с сарказмом ответил Плоцкий. – Это правда.

– А в перерыве ты послал водителя в магазин, он привёз тебе бутылку абсента, и ты пил этот абсент из горла всё второе действие.

– Очень может быть, – согласился Плоцкий. – Я тогда бухал серьёзно. Разводился со второй женой.

– А помнишь, мы вышли из театра и орали друг на друга?

– Нет, – сказал Плоцкий. – Как же я вспомню, если пил абсент из горла?

– Мимо шла девушка, – сказал Знаев. – Молоденькая. Мы орали матом. Я подошёл к ней и извинился. Вспомни.

Плоцкий молчал и, видимо, не собирался всерьёз напрягать память.

– Вспомни, – попросил Знаев. – Ты тоже ей что-то сказал. И мы вдруг оба успокоились. Вспомни, пожалуйста!

Железная дверь приоткрылась; выскользнул один из клерков, румяный малый в хипстерских кедах, положил перед Плоцким калькулятор и зашептал в самое ухо: «Мы предложили вот это… – нажал на кнопки, – а он просит вот это…» – снова нажал и снова зашептал. Знаев не стал подслушивать, отвернулся и стал изучать висящие на стенах портреты жён Плоцкого: чемпионка России по гимнастике, чемпионка Европы по фигурному катанию и две полуфиналистки Уимблдона. В юности Женя Плоцкий увлекался спортом и с тех пор искал женщин совершенно определённого сексапила. Живописец увековечил первую супругу-медалистку уже в зрелые её годы, в образе Гарбо, в полупрофиль, в чалме из жемчужин и изумрудов; прочие три дамы явно обошлись Плоцкому дешевле, их лица были менее надменны, а груди более мускулисты.

А под портретами, на куцей книжной полке, меж нескольких справочников по теории валютно-обменных операций Знаев увидел собственную книгу. «Чёрные деньги, белые пиджаки». Издание в мягкой обложке, солидный пухлый кирпичик, между прочим, захватанный и залистанный. «Надо же, – подумал Знаев, умиляясь, – я уже забыл про неё, свою книжечку. А когда-то гордился, аж распирало. Два года сочинял. Это казалось важным. Льстило самолюбию. Не каждый банкир умеет книжечку написать, а я – написал. Ещё и успех имел. Может, накропать продолжение? Второй том? Как взять в долг у старого друга – и не отдать?»

– …Сделай скидку, – тем временем тихо приказал Плоцкий помощнику. – У него вчера дочь родилась. Скажи – подарок. С завтрашнего дня скидок не будет, а если попросит – пошлём подальше.

Клерк обнулил цифры на экране калькулятора и вышел бесшумно. Плоцкий посмотрел на Знаева с другим выражением: печально.

– Не буду я ничего вспоминать, – сказал он. – Ты меня удивил. Я думал, ты придёшь говорить о деле.

– Вспомни эту девочку, – повторил Знаев. – Её звали Вероника.

– Вероника, – пробормотал Плоцкий. – Вероника, значит.

И вытащил из нижнего ящика пачку сигарет, и закурил, хотя Знаев вообще не помнил его курящим; а по горькому запаху табака, высохшего сверх всякой меры, было понятно, что пачка лежала в ящике лет пять.

– Ты мне должен, – Плоцкий заморгал из
Страница 9 из 25

облаков серого дыма, как филин из ночной листвы. – Три года прошло. Ты появляешься раз в полгода на пять минут. Я тебе звоню – ты трубку не берёшь. Я оставляю приветы на автоответчике. Я не знаю, что думать. Мы вроде корефаны… Я вроде тебя уважаю… И вдруг ты приходишь с вопросом про театр и девочку Веронику… Ты совсем потерял совесть…

Он на глазах становился старше, грубей, прямей, и, когда прозвучало последнее слово горькой тирады, – на Знаева смотрел совсем другой человек. Безжалостный и бессердечный.

– Нет! – быстро воткнул Знаев. – Не потерял. Моя совесть вся при мне. И я твой товарищ.

– Был, – ответил Плоцкий. – Был товарищ.

– В каком смысле?

– В прямом. – Плоцкий затушил сигарету. – Через пять минут ты встанешь и пойдёшь отсюда нахер. Ты меня оскорбил. Сильно. Давно меня так не оскорбляли.

Знаев спохватился и вытащил из карманов три пачки, завёрнутые в пластик.

– Вот.

– Это что? – Плоцкий с презрением оттолкнул деньги мизинцем. – Сколько тут?

– Пятьсот тысяч рублей. Лучше, чем ничего.

– Мне не надо уже. Забери. – Плоцкий бросил на стол визитную карточку. – И это тоже.

Визитная карточка принадлежала некоему директору коллекторского агентства; но пелена уплотнилась, и Знаев забыл фамилию, едва прочитав её. Карточку вернул на стол тем же движением.

– Я тебя продал, – сухо сообщил Плоцкий. – Этим ребятам.

– Ага, – сказал Знаев. – Значит, коллекторы?

– Лучшие в городе.

– Почём продал?

– За десять процентов.

– Что же, – сказал Знаев. – Ты поступил хуёво.

– Нет, – угрюмо ответил Плоцкий. – Это ты так поступил.

Знаев ненавидел такие беседы, но чем больше ненавидел, тем чаще приходилось их вести.

– Ладно, старый, – сказал он. – Признаю, я тебя подвёл. Что ты хочешь, чтоб я сделал?

Плоцкий развернулся в своём кресле, боком к собеседнику, и отмахнулся жестом, полным сдержанного негодования.

– Ничего не надо, – ответил он. – Деньги тоже забери. С тобой – всё, Сергей. Жди звонка. От них, – ткнул пальцем в визитку. – А от меня звонков не будет.

– Подожди, – попросил Знаев. – Сейчас лето, торговля вялая… Осенью всё будет! Начнётся сезон, пойдут продажи, я отдам…

– Не будет ничего осенью, – ответил Плоцкий, по-прежнему глядя в стену – то ли на портрет третьей жены, то ли на портрет четвёртой жены. – Ни продаж, ни денег. Кризис растянется лет на пять. Война – это дорого…

– Тем более! – запальчиво перебил Знаев. – Форс-мажор! Все победнели! Крым! Донбасс! Сирия! Война, сука! А ты меня сливаешь! Нашёл, кого слить! Вся Москва знает, что Знаев попал! И всем должен…

– Вот именно! – перебил Плоцкий. – Всем должен! Значит, мне, старому другу, отдашь в последнюю очередь. То есть – никогда. Вставай, вали отсюда. Мы больше не увидимся. Не уйдёшь через минуту – я вызову охрану.

Знаев не испугался. Пелена защищала его. В голове звенели нежные колокольчики.

– У меня есть квартира, – сообщил он. – Продам – рассчитаюсь.

– У тебя ещё есть дом. И магазин.

– Дом уже продан. А магазин – отбирают. Некто Григорий Молнин, миллиардер. Торговая сеть «Ландыш». Слышал?

– Мне похрен, – сказал Плоцкий с презрением. – Я, может, и не миллиардер, но я тебя накажу.

– За что?

– За то, что пришёл говорить о бабах, когда надо было – о деньгах.

– Слушай, старый, – произнёс Знаев, сглотнув комок. – У тебя денег – миллионов пятьдесят. Может, семьдесят. Я же знаю. Мы же двадцать пять лет друзья. Что ж ты, растопчешь меня за три единицы?

– За три единицы, – проскрипел Плоцкий, – у меня тут люди на коленях ползают и ботинки целуют.

И сложил руки на груди. Мол, не жди дружеского прощания.

Знаев встал.

– Ботинки я целовать точно не буду, – сказал он. – Даже не мечтай.

Деньги забрал, спрятал. Было секундное искушение, как будто бес толкнул под локоть, – не швырнуть ли в физиономию бывшего корефана? Но удержался.

Ещё хотел забрать с собой собственную книгу – но тоже удержался.

Все эти жесты, многозначительные мелкие акции мщения – зачем они? Для красоты момента? Для понта? Для самоутверждения?

– Прощай, старый, – сказал Знаев. – Я тебя люблю. И уважаю. Всегда любил и уважал. Ты много для меня сделал. Я был твой ученик. Прощай.

Ушёл, лопатками ощущая ледяной тигриный взгляд.

На душе было легко, свежо, словно душ прохладный принял или песню послушал красивую.

Не соврал ни в едином слове. Всегда его любил и сейчас продолжал.

Всегда любил и ценил их всех, беспринципных, вечно переутомлённых негодяев, партнёров своих и коллег, угрюмых пьющих валютчиков, жадных и желчных финансистов. Весь этот клуб одиноких сердец имени жёлтого дьявола. Если б не любил – давно бы пулю пустил себе в голову.

Только любовью спасался.

Жаль, понял это только теперь, когда всё кончилось.

Может, и не кончилось, сказал себе Знаев, сбегая вниз через две ступеньки. Может, ещё пободаемся.

8

Над площадью наливался синевой вечер. Ударяя грудью пространство, шёл огромный бронзовый Маяковский, гений, титан и самоубийца, невероятно быстрый, далеко обогнавший своё время и погибший из-за любви. Кроме поэта, шли ещё женщины во всех направлениях; Знаев, стоя у выхода из отеля, смотрел в лица и улыбался.

Даже самые свирепые люди – например, такие, как Женя Плоцкий, – в этом месте мира выглядели на фоне разнообразной и невероятной женской красоты не вполне свирепыми.

В этом городе первый приз доставался всем: и победителям, и проигравшим.

На этом турнире прекрасную юную принцессу получал и принц, и конюх, и площадной шут.

Каждый, кто приезжал сюда за приключениями, славой и деньгами, получал в первую очередь любовь, а остальное – как получится.

Знаев поразмышлял, слушая серебряный звон в голове, – и вернулся назад.

Позвонил в дверь обменного пункта, соврал, что забыл очки. Охранник ушёл докладывать. Знаев ждал в коридоре. Пахло старыми коврами. Спустя минуту в дверях появился Плоцкий: держал руки в карманах, челюсть выпятил, смотрел с презрением.

– Десять процентов, – сказал Знаев, глядя в жёлтые глаза. – Это же совсем дёшево!

Плоцкий вышел в коридор, оттесняя Знаева плотным брюхом.

– Тяжело продавать людей, – тихо сказал он. – Отвратительно. Я не люблю. Но тебя – продам.

– Из принципа? – подсказал Знаев.

– Точняк.

– Продашь – и ладно. Твоё право. Но почему так дёшево? Я что, реально стою десять процентов?

– Да, – сухо сказал Плоцкий. – Ты, Серёжа, только на одну десятую – настоящий. Остальное – воздух. Когда проткнут, воздух выйдет. Иди. И больше мне не звони.

– Да, – сказал Знаев. – Конечно, друг. Только скажи мне: ты вспомнил ту девчонку?

– Нет, – ответил Плоцкий.

– Чтоб ты знал, у нас с ней… потом… было…

Плоцкий смотрел без выражения.

– В общем, у меня есть второй сын. Шестнадцать лет. Я только сегодня узнал.

– Поздравляю, – бесстрастно произнёс Плоцкий.

– Ты меня продаёшь, и бог с тобой. Сын важней. Правильно? Дети – самое важное. Согласен?

– У меня двое внуков, – сообщил Плоцкий. – А ты, небось, и не знал.

– Теперь буду знать.

– Внуки ещё важней детей. – Взгляд жёлтых глаз потеплел на мгновение. – Иди с богом. Желаю тебе уцелеть.

9

Когда садился в пыльную свою тачку, громадный Маяковский подмигнул буйным глазом, а за его плечами вспыхнул – не мгновенно, но фрагмент за
Страница 10 из 25

фрагментом, от краёв к центру, – роскошно старомодный неоновый фасад театра Сатиры.

Когда-то паренёк Серёжа мечтал попасть в этот знаменитый театр, посмотреть дуэт любимых актёров, Миронова и Папанова, в «Ревизоре» или «Горе от ума», – но не успел.

Нельзя было просто купить тот вожделенный билет, напечатанный на дешёвой бумаге жидко-сиреневого цвета, – его следовало «доставать», «делать», прибегая к услугам крепкой и разветвлённой преступной организации, известной как «билетная мафия». Паренёк Серёжа вступил в отношения с членами «мафии», он потратил целое лето на поиски тех, кто «сделает билет», и нашёл, и заплатил огромную сумму; но в конце того лета умерли и Миронов, и Папанов, с разницей в несколько дней: как играли вместе, так и ушли.

«С ума сойти, я – динозавр, – понял теперь Знаев, выезжая на Садовое кольцо. – Смеялся над Плоцким, старым павианом, а сам-то? Кто теперь помнит тот маргариново-брезентовый Эдем, жалкий социализм? Кто теперь понимает, какой рывок сделан за ничтожные десятилетия? Кто сейчас отдаёт отчёт, из каких болот вылезли мы, Плоцкие, Знаевы, лохматые ребята с пионерским прошлым? С каких холодных смрадных днищ мы поднялись до нынешней точки за считанные годы? Билетная мафия, надо же, и это было чем-то большим и серьёзным, и это было – со мной, прямо здесь, перед взором поэта-памятника, и это была абсолютная, нервная, возбуждающая реальность; сейчас её нельзя назвать даже воспоминанием, потому что явно тут, на этой распахнутой во все стороны площади, заполненной цветущими женщинами и блестящими автомобилями, воспоминания о социализме никому не нужны… все любители таких воспоминаний давно состарились и сидят по домам возле телевизоров, а кто не сидит – тот, как Женя Плоцкий, безостановочно работает, страшась инсульта, онкологии, импотенции; кончился, кончился совок, похоронен и забыт, со всеми его трепещущими знамёнами, хмельными первомайскими толпами и пятиконечными красными звёздами; зря я повесил такую звезду на фасаде своего магазина; заигрывать с казарменной социалистической символикой – почти мошенничество; старики вроде довольны, зато все остальные – отворачиваются, и правильно делают, потому что название – “Готовься к войне” – приказное, ультимативное, советское, в нём нет уважения, оно не приглашает, а навязывает; оно не про любовь; я ошибся, ошибся; я думал, будет круто, остро, возбуждающе, а разве человек хочет возбуждения, когда идёт обменивать деньги на хлеб и масло? Нет, он хочет успокоения. “Ландыш” – вот идеальное имя супермаркета. Зазывая гостя, говорить надо не о войне, а о мире, о любви, о цветах».

И он повернул руль, приняв мгновенное интуитивное решение, и остановился возле первого увиденного кабака. И вошёл – бывший миллионер, ныне – объевшийся успокоительных снадобий директор лопнувшего предприятия, внезапный папаша внезапного сына, проданный друг.

Важно, чтобы кабак был любой, случайный.

Важно, чтоб моментальный позыв был столь же моментально удовлетворён.

Сел на твёрдый табурет, за стойку, против бармена, парняги большого профессионального обаяния.

– Водки, – сказал.

– Сколько?

– А по мне не видно?

Парняга сообразил мгновенно, наполнил стакан доверху, и спустя несколько мгновений повторно поднёс бутыль к пустому уже стакану – но Знаев помотал головой и отвернулся, чтоб симпатичный ему парень не видел, как клиент постепенно косеет, оплывая губами и щеками.

10

Было время – он работал у Жени Плоцкого целый год.

Ему исполнилось двадцать три.

А год был – девяносто первый.

Работал за жалованье, наёмным сотрудником. Сначала как инкассатор, деньги в багажнике возил. Потом освоил механику наличного обмена, где-то что-то сам провернул. Интересно же: одни цветные бумажки обмениваются на другие ко всеобщему благополучию; сделка, поверх разложенных на столе пачек, скрепляется анекдотом и рукопожатием; громадная сумма легко прячется в маленький чемоданчик или сумку.

Хотя бывают большие объёмы, и тогда нужны две сумки.

Иногда необходимы три сумки, но совсем редко, несколько раз в год.

Ему понравилось.

В одном банке купил по телефону за пять сто, в другом продал за пять триста. Заработал двести.

Деньги погрузил в машину. Сел, поехал, привёз-отвёз.

