Режим чтения
Скачать книгу

Паутина судьбы читать онлайн - Валентин Пушкин

Паутина судьбы

Валентин Александрович Пушкин

Остросюжет

Жил-был обычный человек Валерьян Морхинин, пел в оперном хоре да дочерей воспитывал. Но грянула перестройка, а за ней – лихие бандитские девяностые. Пришлось Морхинину вносить коррективы в устоявшуюся жизнь. И все бы ничего, но дернул его черт заняться литературным творчеством. Тут-то все и началось. То в милицейскую облаву угодит, то изобьют его на элитной вечеринке, куда забрел по приглашению друга, а потом и вовсе с «черными копателями» связался, не подумав о последствиях…

Валентин Пушкин

Паутина судьбы

© Пушкин В.А., 2013

© ООО «Издательство «Вече», 2013

* * *

Любое совпадение с реальными событиями случайно, произошло не по вине автора, и последний не намерен нести за это никакой ответственности.

I

Началось это с ним, когда еще не обрушился Союз.

А до того было всякое: служил в армии, учился в музыкально-педагогическом институте на вокальном отделении… О славной карьере певца-солиста со временем мечтать перестал, ибо, как сказала ему одна примадонна: «Ничего не поделаешь, если Бог тебя не поцеловал». И он поступил в хор оперного театра.

Двадцати пяти лет случайно женился. Жил с семьей долго и несчастливо. Росли две дочери; он старался быть хорошим отцом. Но в конце концов с женой все-таки развелся. Переселился в коммуналку, выхлопотав комнату через театр. Старшая дочь превратилась в бизнес-леди – уже в наши дни. Вторая претендовала стать художницей, однако оказалась патологической лентяйкой. Вместо стояния у мольберта она предпочитала посещать ночные клубы. Средства для этого отпускала мамаша, сдавая заработанную бывшим мужем кооперативную квартиру.

Кстати, не забудем назвать имя человека, о котором с самого начала зашла речь: Валерьян Александрович Морхинин. С приближением рыночной эпохи он покинул театр и устроился в Дом народного творчества (Домнартвор), курируя, по своей должности, несколько самодеятельных коллективов, занимавшихся хоровым пением.

Так вот, как-то в голову Морхинину поступил первый импульс, побудивший его посвятить свою жизнь совершенно другому делу: а именно – литературе. Произошло это следующим образом. После обеденного перерыва Валерьян заглянул в соседнюю комнату.

– Ну, как вчера? – спросил сидевший здесь Обабов, имея ввиду переговоры с руководителями хоров Морхинин застенчиво взял сигарету из пачки на столе Обабова, щелкнул его зажигалкой и пустил белесый дымок. (Он не курил, но «постреливал» изредка у знакомых.).

Выслушав подробное сообщение Морхинина, его сослуживец удовлетворенно кивнул.

– Впечатляюще, – заявил крупный чернокудрявый Обабов. – Тебе, Валерьян, всевышний дарование обеспечил. Ишь какой словарный запас! Надо бы с лекциями выступать о японской кулинарии. Сейчас модно. Или, например, историческое… про инков, ацтеков, про Шамбалу или чашу Грааля. А вообще тебе бы писать…

И это искренне советовал компетентный человек. Признаться, ухо Обабова профессионально слышало качество изложенного текста. Он учился когда-то в университете на филологическом. Погубили его два сильных увлечения: лошади и женщины. Со студенческих лет Обабов азартно и часто посещал ипподром. А пристрастие игрока дополнялось склонностью к полным блондинкам, имеющим уступчивый нрав. После трех разводов и нескольких сокрушительных проигрышей на бегах солидный Обабов превратился, как и Морхинин, в сотрудника той организации, где обосновались многие специалисты творческих профессий, чаще всего так и не окончившие университетов.

Словом, может быть, благодаря обабовским похвалам Морхинин и начал постепенно мудрить.

Оказавшись вечером дома, в своей комнате, он задумался. Посмотрел в глубину зеркала, перед которым обычно брился, и убедил себя, что еще не стар, довольно-таки миловиден и хотя не брюнет, однако и не блондин, и производит впечатление серьезного мужчины, упорно размышляющего над проблемами жизни. А все вместе, возможно, создаст благоприятное впечатление, особенно если редактор или издатель окажется женщиной.

Сейчас идут изменения в государстве, говорил себе Морхинин. Что-то новое хотят выстроить. Перестройка. И вот уже возникли никому не известные люди, располагающие миллионами американских долларов. А еще появилась в Москве категория почтенных на вид граждан, копающихся по утрам в мусорных контейнерах…

«Избитая тема! – воскликните вы. – Надоело!»

Морхинину тоже надоело. Об этом он писать не будет. О чем же бывший хорист расскажет в своих литературных начинаниях?

Он положил лист писчей бумаги на единственный в его комнате стол. Писательского стола у него не было. Морхинин припомнил реалии окружающей жизни с магазинными очередями, представил свой не особенно сбалансированный быт, и ему стало тошно. Он решил не воспевать современность, а осуществить свое писательское дарование (буде оно проявится) в области истории.

Морхинин посоветовался с Обабовым.

– Ты, Валерьян, начни с рассказа, а не с романа, – сказал Обабов.

– Почему? А Бальзак? А Дюма-отец?

– Это французы девятнадцатого века. А ты русопятый россиянин советского производства. Ты живешь по своим приемам выездки и обгона.

Обабов, видимо, возродил в душе впечатления ипподрома и рысистых испытаний.

– А Дрюон? – продолжал жалобно настаивать Морхинин. – Но у нас-то, в русской истории, все занято: от Великого Новгорода до Великой Отечественной. Даже бунтари охвачены романистами. Например, есть «Степан Разин» Злобина, а есть «Разин Степан» Чапыгина. «Емельян Пугачев» Шишкова с пушкинской «Капитанской дочкой» спорят и…

– Ты, Валерьян, человек глубоко начитанный, – перебил его Обабов, вдохновенно закурив «Честерфильд» (доставал где-то по большому блату). – Вот и найди мне из… скажем, восточной истории какой-нибудь неиспользованный сюжет. Представь: Средневековье, монгольские степи, узкоглазый воин на низеньком косматом коне, завоевавший полмира… Является в эту кровавую красочную эпоху Марко Поло, венецианский купец… Понял? Валяй неизведанное для литературного рынка, а не раскроенное и перешитое в многочисленных романах.

– Не пойдет. Про монголов – вне конкуренции: «Чингизхан», «Батый» Василия Яна. А про Марко Поло написал американец Генри Харт.

– Ну и что! Ты другое раскопай, – настаивал Обабов, зацепившийся почему-то за монгольские завоевания. – Были ведь и другие путешественники, добиравшиеся в этот период до кочевой империи. Ищи, брат, ищи. Со временем приспособишься и посыплется, как из мешка.

И вот Морхинин сидел над чистым листом бумаги с шариковой ручкой в щепоти неуверенных пальцев. В воображении его возникали бескрайние степи, заросшие полынью и ковылем, гладкие солончаки ослепительно сверкали под азиатским солнцем, желтели безводные пески. Лишь орел в бледном небе да сутулая каменная баба с чашей у живота нарушали однообразие вольно раскинутого плаща Вселенной.