Рабочее место находилось в тёмной, как погреб, и сильно пахнущей гнилым деревом квартире на первом этаже старого дома на Маросейке. Достоинство квартиры заключалось в её размерах. В двух просторных комнатах Женя Плоцкий жил сам, третью, наиболее вместительную, оборудовал под «офис». В центре «офиса» значительно маячил огромный чёрный стол, во многих местах прожжённый; к краю стола был привинчен суставчатый кронштейн с пластмассовой ладонью, на которой помещался кнопочный телефон «Дженерал электрик» с непомерно длинным, свисающим до пола витым шнуром; хозяин офиса мог придвинуть к себе телефон, отодвинуть, поднять выше и ниже или, например, оттолкнуть от себя в раздражении, и тогда пластиковая шарнирная конструкция описывала по комнате полукруг и ударялась о стену.

Впервые войдя сюда и увидев телефон на кронштейне, Сергей прилично возбудился и поклялся себе, что однажды заимеет такой же просторный кабинет, и такой же держатель для телефона, и вообще всё самое удобное, красивое и ультрасовременное.

Автомобиль, на котором мотался по городу наёмный труженик, тоже принадлежал Жене Плоцкому. И это был не единственный его автомобиль.

Женя был богатый, крутой. Машины – чепуха; он владел огромным оборотным капиталом в 15 тысяч американских долларов.

Но главной своей и неотъемлемой собственностью валютчик Плоцкий считал опыт.

Женя крутился в бизнесе много лет; он ходил по офису, сунув руки глубоко в карманы штанов типа «слаксы», и каждая его фраза свидетельствовала о том, что он – стреляный воробей, тёртый калач, и обмануть его невозможно. Сам же он – объегорит кого угодно.

И, наконец, самое главное: Женя был много старше своего работника Сергея, жил взросло, сложно и не слишком весело.

Где-то в Питере у него были бывшая жена и маленькая дочь и имелись ещё какие-то долги, образовавшиеся с чрезвычайно отдалённых и мутных социалистических времён, с Олимпиады-80 или, может, ещё раньше.

Женя Плоцкий, то есть, уже успел прожить целую насыщенную жизнь, прежде чем грянули безбашенные перестроечные свободы.

Его деловых партнёров звали Нугзар, Ваха, Отари, Сильвестр, Шалва, Октай, Димон, Джуна, Ибрагим, все они были либо откровенные уголовники, либо дельцы, тесно связанные с уголовным миром; во времена развитого социализма они считались очень лихими ребятами, фарцевали икрой и джинсами, меняли марки на фунты, рискуя получить тюремный срок, – а теперь создавали собственные коммерческие банки и торговые кооперативы.

У наёмного перевозчика Сергея тоже имелось кое-что в активе: музыка, гитара, рок-н-ролл, ресторанные концерты, два года в армии и полгода спекуляций сливочным маслом. Но против Жени – валютной акулы – он, конечно, был юнец. «Пацан, мальчишка» (произносилось как одно слово, с мгновенной ухмылкой).

Наёмный перевозчик Сергей делал обычно два рейса в день.

В банке близ метро «Сокол», в подвале за двумя стальными дверями, взял рубли, отвёз в Солнцево, обменял на доллары, повёз
Страница 11 из 25

доллары в Главное здание Университета – многоэтажную глыбу высотой до неба, – там доллары снова обменял на рубли, рубли привёз шефу, боссу, хитроумному Жене Плоцкому.

Не надо никакого товара, не надо сливочного масла, шоколада, пива, не надо нагружать автомобиль неподъёмными коробками и ящиками и мчаться за полтысячи километров.

Статья, запрещающая куплю-продажу валюты, ещё не была убрана из Уголовного кодекса. Но банки уже существовали: продавали хоть фунты, хоть крузейро.

В машине меж сидений всегда лежал хорошо смазанный газовый пистолет, под сиденьем – огромный кинжал и нунчаки.

Сам Женя Плоцкий в тот же самый день тоже вёз кому-то деньги на своей чёрной «волге»: это была машина дорогая, престижная, каждый рождённый в СССР знал, что на чёрных «волгах» перемещаются только космонавты, академики, звёзды кино и агенты КГБ.

Чем больше оборот, учил Женя, тем больше имеешь. Закон пропеллера. Быстрее крутишься – выше летишь. Знаеву очень нравился закон пропеллера.

Кроме того – очень нравился компьютер Жени Плоцкого, необыкновенно современный, модели «Personal Computer-386».

Каждый вечер шеф вносил в машинку все доходы и расходы, произведённые за день, и выводил итог. И пересчитывал его в доллары.

Нажатием кнопки тридцатилетний московский валютчик Женя выводил доходы и расходы за месяц, за три месяца, раскидывал по статьям: бензин, сигареты, штрафы ментам, подарки нужным людям, обязательная регулярная выплата бандитам, бухгалтерия и налоги, картриджи для ксерокса, бумага для факса, обеды, железная дверь, решётки на все окна, междугородные переговоры.

Он вынимал из копировальной машины чёрный картридж, показывал Знаеву.

– Это стоит семьдесят долларов. Я два дня работаю, чтоб купить всего-навсего какой-то картридж. Какую-то пластмассовую чепуху. Вот на что приходится тратить жизнь. Понимаешь?

Неопытного Сергея восхищала компьютерная логика, неумолимая, поистине палаческая. Многообразное человеческое существование, разъятое на нули и единицы, становилось наглядным и простым.

Деньги надо считать, имея статистику за год, учил опытный Плоцкий. Практически в любом бизнесе есть сезонный фактор. Январь – пустой, мёртвый месяц. Ноябрь и декабрь – самые урожайные. Цыплят по осени считают. В развитых странах контракты подписываются сроком на год.

Ты всё узнаешь про себя, учил Плоцкий, когда подсчитаешь доходы и расходы за 365 дней.

Миллион можно заработать только одним способом, учил Плоцкий. Тысячу раз по тысяче.

Бабло делается на одном жирном клиенте, учил Плоцкий. Остальные – мелочь. Заимей одного большого корефана – выйдешь в дамки. Например, я для тебя и есть тот самый большой корефан. На мне ты поднимешься, если не будешь дураком. Только не забывай, я – старше на полтора цикла, я – великий монстр, а ты – пацан, мальчишка.

Жизнь человека состоит из циклов, учил Женя Плоцкий. Каждый цикл – семь лет. Плюс-минус год. За семь лет все клетки в теле человека полностью обновляются. Каждые семь лет ты – новый. В конце первого цикла ты ещё ребёнок, но готов учиться и идёшь в первый класс. В конце второго цикла ты уже мастурбируешь: начинается половое созревание. Девочки готовы рожать. В конце третьего цикла тебе – двадцать один, по западным законам именно в этом возрасте ты считаешься совершеннолетним. Ещё семь лет – и ты уже женатый малый с детьми. Тридцать пять – возраст начала сомнений, первый кризис. Сорок два – второй кризис. Сорок девять – верхняя точка, мужчина в расцвете возможностей, женщина – наоборот, в климаксе. И так далее. Это не я придумал, добавлял Женя Плоцкий, это наука утверждает. Каждые семь лет человек меняет окружение. Как только цикличность сбивается, как только ты останавливаешься в развитии – ты начинаешь умирать. От возраста это вообще не зависит. Некоторые начинают умирать уже в двадцать восемь. Если перестают обновляться. Обновляйся, понял?

Все расчёты между начальником и исполнителем происходили в долларах, свой гонорар исполнитель Сергей тоже получал исключительно в долларах. И начальник Женя регулярно напоминал подчинённому Сергею, что тот не просто работает, но работает за твёрдую валюту: неслыханная удача в голодном и пустом девяносто первом году.

В ответ Сергей напоминал, что шёл работать именно на означенных условиях. Только зелёные наличные американские доллары.

За опоздание на работу полагался штраф: пять долларов. За невыход на работу – двадцать долларов.

Если подчинённый Сергей проваливал сделку, договариваясь, предположим, на пять двести, тогда как начальник велел стоять на пять триста, – подчинённый компенсировал начальнику недополученную прибыль из своего кармана.

Во всём мире было только одно живое разумное существо, на котором Женя Плоцкий не экономил: он сам.

Он любил двуцветные ботинки, клубные пиджаки, дорогие галстуки и массаж. Ещё любил сладкое: шоколад, амаретто, «Мартель», «Бейлис», сигариллы «Кафе Крем» и одеколоны с сильным запахом. Отдельно любил золотые наручные часы: то «Ролекс», то «Лонжин» можно было увидеть на его толстом запястье; однако в обычные дни Женя предпочитал вообще обходиться без часов.

Не дай бог ограбят, объяснял он. Всё отнимут. Хорошо, если отпустят, – а могут и завалить. Где угодно поймают. На дороге догонят, прижмут к обочине, стёкла в машине разобьют монтировками, вытащат за волосы – и заберут всё, что есть. Даже ремень из штанов вынут. Зубы могут выбить – тоже проблема: без зубов как будешь с людьми разговаривать?

Поэтому, повторял начальник Женя, глядя в глаза своего подчинённого, будь всегда на стрёме, дружище, смотри вокруг повнимательней, позорче, – чтоб издалека, заблаговременно увидеть каждого, кто захочет тебя обмануть, или ограбить, или убить. Будь на стрёме, повторял он: и в конкретном случае, когда деньги в багажнике везёшь, и вообще «по жизни». Осторожничай, не лезь ни в какое говно, обходи стороной.

Молодой Знаев слушал, помалкивал.

Ну и, конечно, рыхлый круглый Женя очень любил поесть.

Каждый день наёмная кухарка, краснолицая невозмутимая украинка без возраста, варила на его кухне, в его кастрюлях, сверканием никелированного металла напоминающих детали космических ракет, ядрёные рассольники, и харчо, и тройную уху, и куриный бульон с гренками, спаржей и редиской, и пельмени с олениной; жарила, парила и томила бараньи котлеты, свинину в орехах, утку с яблоками, гречневую кашу со шкварками, крольчатину с прованскими травами, спагетти под сливочным соусом, и помидоры, фаршированные беконом и пармезаном, и кулебяки с перепелиным яйцом и говяжьим фаршем, и горячие бутерброды с сардинами, и королевские креветки, обжаренные в оливковом масле, и гурьевскую кашу в четыре слоя с черничным и персиковым вареньем, и блины с икрой и сёмгой, и груши в меду, и творожное печенье. И покупалась обязательная бутыль красного бордо, и оливки с анчоусами, и поллитровка вискаря, и два-три пакетика жареного миндаля, и две-три фляги воды «Эвиан».

Воздухом сыт не будешь, учил Женя Плоцкий. Еда – это энергия. Заработал – пожрал. Особенно – зимой. Если не будешь сытым – ничего не поймёшь в этой жизни.

Молодой Знаев слушал и благодарно проглатывал. Сытость, как принципиальная позиция, была ему чрезвычайно
Страница 12 из 25

близка.

Авторитетный, тяжеловесный Женя Плоцкий сидел напротив, ел ловко, всегда с аппетитом. Но если из комнаты-офиса доносилась телефонная трель, Женя отодвигал тарелку, вытирал губы и уходил. Приоритеты его давно были расставлены: сначала деньги, потом всё остальное.

В тот год была морозная, снежная, безжалостная зима, и не многие водители отваживались каждый день ездить по чёрным московским ледяным накатам.

О существовании шипованной резины знали немногие избранные.

Незамерзающие жидкости для лобового стекла ещё не были придуманы в этой части цивилизованного мира; водители наливали в бачки омывателя дешёвую водку. В относительно тёплые дни (где-нибудь до –15°) разбавляли водой, в сильный холод использовали чистую.

Ещё везде был серый железобетонный промороженный социализм; изредка его бороздили жёлтые такси с зелёными огоньками.

Но уже работали товарные и валютные биржи, и повсюду продавались шашлыки, китайские белые кроссовки, кетчуп «Uncle Ben’s», блестящие выкидные ножи и видеокассеты с американскими фильмами, и по ночной столице во всех направлениях проносились «мерседесы-123» и джипы «ниссан патрол».

Всё дрожало и набухало в предчувствии перемен: наступал новый, справедливый мир, где каждому трудолюбивому, каждому упрямому и талантливому были гарантированы успех, розовощёкие дети, «роллс-ройс» и спокойная старость.

Сверкание этого нового мира, рождающегося прямо на твоих глазах и с твоим участием, здесь, теперь, – сводило с ума.

В конце февраля, по истечении первых двух недель работы, вечером, в холодной и сильно прокуренной комнате на первом этаже старого дома с окнами на Бульварное кольцо они сидели вдвоём и считали заработанные деньги.

Сергей лично распечатал на компьютере список расходов из тридцати позиций и положил перед боссом.

Тот внимательно изучил, ухмыляясь критически.

– Это что? – спросил он. – «Помыл машину – двести рублей».

– Машину лучше держать в чистоте, – ответил Сергей. – Грязь уничтожает краску. Тачка должна быть чистая.

– Нахер, – сурово ответил Женя и вычеркнул строку толстым чёрным фломастером. – Тачку летом продадим, купим новую. Машина – боевая, разъездная, расходный материал, нечего её жалеть. А это что? Какой такой банановый ликёр?

– Ты сказал, чтоб я подарил кассиру в банке.

– Тысячу двести за банановый ликёр?

– Это был самый дешёвый банановый ликёр.

– Ладно, проехали. А это? Что такое «десять баксов»?

– Старая купюра. Надорванная. В банке её не взяли.

– А как она к тебе попала?

– Она была в пачке, которую дал Нугзар.

– Почему ты не проверил всю пачку?

– Я проверял. Но Нугзар говорил, что спешит…

– Так не пойдёт. У нас был уговор: каждую купюру надо проверять. Эту рваную десятку – ставь себе на грудь.

И снова чёрный фломастер прокатился по белой бумаге.

Женя Плоцкий смотрит внимательно и зорко, словно охотник, выслеживающий добычу.

– Это что? «Уголовный Кодекс – пятьдесят пять рублей»?

– Новая редакция. С изменениями и дополнениями.

– И где он?

– У меня дома. Читаю.

– Хорошо. Дочитаешь – привези. Я тоже посмотрю. Говорят, там много интересного. А вот это – что такое? «Свитер, две тысячи семьсот»?

– Ты сам сказал, чтоб я купил новый свитер. Ты сказал, что в старом мне ходить нельзя. Я купил новый. Вот он, на мне.

Сергей оттянул пальцами ворот чёрного свитера.

– Я так говорил? – уточнил Женя, поразмышляв.

– Да. Ты, правда, был пьяный. Может, поэтому не помнишь.

– А это? «Водка “Столичная”, семь бутылок».

– В омыватель наливал.

– Семь бутылок?

– Шесть. Седьмая лежит в машине. Про запас.

– Не согласен. Шесть бутылок водки в омыватель – это перебор.

– Нет, – возражает Сергей на этот раз, – погоди. Было минус двадцать. Стекло засирается, я ничего не видел, я этого Нугзара ждал до десяти вечера…

– Шесть бутылок за две недели?!

– Я разбавлял!

– Тогда купил бы спирт Ройял. И сам бы развёл с водой. Дешевле бы вышло.

В этом месте разговора Сергею становится неприятно, он хмурится и дёргает подбородком.

– Вычёркивай.

Женя тут же проводит чёрную черту.

– Ты зря нервничаешь, – говорит он. – Ты мог бы посчитать. Зачем покупать водку, если можно самому разбавить спирт?

Сергей продолжает переживать отвращение, но тщательно это скрывает.

– И где бы я его разбавлял? – спрашивает он.

– Дома, на кухне. Купил, размешал в кастрюле, сам разлил по бутылкам.

Помолчав немного, Сергей всё же решает высказаться прямо.

– Извини, – говорит он. – Я, конечно, деньги люблю. Жить без них не могу. Но не до такой степени, чтоб у себя на кухне бодяжить спирт по бутылкам.

– Ну и напрасно, – отвечает Женя очень простым тоном. – Так дешевле.

Сергей молчит. Женя мечет умный взгляд.

– Понимаю, – произносит он. – Ты выше этого.

– Может быть, – признаётся Сергей.

– Так ты никогда ничего не заработаешь.

– Время покажет.

Женя молчит мгновение, смотрит внимательно и произносит глухо, с нажимом:

– И не надо таких взглядов кидать. Если что-то не нравится – ты в любой момент можешь быть свободен.

– Нет, – отвечает Сергей, неожиданно пасуя. – Мне всё нравится.

– Это бизнес. Ничего личного.

– Я понимаю.

– Как человек ты мне симпатичен.

– Спасибо.

Женя улыбается, грамотно разряжая ситуацию.

– Да ладно, «спасибо». А сам думаешь: «Вот же жадная падла».

– Нет, – отвечает Сергей без всякой искренности, – не думаю.

– Неважно. Если думаешь, что я жадный, – значит, ты жадных не видел. Но ничего. Ещё увидишь.

Так Серёжа Знаев впервые в жизни получил доход в твёрдой валюте.

11

Это был не ресторан – бар в американском стиле. С потолка гремела «Симпатия к дьяволу», скрежетание гитар, безапелляционный фальцет Джаггера. Знаев вспомнил Нью-Йорк, разноцветные толпы загорелых улыбающихся космополитов. Ухмыльнулся про себя. В Москве всё американское мгновенно превращается в отчаянно русское. Не все тут космополиты, не все загорелы и белозубы, не всем хватает двух шотов крепкого, чтоб расслабиться. Пьют круче, хохочут громче; каблуки – выше, декольте – рискованней, взгляды – прямей. Не Манхэттен, нет. Гораздо интересней.

Цены ниже, прёт сильнее.

Круто пахло апельсинами, по?том, духами, жареной картошкой, предчувствиями длинного весёлого вечера.

Знаев поискал глазами «печального коммерсанта» и, разумеется, нашёл его у дальней стены: пиджак снят, ворот нараспашку, золотая цепочка, взгляд блуждает меж стаканом виски и раскрытой записной книжечкой «Молескин», а справа и слева от книжечки – два телефона: в Москве опять стало модным иметь два телефона, а было время – это считалось провинциальным и смешным.

Рядом с «печальным», в самом тёмном углу, за пустым столом сидели двое: юная худенькая девушка и крупный – втрое больше спутницы – широкий в кости человек без возраста, с сильно обветренным медным лицом моряка или таёжного жителя, в чёрной заношенной майке и старых джинсах. Его спутница была духовно продвинута с ног до головы: руки и шея – в сложных цветных татуировках, в ушах – тоннели, оттянувшие мочки к самым плечам.

Меднолицый сидел прямо, расправив громадные плечи, держал в поднятой руке чашку с чаем. Сидел и не двигался, глядя в никуда.

Рука меднолицего истукана сгибалась в локте почти
Страница 13 из 25

неуловимо для глаза.

«Пелена? – озабоченно подумал пьяный Знаев. – Или спутанное сознание? Я провалился в прошлое? Я вижу тонкий мир?»

В дальнем конце зала разбили стакан; публика разразилась одобрительными возгласами и свистом. Фальцетом затявкала чья-то карманная собачка.

Нет, понял Знаев, не тонкий мир, – тот же самый, надоевший, реальный. Привычный.

Тем временем рука с чашкой неизвестным образом оказалась уже возле губ меднолицего.

Духовно продвинутая девчонка смотрела, не отрываясь, и не мигала даже.

Прочие посетители, пьющие, по случаю благодатного летнего вечера, некрепкие ледяные жидкости, не обращали внимания на меднолицего: а тот (Знаев пожирал его глазами) делал глоток из чашки, очень медленно.

Знаев не выдержал, подошёл и сел рядом с девчонкой, против истукана, ощущая за собой известную индульгенцию: надравшись, могу подсесть к любому, что-нибудь спросить или наоборот, рассказать; в русском кабаке это нормально.

Тут вам не Манхэттен, тут после стакана водяры все друг другу братья и возлюбленные.

В крайнем случае прогонят пинками, не страшно.

Ни истукан, ни его юная подруга никак не отреагировали на появление угрюмого пьяного субъекта с торчащими дыбом пегими волосьями.

Знаев не знал, как собрать правильный вопрос, и ждал, пока меднолицый гигант поставит чашку на скатерть. Тем временем водка ударила в голову.

Меднолицый совсем потемнел и показался Знаеву добрым чудовищем, наподобие Хеллбоя. Чудовище не вошло сюда через дверь, но материализовалось прямиком из зазеркалья, из параллельного пространства. У него были старая сухая кожа в густой сетке морщин, короткая серебряная щетина на гранитном подбородке и жёлтые ногти. Чудовище явно или отсидело десятку общего режима, или оттрубило подряд несколько путин на рыболовецком сейнере. Возможно, и то, и другое.

Слоновьи ушки девочки удлинились до пола, сквозь тоннели мерцало потустороннее и сексуальное.

Пелена разъяла мир на разновеликие куски, всё стало вывернутым и перевёрнутым, люди взлетели со стульев и табуретов, воспарили, и даже собачка воспарила; элегантные сумки, клатчи и портфели сделались прозрачны, и Знаев легко прозрел их интимное содержание: презервативы, и электрошокеры, и кредитные карточки с пин-кодами, нацарапанными иголкой с краешка, и плоскую флягу с коньяком, и пачку «Алка-Зельтцера» (в той же сумке), и шприц с инсулином, и поддельный золотой «Паркер», и маленькую книжечку Бродского, и компакт-диск с фильмом «Бёрдмен».

Барную стойку тоже пробил взглядом – за нею парняга сберегал в особый стаканчик двадцать грамм, которые искусно не долил в стакан Знаева.

И сквозь стену бара стало видно, как мимо ряда машин крадётся парковочный партизан с фотоаппаратом: зафиксировал номер и исчез, встречайте штраф.

– Тебе надо ещё выпить.

Знаев вздрогнул.

– Что? – спросил он.

Пелена исчезла – или, наоборот, уплотнилась до настоящей чертовщины.

Меднолицый гигант смотрел приветливо, но без улыбки.

– Выпей ещё, – предложил он звучно. – Тебе это нужно.

– Знаю, – грустно ответил Знаев. – Но мне за руль.

– Руль здесь, – сообщил меднолицый и показал пальцем на свой висок.

– Извиняюсь, друг, – сказал Знаев, – а как ты этому научился?

И показал жестом процесс медленного распития чая.

– Практика, – лаконично ответил меднолицый.

Знаеву принесли второй стакан, хотя он ничего не заказывал, – и он срочно выпил, хотя не собирался.

Тут же его озарило.

– Я понял! – возбуждённо воскликнул он. – Ты – колдун!

– И ты, – хладнокровно ответил меднолицый.

Его лицо слегка осветилось изнутри – он был весь внимание, он как бы подготовился к длинной, многочасовой беседе. Знаеву стало уютно и интересно.

Девчонка пересела к меднолицему, и положила голову на его плечо, и закрыла глаза.

– Опять понял, – засмеялся Знаев. – Надо делать что-нибудь обыкновенное. Чай пить. Только очень медленно. Так медленно, как только можешь. А потом – ещё медленней.

– Это хорошая практика, – сказал меднолицый. – Самое сложное – научиться медленно глотать. И заставить чай медленно двигаться вниз по пищеводу. Я учился четыре месяца.

– Я бы тоже хотел, – с сожалением сказал Знаев. – Но у меня нет четырёх месяцев.

– Одолжи у меня.

Знаев покачал головой.

– Время нельзя одолжить.

Меднолицый обнял свою тощую, но эффектную спутницу.

– Чепуха, – произнёс он и широко улыбнулся. – Время – не деньги. Понимаешь?

– Конечно, – сказал Знаев. – Что тут понимать? Это элементарно. Время – не деньги! Время – это время. Чем быстрей живёшь – тем его больше.

– Хочешь стать очень быстрым?

– Да, – искренне ответил Знаев. – Но… откуда… Мы что – знакомы?

– Однажды я купил телогрейку в твоём магазине.

Меднолицый неожиданно подмигнул Знаеву, совершенно по-хулигански. Тускло сверкнул золотой зуб.

– Ну и как тебе магазин? – осторожно спросил Знаев.

– Никак. Долго не простоит.

– Знаю, – печально сказал Знаев. – А телогрейка?

– Хорошая вещь, – ответил гигант. – Ноская. Только цена дикая. Тысяча рублей – это очень дорого.

– Тысячу рублей, – возразил Знаев, – стоит стакан водки в этом кабаке.

– Вот я и говорю: дорого. Люди, которым действительно нужна хорошая телогрейка, не считают деньги тысячами. Они считают рублями.

– А ты? – спросил Знаев. – Как считаешь – ты?

Меднолицый посмотрел на девушку. Она улыбнулась с превосходством.

– Никак. Там, где я живу, денег нет. Ни у кого. Натуральное хозяйство.

– Наверно, ты живёшь далеко отсюда.

– Дальше, чем ты думаешь.

– Опять понял! – сказал Знаев. – Ты зашёл дальше всех!

– И ты, – сказал меднолицый.

Знаев ощутил эйфорию, рот свело широчайшей улыбкой, – но поперёк радости вдруг прыгнул страх: а вдруг эти двое, всеведущий коричневый колдун и его татуированная спутница, не существуют реально, вдруг они – плод воображения, больная отрыжка спутанного сознания, алкогольный бред?

Протянул руку, ткнул меднолицего пальцем в плечо: тот оказался настоящим, твёрдым и тёплым.

Знаев облегчённо выдохнул.

– Сегодня, – он шмыгнул носом, – мне сказали, что я только на десять процентов настоящий. Как думаешь, это – правда?

Меднолицый посмотрел – как рентгеном просветил.

– Нет, – ответил он. – Думаю, процентов на двадцать пять. Может, на тридцать. Точнее не скажу. Это зависит от множества вещей. От времени года. От того, что ты ешь и пьёшь. От того, что ты читаешь. И как часто ты молишься. Чистая на тебе одежда или грязная. Влюблён ты или нет. Убивал ли ты сегодня людей, животных или птиц, или не убивал. Подавал ли милостыню. Занимался ли гимнастикой. Долго объяснять.

– Кстати, – признался Знаев, – я влюблён. Сильно. Никогда так не любил.

– Это приятно слышать.

– А ты? – спросил Знаев. – Ты, наверное, настоящий на все сто.

– Нет. На сто процентов настоящими бывают только мертвецы.

– Выпей со мной, – попросил Знаев. – И я пойду. – Посмотрел в глаза девушки и добавил: – Это будет честь для меня.

Меднолицый коротко скривил обветренные губы.

– Нет, – сказал он презрительно. – Здешняя водка – барбитура. Химия. Если хочешь, пей один, а я поддержу морально.

– Без тебя не буду. Я и так… Ну… Я уже… лет двадцать… таким пьяным не был…

Меднолицый кивнул, как будто
Страница 14 из 25

речь шла о чём-то чрезвычайно важном.

– Время бежит быстро, – сказал он. – Не так ли?

– Так, – ответил Знаев. – Очень быстро.

– То есть ты понимаешь, что это такое? Время?

– Не до конца, – сказал Знаев и удивился, насколько легко далось ему признание. – Раньше думал – понимаю. А теперь понимаю, что не понимаю… И не понимал никогда…

– Время – это лекарство. Лечит все болезни. Включая геморрой и любовную горячку. И даже самое тяжёлое заболевание: тоску по несбыточному. – Меднолицый снова невзначай сверкнул золотым зубом. – А теперь – тебе пора.

– Подожди! – вскричал Знаев, испугавшись. – Не гони меня… Я хочу ещё поговорить! Кто ты?

– Приезжий.

– Как тебя зовут?

– Как тебя.

– А твою девушку?

Тауированная юница рассмеялась.

– Она моя дочь, – сказал меднолицый.

– А у меня – сыновья! – гордо объявил Знаев. – Был один, а сегодня оказалось – двое. Теперь не знаю, как быть.

– Любить, – ответил меднолицый. – Какие ещё варианты?

– Я плохой отец.

– Это они тебе сказали? Сыновья?

– Нет.

– Значит, не плохой. Теперь иди. Иди.

– Стой, – взмолился Знаев. – У меня воспаление лицевого нерва. Сильная боль. Приходится жрать таблетки. Огромные дозы. Это можно вылечить временем?

Меднолицый подумал и ответил:

– Для начала попробуй сменить климат. Съезди куда-нибудь. Свежий воздух, физическая нагрузка. Должно помочь.

Знаев благодарно положил ладонь на запястье гиганта.

– Спасибо, брат, – сказал он. – Тебя мне Бог послал. Спасибо. Если с деньгами туго – я помогу… – Рванул из кармана замотанное в пластик бабло. – Вот… Здесь пятьсот штук…

– Мне твои деньги не нужны, – равнодушно ответил меднолицый.

– А они не мои! Для друга приготовил. А друг не взял. Из гордости. Возьми ты. Не возьмёшь – отдам кому-нибудь другому.

– Вот и отдай другому.

– Ладно, – ответил Знаев, боясь вызвать недовольство меднолицего. Кивнул ему, потом – его татуированной дочери. – Прощайте.

– И ты.

Знаев встал и тут же едва не рухнул. Вспомнил: «руль – здесь» – и порулил в направлении бармена. Тут же выяснилось, что все мелкие деньги кончились, остался только проклятый брикет тысячерублёвок.

Разорвал зубами плёнку.

– Это за себя. А это за того парня. – И показал большим пальцем себе за спину. – Оплачу весь его счёт.

– Незачем, – ответил бармен. – Он уже оплатил ваш.

Знаев помедлил, соображая; обернулся – но меднолицый колдун в его сторону не смотрел, и его рука с чашкой чая снова поднималась над столом: очень, очень медленно. На сегодня хватит, решил Знаев; вон как щедры, оказывается, колдуны из тонкого мира, теперь буду знать; но что он говорил насчёт смены климата? Ах, да. Надо уехать. Туда, где чисто, светло. Туда, где отцы любят сыновей.

12

Потом он её вспомнил, девушку Веронику. Свежую, смешливую. Приятную.

Вспомнил в таких деталях, что даже слегка испугался. Возможно, меднолицый гигант наколдовал. Или водка помогла. Или пелена поспособствовала.

Идеальная осанка, крепкие грудки, сильные стройные ноги, копна невесомых льняных волос. Клипсы в аккуратных ушках.

Он повёл её в ресторан, она с аппетитом поела и с удовольствием напилась.

Она не воспринимала его всерьёз, он недоумевал, она потешалась.

Он был банкир, миллионер, спортсмен, музыкант, ковбой финансовых прерий – а она, как выяснилось в итоге, хотела просто мужчину. Желательно – не слишком прокуренного и пропитого. Приличного.

Банкир Сергей Знаев, перетянутый ремнём «Версаче», вовсе не курящий и не пьющий, худощавый, но физически сильный, вполне сгодился.

Дома у него было неладно, сын-младенец мучился коликами, жена не высыпалась и нервничала. Каждые полчаса в дверь звонили: возникал то детский врач, то детский массажист, то детский психолог. Оба-трое – деловитые и хорошо оплачиваемые. А папа наш где? А пусть тоже возьмёт малыша на руки, ребёнку это важно, чтобы и мама была, и папа.

Но слышать, как кричит ребёнок, как выгибает спину и задыхается, было невыносимо; он брал малыша на руки, прижимал, гладил по мокрой головёнке, ощущал, как дрожит и напрягается его тельце, – тут же отдавал и уходил, закрывал за собой дверь, затыкал уши.

Собственно, от этого он и сбегал, обескураженный. Что же, думал, за все свои деньги я не могу избавить родных людей от страданий? И получить спокойный вечер в собственном доме?

Герман Жаров, ближайший товарищ тех времён, сразу объяснил: родится ребёнок – жена про тебя забудет. Береги её, не накапливай обид. У всех так.

Вечера он старался проводить вне семейного гнезда: то в спортзал, то в театр, но чаще – торчал сычом в офисе, до полуночи. Считал, размышлял, проектировал что-то. Работал.

Работа была его богом. Работа всегда была ему рада, работа искренне любила его и ждала, работа ни на что не обижалась, работа была на всё согласна, ничего не требовала, не устраивала сцен, не повышала голос, не била посуду и не жаловалась маме.

Работа не предавала и не обманывала.