Морхинин представил шествие пыльного каравана верблюдов под размеренное бряцанье бубенцов; а на смирном осле – человека в длинной одежде, взирающего из-под капюшона на нескончаемый путь, на высочайшие горы, на ужасные, будто входы в преисподнюю, пропасти…

Валерьяна нервно передергивало от
Страница 2 из 18

узорчато-переплетенной экзотики ушедших столетий, но он продолжал. Табуны монгольских коней, несчитаные отары овец, бешеные скачки скуластых удальцов в синих халатах и рысьих малахаях предваряли невиданный город посреди дикой степи, состоящий из тысяч войлочных юрт, – столицу сына Чингизха, великого властелина Мункэ…

Упорный Морхинин писал не о Марко Поло, счастливом венецианце, ставшем министром хана Кубилая, китайского императора-чингизида; он не писал о тверском купце Афанасии Никитине или о португальском флотоводце Васко да Гама, отыскавших пути в Индию. Он сочинял роман о бесстрашном монахе из Флоренции Плано Карпини, первым побывавшим в те далекие времена в центре огромной неизведанной Азии.

Морхинин обложился грудой справочников и солидных исторических книг. Он несколько раз посещал музей восточных культур. Он просматривал близкие этой теме романы, но хотел написать по-своему. Он не высыпался, потому что живописал хождения своего монаха московскими зимами, угрюмо притихшими перед государственной катастрофой.

Валерьян Александрович похудел, оттого что зарплата уменьшалась, а продукты в магазинах понемногу исчезали. Он напряженно раздумывал, как ему существовать дальше. На работе в «Домнартворе» Морхинин старался присутствовать возможно меньше, выклянчивая в поликлинике больничные листы. Но, исключая общие волнующие изменения, жизнь его не нарушалась срывами или бедами, и он, увлеченный писательством, в общем, чувствовал себя спокойно.

Но однажды с ним произошло неприятнейшее событие. Заговорившись как-то с Обабовым, Морхинин возвращался домой довольно поздно. И, хотя свой роман за полтора года он вчерне закончил, в голове его еще продолжался какой-то творческий беспорядок. Он почти не обращал внимания на происходящее вокруг, что в наступившую эпоху было непростительным легкомыслием.

Беда подстерегла его совершенно неожиданно, на Москворецком мосту среди уже сгустившегося ночного мрака. Фонари на мосту светили тускло и не все – лампы на некоторых были разбиты. Внезапно он услышал топот. Сначала бежал словно бы кто-то один. Затем послышался стук подошв (более тяжелых и уверенных) еще двух-трех человек и крик: «Стой! Стой, гад!»

Морхинин вздрогнул и, отпрянув к гранитному парапету, увидел кого-то, несущегося прямо на него. Валерьян Александрович испугался. Вспомнил, что с собой в кармане пиджака у него находился складной нож: носил-таки на всякий случай. Нож в руке Морхинина блеснул лезвием.

Неизвестный, подбежавший к начинающему писателю, отчаянно хрипел:

– Ты че? На перо меня насадить хочешь?

– А тебе чего надо?

– Мне ничего. Облава. Бежим вместе, а то загребут, – предложил, запаленно дыша, замызганный и всклокоченный мужик примерно одинакового с Морхининым возраста. – А нож выкинь… Если менты тебя поймают при ноже… хана тебе… Кости переломают!

– Почему я должен бежать от милиции? Я ничего не сделал, – проговорил тревожно Морхинин, однако почему-то прибавил шаг рядом с неизвестным, а потом и побежал следом.

– Так и я ничего не сделал, – прохрипел мужик. – Они всех заметают, для плана.

На нем был косо застегнутый изжеванный плащ, а в руке он сжимал вязаную спортивную шапку.

– Выкидывай нож, я тебе говорю, – снова сказал незнакомец, – хуже будет…

Не споря, Морхинин отшвырнул нож за парапет, и тот канул в реку. Оба бежали, оглядываясь и задыхаясь.

– А может быть, просто объяснить… – начал Морхинин, однако в ту же секунду различил рядом с собой молодых людей в куртках из болоньи, схвативших под руки его, а также и его случайного спутника.

– Да че, че? При чем я? – вырываясь, загалдел всклокоченный и тут же получил кулаком в нос.

– Попались, козлы драные, – тоже шумно дыша, злорадствовал один из людей в «болонье».

– Я пенсионер по выслуге лет! – крикнул Морхинин. – Кто вам дал право?

Его ударили ребром ладони по шее, отчего он щелкнул зубами и замолчал. Случайный напарник тоже молчал, хрюкая и втягивая кровавые сопли.

Мигнули фары милицейского УАЗа, вышел офицер в форме.

– Взяли? – спросил он бодро у догонявших. – Тех самых?

– Да вроде тех, товарищ капитан.

– В машину их и – в управление. Там разберемся. А вы с Крупниковым просмотрите набережную с той стороны.

Задержанных запихнули в УАЗ и повезли. Потом так же грубо их втолкнули в небольшое грязное помещение с темным потолком. Разило тяжелым смрадом, паршивыми сигаретами, чем-то рвотным. Человек в рваной телогрейке лежал на полу, прислонившись к стене. От него и исходил этот удушающий запах. Всклокоченный молчал, рукавом унимая кровь из носа.

На скамье, опершись на приклад «калашникова», сидел широкоскулый милиционер с погонами сержанта. Вошел небольшого роста лейтенант и кивнул на бомжа в телогрейке:

– А этот урод чего тут воняет?

– Говорит, бывший фотограф из Агентства печати «Новости». С работы турнули, он и начал квасить. Пил, пока из дома не выгнали. Вот и докатился.

– Чего ж держать? Пусть убирается на помойку.

Бомж закатил подбитые глаза, застонал. Потом из его пьяных глаз потекли обильные слезы.

– Зачем били? – надрывно и тонко крикнул он и зарыдал.

– Зачем били? – повторил вопрос фотографа лейтенант.

– Да он выручку у продавщицы из «Мороженого» попер, – ухмыльнулся широкоскулый. – Она его прихватила и ведром по башке… хэ-хэ… Ну тут мы с Зубовым подоспели, тоже потолкали его немного и – сюда. Теперь он пойдет в учет раскрываемости. Продавщица заявление на него накатала.

– Я заслуженный фотограф, у меня выставки были в Доме журналиста, – плакал бомж. – Я иностранных послов снимал…

– Заткнись, пока я тебе каблуком по почкам не саданул, – внезапно рассердился сержант. – Скажи, важный какой, не тронь его…

Поодаль открылась дверь, вышел милиционер без кителя, с засученными рукавами.

– Документы на проверку. Быстро, – хмуро приказал он.

Всклокоченный, с разбитым носом протянул какую-то бумажку. Морхинин отдал пенсионную книжку, указывающую, что обладатель ее пользуется льготами по выслуге лет. Удостоверение ветерана оперного театра и корочку Домнартвора он пока оставил во внутреннем кармане.

– А ты? – спросил бомжа милиционер с засученными рукавами.

– У меня нету теперь ничего, – вытирая слезы, признался бывший фотограф. – Все потерял в жизни, все…эх!

– Гуменников – кто? – Милиционер без кителя грозно оглядел задержанных.

– Я это, я… – лебезя, хрипанул всклокоченный в изжеванном плаще.

– Кликуха – Птичник? В заключении был?

– Нет у меня никаких кликух. И не отбывал я никогда…

– А ну зайди к капитану. Вперед, быстро.

Бежавшего через мост увели в отдаленный кабинет. Через некоторое время из-за двери послышались вскрики и глухой шум. Еще минут через двадцать дверь распахнулась. Милиционеры выволокли всклокоченного – с окровавленными губами и рассеченной правой скулой. Он стоял, качаясь и держась обеими руками за живот. Изжеванный плащ тоже был испачкан кровью.