Он рассказал всё это девушке Веронике – сидя напротив, наклоняясь через стол и теребя золотые запонки; она смеялась и пожимала плечами.

Лаконично сообщила, что работать не любит, а любит нектарины, клубнику, сухое белое, Земфиру и «Тёмные аллеи» Бунина. Перечисляя, юмористически загибала пальцы, давала понять: конечно, я глубже, умней, интересней, клубника и аллеи – не главное.

Близость подразумевалась с первых минут вечера, легко, весело, в скольжении, в полёте. Без условий и обязательств.

После третьего бокала божоле вышли на улицу «подышать» и долго, жадно целовались; она льнула, прижималась готовно вся, от колена до ключиц.

Власть ненавидела, Россию презирала и собиралась эмигрировать при первой возможности; это, как нетрудно догадаться, только добавило банкиру возбуждения.

Говорили не только о политике. Но о чём бы ни говорили – Знаева поражала легкомысленность его новой знакомой. Наконец до него дошло: это не она, это он. Загруженный, унылый, с головой погружённый. Стеклянный, оловянный, деревянный. Отвратительно занятой. Скучный. Человек-андроид.

То на часы, то в телефон, то в себя глядит. Цель жизни – заработать все деньги. В правом кармане – щёточка для чистки замшевых туфель, в левом – банка с мультивитаминами. Не пьёт, не курит, кофе и мясо – табу.

Никаких целей она перед собой не ставила, наслаждалась текущей минутой.

А наслаждаться в те времена было легко. Не существовало в той Москве ни автомобильных пробок, ни мегамоллов, ни айфонов, ни террористов, ни фейсбука, ни «Гарри Поттера», ни принудительной эвакуации, ни «Рутрекера», – был только омытый весенней свежестью бесконечный город, и бесконечное небо над ним, и люди, мужчины, женщины, бесконечно жаждущие друг друга.

Дома у меня никого нет, сообщила девочка Вероника, – тётка на всё лето уезжает на дачу, выращивает гладиолусы.

Неважно, ответил он, у меня тоже есть свободная хата. У каждого банкира есть потайная съёмная хата – для хранения разнообразных нехороших документов, чужих паспортов и жёстких дисков с рискованной информацией, и вообще, на всякий случай, если однажды, не ровен час, прижмёт и надо будет спрятаться.

И вдруг подумал: лучше к ней, в тёткины покои, чтоб в любой момент можно было мгновенно собраться и исчезнуть, оставив довольную даму нежиться в любимых
Страница 15 из 25

пухлых подушках.

Так и вышло.

Тёткина квартира ему понравилась: опрятная, с высокими потолками, а банкир, как всякий мегаломаньяк, имел слабость к высоким потолкам. Были там ещё вазы с цветами, приятные половики поверх скрипящего паркета, и повсюду зеркала, добавляющие объёма и без того просторным комнатам, и даже какие-то витые подсвечники, и заботливо накрытый полотенчиком пирог с ягодами на кухонном столе, и старая вислоухая собака: вышла обнюхать гостя и удалилась, вздыхая деликатно, в свой дальний уголок.

Остальное тоже понравилось. В сексе, как в бизнесе, хороши честность и прямота.

Но сразу решил: второй встречи не будет. У него есть жена. Мать его сына. Чувство вины появилось сразу, едва вздел на себя штаны. Неожиданно этот стыд освежил его, поправил. Если на душе погано, рассудил Знаев, значит, есть она, душа, – горячая, шевелящаяся; значит, я не мыслящий арифмометр, не железный дровосек, а живой, обыкновенный, тоже – грешный, и «Тёмные аллеи» читал, и наслаждаться умею, и жизнь ценю, и свою страну ни на какую другую менять не желаю, и в бледное предутреннее небо люблю посмотреть иногда; может, я вообще никакой не банкир, а тот, кем был в юности, – музыкант, рождённый выделять звуки, как цветок выделяет пыльцу. Не столь много мне лет – всё может перемениться. Есть жена – а вдруг уйдёт? Есть деньги – а вдруг испарятся все?

Как в воду глядел.

13

А всё равно – пьяному человеку в Москве безопасно и уютно. Особенно когда в автомобиле катишь медленно, аккуратно, открыв окна, занюхивая хмель выхлопными газами. Пьяному только на мотоцикле нельзя, а остальное – не возбраняется.

Задавить кого-нибудь – не задавлю, не настолько окосел, ни разу за всю жизнь не был в серьёзных авариях, а поймает полиция – на своих двоих продолжу. Пешком тоже хорошо.

Москва – мировая столица пьянства. Могут, конечно, и обобрать, и камнем по голове удивить – но тоже в рамках древней, практически священной традиции, с уважением и пониманием к хмельному бедолаге.

С чувством равновесия и уюта Знаев увидел: с обочины ему машут люди в форме.

– Полный беспредел, – строго сказал полицейский: серьёзный, чисто выбритый, в новеньких лейтенантских погонах; на глаз, он вполне годился Знаеву в сыновья. – Я вас отстраняю от управления. Выйдите из машины.

Знаев кое-как, с пыхтением, выбрался; подобрал солёные сопли; полицейский изучил его твёрдым взглядом.

– Пожилой человек, – сказал он, – а управляете в нетрезвом виде.

– Мне с’рок восемь, – с обидой сообщил Знаев. – Кто тут п’ж’лой?

– Зачем пьяный садитесь за руль?

– С-cп’шил, – выговорил Знаев. – И я не пьян’й… Преп’раты принимаю… Пр’тиво… Пр’тивно…

Слово «противосудорожный» не далось ему, и он грустно махнул рукой.

– А номера где?

– М’шину сн’л с уч’та… Отдаю з’ долги… На душе – тяж-ж-ж’ло… Сам понимаешь…

– Не понимаю.

– Ладно, – небрежно разрешил пьяный нарушитель. – Мне вс’ р’вно. Уеду в др’гой климат, нахер…

– Другой климат – это да, – сказал полицейский. – Но вам сначала до дома добраться надо.

– У меня нет дома. Отп’сти меня, ком’ндир! П’жалста.

– Командир? – презрительно переспросил полицейский. – Командиры – в Донбассе.

– Х’р’шо, – произнёс Знаев. – Ты п’бедил сегодня… Ск’ко надо тебе? Сто тыщ – хватит?

– Не хватит, – равнодушно ответил лейтенант.

– А двести?

– И двести тоже.

– Пон’маю! Доллар п’д’р’жал… На! Д’ржи всё! Вот, здесь п’тьсот штук… Ровно…

– Убери, – враждебно произнёс полицейский. – В тюрьму захотел?

Нарушитель помотал головой, погрозил пальцем.

– Не… Я в т’рьму не хочу… Чего там делать? Я в др’гой климат хочу… Вот в этом, как его… В Д’нбассе… Что там за климат? Н’рмальный?

– Съезди, – рекомендовал лейтенант. – Сам разберёшься.

– Ладно, – сказал Знаев. – Как скажеш-ш-шь, н’чальник… П’дчиняюсь з’кону… Я п’шёл.

– Иди, – разрешил полицейский. – Вон туда иди. В мою машину. Оформим тебя – и пойдёшь куда хочешь.

Пока оформляли – выяснилось, что на автомобиль наложен арест, по иску некоего гражданина Солодюка, то есть – снимать технику с учёта нарушитель не имел права; как ему удалось это сделать – пояснить не смог, от медицинского освидетельствования наотрез отказался, подписал все протоколы не читая и был отпущен с богом; без машины, разумеется.

Машина – всё, ушла с концами. Жалко, хорошая была, очень быстрая. Двенадцать цилиндров. Но чёрт с нею. Ещё не хватало скорбеть по цилиндрам.

Её теперь опечатают, поставят на штрафную стоянку и продадут, а вырученные деньги отойдут гражданину Солодюку, тоже – бывшему другу, а теперь наоборот.

Нарушитель даже не стал дожидаться эвакуатора.

Лейтенант предупредил: придёт повестка, органы должны разобраться, каким образом владелец двенадцати цилиндров сумел обмануть закон и снял с государственного учёта арестованное имущество. Возможно, имел место факт коррупции?

По счастью, он не доехал до цели едва квартал. И добрёл пешком, без особых приключений, только споткнулся несколько раз, а когда спотыкался – шипел поганым матом, и тут же смеялся над собой, про себя, обмотанный пеленой, как простынёй.

14

Вошёл, стараясь не шуметь.

Она установила правило: приходи без звонка, хоть в три часа ночи, но, если приходишь, не шуми, я могу работать, я сосредоточена.

Судя по голосам и звону посуды, она не работала. Принимала гостей.

Впрочем, гостей она принимала тоже сосредоточенно.

Сочилась ещё музыка, что-то из Боуи; он прислушался, узнал «China Girl», ухмыльнулся. С музыкой здесь дружили. «Богема, – снисходительно подумал бывший банкир. – Мотыльки, невинные порхающие эльфы. Надо было оставаться музыкантом, гитаристом: отрастил бы седые патлы, канал бы под ветерана блюза, нанизал бы на пальцы серебряные перстни с черепами, – и сейчас сидел бы с ними, авторитетно помалкивал, они бы держали меня за своего, подливали бы холодного пива и называли “бро”».

По коридору и кухне гулял сквозняк: хозяйка дома держала окна открытыми, боролась с запахом масляных красок и растворителей.

Доносились юные, чистые голоса. Молодые живописцы что-то праздновали: может быть, совместную выставку, или покупку меценатом гениального полотна, или – ничего не праздновали, кроме удачно завершившегося старого дня и ещё более удачно начавшейся новой ночи.

Хозяйку дома звали Гера Ворошилова, и это не артистический псевдоним, а настоящие имя и фамилия. Впрочем, кто знает, за три месяца не представилось случая заглянуть в её паспорт. Да и желания не было. Когда любишь всерьёз – доверяешь тоже всерьёз.

Это её квартира. Она же – рабочая территория: здесь она пишет свои полотна, с полудня до вечера – при естественном свете, а затем ещё ночью – под лампами; ей хочется понять, как одно отличается от другого.

Когда она не работает – она спит, по четырнадцать часов; важнейшая часть её жизни протекает во сне, там происходят разнообразные события, оттуда поступают идеи.

Однажды она увидела во сне взрослого лохматого мужчину, костлявого, неулыбчивого, длинноносого, похожего на персонажа офортов Гойи, потустороннего, несомого чёрно-белыми вихрями низменных страстей, – а на следующий день встретила его во плоти, в гостях у подруги.

Знаев хорошо запомнил: миниатюрная, коротко
Страница 16 из 25

стриженная девушка в цветастой макси-юбке посмотрела на него пристально – слишком пристально, едва не с изумлением; переменилась в лице и опустила глаза.

Лохматый мужчина, владелец супермаркета, искал дизайнера, способного создать красивую и простую ватную куртку, в просторечии – телогрейку, не отклоняясь при этом от классической формы. Лохматый сверкал глазами, показывал свои дилетантские эскизы, какие-то логотипы, товарные знаки, – безусловно, он был страстно заинтересован в создании телогрейки своей мечты; он размахивал руками, он показывал, на каком расстоянии от горла должна находиться первая пуговица, он яростно оспаривал накладные карманы и хлястик; художница Гера Ворошилова была заинтригована; от подруги они ушли вместе.

Позже Знаев не поленился изучить упомянутые офорты Франсиско Гойи. «Los caprichos» значило «капризы, прихоти, фантазии». Гравюры средневекового испанца изображали людей-чудовищ, ведьм и ведьмаков, кривых, горбатых, гадливо оскаленных.

Он спросил подругу, почему она воспринимает его как монстра.

– Ты не монстр, – ответила серьёзно Гера. – Ты – карикатурный человек.

– Урод, – подсказал Знаев.

– В слове «урод» нет ничего оскорбительного. Урод – от слова «уродиться», «родиться». Урод – любой человек, от рождения обладающий редкими качествами. Если на то пошло, я тоже – урод.

Она тяготела к прямолинейным, простым суждениям, мыслила по-мужски и никогда ни на что не обижалась.

Его банк, его супермаркет, его долги, его враги, его деньги, квартиры, мотоциклы, судебные иски не интересовали Геру Ворошилову ни в малейшей степени.

Она ни разу не взяла у него ни копья.

В её живописи, в абстрактных пятнах и разводах, в прихотливой игре геометрических конструктов, в оранжевых и пепельных наплывах он ровным счётом ничего не понимал. Но сообразил главное: его собственное зрение было примитивным, элементарным; глаз воспринимал только простые цвета, оттенков не различал. Красное видел красным, зелёное – зелёным; оливковый и хаки уже путал. Так же было и в музыке: слух его был хорош, но не абсолютен.

Иногда, чтоб понять своё место в своём искусстве, надо проникнуть в другие искусства, в случае Знаева – в живопись.

Много лет он силился проникнуть в искусство театральной игры, но не имел надёжного проводника; в искусство надо входить через любовь, по-другому никак. Чтобы понять театр, надо влюбиться в актрису.

Он влюбился в художницу.

Скользнул в тёмную прохладную кухню, нашарил диван и упал.

Здесь было теперь его место: тощая кушетка лысого бархата в углу чужой кухни.

Чувствительными от сильного опьянения ноздрями втянул запах старого дерева.

Дом построили в конце двадцатых, в модном, революционном конструктивистском стиле, с огромными окнами; деревянные несущие части однажды сгнили; дом источал труху, она щекотала ноздри бывшего миллионера и вызывала обрывочные, немые воспоминания о деревенских избах, о деревянных мостиках над мутной, как самогон, речной водой, о пушистых вербах, о злобных цепных собаках, о единожды виденном прадеде: невесомый старик с волосами, подобными пуху, и улыбкой, наполовину заискивающей, наполовину снисходительной, сидит на широкой лавке, застеленной чистым рядном; старик столь миниатюрен, что его ноги не достают до пола; трёх пальцев на руке нет: покалечило на Русско-японской войне.

Запах этого рядна. Выскобленных полов. Старых газет с краткими названиями: «Правда», «Труд», «Звезда», звучащими грозно и оглушительно, как железный поцелуй рабочего и колхозницы.

Прадеда звали так же – Сергей Знаев.

На диванчике в углу старой московской квартиры, в доме, который бесшумно распадался в прах, было спокойно, уютно, безопасно, как тогда, в избе, под взглядом выцветших глаз прадеда.

За стеной – весело; хозяйка дома смеётся, гости вещают наперебой. Тянет сигаретным дымом. В мастерской можно курить, в кухне – нельзя. Таково ещё одно правило.

Она сама предложила: поживи у меня. И он мгновенно согласился, сразу решив насчёт кухонного диванчика.

Именно там, и нигде больше.

Самое спокойное место на планете. В ногах сонно гудит холодильник. С одной стороны – стена и горизонтальная тёплая труба с журчащей водой. С другой – вытянуть руку – на полу под столом два мешка. Один, маленький и плоский, – с документами. Другой, пухлый, – с бельём, штанами и фуфайками.

На втором, пухлом мешке сверху мерцает экран планшета.

Диванчик метр на два и ещё метр в сторону от диванчика. Такова теперь личная территория Серёжи Знаева, мужчины без семьи и быта, без руля и ветрил, без почвы под ногами, в прошлом – банкира средней руки, в настоящем – владельца прогорающего магазина.

Валютный флибустьер девяностых. Бесшумный махинатор нулевых.

Любовник художницы. Отец двоих сыновей.

Вытянул планшет, потыкал неверным пальцем.

В почте лежало письмо от сына, с приложением. «Отец вот я новый трек записал». Воткнул наушники. Пьяно улыбался, пока слушал. Сын – такой же музыкант, как и отец. Исполнение – на два с плюсом, уровень центрового ресторана в городе с населением до 300 тысяч. Композиция – на три с минусом.

Знаев-старший прибавлял и убавлял громкость, пытаясь понять: может, мальчик слышит что-то интересное на басах? Или умеет строить фразу? Или понимает в аккомпанементе?

Ничего не нашёл.

«Трек» был какофонической, неряшливой поделкой мальчишки, не знавшего слова «сольфеджио».

Никакого разочарования по этому поводу Знаев-старший не испытал – наоборот, с удовольствием послушал ещё раз и ещё.