– Нашли чего-нибудь? – заинтересованно приподнялся сержант с автоматом. – Или глухо?

– Нашли, нашли. Он наркоту в пояс зашил, ловкач. Значит так, этого и вонючего фотографа задержать. Завтра их в изолятор. Теперь этого… – Милиционер без кителя обратил грозный взгляд
Страница 3 из 18

на Морхинина. – Пенсионер? Что-то не похож… – он иронически скривил губы.

– Да я по выслуге лет… – начал было Морхинин и подавился от толчка в спину.

Оказавшись в кабинете капитана, где допрашивали задержанных, он остановился у двери. С ним вошел милиционер без кителя.

– Подойдите ближе, не смущайтесь, – насмешливо произнес сидевший за столом капитан. – Ну? Где прячете кокаин? Или что там у вас? Признавайтесь. Вы же интеллигентный человек.

– Никогда в жизни не держал в руках наркотики, товарищ капитан, – прижимая руку к сердцу и словно предчувствуя ужас избиения, взволнованно сказал Морхинин. – Никогда. Только по телевизору, в криминальной хронике.

– Почему же вы убегали от наших сотрудников, как нашкодивший кот? Если у вас ничего не было припрятано, чего вы боялись?

– Да просто так получилось, – приступил к убеждению милиционера бывший оперный хорист. – Этот… который в плаще… бежал и мне говорит: «Бежим… Облава…» Я не понял, что за облава, по какому поводу…

– Но побежали вместе с ним… Просто так… И вы не знали, что он прожженный уголовник-рецидивист, наркоторговец, которого мы давно ищем?

– Я не знал, – печально сказал Морхинин.

Внезапно раздался свирепый рев милиционера с засученными рукавами:

– А ну к стене! Руки на стену, ноги расставить! Па-аскуда!

Морхинин распластался, упираясь грудью в стену, подняв руки и широко расставив ступни, по которым лупил сапогом помощник капитана. У него вытащили из карманов оставшиеся документы, забрали и деньги – немного, по нынешним временам рублей шестьсот.

– Наркоту успели скинуть?

– Не было у меня никаких наркотиков, поверьте мне, товарищ капитан, – еле сдерживаясь из-за незаслуженной обиды и трясясь от страха перед возможной тюрьмой, простонал Морхинин.

– А вот допрашиваемый перед вами наркодиллер Птичник заявил, будто вы выкинули в реку упаковку кокаина.

– Врет он. Нарочно. Почему вы верите ему, а не мне, бывшему артисту оперного хора и в настоящем времени служащему Дома народного творчества? Я буду жаловаться.

Тень от лампы с желтоватым абажуром шарахнулась – так быстро встал из-за стола капитан.

– Жаловаться? – переспросил он и резко ударил Морхинина кулаком в живот.

Потеряв дыхание, бывший оперный хорист едва удержался на ногах и почти минуту корчился, пока удалось вздохнуть. Наконец он сумел распрямиться, на глазах его выступили невольные слезы.

– Так будешь жаловаться? – еще раз поинтересовался капитан, сел и положил на стол кисти рук – широкие, жилистые, с мускулистыми толстыми пальцами.

Из-за всего происшедшего на теле Морхинина выступил ледяной пот, его затошнило.

– Нет, – без голоса, почти прошипел он в ответ. – Не буду.

– Вот и хорошо, – неожиданно мягко заключил капитан. – Не то старший лейтенант Хатьков проведет с тобой в соседнем кабинете дополнительную работу. И тогда тебе придется написать чистосердечное признание о хранении и распространении наркотических средств. А это до пятнадцати лет заключения в лагере строгого режима. Ты не хочешь таких последствий?

Морхинин безвольно стоял перед столом капитана и мотал головой.

– Старший лейтенант, проводи задержанного Морхинина. Он свободен. Возьмите ваши документы, Валерьян Александрович. Можете идти.

Капитан вежливо вручил Морхинину его пенсионную книжку, удостоверение ветерана оперного театра и корочку сотрудника Домнартвора. Деньги исчезли. Морхинин с трудом добрался до дома в эту ненастную неприятную ночь.

Надо сказать, приведенный выше случай долго не выходил из головы нашего героя, вызывая тяжелое состояние бессильной ярости и отчаяния. Однако Валерьян постепенно вошел в привычную колею своей скромной жизни, обратив мысли к новому пристрастию своего существования – к литературе.

Некая симпатичная, приятно упитанная дама, приходившая к нему в гости и даже остававшаяся иногда ночевать, посоветовала ему две полезные вещи. Чтобы поддержать материальное положение – пойти петь в церковный хор. А с написанным романом представиться одному из видных литературных чиновников, сидевших в кабинетах Центрального дома литераторов.

В отношении церковного хора поначалу сладилось не совсем удачно, хотя у Морхинина сохранился вполне приличный баритональный бас, да и читать с нотного листа он тоже не разучился.

В субботу вечером перед всенощной Валерьян явился в выбранный храм. Женщина-регент предложила ему занять место на клиросе в последнем ряду между двумя солидными мужчинами – седовласым и лысым. Те оказались басами, и один воспринял Морхинина как нежелательного конкурента.

– Опять инородца подсунули на нашу шею, – произнес седовласый, обращаясь к своему коллеге.

– Почему же инородца? – миролюбиво удивился слегка помятый, полноватый гражданин лет пятидесяти. – Всегда ты, Матюша, придумаешь что-нибудь.

– Так ты, Викентий, ничего не замечаешь, что ли? Посмотри в профиль, все сразу станет ясно, – продолжал бесцеремонно седовласый с мрачным выражением на красноватой физиономии. – Меня не обманешь: сотоварища пригласили нам от избранного народа.

– Ну как тебе не стыдно, Матюша, – огорченно прошептал полноватый с добродушным лицом. – Он же не виноват…

– Да что вы тут городите?! – вмешался наконец Морхинин. – Я не имею никакого отношения ни к избранным, ни к каким-то другим. Дед и отец у меня с Рязанщины. Может, паспорт предъявить?

– Анекдоты насчет паспортов мы знаем, – не унимался седовласый. – А вот нос-то никуда не денешь.

– Нос у меня нормальный, – начиная по-настоящему злиться, досадливо перекосился Морхинин. – А кое-кому самому могу нос поправить, чтобы не совал куда не просят.

– Басы, перестаньте разговаривать, – сердито заметила строгая регент в черном бархатном платье. – Приступаем. – Она перекрестилась.

Служба началась. В перерывах песнопений сварливое бурчание со стороны седовласого продолжилось. Морхинин опечалился слегка, но нашел выход:

– Всенощную закончим, идем в магазин. Я беру «Московскую», три пива и три сырка «Волна».

Как он и предполагал, бунт со стороны седовласого Матвея Савельевича Буркова мгновенно прекратился. Когда они после службы выпили водки и прихлебнули пива, Бурков даже подмигнул Морхинину:

– Как я тебя разыграл, новокрещенец? Ха-ха-ха… Если хочешь знать, мой лучший друг был Аркашка Кигель, шикарный бас. Мы с ним лет двадцать пели по храмам – неразлейвода. Октава у него звучала редкостно: бархат… Да, прекрасный парень был, умер недавно. Спился, царствие ему небесное и мир душе.

Морхинин подружился со своими коллегами по церковному хору, и время от времени они освежали перемирие уже в складчину.

II

В Центральный дом литераторов, который имеющие к нему отношение называли фамильярно «Цэдээл», Морхинин отправился наугад, прихватив роман, перепечатанный за немалые деньги рассеянной машинисткой из служебного машбюро. Как только автор осмеливался вставить для выразительности китайское или персидское словцо, она обязательно делала ошибку – дурацкую до изумления, но перепечатывать заново бесплатно отказывалась, и Морхинин беленьким «штрихом» и ручкой с черным стержнем, потея и шепча проклятия, часами исправлял напечатанное.

Поднявшись на
Страница 4 из 18

третий этаж ЦДЛ, новоявленный автор увидел в приемной женщину, взглянувшую на него неодобрительно.

– К Ивану Фелидоровичу? По какому вопросу? – резко спросила она.

– Видите ли… по личному.

– А, это вы покупаете у него старую машину?

– Я написал роман.

Лицо женщины изобразило не просто неодобрение, а почти отвращение. Она встала и заглянула в кабинет, находившийся в трех шагах от нее. Дальше Морхинин слышал только ее ответы:

– На этот раз мужчина. Думаю, настырный. Нет, не стихи. Роман!.. Впустить? Зайдите, – с презрением сказала секретарша Морхинину, – но побыстрее. У Ивана Фелидоровича масса неотложных дел.

Морхинин достал из портфеля, сунул под мышку довольно объемистую папку с «Плано Карпини» и перешагнул через порог кабинета, испытывая чувство благоговения.

За небольшим столом, заваленном пачками печатных листов, сидел коротковатый и слегка седоватый литературный чиновник с бородкой (что, кажется, указывало на его патриотизм) и зачесанными за уши гладкими волосами. Он приподнялся и вежливо протянул руку. Морхинин расшаркался, представившись как бывший артист оперного театра. То, что литначальника звали Иван Фелидорович, он уже усвоил от секретарши, а фамилию «Ковалев» различил на дверной табличке.

– Я решился побеспокоить вас по поводу… – начал Морхинин.

– Повод мне известен, – остановил его Ковалев. – Но, сами понимаете, я не смогу тут же ознакомиться с ним. Объем весьма внушительный. Такие вещи мы передаем нашим рецензентам. А уж, исходя из их мнения, приступаем к обсуждению.

– Я только собирался спросить совета… – почтительно сказал автор.

Однако Ковалев задержал его душеизлияния и продолжил:

– Вот если бы вы предоставили нам небольшой рассказ… Тогда бы я, возможно, взял на себя первое знакомство с вашим произведением. Или, например, если бы вы оказались девушкой, молоденькой, хм… То есть, поймите меня правильно, принесшей свежие юные стихи… Прочитав три-четыре стихотворения, опытному человеку сразу станет понятно, имеет ли автор дарование.

– Да, жаль, что у меня не рассказ и не стихи, – расстроенно проговорил Морхинин, – и что я не девушка…

– Не волнуйтесь. Я сделаю все, что в моих возможностях, – успокаивающе поднял аккуратные ладони Иван Фелидорович. – Верочка, – вызвал он секретаршу, – направьте рецензентам один экземпляр романа. Через месяц будет ответ. У вас с собой сколько экземпляров? – обратился он затем к Морхинину. – Два? Замечательно. Со вторым вам придется пройти в Гнездниковский переулок. Там у нас отдел для работы с начинающими. И хотя вы, так сказать, не столь молоды для начинающего, однако я напишу записку нашему сотруднику. Он вам поможет. Всего наилучшего, – закончил этот воспитанный и приветливый человек.

Передав секретарше напечатанный на машинке экземпляр, который она мрачно зарегистрировала в похожей на гроссбух книжище, Морхинин собрался в Гнездниковский переулок.

– Вы знаете, сколько прозаиков официально состоит в Союзе писателей Москвы? – внезапно спросила его секретарша. – Нет? Три тысячи. А во всем Союзе знаете сколько? Двадцать пять тысяч. Понимаете?

– М-да, – неуверенно и встревоженно произнес Морхинин.

– А приносят регистрировать и рецензировать каждый год сто тысяч романов, повестей и рассказов. Я уж не говорю про стихи, – сверля побледневшего Морхинина негодующими зрачками, изливала горькую информацию секретарша любезного Ковалева.

– И… что же? – растерянно поинтересовался Морхинин.

– Не ходите с запиской в Гнездниковский. Не ходите. Толку не будет.

Но, вдохновленный обнадеживающими словами Ковалева, Морхинин поспешил было по указанному адресу, однако чуть не сбил с ног элегантную черноглазую девушку в кожаном плаще. Из-под синей вельветовой кепки ниспадали пряди бесцветных, как платина, волос. Открытые в улыбке зубы и чуть подкрашенные большие глаза сияли. Отброшенные полы плаща показывали ножки, просто убивающие стройностью и стремительностью походки. Девушка казалась неотразимо очаровательна.

Войдя в приемную, она спросила небрежно:

– Веруша, шеф у себя?.. Так че ты сидишь, а не докладываешь, что пришла Баблинская собственной персоной, как договаривались? – Баблинская рассыпала серебристый смешок, распахивая и закрывая за собой дверь.

– Кто она? – шепотом поинтересовался Морхинин.

– Поэтесса и хамка, – шепотом же пояснила секретарша, лицо ее при этом исказилось от ненависти. – Редкая сволочь, – добавила она, наклоняясь к оторопевшему Морхинину, – и дешевая, прости господи…

Надо сказать, до аудиенции к Ковалеву Морхинин давал читать своего «Плано Карпини» одному журналисту-международнику, который жил с ним в одном подъезде в отдельной «трешке» с женой и дочерью, девушкой лет шестнадцати, страдавшей психическим отклонением на сексуальной почве. Эта ее особенность проявлялась, когда родители-журналисты улетали за рубеж, а школьница оставалась наедине с вожделениями юности. У нее постоянно собирались компании молодежи, веселящейся под грохот входящего в моду хардрока, переливчатый визг и взрывы подросткового хохота.

Нечаянно, сумрачным вечером, дочь международников (звали ее Матильда или Матя) приблизилась к возвращающемуся после церковной службы Морхинину.

– Пойдемте ко мне, Валерьянчик, – пьяненьким голоском с сипотцой предложила Матя. – Мне как раз требуется что-то вроде валерьянки.

– Нет уж, детка, обойдись как-нибудь без меня, – отказался усталый Морхинин, представляя реакцию ее родителей по поводу такого альянса. – И вообще мне бы не желалось наблюдать из-за тебя небо в квадратах.

– Ну почему, дядь Валь? Мне скоро шестнадцать. Опять придется дворника звать, – захныкала Матя. – Вы красивый и чистенький, а от него пахнет…

Глаза Мати были круглы и глупы, как у нерпы. Морхинин удалился от нее с поспешностью морально безупречного гражданина.

Ее отец, журналист-международник по фамилии Крульков, был крепыш маленького роста, ходивший по вечерам играть в теннис, заканчивающийся потом бутылкой водки пополам с партнером. Как раз таким «теннисным» вечером Морхинин и столкнулся с Крульковым на улице. Погода портилась, под порывами ветра летели крупные капли дождя, и журналист выглядел немного хмурым. Тем более что он проиграл своему сопернику все сеты подчистую.

– А, хэлло, Валерьяша, – оживился он, увидев Морхинина. На его энергичной физиономии возникла мимическая фигура удивления. – Ей-богу, не ожидал. То есть, я хочу сказать, не ожидал от твоего романа такого впечатления. Ну, думаю, подсунул певчий какую-нибудь графоманскую муть. Начал читать и, знаешь ли, зачитался. Все есть. Слог, язык кинематографический. Проглотил с удовольствием. Надо позвонить в издательство «Передовая молодежь» одному типу. Фамилия его Дунаев. Вообще-то он скот и просто так ни для кого делать ничего не будет. Но я попрошу тебя принять. Держи его телефон.