В хаосе разнонаправленных звуков можно было мгновениями услышать что-то интересное, новое, какую-то обрывочную идею, какие-то две-три ноты, любопытно стоящие рядом. Но для вычленения, обнажения этой небольшой новизны следовало упражняться, работать, брать уроки у мастера, получать от этого мастера подзатыльники, обижаться на мастера и потом опять возвращаться к нему. Знаев-младший никогда не получал подзатыльников за сочинение музыки, поэтому сочинял плохо.

Точно таким же музыкантом был Знаев-старший целых пять лет. Тоже – не попадал в ноты, но не знал сомнений.

Пока слушал сыновнее творение в третий раз – пришла она, хмельная, возбуждённая. Может, ещё более хмельная, чем он сам.

От её волос исходил слабый запах ацетона.

Присела возле него, не включая свет, молча поцеловала – и сразу ушла бесшумно. В любое время года ходила по дому только босиком.

Он почти заснул, одновременно дожидаясь, когда её друзья свалят в ночь, оставив их вдвоём, но друзья были стойкими ребятами и ушли только под утро.

Он слышал, как она прощалась с каждым, как обещала одному обязательно позвонить, другому – прислать чей-то электронный адрес, а третьему – вернуть триста рублей при первой же возможности.

Он лежал, сопел, прислушивался, изнывал от ревности и нетерпения, пелена то сдвигалась, то раздвигалась, подобно театральному занавесу, и когда Гера, наконец, прибежала и забралась к нему под простыню – обнял, прижал к себе так сильно, как только мог.

– Ты пьяный, – прошептала она.

– И ты.

– Как прошёл день?

– Отлично, – искренне ответил он. – Это был один из лучших дней в моей жизни.

– Расскажи.

– У меня есть второй сын. От женщины, про которую я давно забыл.

– Ты видел
Страница 17 из 25

его?

– Нет. Завтра увижу.

Она вздохнула. Знаев уловил недовольство, даже печаль. Он сомневался, надо ли сообщать ей о своём новом статусе внезапного папаши, – но решил рассказать. Он всегда обо всём ей рассказывал. И ни разу за всё время не соврал, даже в мелочах. Это было главным. Это скрепляло их союз. Не восхищение перед нею – умной, самостоятельной, уверенной и очевидно талантливой, – не физическое влечение, не любовь даже. В первую очередь – абсолютное доверие. Ему казалось, что, если он унизится до лжи или, хуже того, до умолчания, хотя бы в самой мизерной детали, – всё тут же закончится.

К счастью, это продолжалось. И усиливалось даже.

– Я видел фотографии, – сказал он. – И слышал голос. Он – моя копия.

– А его мать?

– Хипстерша средних лет.

– Интересная?

– Может быть. Я не рассматривал.

– Ты действительно её не помнишь?

– Уже вспомнил. Ради такого дела пришлось даже навестить старого приятеля. Товарища тех лет. И разругаться с ним.

– Из-за той девушки?

– Нет. Старые приятели – старые обиды… Ничего особенного. Я ему задолжал.

– Ты будешь помогать сыну?

– Не знаю. Я, наверно, уеду. Со всех сторон прижало. Пора сваливать.

– Надолго?

– Как получится. Тянуть больше нельзя. Сама видишь, в кого я превратился. Кухонный приживала. Штаны, мотоциклетный шлем и зарядка для телефона. Называется – «печальный коммерсант».

– Ты вроде собирался снять квартиру.

– Да, собирался. Но я боюсь жить один. Сниму квартиру – однажды ко мне придут.

– Из-за долгов?

– Чёрт с ними, с долгами.

– Ты всё время поминаешь чёрта. Так нельзя. Накличешь.

– Не страшно. Ты забыла, я – бывший банкир. А все банкиры попадают в ад. В седьмой круг, если быть точным.

– Ты слишком много выпил.

– Я не сам. Один человек посоветовал. Очень крутой колдун.

– Но ты тоже колдун.

– И ты.

Он поцеловал её в глаза, в шею.

– Теперь скажи, как прошёл твой день.

– Никак. Пыталась работать – не смогла.

– Устала?

– Хуже. Эта стадия творческого процесса называется «Я – говно».

– Знакомо, – сказал он.

– Пришлось позвать друзей и напиться.

– Помогло?

– Не очень. Мне всё ещё грустно. Мне двадцать девять лет. А я продала всего одну картину. Меня никто не знает. Галерейщики меня не берут. Я неудачница.

– Ты живёшь в центре Москвы, – возразил он. – Ты умна. У тебя бешеная сила воли. У тебя куча друзей. Они носят тебе вино, траву и булки. У тебя есть вкус и чувство юмора. Ты – везунчик из везунчиков. Миллиарды людей мечтают поменяться с тобой местами. Ты обязательно добьёшься своего.

– Я не знаю, как.

– Пиши картины большого размера. Два метра на три с половиной. Живопись покупают богатые, для них размер имеет значение. Они торчат на всём огромном, у них от этого встаёт. Пикассо был не дурак, он ваял огромные полотна.

– Мне кажется, я не готова к крупной форме.

– Уже готова.

– Откуда тебе знать?

– Я тебя люблю. Я тебя чувствую. Я знаю, что у тебя внутри. Ты давно готова. Оставь старую работу и начни новую. Сделай перерыв, отдохни несколько дней. Съезди куда-нибудь.

– А куда поедешь – ты?

– Ещё не решил, – ответил он. – Скажу, когда всё обдумаю.

Она замолчала.

Он очень хотел дать ей какой-нибудь дельный совет, как старший, как поживший; разве не в том была его прямая обязанность, чтоб развеивать её уныние одной-двумя фразами? Но пусто было в голове.

– Кстати, – сказала она, – я нашла хорошего дизайнера. Придумает любую телогрейку за пять минут. Или это тебе уже не нужно?

– Не нужно? Да это жизненно необходимо! Нет ничего важней! Пусть всё рухнет, но телогрейки – останутся. Назначай встречу на завтра. Заплачу, сколько надо. И ещё тебе, за посредничество…

– Дурак ты. Колдун, называется. Я на друзьях не зарабатываю.

– А мы разве друзья? Мы – секс-товарищи. Сама говорила.

Он прижалась сильней, поцеловала в нос.

– Ты дурак.

– Конечно, – согласился он. – Больше того, я – карикатура. Сбежал с офорта Франсиско Гойи. Поживу в этом мире, покручусь – и вернусь обратно.

– Не торопись обратно. Ты мне ещё здесь пригодишься.

15

В семь с четвертью его разбудил телефон.

– Доброе утро, Сергей Витальевич! – произнёс абонент с чудовищной вежливостью. – Не разбудил?

– Кто рано встаёт, тому бог даёт, – ответил Знаев севшим со сна голосом. – Здравствуйте, господин Молнин.

– Есть минутка?

«Сволочь, – подумал Знаев. – Конечно, есть; для тебя – найдётся; но каков стиль! Деловой звонок спозаранку. Я себе такого не позволял даже в лучшие годы, когда сам подскакивал с первыми петухами. Когда в семь утра уже сидел за монитором. Впрочем, этот парень давно сам за монитором не сидит. И, может, вовсе никогда не сидел, другими руководил. Новое поколение, менеджеры божьей милостью, с детства умеют управлять чужим трудом».

– Я послал своего шофёра. Его зовут Иосиф. Он привезёт вас ко мне, потом отвезёт. Другого времени не будет. Что скажете?

– Давай, – развязно ответил Знаев. – Пиши адрес.

– Иосиф запишет, – непринуждённо ответил абонент. – Он сейчас вам позвонит.

Знаев отправил телефонное сообщение Горохову: «Ландыш позвал на встречу у него дома в 9.00».

И пошёл бриться.

Он твёрдо решил сегодня познакомиться со своим новым сыном и желал предстать перед ним в максимально приличном виде.

Когда спустился во двор и увидел Иосифа – вздрогнул. Из чрева чёрного, с затемнёнными стеклами седана вышел щуплый, но отлично скоординированный брюнет с пронзительным свинцовым взглядом. «Убийца, – подумал Знаев. – Шофёр, он же телохранитель. Вон и кобура торчит из-под куртки. Валить они меня собрались, что ли? А если так – я что же, не увижу своего нового сына?»

Спохватился: забыл выпить таблетки, – пробормотал что-то извинительное во внимательные глаза Иосифа, поднялся в квартиру, нащёлкал в ладонь таблеток, гранул и капсул, проглотил; запил заваркой из чайника.

Теперь – можно. Теперь я готов.

Проехав Барвиху, они свернули с Рублёво-Успенского шоссе и медленно покатили по узкой, почему-то сильно разбитой дороге меж одинаковых усадеб, слипшихся сплошными трёхметровыми заборами, минуя один пункт проверки за другим; поднимались и опускались неприятно подрагивающие полосатые шлагбаумы; прохаживались широкоплечие мужики с внешностью отставных майоров; одна улица сменяла другую, заборы разных цветов имели одинаковую высоту, и в проёмах кое-где распахнутых въездных ворот можно было увидеть огромные гаражи – на 8 или 12 автомобилей, – заставленные однотипными премиальными джипами: чёрными (главы семейства) или белыми (жены, дочерей, содержанок). Не менее десяти километров продвигались вдоль заборов и ворот, пока наконец очередные – может быть, сотые по счёту – ворота не открылись перед Знаевым, подобно воронке, готовой засосать его в мир кошмаров или карикатур.

Вспыхнули и закрутились оранжевые маяки на столбах.

Гостя никто не встречал.

Иосиф – явно особо доверенный человек – отомкнул дверной замок своим ключом и сразу уверенно повёл Знаева по широким коридорам со многими поворотами. В доме стояла утренняя тишина, нарушаемая только странным, издалека доносящимся размеренным железным звоном: словно где-то под землёй ковались крепкие цепи с целью порабощения мирового пролетариата.

Присутствие людей
Страница 18 из 25

обозначал лишь свежий запах варёных овощей, доносящийся с кухни.

Спустились на этаж ниже и оказались в просторном спортивном зале. Здесь Иосиф, сделавшийся бесшумным и даже как бы бесплотным, показал глазами: «Иди дальше, вперёд». Знаев сделал несколько шагов – и увидел перед собой огромную голую мужскую спину, налитую кровью, мокрую от пота.

Григорий Молнин сидел спиной к входной двери, держал в вытянутых руках над собой штангу и делал жим вверх. Шумно дышал. Сверкающий никелированный гриф штанги, укреплённый в машине, скользил вверх и вниз по стальным рельсам и внушительно лязгал. Это и был звук цепей.

Чтобы обозначить присутствие, Знаев громко придвинул к себе табурет и сел.

Молнин немедленно оставил штангу и развернулся в своём кресле – лёгком, ультрасовременном инвалидном кресле с электрическим приводом; надавил пальцем на рычаг и подъехал, почти бесшумно, ближе к Знаеву.

Изумительно искусно изготовленный пластиковый корсет обнимал талию миллиардера Григория Молнина. Выше корсета бугрился мышцами атлетический торс; ниже корсета торчали маленькие колени.

– Сэнсэй, – сказал Григорий Молнин и обозначил короткий, но уважительный поклон.

– Бог вам сэнсэй, – ответил Знаев.

Молнин взвешенно улыбнулся.

– Я извиняюсь, – сказал он. – Встречаю гостя в спортивных штанах. В спортзале. Тухлый стиль, Голливуд восьмидесятых.

– Я тоже без смокинга, – ответил Знаев.

Молнин улыбнулся опять. Об его улыбку можно было точить кинжалы. Знаев хотел проделать какой-нибудь непринуждённый жест, но не смог сообразить, какой именно; не закидывать же ногу на ногу.

– Сегодня у меня четырнадцать встреч, – веско сообщил Молнин. – Времени нет, совсем. Давайте сразу – о главном?

Знаев кивнул.

– Сергей Витальевич, – Молнин щёлкнул пальцами, – давайте договоримся. Насчёт вашего магазина. Я даю хорошую цену, вы её знаете…

– Знаю, – сказал Знаев. – Цена нормальная. Но не могу. Магазин не продаётся.

Молнин постно поморщился, словно священник, услышавший богохульные речи.

– Или продавайте, – сказал он. – Или я его отожму.

– Не могу, – повторил Знаев. – Простите, Григорий.

Молнин нахмурился.

– Я ваш ученик, – сказал он. – Я читал вашу книгу. Я много взял от вас, Сергей. Но в нашем случае правота – за мной… Давайте договоримся. Прошу вас. Пожалуйста.

И улыбнулся снова, обнажая идеальные белые зубы.

Григорий Молнин, сильный мужчина, едва за тридцать, представлял собой продукт сверхновой генерации деловых людей. Родился в Новосибирске, Россия, учился в Гарварде, США; текущие счета имел только в американских банках; там хранил все капиталы. С юности занимался только розничной торговлей – никаких финансов, никакой нефти, никаких стеклянных офисов и антрацитовых приталенных костюмчиков, никакого крысятничества из государева кармана; только игра по правилам. Натренированный умными и свободными людьми в стране свободного предпринимательства, вернувшийся в Россию Молнин поискал и увидел пустующую нишу: дешёвые, самые дешёвые, максимально дешёвые продукты питания, низкосортные крупы, мясные хрящи, колбаса из наполнителей, идентичных натуральным; подгнившая капуста, скользкая морковь – еда низшего сорта для низшего слоя населения.

Оказалось, что Россия, вроде бы уже успокоенная, поделенная и переделенная, освоившая все правила рыночной цивилизации, – упорядоченная Россия нулевых годов по-прежнему может сказочно озолотить любого обладателя пытливого ума. Молнин нашёл Клондайк. Он первым понял, что полунищие городские пенсионеры в России всё своё время тратят на поиски самой дешёвой еды; для стариков это вопрос жизни и смерти. Главное – сэкономить; а гниль с морковки можно и ножичком счистить, а потом в воде помыть, и нихрена ей не будет.

Гнилыми овощами и фальшивой колбасой торгуют по всему миру, это нормально, гуманно, это по-божески. Вместо того чтоб выбросить, лучше продать за гроши бедолагам.

Торговая сеть «Грошик», созданная Молниным, спустя пять лет имела сто пятьдесят супермаркетов по всей просторной стране.

Молнин обратился в миллиардера за считанные годы. Несколько раз его портреты мелькнули в «Воге» и «Тэтлере» наравне с портретами других моложавых эксцентриков тех времён: Полонского, Тинькова, Прохорова. Однако сверхновый миллиардер не спешил превращаться в светскую звезду. Он жил на два континента, то в России, то в Америке, посвящая всё свободное время гонкам на снегоходах по ледяным полям Антарктики или прыжкам на парашюте из стратосферы.

Официально он не считался миллиардером и в списках «Форбса» не значился. Никто не знал точной цифры, кроме самого Молнина. Как и многие десятки других таких же молодых и трезвомыслящих миллиардеров, Молнин не устраивал шумихи вокруг своего имени, ни в какие списки «Форбса» не лез, а главное – не лез и в политику, не финансировал партий и не имел членского билета «Единой России»; он никого не трогал, ни с кем не враждовал, сто пятьдесят его супермаркетов давали прибыль, обеспечивали рабочие места и платили налоги.

Конечно, на пути к миллиарду Молнин наделал много ошибок, и его бизнес довольно быстро оброс проблемами, как обрастает ракушками дно корабля. Судебные иски, штрафы, административные и уголовные дела, обвинения в контрабанде продуктов питания, в найме незаконных мигрантов, в сокрытии налогов, бесконечный поток штрафов, наложенных санитарной инспекцией, – когда накопилась критическая масса, Молнин обанкротил торговую сеть «Грошик». Заблаговременно созданная торговая сеть «Ландыш» приобрела остатки товаров на складах; после лёгкого ремонта все супермаркеты Молнина вновь открылись для населения, но уже под новой вывеской.

В Москве его резиденция располагалась в высотном билдинге близ метро «Парк культуры»; личный кабинет миллиардера занимал весь пентхаус, в приёмной сидели три секретарши, в совершенстве знавшие – на троих – дюжину языков; у босса был отдельный гараж и отдельный лифт из гаража в кабинет, поэтому ни одна из троих секретарш не знала, где именно в данный момент пребывает босс и хозяин: то ли – в Новой Зеландии, то ли – прямо сейчас выйдет и попросит тибетского чаю на ячьем молоке с гречишным мёдом и карельской брусникой.