Морхинин несколько раз звонил Дунаеву безрезультатно. Правда, тот ободряюще сказал, что если уж Крульков хвалит, то, наверно, роман чего-то да стоит. Но сам он, Дунаев, занят по горло и не имеет ни секунды свободного времени.

– Впрочем, стремитесь к своей цели, – закончил последний телефонный разговор Дунаев. – Раз вы
Страница 5 из 18

талантливы, не хочу вам помогать. У меня такой принцип.

– Талантливым нужно помогать, бездари пробьются сами, – изрек затасканную банальность кто-то рядом с Дунаевым.

На том конце провода вспыхнуло яркое матерное ругательство, и Морхинин понял, что здесь надежды оказались напрасными.

Теперь же, после разговора у приветливого Ковалева, с его запиской в кармане, Морхинин явился в Гнездниковский переулок.

В первой же комнате его встретил молодой человек приятной наружности. У него была живописная шевелюра в сочетании с большими пышными усами. От этого молодой человек казался загримированным опереточным казаком, только одетым в свитер и джинсы.

– Микола Лямченко, – прочитав записку Ковалева, тенорком представился молодец с усами. – Сейчас передадим вашу рукопись Федору Симигуру.

Они вошли в следующую комнату, где проводился, по-видимому, литературный семинар. Несколько унылых юношей и девушек сидели перед столом, за которым курил трубку желтовато-смуглый человек восточного типа.

Лямченко подошел к столу и сказал:

– Хведя, вот Иван Фелидорович прислав хлопца з романом. Прочти. И безпрецедентно изъяви свое мнение.

Восточный человек взял папку Морхинина, взвесил в руке, положил на стол перед собой. Потом пристально посмотрел на автора:

– Кирпичи производите? Не одобряю. Поначалу следует тонкие лаваши испекать, почти прозрачные. Чтобы качество угадывалось на просвет. Через неделю получите ответ. Мрачный и беспощадный. Так вот я и говорю, Данте… – Симигур перевел черные выпуклые глаза на унылых слушателей.

Похожий на опереточного казака молодец с большими усами намекающе улыбнулся Морхинину:

– Приходите через неделю в это же время. Вместо водки принесите две бутылки портвейна. Хведор больше портвейн уважает. До свиданки, дорогой гость нашей молодежной организации, хотя вы похожи больше на дядьку, чем на парубка, гы-и…

Погода менялась, то становясь почти зимней, то затяжными дождями возвращаясь к слякотной осени. Морхинин с нетерпением дожидался, когда пролетит неделя. Он пел на церковных службах. При перерывах в церковном священнодействии Валерьян иногда улыбался, даже запускал легонькие комплименты высокой стройной девушке Юле с короткой стрижкой и превосходным сопрано.

Через неделю после знакомства с Ковалевым, Лямченко и Симигуром, купив две бутылки «Таврического» портвейна, он прибыл в Гнездниковский переулок. Лямченко и смуглокожий Симигур его ждали. Симигур загадочно потирал руки. Папка с морхининским романом была при нем.

– Гы-и… хороший человек, – ласково посматривая на Морхинина, достающего бутылки, изрек Микола.

Когда выпили по стакану, Симигур встретил томным восточным взглядом глаза Морхинина, жаждущие оценки.

– Удивлен, – произнес он. – Проза пестрая, насыщенная массой всяческих дряхлоазиатских сведений и этакой драчливой возни: мечи, стрелы, саадаки, иноходцы-текинцы, барабаны-наккары на слонах, шум, гам, тарарам… Это прямо-таки слышно. А видно – голубоватые холмы монгольских степей и скрипучие повозки, волокущие белые юрты, а еще сторожевые башни и стремительные конные караулы, рассыпающие в ночной тьме искры смоляных факелов… Краснощекие монголки с косами до пяток и нежные китаяночки, пахнущие жасмином, и этот хитрый, умный, отважный католический монах… Скажу прямо: роман изрядный. Автору ужасно интересно было его писать, а потому и читателю интересно его читать. Разливай пойло, Миколка. А через три дня, Валерьян, попремся к одному троглодиту пробивать издание. Может быть, выгорит.

– Не, если бы тема была отечественная, – вмешался Лямченко, – то на раз плюнуть в «Совписе» бы толкнули. А так… придется поскрипеть. Китай этот да еще монах, хрен бы его батьке… Но ничого, не сумовайся, Симигур не такое издавал, – констатировал в финале усатый молодец в джинсах.

Спустя три дня Морхинин при галстуке и с романом в портфеле стучался в комнату Лямченко. Тот вышел скучный и прикрыл за собой дверь. Из-за двери донеслись женское хихиканье и чей-то басовитый сытенький гоготок.

– Все пока отменяется, – развел руками Лямченко. – Симигур умер. Так шо ничого не поделаешь, жди случая.

– Как умер?! – ужаснулся Морхинин, вытаращив глаза.

– Да взяв сегодня ночью и того… перекинувся на тот свет, – пожал плечами Лямченко. – Ладно, пиши, заходи, приноси, не забувай знакомства.

Ошарашенный Морхинин, разочарованный и задумчивый, побрел совещаться с Обабовым.

– Я же тебе говорил, мон ами, начинать нужно с рассказа. Рассказ подавай и тыкайся по журналам, – назидательно разглагольствовал тот.

– Где ж я возьму рассказ? – огрызнулся расстроенный Морхинин. – Я не умею писать рассказы.

– А ты полистай свой романчик. Найди какой-нибудь подходящий эпизод, не связанный с кардинальной линией. Подсуетись с началом и с концом. Вот тебе и рассказ.

III

Когда проходила рождественская ночная служба, все было замечательно, как всегда. Полыхали в руках прихожан десятки свечей. Клир служил в белом торжественном облачении. Кадила, взмахивая, исторгали клубы фимиама. Хор пел старательно и возвышенно. Оживленно поблескивающие взгляды отражали, кроме православного торжества, предвкушение праздничного разговения.

Однако к часу ночи все уже приустали. Тем более что в десять утра предстояла литургия. Хор, как и духовенство, по окончании ночной службы потянулся к трапезной, где дожидались столы, уставленные всевозможным угощением, винными бутылями и даже прозрачными водочными графинчиками.

Направляясь следом за другими, Морхинин заметил среди покидающих храм прихожан высокую Юлю, спешившую в противоположном от трапезной направлении. Он быстро догнал девушку и коснулся ее локтя:

– Юлечка, а вы почему бросаете собратьев? Поднесли бы к губам рюмку-другую ради Рождества Христова…

– Нет, Валерьян Александрович, я не в состоянии после бессонной ночи петь утром. Поэтому я никогда не остаюсь на трапезу, а мчусь домой, чтобы поспать хоть часа четыре.

– Но вы можете не успеть на метро. В два закрывают. Берете «бомбиста»? А это не опасно ночью для очаровательной девушки?

– Меня подвезет на машине двоюродная сестра. Она была на службе. У нее и переночую.

– Эх, жаль! – искренне воскликнул Морхинин, имевший намерение после разговения пофлиртовать с хорошенькой Юлей. – Хотя мне, собственно, тоже деваться некуда. Певчим настоятель помещение для отдыха не предоставляет. Мыкайся до утра где хочешь.

– Тогда поехали. Уж устроим вас как-нибудь на ночь, – сказала Юля. – Если, конечно, вы не станете сожалеть о выпивке и закуске. Так что же?