Они не были знакомы; Знаев видел Григория Молнина только по телевизору.

Но меж ними существовала связь.

В возрасте сорока лет банкир Знаев опубликовал толстую аналитическую книгу о финансовом рынке России. Он сел за работу, движимый абсолютно благородными побуждениями: он хотел описать, выразить собственный опыт. Маленький сын банкира, Знаев-младший, к тому времени проявил полное равнодушие к точным наукам, и банкир грустно сообразил, что тайные знания, накопленные риском и трудом, некому передать. С другой стороны, эти знания представляли собой всего лишь набор мошеннических финтов. Любая схема основывалась на бесстрашии исполнителя и его презрении к закону. Приобщить сына – значило превратить его в махинатора и преступника. Огромный опыт банкира Знаева очень дорого стоил, но издавал дурной запах. В конце концов папа-банкир решил: пусть его опыт достанется всем сразу.

Никакой прибыли от написания произведения он не жаждал. Книга создавалась с оглядкой на
Страница 19 из 25

американские документальные романы: «Хелтер-Скелтер», «Алчность и слава Уолл-стрит». Знаев трудился три года. Он хотел выступить солидно и беспристрастно. Он описал и систематизировал несколько десятков основных схем сокрытия прибыли и перемещения миллиардов с прозрачного международного рынка на непрозрачный российский и обратно. Он доказал, что мировой финансовый капитал изо всех сил давил на Россию, понуждая её власти превратить целую страну в финансовую пирамиду. Он доказал и более фундаментальную мысль: капитал разумен, у него есть своя воля, отличная от воли хозяина. Капитал сам решает, где ему лучше. Все выкладки банкира-беллетриста были богато иллюстрированы схемами и фотографиями. Пронумерованные квадраты и фигурные стрелки наглядно демонстрировали валютные сальто-мортале с участием офшорных компаний и некоммерческих фондов. Цветные фото являли изумлённому читателю огромные залы, сплошь заваленные мешками с наличностью, вереницы инкассаторских броневиков, роскошные офисы корпораций и банков, ведущих исключительно фиктивную деятельность.

Книга была доведена до ума и опубликована в дорогом издании, на мелованной бумаге, в яркой суперобложке, под претенциозным и немного легковесным названием «Чёрные деньги, белые пиджаки». Это был шикарный подарок для любого финансового махинатора. Издатели устроили шумную презентацию и пригласили знаменитого экономиста Ларионова, советника президента, мыслителя и реформатора. Советник произнёс сравнительно банальный спич и сфотографировался с автором книги и самою книгою в белых холёных руках; тираж был быстро распродан.

Книгу перевели на английский и немецкий. Спустя месяц после публикации текст появился в сети в бесплатной раздаче, и на этом история финансиста-беллетриста закончилась; некий ушлый репортёр из журнала «Euromoney» домогался интервью, но Знаев в то время как раз спасал от краха свой собственный банк. По мысли Знаева, репортёры берут интервью только у успешных людей, а он уже не считал себя успешным, наоборот, – и сухо отказал парню. Тот не обиделся.

Однажды, в ныне отдалённом 2008 году, в офисе банкира Знаева появился скромный человек в скучном сером костюме: посыльный от некоего господина Молнина. Он протянул Знаеву его собственную книгу – «Чёрные деньги, белые пиджаки» – и сказал, ловко проглатывая отчество:

– Сергей Витальич, подпишите, пожалуйста…

Банкир Знаев, автор книги, был тронут и одновременно слегка задет: блестящий миллиардер Молнин не соизволил познакомиться или хотя бы позвонить, а всего только прислал человечка с просьбой. Знаев начертал: «Григорию – от Сергея с пожеланием спортивных успехов!» – и остался доволен. Григорий Молнин, к тому времени блестяще женившийся на дочери члена совета директоров «Газпрома», действительно получил некоторую мировую известность как высокобюджетный спортсмен-экстремал, наподобие Чарли Брэнсона. Канал National Geografic отснял целый фильм, в котором загорелый Greg Molnin шагал по полю аэродрома «Виллидж» в Лос-Анджелесе, Калифорния, вдоль ряда из трёх безмоторных планёров, построенных из ультралёгких композитных материалов. Каждый планёр имел размах крыльев в сотню метров, поэтому Greg Molnin шёл добрых пять минут, по пути рассказывая о новейших видах углепластика и о датчиках температуры, установленных на концах крыльев. Ничто в этом человеке не указывало на его принадлежность к свиным субпродуктам, говяжьим мослам и пищевым наполнителям. Greg Molnin брал планёр за бесконечно длинное крыло и покачивал гибкую сверхпрочную конструкцию без особого усилия. Это выглядело очень серьёзно. Речь шла о вековой мечте человечества: парить в воздухе, подобно птице, летать часами – без двигателя, исключительно мастерством, натренированным умением.

Спустя год, управляя лучшим из своих трёх планёров, названном «Кристина» в честь дочери, над пустыней Наска, в Перу, Южная Америка, Greg Molnin потерпел катастрофу. Планёр вошёл в пологий штопор, сломался в воздухе, фюзеляж с пилотом ударился о землю по касательной, пилота выкинуло вместе с креслом, он отлетел от упавшего фюзеляжа ещё на полмили.

В целях облегчения конструкции Greg Molnin не устанавливал никаких систем безопасности; парашют также не входил в комплект.

Ему спасли жизнь и половину здоровья: травма позвонка, паралич нижней части тела.

Greg Molnin потратил два года на схватку со своим врагом. Несколько операций и сложные восстановительные процедуры принесли небольшой эффект. Безнадёжный инвалид научился самостоятельно перемещаться всюду: в салоне самолёта, в автомобиле, в сауне; нарастил мощный торс, плечи и грудь стали громадны. Специальный корсет удерживал ноги и тазобедренные суставы, пока руки, перевитые мышцами, переставляли костыли, изготовленные лучшими мировыми специалистами, невесомые и упругие.

И вот спустя ровно два года, сопровождаемый журналистами Greg Molnin совершил на новом планёре пролёт над той же перуанской пустыней и сделал круг над местом своего несчастья. Победив, таким образом, собственную жестокую судьбу, врагов, завистников и злопыхателей.

Такой вот человек – как положено гениям, почти уродливый, с выдающимся лбом и глубоко спрятанными глазами, – сидел теперь напротив Знаева, и смотрел без выражения, равнодушно, и улыбался вежливо; левой рукой то и дело чесал затылок, точно так же, как делал это сам Знаев.

Заметив сходство, Знаев тут же прекратил трогать собственную башку.

Молнин – если бы смог встать – был бы выше его на голову; крупный мужик, он сидел в инвалидном кресле – и смотрел как будто сверху вниз.

– Уважаемый Григорий, – сказал Знаев. – Мы ведь с вами в России живём?

– И в России тоже, – ответил Молнин.

– В нашей стране рынок будет расти ещё лет тридцать. То есть мы с вами всю жизнь просуществуем в условиях роста. Этот рост будем быстрым или медленным, он будет сопровождаться спадами, даже кризисами, как сейчас, – но за спадами неминуемо последуют подъёмы. Фундаментальная тенденция сохранится на десятилетия вперёд. А когда рынок растёт – никто ничего не продаёт! Все только покупают – и держат! Правильно?

– Да, – ответил Молнин.

– Вот и я ничего не продаю. Магазин – мой, земля под ним – тоже моя. Кому я мешаю?

– Мне, – сказал Молнин. – И «Пятёрочке» мешаете. «Дикси» тоже вас хочет…

– Это не разговор, – сказал Знаев. – Мало ли кто чего хочет.

– Слушайте, Знаев, – миллионер вдохновенно сверкнул глазами. – В том месте, где стоит ваш магазин, – там не надо продавать валенки и телогрейки. Там надо продавать только еду. Вокруг – тысяча домов, там уже живут люди, и каждый третий экономит на желудке. Россия – голодная страна. Великая, могучая – и голодная. Сто пятьдесят миллионов хотят быть сытыми. Кто утолит их голод – тот и победил.

Знаев вздрогнул. Только что прозвучавшее слово «победил» показалось ему чужим, странным, бизнесмены обычно его не употребляют; идеями победы мыслит воин, а никак не торговец.

– Кстати, – сказал он, – насчёт победы. Я, наверное, уеду из Москвы. Недели на три, на четыре. Мы вернёмся к разговору, когда я вернусь.

– Сергей, – мягко произнёс Молнин, – давайте договоримся сейчас. Здесь.

– Нет, – ответил Знаев, испытывая редкое наслаждение. – Мне надо
Страница 20 из 25

проветрить мозги. Я боюсь принять неверное решение. Я вернусь – и мы поговорим.

Молнин коротко поморщился и отвернулся.

– Вы не поняли, – продолжал Знаев, чувствуя уверенность, крепнущую с каждым следующим произнесённым словом. – Я уезжаю проветриться. В один город… на границе с Украиной. Я вас прошу, Григорий. Дайте мне возможность уехать… и вернуться. Когда я вернусь – я дам ответ.

– Не понимаю, – сказал Молнин. – Куда вы едете?

– Воевать.

– Шутите? – спросил Молнин с недоумением.

– Думаю, нет.

– Это опасно, – уверенно сказал Молнин после короткого раздумья. – Вас могут убить. Или обвинить в военных преступлениях.

– Знаю, – сказал Знаев. – Могут.

– Продайте магазин – и уезжайте куда хотите.

– Это глупо, – сказал Знаев. – Представьте: я продам магазин, получу деньги – и меня убьют. Зачем мне деньги, мёртвому? Логично будет, если мы договоримся после моего возвращения.

– Но мы договоримся?

– Вероятно, – сказал Знаев.

Молнин теперь смотрел недоверчиво и даже с подозрением, как на опасного чудака или даже душевнобольного. Он помолчал, потрогал собственный огромный бицепс и спросил:

– За что же вы едете воевать?

– За интересы государства.

– Это государство ничего для вас не сделало.

– Уже неважно. Главное – что это единственное государство, где все говорят по-русски и платят рублями.

Знаев полез в карман и достал деньги.

– Смотрите, – сказал он. – Сто рублей. Как думаете, сколько раз тут написано, что это – именно сто рублей?

– Раза четыре, – предположил миллиардер.

– Восемь раз. Цифрами и буквами. По четыре раза на каждой стороне. Чтоб для самых неграмотных. А на долларах – для ещё более неграмотных. Десять раз повторено и продублировано.

– Люди глупей, чем мы думаем, – сказал Молнин.

– Нет. Глупость тут ни при чём. Чтобы запомнить, надо повторить. Четыре раза. Восемь раз. Сто раз. Так получилось, что пора напомнить, что рубль – тоже деньги. А государство, которое его печатает, – это сильное государство. Пора повторить это. Чтобы все помнили.

Молнин улыбнулся.

– Красиво излагаете, – сказал он. – Но я не верю. Если бы вы хотели уехать в Донбасс – вы бы помалкивали. О таких вещах не говорят. Их делают молча.

– Я и помалкиваю, – Знаев улыбнулся. – Но вам – сказал. Вы для меня важный человек. Надеюсь, это будет между нами, Григорий.

– Окей, – ответил миллиардер. – Но если мы не договоримся – вы никуда не поедете.

– И кто меня остановит?

– Я.

– Это угроза?

– Понимайте как хотите. Наша встреча – первая и последняя. Или вы говорите «да», или – «нет»…

– Вы напрасно пытаетесь навязать мне свои условия.

– Вы бы сделали так же. Я читал вашу книгу. Три раза. Я ваш благодарный ученик.

– Это приятно слышать, – сухо сказал Знаев. – Но если мой магазин вам действительно нужен – вы подождёте моего возвращения. Теперь мне пора. У меня тоже сегодня важные встречи. До свидания.

Миллиардер нахмурился.

– Чёрт бы вас побрал, – произнёс он грустно.

Вдруг Знаева кто-то резко толкнул сзади меж лопаток; Знаев обернулся, ожидая увидеть хладнокровного палача Иосифа с пистолетом в умелой руке – но никого не обнаружил.

Зато услышал чей-то тихий голос. Скрипучий, словно ножом по пустой тарелке.

Соглашайся, давай, Серёжа, просто скажи ему «да», он ведь тебя действительно уважает, он читал твою книгу, разве тебе этого мало, он не обманет… Он заплатит, сколько попросишь… Раздашь долги, вздохнёшь свободно, начнёшь новую жизнь, ты пока не старик, изобретёшь что-нибудь новое, интересное… Ты же – парень с фантазией… А у него, в отличие от тебя, вовсе нет фантазии, он умеет только говяжьи хрящи пенсионерам впаривать… Скажи ему «да»… Просто кивни, и произнеси одно слово, и пожми ему руку… Это дело трёх секунд… И – всё, и ты спасён, и ты – выжил… Уцелел… Победил…

– Что с вами? – недовольно спросил Молнин.

– Так, – ответил Знаев и махнул рукой. – Небольшие проблемы со здоровьем. Принимаю психотропные препараты. Голова дурная. Вы, Григорий, кстати, современным искусством не интересуетесь? Абстрактной живописью? Есть хороший художник, через пять лет его работы будут стоить миллионы…

Молнин явно потерял интерес к разговору.

– Что за художник? – вяло поинтересовался он.

– Гера Ворошилова.

– Никогда не слышал, – равнодушно ответил миллиардер. – Позвоните ко мне в офис, вам дадут телефон моего арт-дилера.

– Я пошёл, – сказал Знаев.

Молнин молча кивнул и нажал кнопку. Развернулся в своём кресле и покатил в недра подвала, сверкающие никелированным металлом: словно гном, убегающий в алмазную пещеру от незваного гостя.

16

Бесстрастный Иосиф провёз его в обратном направлении через тот же бледно раскрашенный лабиринт высокобюджетных заборов.

Повернули на шоссе и остановились.

Иосиф покинул водительское кресло, обошёл машину сзади, открыл дверь со стороны Знаева и раздвинул длинные бледные губы в благожелательной улыбке:

– Выйдите, пожалуйста.

Знаев уже расслабился – и теперь на мгновение испытал отвратительный малодушный страх.

Оказывается, ещё ничего не кончилось.

Иосиф улыбался.

Знаев молча вылез.

Мимо пронёсся снежно-белый свадебный лимузин; из полуоткрытых окон долетели упоительные девичьи визги и краткий фрагмент песни «О боже, какой мужчина».

Не произнеся более ни слова и глядя в сторону, Иосиф вернулся за руль, неторопливо развернул машину через две сплошные линии и уехал, оставив Знаева одиноко маячить на просторной лысой обочине.

Это должно было иметь причину; разумеется, миллиардер Молнин приказал вышвырнуть оппонента на пустом шоссе не для того, чтоб наказать за несговорчивость. Не столь мелок был Молнин, чтобы велеть: «А выкинь ты его на дороге, пусть обратно сам едет».

Знаев решил подождать.

Пахло тёплой дорожной пылью. Шум проезжающих мимо автомобилей не заглушал птичьего пения. День обещал быть жарким. День обещал многое. Каждый новый день многое обещает. Жизнь сама по себе и есть обещание.

Таблетки действовали, но эффект был уже не тот; пелена обратилась в дымчатую сепию.

Знаев не простоял и минуты.

Подъехал микроавтобус, скучного серого цвета, однако совсем новый; сдвинулась дверь, и двое угрюмых полицейских в штатском выскочили ловко, натренированно.

Один зашёл сбоку, второй показал удостоверение.

– Прокуратура Москвы.

Знаев испытал кратчайшее чувство резкой обиды, какое бывает, если, например, надуваемый воздушный шарик лопается под самым носом надувающего, награждая его мгновенной резиновой пощёчиной; и вот – бывшего банкира изъяли из сияющего подмосковного утра и повезли в миры не столь благоуханные.