– Еду, – заявил Морхинин.

За рулем белой «Волги» сидела, ожидая сестру, стройная особа в легкой куртке и норковой шапочке. Из-под шапочки струились по плечам светлые пряди. Удивленно взглянули темнеющие даже в полумраке черные глаза и блеснули весело открытые зубы:

– О, Юлька, да ты с кадром? Лихо!

– Наш лучший бас Валерьян Александрович, – представила Морхинина слегка покрасневшая Юля. – Это он солировал, когда пели «С нами Бог». А это моя сестра Кристина. Христя, мы решили…

– Ах, уже вот так? «Мы решили…» – с интонацией коварства и разоблачения перебила Кристина. – И что же вы решили?

– Не оставаться со всеми
Страница 6 из 18

пить и жрать, чтобы потом коротать ночь непонятно где, а поспать нормально, хоть немного. К десяти-то снова на клирос.

– Надо бы заехать в какой-нибудь магазин, взять вина, – засуетился Морхинин. – Рождественская ночь все-таки…

– У меня есть дома по глотку коньяка, – сказала водительница «Волги». – Вам все равно больше нельзя, пичужки церковные. Кому веселиться, а кому молиться.

– У тебя всегда рифмованно получается, Христя, – засмеялась Юля и произнесла с явной гордостью за сестру. – Кристина Баблинская, поэтесса, член Союза писателей, вот так-то…

Морхинин похолодел. Ему сразу показались знакомыми дерзкий профиль, платиновые волосы, уверенный грудной голос и, кажется, нагловатый тон.

Оставив машину у подъезда, поднялись на лифте в двухкомнатную квартиру Баблинской. Обстановка оказалась довольно эффектной – с оригинальными торшерами, какими-то мохнатыми шкурами на полу, с низкими пуфами и эстампами довольно формалистического пошиба.

– Так, – распоряжалась хозяйка, – в туалет, в ванную комнату. Потом поздравляемся и – дрыхнуть.

Морхинину постелили в «бывшей комнате мужа», как объявила Баблинская.

– А муж… – заикнулся из вежливости случайный гость.

– Улетучился, – насмешливо пояснила Христя.

Когда звякнули три тонкостенных бокала с коньячными лужицами на дне, Морхинин не мог не залюбоваться сестрами. Обе на редкость стройные, с точеными ножками и лебедиными шеями. Кристина более округла в бедрах и высокогруда. Юля еще сохранила нечто подростковое, хрупкое, и в движениях ее чувствовалась легкая неуверенность. От резкого света хрустальной люстры лица сестер казались немного кукольными, с полным отсутствием теней, но брови, воистину соболиные, превращали их в настоящих красавиц со старинных портретов. Различие заключалось в глазах: нежно-карих, удлиненных у Юли и черных, глубоких у Баблинской.

– Все, ребята, скидываем одежку и – в горизонталь. – Стоя под люстрой, Кристина будто дирижировала перемещениями сестры и гостя, указывая изящным пальчиком. – Мы с Юлькой – на кровати. Валерьян – без фокусов – на двух шкурах, потому что диван короток… Отбой, спим.

Свет сразу погас. Сестры легли и без предварительных перешептываний затихли.

Повесив костюм на спинку стула, Морхинин с наслаждением вытянулся под пледом. Коньяк, усталость после праздничной службы, абсолютная тьма и тишина быстро соорудили сладостное начало сна, оттеснив в сторону мысли о близком присутствии двух прелестных молодых женщин.

Внезапно мягкое, горячее, крадущееся движение женской руки по его телу возвратило Валерьяна в мир бодрствующих.

– «Не пугайтесь, ради Бога, не пугайтесь… Я не стану вам вредить…» – прошептал голос невидимки текст из «Пиковой дамы».

– А Юля? – также тихо спросил Морхинин.

– Уже отключилась. Аж пузыри пускает… – и тут же поцелуй, ароматный от помады и коньяка, впился в его губы.

Рука Христи Баблинской продолжила путешествие по его телу. И опять поцелуи, и искусные действия горячей ладони, и нежное упругое тело, прильнувшее к нему… Убедившись в боеготовности, Морхинин хотел поменять позу.

– Не мешай, я люблю так, – с похотливым смешком объявила Кристина, водружаясь на нем. Тяжело дыша, она кощунственно поскакала в глубину этой благостной, тайно-пламенной для них ночи.

Наконец, Баблинская склонилась к его лицу и чуть слышно прорычала:

– Я улетаю в рай…

После чего они еще минуту стискивали друг друга в объятиях.

– Ух, дядька, – ложась рядом, пробормотала Кристина, – давно меня так не пробирало…

– Я тебя видел в приемной у Ковалева, – припомнил Морхинин.

– Да и я тебя сразу узнала, – сообщила Кристина. – Нахохленный вахлак с кирпичом под мышкой. Настрочил роман про трудовые подвиги церковного коллектива?

– Я написал про итальянского монаха, добравшегося до Монголии в тринадцатом веке.

– Слушай, Валька, да ты ж клад. И романы из древней истории пишешь, и басом поешь, и сладко жмешь. Может, ты и стихи кропаешь? Я вот уже придумываю: «Сон мой, сон мой, сон мой властный, эксклюзивный, волопасный, превращающийся в явь…» У меня после случки, как правило, вдохновение…

– А что такое «эксклюзивный, волопасный»?

– Не твое дело. Это заумь. Сказано у Гумилева: «Священное косноязычие тебе даруется, поэт…»

– Я бы уж тогда написал: «Сон мой страстный, исступленный и прекрасный…» – Морхинин испугался своей дерзости: все-таки известная поэтесса Баблинская, а он тут…

– Чего, чего? Банальность, хрестоматийный оборот. Я к своему «волопасный» потом конец пришью.

– Я бы так никогда не сумел, – чтобы загладить дерзость, сказал Морхинин.

– Значит, ты все-таки и стишками балуешься, а не только молодым телкам глазки строишь, хрычуга. Сколько тебе уже накапало? Тридцать пять есть?

– Ровно на семь лет больше, – честно признался Морхинин.

– Обалдеть, как ты молодо выглядишь. А ну читай свое мусорье, юный стихотворец. Приятно полюбоваться на графоманские потуги.

– Я стесняюсь.

– Говорю, читай. Не то Юльку разбужу и в грехе блудном сознаюсь.

– Да я свои стихи плохо помню. Пишу, когда делать нечего. Про весну можно?

– Валяй.

Не найдя в приуставшей памяти ничего лучшего, Морхинин тяжело вздохнул, удивляясь в душе вечным недоразумениям своей жизни, и шепотом прочитал:

Меня волнует сырость ветра,

Я не могу весну понять:

К чему ей в душах взмахом плектра

Коварно струнами играть?

Я, как мальчишка, неотесан,

Встревожен, старый книгочей…

Кристина приподнялась на локте. Она с любопытством разглядывала во мраке случайного любовника.

– Вот тебе и пинг-понг, – сказала она. – Такое выжмут немногие. А еще? Читай, бас-контрабас!

– Дай подремать. Завтра голоса не будет на хлеб заработать.

Незаметно для себя Морхинин заснул. Баблинская бледным пятном скользнула к двери и скрылась. Шла Рождественская ночь. Ангел Валерьяна укоризненно качал головой в золотистом нимбе над грешным телом своего подопечного и надеялся, что за пение предстоящей литургии – как всегда, искреннее и старательное – что-нибудь ему, может быть, и простится.