Оперативники были молодые парни, оба вполне годились Знаеву в сыновья, один из двоих – и вовсе мальчишка, румяный и огромный, кровь с молоком, джинсы туго обтягивали его толстые бёдра; Знаев вспомнил опять миллиардера Молнина, его высохшие ноги с торчащими мослами коленей; вздрогнул, отвернулся.

Разговаривать с ними он не хотел, куда везут – не спрашивал. Никакого насилия над собой не боялся. Миллиардер Молнин не станет марать свои хорошо проработанные штангой руки ради какого-то магазина.

Не убьют, не отмудохают, в лесу к дереву наручниками не пристегнут – давно прошли те времена,
Страница 21 из 25

теперь в наших краях всё делается вежливо.

Вспомнил, как однажды, в самом начале самых первых лет становления отечественной феодально-финансовой системы, двадцатидвухлетним начинающим бизнесменом он угодил под следствие как соучастник разбойного нападения: купил полтонны дагестанского коньяка, товар оказался краденый, взяли всех. Нервные сыщики три часа допрашивали Знаева, затем сообщили, что «повезут в лес мудохать». Пересмеивались, потирали руки. Один сказал: «Я позову Петровича, он это любит», – и ушёл. Знаева вывели, скованного, дрожащего от гнева и отчаяния, во дворе затолкали в машину, завели её; ходили вокруг, покуривая; заглушили мотор, экономя бензин, и опять ходили, обмениваясь возгласами: «Поехали барыгу мудохать», «Научим жизни», «Щас всё будет». Таинственный Петрович так и не появился. Через час вытащили из автомобиля, отвели в кабинет, вручили не сильно разборчивый протокол и отпустили. Мудохать, видимо, и не собирались: пугали. Или, может быть, действительно пожалели бензин. Неважно. Теперь, спустя два десятилетия, Знаев думал про тех ментов как про настоящих: они были крутые, злые, бешеные, голодные, а эти – казались слишком спокойными, слишком чисто выбритыми, скучно сопящими. Функционеры.

Оба вскоре вытащили из карманов смартфоны и углубились в изучение картинок на поцарапанных экранчиках.

Когда привезли, когда вместо грубого подхвата под локоть Знаева только вежливо поманили – «пойдёмте с нами», он понял: не арестовали, не посадят, не так всё страшно.

Пока шли по коридорам, один из двоих незаметно отрулил в боковой проход. Остался второй, мальчишка-опер. Постучал большим розовым кулаком в дверь, распахнул перед клиентом.

– Заходите, пожалуйста.

– Пожалуйста, – ответил Знаев, заставив себя беззаботно улыбнуться.

В душной комнате на одно окно сидели за двумя скромными столами два прокурора в синих красивых кителях: худой и потолще.

Мальчишка-опер, впустив Знаева, сам вошёл и по-хозяйски сел за третий стол.

Все трое тут же стали рассматривать гостя с ног до головы.

– Сергей Витальевич? – значительно произнёс прокурор потолще.

– Так точно.

– Присядьте.

– С удовольствием.

Тощий прокурорчик положил перед толстым пухлую папку, заложенную карандашом, и раскрыл.

– Значит, говорите, «с удовольствием», – пробормотал толстый. – Удовольствие – это хорошо… Это мы любим… Вам знакомы граждане Солодюк и Заварухин?

– Знакомы, – тут же ответил Знаев. – Оба – козлы поганые.

– Давайте без ругани, – резко сказал мальчишка-опер.

– Я бы рад, – сердечно ответил Знаев. – Но это не ругань. Это истина. Объективная реальность, данная нам в ощущениях. Они – поганые козлы. Оба мне должны. С обоими я разбираюсь в суде.

– Понятно, – сказал тощий прокурорчик, мирно улыбнувшись. – Но у нас есть заявления. Написанные указанными гражданами. Мы проверили эти заявления и по результатам возбудили уголовное дело. Вот – постановление. Ознакомьтесь и распишитесь.

Протянул лист бумаги с грозным грифом – совсем новый, ни залома, ни вмятинки, распечатанный, безусловно, едва десять минут назад.

– В чём обвиняете? – спросил Знаев.

– Там написано. Читайте.

– Незаконное предпринимательство, – послушно прочитал Знаев вслух. – Незаконная банковская деятельность… Легализация преступных доходов… Фиктивное банкротство… Уклонение от уплаты налогов… – Он посмотрел по очереди на всех троих. – Тут потянет на три расстрела!

– Вы, я вижу, весёлый человек, – строго сказал толстый прокурор. – Обратите внимание, статьи все – экономические. Мы так специально сделали. Жест доброй воли. Вы к нам – с удовольствием, и мы к вам так же.

– За доброту спасибо, – сказал Знаев. – А в чём она? Доброта?

– А доброта, – недобро ответил толстый прокурор, – в том, что ваши действия подпадают под обвинение в мошенничестве. А это – тяжкое преступление! Совсем другая статья. Из другой главы Кодекса. По обвинению в мошенничестве мы в любой момент поместим вас в следственный изолятор. Там сидеть удовольствия мало.

– Согласен, – сказал Знаев. – Изолятор. Конечно.

Обернулся на мальчишку-опера, который сверлил его грозным взглядом. «А куда ему деваться? – Подумал Знаев. – В столь юные годы, с таким румянцем – только изображать бровями и глазами безжалостную непреклонность».

– Дело было так, – сказал он. – Однажды я сделал коммерческий банк. Это был мой банк, собственный, личный. Потом он перестал приносить мне удовольствие, и я его закрыл. Это было – моё, понимаете? Моё. Что хочу, то и делаю. Не потому я закрыл банк, что он убыточный, а потому что меня стали интересовать другие вещи. Розничная торговля, например. Я закрыл свой банк, потому что это был мой банк, и ничей больше. Граждане Солодюк и Заварухин воспользовались закрытием моего банка и не вернули взятые ссуды. Граждане Солодюк и Заварухин должны мне крупные суммы. Они решили не отдавать. Они решили, что проще будет оклеветать банкира Знаева. Они написали свои доносы ещё три года назад. И тогда же, три года назад, я уже давал показания вашим коллегам. Граждане Солодюк и Заварухин утверждают, что я отмывал преступные доходы и незаконно обналичивал миллионы. С тем же успехом они могли сказать, что я пью кровь христианских младенцев, граблю старушек, устраиваю теракты, финансирую «Правый сектор» и «Исламское государство». Тогда же, три года назад, ваши коллеги проверили заявления и ничего не нашли… – Знаев улыбнулся ещё раз, шире. – Скажите, пожалуйста, а что стряслось? Почему вы подняли вдруг это старое дело?

– Не старое! – резко поправил толстый прокурор. – Три года. Совсем не старое. И вообще, Сергей Витальевич, не надо так веселиться. Не забывайтесь…

– А может, – спросил Знаев, – это не я веселюсь? Может, господин Молнин веселится, а вы плечо подставили?

– Какое такое плечо? – просил толстый прокурор. – При чём тут Молнин? Говорите за себя, господин Знаев.

– Конечно, – сказал Знаев. – Конечно, Молнин ни при чём. Абсолютно. Никаким боком. Я понимаю.

Тощий прокурорчик положил ещё одну бумагу.

– Вот и хорошо, что понимаете. Ознакомьтесь, гражданин Знаев. Постановление об избрании меры пресечения. Подписка о невыезде.

– Спасибо, – искренне произнёс Знаев. – А я думал – закроете. Специальные кеды взял, без шнурков.

– Они вам пригодятся, – с ненавистью сказал мальчишка-опер, двигая ногами под столом. – Я не вижу в вас уважения к закону.

«Уважение есть, – ответил ему Знаев про себя. – Страха нет. А ты, друг, путаешь. Тебе надо, чтоб я боялся. И не закона, а тебя. Если клиент не боится – тебя это раздражает».

– Извините, товарищи, – сказал он. – Я не хотел грубить. У меня невралгия, я принимаю сильнодействующие препараты. Побочные эффекты… Спутанность сознания… так называемая «пелена»…

– Погодите, – сказал тощий прокурорчик, тревожно вздрогнув. – Вы что же, не в здравом уме?

– Не знаю, – признался Знаев, кротко вздохнув. – Всё как в тумане. Половину того, что вы говорите, я не слышу.

– Но вы поняли суть дела?

– Понял. Обвинение по восьми статьям. Живу по месту прописки, из страны не выезжаю. Буду брыкаться – посадите в камеру. Чего тут не понять?

– Хорошо, – похвалил прокурор постарше. – Иметь дело с понимающим
Страница 22 из 25

человеком – тоже удовольствие. До свидания, Сергей Витальевич.

Знаев тут же встал.

– Один вопрос, – произнёс толстый прокурор. – Слушайте, а вот этот… ну… ваш супермаркет… «Готовь сани летом».

– «Готовься к войне».

– Да. Зачем он был нужен?

– Уже не помню. Это было давно. Теперь готовиться не надо. Надо участвовать.

– В войне?

– Ага, – сказал Знаев. – Скажите, пожалуйста, а что будет, если я уеду на Донбасс? Это считается за нарушение подписки о невыезде?

Все трое сильно удивились, переглянулись и даже немного испугались, особенно тощий прокурорчик.

– А что вам там делать? – удивился мальчишка-опер. – Россия с Украиной не воюет.

Толстый прокурор выпятил грудь.

– Никакого Донбасса! – приказал он. – Чтоб я этого больше не слышал! Идите. Мы вызовем вас повесткой.

– До свидания, – сказал Знаев. – В любое время я к вашим услугам.

Мальчишка-опер вышел вместе с ним, довёл до проходной.

Хотелось ещё поиздеваться, спросить потихоньку, какую именно сумму заплатил миллиардер Молнин за голову бывшего банкира, но благоразумие победило. Вряд ли юный страж закона получил от миллиардера хоть один мятый доллар. Низших чинов к таким делам не подпускают. Низшие чины ищут себе богатых друзей самостоятельно.

Когда-то у Знаева тоже были полезные связи среди людей в погонах с большими звёздами. Но денег не стало – и полезные связи перестали быть полезными.

Поэтому бедняки выгодны государству. Бедняку нечем подкупить прокурора.

17

От Пятницкой улицы до Таганки – полчаса пешком, через Большой Краснохолмский мост, широкий, продуваемый немилосердными ветрами. Редкие пешеходы бредут по краям его, отворачивая лица от клубов пыли и выхлопного смрада, словно бедуины, застигнутые песчаной бурей.

Пока шёл, позвонил Алексу Горохову, подробно всё рассказал. Телефон, скорее всего, прослушивали, но это было уже неважно. Выслушав, опытный Горохов глухо хмыкнул: я так и думал, «Ландыш» будет нагибать тебя через ментов; или отдашь магазин, или сядешь лет на восемь. Не ссы, грубо ответил Знаев, ещё не вечер; ещё повоюем, брат. Кстати, как твой брат? Хуже, ответил Алекс, в больницу буду устраивать, но ты, шеф, лучше сейчас не забивай голову… Дурак ты, сказал Знаев, чем же нам с тобой забивать головы, как не здоровьем наших родных? Тех, кого мы любим? А я его никогда не любил, ответил Алекс. Как брата – любил, по-родственному, а вообще – нет. Разве так бывает? – спросил Знаев. Бывает, ответил Горохов; тебя ждать сегодня?

Обязательно, Алекс. Обязательно. У меня только двое вас осталось. Тех, кто меня всегда ждёт. Ты и моя любимая женщина.

Садовое кольцо скрежетало и стонало железными стонами. Но, едва Знаев, по периферии обогнув Таганскую площадь, свернул в переулок, – пыль и смог пропали, вытесненные ветром с близкой реки, и рёв техники пропал тоже, и отдалённое эхо той, настоящей, ватной московской тишины а-ля Гиляровский прошелестело вдоль строя прижатых друг к другу домов.

Тут же захотелось поесть чего-нибудь густого и жирного и забраться под толстое одеяло с толстой книгой, написанной густо и жирно.

Искомое здание – новодел – состояло из стеклянных стен и вертящихся дверей; гостиница.

С обратной стороны огромного окна долговязый пролетарий в комбинезоне натирал стеклянную плоскость особой шваброй, доводя прозрачность до ненужного, в общем, идеала. За спиной пролетария сверкали никелированные рамы и горбы спортивных снарядов. Несколько женщин с мускулистыми попами энергично стремились в будущее, попирая резину беговых дорожек. «Отель и спортивный зал для богатых, – сообразил Знаев. – Ветерок с близкой реки нынче дорого стоит. Что же делает здесь мой потомок?»

Меж тем труженик в синем комбезе перешагнул через свои пластиковые вёдра и посмотрел изнутри через стекло.

За прозрачной преградой Знаев увидел самого себя во плоти. Как цветную гибкую рыбу внутри аквариума.

Тот, второй Знаев узнал первого, кивнул сдержанно – и вышел; делово обтёр мокрые ладони о синюю грудь. Смотрел сосредоточенно.

Двухметровое дитя, сероглазое, некрасивое, протянуло молча руку-жердину.

Сын, потомок, плоть от плоти.

Он был очень похож.

Упрямо, благородно посаженная голова – от матери. Остальное – от отца: узкие губы, лоб клином, ледащий зад, марлевые брови, длинный нос. Полный набор тусклого русского блондина, то ли нордического, то ли чухонского, а короче сказать – рязанского.

Знаев понимал, что никакая традиционная отцовско-сыновняя коммуникация меж ними в принципе невозможна. Вдруг появившийся папаша проиграл сыну до своего появления. Может быть, через год, встречаясь регулярно, они станут приятелями – но это ничего не изменит. В любой момент сын скажет отцу: «Ты мне не отец» – и внезапный папаша заткнётся в тряпочку.

Это противоречие нельзя было снять.

«Даже больше, – грустно подумал Знаев. – Я не смогу объяснить, что не виноват, что решение приняла его мать. Для сына – мать всегда права. Я не сумею оправдаться никаким способом. Я для него – никто. Чужой человек. Посторонний. Холодный».

– Здравствуй, – сказал он. – Будем знакомы, дружище.

Но он уже ощущал тепло и любопытство, то есть – почти любовь, к этому мальчику, слишком похожему на него самого; и эта грубая, солёная, кроваво дымящаяся ветхозаветная любовь переключила Знаева на верную, как ему показалось, тональность.

– Слушай, – сказал он. – По законам чести я тебе должен. Ты – сын, я отец. Меня не было – теперь я есть. Я окажу тебе любую поддержку. Когда сам станешь отцом – сделаешь то же самое.

Младший Знаев нейтрально пожал плечами.

– Я понял, – сказал равнодушно.

Старший сообразил, что не попал в цель.

– Уволься отсюда нахрен, – продолжил он, надеясь хоть грубым словцом преодолеть отчуждение. – У меня свой магазин… Большой супермаркет… Иди ко мне работать. На склад. Белая зарплата… Премиальные…

«Какие премиальные?! – возопило отцовство внутри него. – О чём ты говоришь?»

– Спасибо, – вежливо ответил потомок. – Но я не могу занимать материально ответственные должности. Я несовершеннолетний. И потом… Если мой отец – мой же начальник, это неинтересно.

– Понимаю, – сказал Знаев, тронутый едва не до слёз; слово «отец» прозвучало обаятельно и легитимно. – Хочешь идти своей дорогой.

Младший кивнул и обернулся, разыскивая взглядом свои вёдра и швабры, оставшиеся внутри аквариума. «Беспокоится, – подумал Знаев, – сейчас менеджер придёт, ругать будет…»

– Чем занимаешься? – спросил он. – Кроме мытья окон?

Знаев-младший коротко поморщился.

– Сижу за учебниками. Школу закончил, сдаю ЕГЭ.

– А куда поступать собрался?

– Университет прикладной математики. В Голландии. Город Утрехт.

– Ах вот как, – пробормотал Знаев-старший. – Утрехт. Понятно. Прикладная математика. Короче, я могу быть спокоен за твоё будущее.

– Будущее можно просчитать.

– Можно, – согласился Знаев. – Ты, небось, это уже сделал.

Двухметровый потомок улыбнулся.

– Будущее – наступило, – уверенно сказал он.

«Ах ты, – подумал Знаев, – я и забыл, ему шестнадцать лет, в этом возрасте сейчас они ещё совсем дети, я таким теоретиком был в начальной школе…»

– Расскажи.

– Информация, – пояснил потомок довольно охотно. – Она переполняет мир. Она
Страница 23 из 25

как воздух, люди ею дышат… Информация – это среда, мы живём в ней, как рыбы в воде… Понимаете?

– Давай на «ты».

– Хорошо, – потомок на глазах стал превращаться в юного мальчишку. – Вот, значит… В этой информационной среде, очень плотной, главной ценностью будет человеческое внимание! Это наш ресурс! Информации много, а каналы ввода те же самые, что и в каменном веке. В новом информационном обществе человек будет продавать своё внимание. Три минуты – выслушать песню. Десять минут – посмотреть новости…

– Ты крут, – искренне похвалил Знаев. – Ты действительно просчитал будущее.

– Вы… Ты тоже, – уважительно ответил потомок. – Ты предсказал войну.

– Это не так. Я не имел в виду конкретную войну.

– Я видел тебя по телевизору. Ты сказал, что знаешь, кто начал войну.

– Конечно, знаю, – сказал Знаев. – Войны начинают задроты. Сейчас – их время. Задроты правят миром.

Потомок поразмышлял немного и осторожно спросил:

– А ты – задрот?

– Был. Много лет.

– А я – задрот?

– Ты им станешь.

– А где они находятся? Те, которые правят миром?

– В столицах богатых стран. В военных аналитических центрах. Выученные в университетах теоретики, оторванные от реальности.

Потомок посмотрел на предка сверху вниз и снисходительно улыбнулся.

– Внешний враг, – сказал он. – Обязательное условие диктатуры.

– Господи, – сказал Знаев, – ты либерал, что ли?

– Я – за свободу, – значительно ответил потомок и снова оглянулся на свои вёдра, как будто именно там хранилась его свобода. – Но ты лучше расскажи про тех задротов.

И расчесал пятернёй вихры. И улыбнулся. Перспектива стать задротом его явно задела. Он, разумеется, никому и ничему не верил: настоящий потомственный Знайка, себе на уме, ни обмануть, ни запутать.

– А нечего рассказывать, – ответил Знаев-старший. – Сидят ребята в удобных кабинетах. Молодые парни, тридцатилетние. Умные. Тоже, как ты, уверены, что можно всё просчитать. Честные, добрые. Патриоты своих стран. Но для них намочить ноги – уже проблема. Они не видели ни войн, ни голода, ни кризисов. Они не стояли в очередях, им не задерживали зарплату, они ничего не знают про страны и государства, которые разваливают. Их главный аналитический инструмент – это глобус. Они тычут пальцем: давайте здесь устроим переворот, здесь революцию, здесь профинансируем, тут напугаем… Это называется «политика», это написано в учебниках, это нормально…

– Я понял, – сказал потомок, заметно разочарованный. – Но в свободном мире каждый делает, что хочет. Один свободен разрушать, другой свободен защищаться. Свобода – главное. Тут даже просчитывать нечего. Развиваться может только тот, кто свободен…

– Точняк, – сказал Знаев. – Ты прав. Но есть существенная оговорка. Вот жил однажды один парень. Постарше тебя. Тоже – по-своему задрот, мухи не обидел. Прочитал людям несколько лекций. Между прочим, бесплатно. За это его живьём гвоздями к деревяшке прибили и оставили умирать. Как думаешь, он был свободен? Нет. Он был гвоздями прибит, какая тут свобода? И ничего, обеспечил развитие для миллиардов людей на две тысячи лет вперёд…

Потомок хотел что-то возразить, но за стеклом возник-таки озабоченный менеджер в белой рубахе; требовательно постучал по прозрачной плоскости.

– Мне пора, – решительно сказал Знаев-младший. – Работать надо.

– Мой номер у тебя есть, – сказал Знаев-старший. – Надо нам собраться втроём. Поужинаем где-нибудь. Найдёшь время для своего отца?

– Найду.

– Иди, – распорядился Знаев-старший. – Работай.

Сын кивнул и ушёл торопливо.

«О чём говорили? – раздражённо подумал Знаев. – О, глупец. О свободе, о задротах, о будущем… Или, может, так и надо? Первый раз увидел сына – надо говорить о главном. О войне. О будущем. О свободе. Всё было правильно. И он назвал меня отцом! Он назвал меня отцом. А я не был ему отцом ни единого мгновения. Не менял ему памперсы, не провожал в школу, не водил по врачам, не покупал игрушек, не наказывал и не хвалил, не прятал под ёлку новогодние подарки. Я был от этого свободен. Но вот появляется он, любитель прикладной математики, сопливый либерал, – и во мне щёлкает тумблер, вроде бы давно заржавевший. И я, внезапный папаша, тут же забываю обо всех своих свободах – и бегу со всех ног, спешу увидеть, мечтаю понравиться, подбираю слова. Где моя свобода? Куда подевалась? Сейчас бы мне подумать о своей шкуре, об уголовном деле, а я думаю о мальчишке с пластиковыми вёдрами, который прожил шестнадцать лет без моего участия».

18

Горохов рассматривал его долго и внимательно. И даже сделал специальное врачебно-медицинское движение, как бы желая оттянуть своему боссу нижнее веко и изучить глазное яблоко.

– С тобой что-то не так, – сказал он.

– Невралгия, – ответил Знаев, беззаботно улыбаясь. – Ужасное обострение. Наелся таблеток. Голова дурная.

– Это плохо.

– Наоборот. Теперь я вижу мир под другим углом.

– И меня?

– Тебя – особенно.

– Может, шеф, тебе дома отлежаться?

Знаев хлопнул своего заместителя по плечу.

– Смеёшься? У меня нет дома. У меня, Алекс, остался только магазин.

Помолчал и сообщил:

– Зато теперь есть второй сын. Сергей Сергеевич. На голову выше меня.

– Поздравляю, – осторожно сказал Горохов. – Уверен, что твой?

– Никаких сомнений, – с удовольствием ответил Знаев. – Крутой парень. Любитель прикладной математики. Кстати, твой собрат. Либерал, враг диктатуры. Борец за свободу.

– Это сейчас ни при чём, – раздражённо сказал Горохов. – Лучше про свою свободу подумай. От прокуратуры Москвы голыми понтами не отобьёшься. Они закроют тебя в любой момент.

– В жопу их, Алекс. Прокуратура, Григорий Молнин, – в жопу это. У меня есть второй сын. Моя точная копия. Это – важно. Остальное – ерунда. Представь себе, он работает уборщиком в спортивном зале.

– Ну и отлично, – сказал Горохов. – Я начинал в ларьке на улице Миклухо-Маклая.

Знаев погрузился в кресло и с наслаждением вытянул усталые ноги. Уже несколько лет он не ходил пешком так много и так быстро.

– Э, нет, – сказал он. – Ты не путай. Я помню твой ларёк. Тебе было двадцать лет. А мой пацан – ещё школу не закончил. Мог бы не работать. Но работает.

– Ты дал ему денег?

– Пацану? Нет. Не дал. Даже не подумал. Да и нет у меня.

– Ты вроде вчера брал из кассы пятьсот тысяч.

– Уже вернул, – сказал Знаев. – Не пригодились.

– Значит, твой сын – гордый парень?

– Ещё какой. Говорю: у меня большой магазин… Давай ко мне на склад… Нет, отвечает, так неинтересно. Очень правильный юноша. Пять минут поговорили – а у меня сердце до сих пор как будто в тёплом меду плавает.

– В тёплом меду… – озабоченно пробормотал Горохов. – Что за таблетки ты принимаешь?

– Нейролептики. Транквилизаторы. Такими кормят буйных психов.

– Извиняюсь за прямой вопрос: а у тебя крыша от них не поедет?

– Не знаю, – сказал Знаев. – Там видно будет.

И нагнулся, достал из-под стола старую, наполовину пустую бутылку крепкого. И два стакана.

Вошедшая в кабинет Маша Колыванова застала самый апогей священной процедуры, когда слух соучастников радуется звонкому бульканью, и пространство вокруг наполняемой посуды набухает отчаянным спиртовым духом, и ноздри трепещут, и душа замирает в коротком приступе смятения:
Страница 24 из 25

ну вот, опять алкоголь.

– Что празднуем? – осведомилась Маша.

Знаев немедленно достал третий стакан. Маша азартно ухмыльнулась.

– У меня, – сказал ей Знаев, – появился второй ребёнок.

– Ого, – сказала Маша. – Требую подробностей!

– Всё как в любовном романе, – сказал Знаев. – Я провёл с женщиной всего одну ночь. Через шестнадцать лет выясняется: не напрасно. Сын! Сегодня познакомились.

– Поздравляю, – сказала Маша, заметно возбуждаясь. – Что чувствуете, Сергей Витальевич?

– Любовь, – ответил Знаев. – А ты что подумала?

– То же самое, – сказала Маша. – И как он? Хороший парень?

– Моя точная копия, – ответил Знаев, снова ловя себя на физическом ощущении гордости, на том, что его распирает.

Выпили.

Маша Колыванова была тренированным застольным бойцом и занюхала собственным запястьем.

Горохов проглотил с равнодушным лицом, но закашлялся.

Знаев же – опьянел мгновенно, как будто поскользнулся, упал и приложился затылком о твёрдое.

– Маша, – спросил он, – а твоему сыну – сколько?

– Двадцать три, – ответила Маша со вздохом. – Боюсь, скоро он сделает меня бабушкой.

– И что в этом страшного?

Маша точным движением согнутого пальца придержала тушь под накрашенным глазом.

– Сергей Витальевич, – сказала она, – идите к чёрту. Я не хочу быть бабушкой. Моя цель – оставаться сексуальным объектом.

– Тебе, Маша, это удаётся, – сказал Знаев и вручил бутылку Горохову.

– Налей ещё. И пойдём работать.

Горохов немедленно исполнил распоряжение шефа; в самый решительный момент в его кармане зажурчал телефон, но наливающий не обратил на это никакого внимания.

– Ещё одно, – сказал Знаев, глядя на Машу. – На меня завели уголовное дело. Враги всё ближе. Торговая сеть «Ландыш». Григорий Молнин. Миллиардер. Давит на меня через прокуратуру Москвы. Мне предъявили обвинение. Подняли все старые истории. Банкротство банка. Заявления недовольных.

– Ужасно, – сказала Маша.

– И не говори. Тону, как Чапаев в реке Урал. У меня даже машину вчера отшмонали.

– А мотоцикл?

– А на мотоцикле мне нельзя. Принимаю таблетки. Знаешь, что такое спутанное сознание?

– Догадываюсь.

– Про уголовное дело – поняла?

– Поняла, – невозмутимо ответила Маша. – Но мне всё равно. Я бухгалтер. Наёмный сотрудник. У меня – контракт.

– То есть, – уточнил Знаев, – ты это помнишь.

– Разумеется, – твёрдо сообщила Маша.

Знаев посмотрел на обоих. Алекс Горохов моргал утомлёнными глазами – в хмельном состоянии он становился ещё более сутулым и серым, истаивал, сливался с фоном. Человечек-пиджачок. Сидел на краю стула, трогательно развернув внутрь мысы туфель, тоже – серых, но, между прочим, дорогих: он хорошо зарабатывал здесь. Маша, витальная баба-ягодка, наоборот, распрямилась, раскраснелась, выдвинула обширные груди, запахла жасминовыми духами, пудрой, кремом, ментоловыми сигаретами, мятными конфетками, и даже золотые цепочки на её шее, самую малость дряблой, засверкали как будто ярче.

– Помните, – произнёс Знаев. – И не забывайте. Этот магазин – не моя собственность. Он принадлежит компании, юридическому лицу. Обществу с ограниченной ответственностью. Под названием «Готовься к войне». И стены, и окна, и лампочки, и подъездные пути, и стоянки, и фонарные столбы. Деньги компании – не мои деньги. Товар на складах – не мой. Деньгами и товаром распоряжаетесь вы, наёмные менеджеры. Куда девать выручку, откуда брать ацетон, спички и лопаты – решать вам. Я всего лишь хозяин. Я валяюсь дома на диване, как полагается хозяину. Я – буржуй, капиталист, я нанял людей, люди работают, я отдыхаю. Жру ананасы и рябчиков жую. Если я приду и скажу: «Отдайте мне этот стол, и стул, и товар, и наличность из кассы», – вы скажете: «Нет». Потому что это не мой стол и стул и не моя наличность. Потому что это – собственность компании. Вы помните это?

– Да, – сказала Маша Колыванова.

– Никогда не забывал, – сказал Горохов.

– Хорошо, – похвалил Знаев. – Вы ничего не знаете ни про Григория Молнина, ни про торговую сеть «Ландыш», ни про мои долги, ни про мои уголовные дела. Вы – работяги, вы получаете жалованье и премиальные по итогам года. Вы платите подоходный налог и взносы в пенсионный фонд. Вы белые и пушистые. Вы на том стоите и стоять будете. Правильно?

– Правильно, – сказала Маша. – Но всё равно, звучит как-то… траурно. Сергей Витальевич, я на вас пять лет работаю. Почему вы такой тревожный?

– Я не тревожный, – ответил Знаев. – Это метеозависимость. К вечеру похолодает, и дождь пойдёт. Я это чувствую. А вообще – я счастливый. У меня есть сыновья, у меня есть товарищи, у меня есть враги, у меня есть опыт. У меня есть голова на плечах. У меня есть всё, что нужно. Бог даёт каждому ровно столько, сколько необходимо, чтобы выжить в данный конкретный момент. Сегодня, сейчас. At the moment.

– Вы что же, – спросила Маша с недоумением, – в Бога теперь верите?

– Не верю. Но я много про него знаю.

Резкая боль в левой половине лица заставила Знаева замолчать и стиснуть зубы, и рычание само собой выскочило из горла.

Маша испугалась и посмотрела на Горохова; тот испугался ещё больше, но проявил выдержку, даже брови не поднял; оба смотрели на Знаева, не отрываясь.

– Не обращайте внимания, – процедил Знаев. – Невралгия… Воспаление нерва… Сейчас пройдёт… Вот, всё. Уже прошло.

– Сергей Витальевич, – деликатно сказала Маша, – отдайте вы им этот проклятый магазин. Тем более если хорошие деньги предлагают. Зачем нужна эта возня? Ради чего вы себя гробите? Хотите погибнуть за металл? Возьмите деньги – и забудьте, как страшный сон… Вам на всю жизнь хватит…

– Во-первых, не хватит, – сказал Знаев. – Я уже посчитал. Во-вторых, Маша, я не хочу. Это – моё. – Он ткнул себя пальцем в грудь. – Это создал – я. С пустого места. Тут был овраг и бурьян, а теперь свет горит, асфальт лежит и люди ходят толпами. В этом мире всё начинается с таких, как я. С тех, кто делает. Сначала надо что-то сделать. Из говна слепить конфету, как мой папа говорил. А уж потом, когда есть конфета, появляется всё остальное: государство, полиция, пенсионные фонды, войны, внешняя политика. В этом мире я – главный. Я превращаю пустоту в содержание. Никто мне ничего не сделает. И магазин я не отдам.

Горохов молча извлёк и положил на стол пакетик с бумажными платками; Знаев сообразил, что из его левого глаза по горячей дорожке сбегают одна за другой стремительные слёзы.

«Надо увеличить дозу, – подумал он. – Врач сказала: если будет болеть, надо увеличить дозу…»

Он вытер лицо и сказал:

– Возможно, я уеду. Поправлю здоровье. Ненадолго. Но лавку свою – никому не отдам.

Оба они смотрели теперь с жалостью, как на неизлечимо больного, как на убогого, ущербного, выбывшего из строя. И в их глазах, нейтрально-серых в случае Горохова или сине-зелёных в случае Маши Колывановой, угадывалось сострадание высшего порядка: железный, непотопляемый босс не просто временно захворал, а – сломался капитально, был – да весь вышел, кончился, выдохся, а ведь давно предупреждали, намекали, аккуратно рекомендовали отдохнуть, а кто ещё порекомендует боссу, у которого нет жены и семьи, который так и не понял на пороге полтинника, что плоть его подвержена распаду и тлену.

Конец ознакомительного
Страница 25 из 25

фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=23857261&lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.