В восемь утра рявкнул бульдогом модный будильник. Юля заглянула к Морхинину:

– Валерьян Александрович, пора.

– Да-да, спасибо, Юлечка, – бормотал Морхинин, вставая.

Чувствовал он себя скверно, будто набрался вчера за праздничным столом.

– Братья и сестры, я не в силах везти вас на колесах, – заявила Баблинская, зевая и даже эту не слишком эстетичную гримасу делая очаровательной. – Давайте дуйте на метро или возьмите халтурщика. Пойте, дорогие мои, во славу Божию. Валерьян Александрович, ваше присутствие произвело на меня самое благотворное действие, – Кристина хитро подмигнула ему черным припухшим глазом. – Жду в ближайшие дни со стихами… – произнесла она размазанными, будто окровавленными губами.

Пока ехали на метро, Юля неожиданно рассказала Морхинину совсем неподходящую к празднику скабрезную историю.

Заключалась она в следующем. После развода с мужем Кристина завела любовника. Молодого, смазливого, похотливого журналиста. На вечеринке, не зная о его отношениях с сестрой, Юля познакомилась с этим пьянчужкой. Пили много, танцевали до упаду, и к концу ночи Юля поддалась настойчивости проходимца.
Страница 7 из 18

(«Благонравная церковная овечка», – ревниво возмутился в душе Морхинин.)

В ближайшие дни девушка обнаружила у себя неблагополучие по женской части. Тут раздался телефонный звонок журналиста, в бешенстве вопившего, что она наградила его некой заразой. Скоро выяснилось: первоначальный источник болезни заключался в неразборчивости Кристины. Подцепив у кого-то эту постыдную «нечисть», она передала ее новому любовнику.

– Я хотела вас предупредить, – озабоченно сказала Морхинину девушка с карими глазами, – моя сестра талантливая, веселая и добрая. Но она излишне раскована в интимных отношениях.

– Что вы, Юлечка, – лицемерно склонил голову Морхинин. – Как можно допустить подобное… Все это заботы молодости, а мой поезд ушел.

Юля почему-то улыбнулась загадочно и недоверчиво покосилась на Валерьяна.

Настроение Морхинина было испорчено. Только после медицинского освидетельствования он успокоился. Комплименты и ласковые улыбочки, адресованные Юле, Валерьян Александрович решил постепенно свести к нулю. А при случайной встрече с ее сестрой, с этой взбалмошной, «безбашенной» поэтеской, – тут следовало подобрать особую манеру общения: прохладную, отстраненно-вежливую. А еще лучше: не встречаться вообще.

IV

Морхинин принял совет Обабова и преобразовал одну из глав романа в рассказ. Казалось, вся сюжетная коллизия словно приостановилась, чтобы создать историйку на пятнадцать машинописных страниц.

Содержание этого места говорило о пытавшихся восстать китайцах, которые терпят поражение, и двое из них хотят бежать из города, где под саблями разъяренных монголов кровь льется рекой. Ворота в сторожевых башнях охраняются, однако стража одной из башен, состоящая из несущих службу в ханском войске русичей, выпускает из города обреченных на казнь повстанцев.

Морхинин назвал рассказ довольно изысканно: «Милость бородатых гуйфанов». «Гуйфанами» китайцы именовали демонов; их изображения на стенах буддийских святилищ представляли очень рослого человека (в противоположность приземистым монголоидам) с широко раскрытыми голубыми глазами, что для жителей дальневосточных стран в ту эпоху являлось отвратительным и ужасным. Кроме того, гуйфаны обладали большими светлыми, как солома, бородами. У китайцев же и монголов бороды либо тщедушные, либо вовсе отсутствуют. По всем этим внешним качествам русские воины олицетворяли представления китайцев о демонах, тем не менее проявивших к ним спасительное снисхождение.

Обабов посоветовал отнести рассказ в известный журнал «Страны и континенты». Среди всяческих статей этнографического содержания там допускались приключенческие рассказы, в том числе исторические.

Морхинин выяснил нахождение журнала и, скрепив тщательно отпечатанные листки, явился в редакцию. Тогда еще не было современных охранительных строгостей, когда пройти в иное издательство или редакцию почти так же сложно, как в министерство иностранных дел. Не обнаружив никаких табличек на закрытых дверях, Морхинин стукнул в первую попавшуюся.

– Входи! – раздалось из-за двери.

За столом сидела девица с блондинистыми кудряшками чуть ли не школьного возраста. Она зевала и чистила ногти блестящей, заостренной пилочкой.

– А главного нету, – радостно сообщила обладательница пилочки и кудряшек. – Он теперь редко приезжает в редакцию.

– Тогда, может быть, заместителя…

– И заместителя нету, – почти с восторгом хихикнула девица. – Он еще реже бывает.

– Тогда направьте меня к простому редактору, к любому.

– Вы принесли статью на какую тему? География? Океанология? Тропики?

– Нет, я хочу показать исторический рассказ.

– Вам надо к Бобровой, – подумав, сказала юная представительница журналистики. – Если тема никому не подходит, значит – к ней. Идите по коридору до самого конца, в последнюю дверь.

Преодолев эту последнюю дверь, Морхинин встретил взгляд пожилой женщины в самовязаной коричневой кофте. Она сидела за массивным письменным столом и пила из большой чашки с золоченым ободком по краю. Рядом на тарелке лежали две баранки с маком и пирог безусловно домашней выпечки.

– Приятного аппетита, – вежливо заулыбался автор «Гуйфанов». – Мне подождать или… вы Боброва?

– Боброва, – кивнула женщина в вязаной кофте. – Путешествие? Экономический обзор? Что у вас?

– У меня рассказ.

– А у меня обед, – серьезно сообщила пожилая женщина. – Рассказы мы берем редко. Погуляйте по коридору пока что. Я закончу обедать, прочитаю ваш рассказ и вас позову. Кладите сюда, – она указала на угол стола.

Морхинин осторожно положил рукопись и на цыпочках удалился. Мотаться по коридору пришлось долго. Стулья у его стен отсутствовали, поэтому отдохнуть не довелось.

– Автор! – раздался из-за двери голос Бобровой. – Зайдите.

Морхинин снова предстал перед первой инстанцией вершителей авторской судьбы.

– Так, – глубокомысленно произнесла Боброва.

Чашка и тарелка перед ней были пусты. Она держала в руках рассказ Морхинина. Причем держала как-то грубо и небрежно, сминая страницы явно замасленными пальцами.

– Так, – снова повторила Боброва. – Ну, я прочитала половину… Сам написал-то?

– То есть? – растерялся Морхинин. – Ну, конечно, сам. А почему вы спрашиваете?

– Да, мне кажется, это отрывок из какой-то большой вещи, – уставившись в рукопись, продолжала опытная Боброва.

«Вот черт, и не обманешь их, окаянных», – подумал, расстроившись, Морхинин. Он пожал плечами и соответствующей мимикой изобразил свое полное недоумение:

– Ну, почему же… Вам не нравится?

– Нет, мне как раз нравится. Слог гладкий, и все происшествие с этими китайцами…

– Там еще русские будут, – торопливо сообщил Морхинин. – Они стражники на службе у монгольского хана, и они-то…

– Вот что, – прервала его сотрудница журнала. – Давайте я дочитаю до конца и покажу заместителю главного редактора. Позвоните через пару недель. Запишите телефон секретаря. Она передаст вам ответ редакции. Ваша фамилия на рукописи указана? – Она повертела рассказ перед своими очками. – Добро. Ну, звоните.

Придя в Домнартвор, Морхинин рассказал Обабову о переговорах с Бобровой. Обабов возбудился и сверкнул глазами.

– Ага! – вскричал он, потирая ладони. – Слушай филолога Вадима Обабова! У тебя есть консультации по хорам? Нет? Тогда сейчас же садись и строчи второй рассказ. И причем что-нибудь лирическое. Сентиментальное, милое. О знаменитом певце… Ты же изучал историю музыки! Успех будет стопроцентный. Ну кто там? Россини-Баттистини? Карузо-Карапузо? «О белла донна наюрна тай соле…» – уродуя итальянский, взял фистулой Обабов. – Давай-ка лучше тенора, – не остывал, разогретый творческой идеей, Обабов. – Тенора поют в операх про любовь, а басы – борцы с врагами родины или злодеи… Пиши, Валерьян.

И Морхинин написал о случайно встреченной им в картинной галерее старушке, вспоминающей про великого русского певца Леонида Собинова. У того был редчайшей красоты тенор, да и сам певец славился как необычайный артист. Он первый создал на сцене образ Ленского в опере Чайковского, прямо по поэтическим указаниям Пушкина: «Красавец в полном цвете лет, поклонник Канта и поэт… Всегда восторженная речь и кудри черные до
Страница 8 из 18

плеч». Ленский Собинова стал классикой. И прелестный нежный тенор, и очаровательная внешность, и стройность, как у балетного премьера, сводили женщин с ума.

Старушка рассказала, как не сумевшие купить билет на спектакль с участием Собинова платили три рубля капельдинеру (немалые деньги в те далекие времена), чтобы у приоткрытой двери зала в самом начале оперы услышать несколько фраз Ленского, спетых Собиновым: «Медам, я на себя взял смелость привесть приятеля… Рекомендую вам: Онегин, мой сосед…» – и двери в зал закрывались. А истомленные и потратившиеся поклонники отбывали домой с восторженной и ублаженной душой.

В рассказе Морхинина старушка вспоминает юность, влюбленность в Собинова, пронесенную через всю жизнь, и последний концерт великого певца – уже полного, с голым черепом, пожилого человека. Но для нее он оставался по-прежнему молод, неотразим. Она провожала его и в последний путь, а потом, в день его рождения, несмотря на свою скудную, трудную, неустроенную жизнь, всегда приносила к надгробию скромный букет. Может быть, этот знак счастливого воспоминания оказывался слишком жалким, но верным – из года в год. Словом, рассказ был сентиментальный, как заказывал Обабов. Назывался он «Последний концерт».

– Эта штука пройдет железно! – восклицал наставник неопытного писателя. – Только не вздумай посылать в толстый журнал, политизированный, чванливый, избалованный знаменитыми авторами и охраняемый капризными редакторами. Надо послать в журнальчик для женщин.

Морхинин послал рассказ в журнал «Труженица». Обабов радовался перспективе публикации «Последнего концерта» больше самого Морхинина:

– Когда рассказ выйдет, с тебя бутылка «Саперави» или «Цинандали». Ты знаешь, водку я не употребляю, – заявил он.

Позвонив через две недели, Морхинин услышал приятный женский голосок, подтвердивший судьбу рассказа в ближайшей перспективе.

Наконец долгожданный день настал. «Октябрь уж наступил, уж роща отряхает последние листы…» – напевал про себя Морхинин, отправляясь по адресу женского журнала. Морхинин оказался в бухгалтерии, где предъявил паспорт и получил значительную для него сумму. Потом возникла девица из редакции (курьер или секретарь), почему-то кривившая верхнюю часть своей фигуры налево – из особого кокетства, что ли… Кривила она и рот, любезно отдавая автору два прекрасных глянцевых и ярких авторских экземпляра. Одета «труженическая» девица оказалась исключительно в клетчатое – расклешенную юбку и блузку с рукавами на три четверти.

С самодовольно-счастливой улыбкой Морхинин принял из рук девицы эти два бесплатных журнала как автор основной прозаической вещи (остальное – всякая дребедень). И вот его большой, замечательно оформленный рассказ «Последний концерт» с рисованным изображением поющего Собинова и четким, на светло-голубом фоне, указанием автора: «Виктор Морхинин».

У него потемнело в глазах. Руки, державшие журналы, затряслись от досады.

– Но, простите… как вас зовут? – обратился злосчастный писатель к клетчатой курьерше или секретарше.

– Меня? Римма, – немного удивилась вручившая ему авторские экземпляры девица.

– Римма… Но почему? – воскликнул Морхинин, сразу ставший несчастнейшим человеком. – Почему – Виктор? Меня зовут Валерьян.

– А… да, да… Извините, так получилось. Понимаете ли, номер уже направляли в типографию, а тут обед… А литературный секретарь куда-то ушел… А технический секретарь принес подписанный главным редактором макет и спросил: как зовут автора? И кто-то сказал: кажется, Виктор. Так и поставили: Виктор. Материал отправили и пошли обедать.

– Как же я буду дарить журнал с моим рассказом друзьям, родственникам, официальным лицам? Мне скажут: «Это не ты написал, а твой однофамилец». Что мне теперь делать?

– Н-не знаю, – пожала плечиками «клетчатая» девица и еще больше искривилась в левую сторону, собираясь уходить. – Тираж уже выпущен, его продают по всему городу.

– Я пойду к главному редактору. Это безобразие. Я потребую, чтобы в следующем номере дали опровержение, пояснение… извинение… Я не знаю что…

– Вряд ли это возможно. Хотя… Но такого случая у нас, пожалуй, никогда еще не было, – вздохнула Римма, скривила рот виноватой улыбочкой и торопливо удалилась.

– Черт бы вас побрал! – довольно громко произнес Морхинин. – И ведь в редакции все женщины. Где аккуратность, внимательность? Мать вашу перемать! Дуры!

Он позвонил по внутреннему телефону и попросил соединить с главным редактором Альбиной Алябиной. Сказали, что она будет через три дня.

Вечером Морхинин с хмурым видом сидел перед Обабовым в Домнартворе за одним из канцелярских столов. Между ними стояла бутылка «Напареули», а на расстеленной бумаге оставалось еще несколько пирожков с мясом. Лежали и два экземпляра «Труженицы» с рассказом Морхинина, перекрещенного в Виктора. Все уже было переговорено, бутылка почти выпита. Морхинин вертел в руках граненый стакан.

– Хорошо, я куплю еще несколько экземляров, переправлю имя сверху сам, но журналов выпущено девятнадцать миллионов семьсот пятьдесят тысяч. Некто Виктор Морхинин прославился.

– Мм… да… – Обабов потер переносицу и долил в стаканы вино. – Должен тебя еще раз огорчить. Как я узнал, Виктор Морхинин существует, член Союза писателей. Довольно серый прозаик, но в писательских кругах известен. Это его сейчас поздравляют… Ты не думай, я не имею намерения поиздеваться над тобой в связи с гнусной ошибкой. Я это делаю, чтобы ты знал: бывает и похуже. Привыкай держать удар писательской судьбы. А факт таков: ты по паспорту получил деньги на Валерьяна, а Виктор приобрел за твой счет дополнительную известность среди «самого читающего народа».

Морхинин все-таки поехал в редакцию «Труженицы» ко времени, когда должна была появиться Алябина, главный редактор. На звонки по внутреннему телефону никто не отвечал, по городскому тоже.

В здании располагалось не менее восьми редакций. Взобравшись примерно на пятый этаж (ему почему-то казалось: «Труженица» находилась где-то здесь), Валерьян постучал в полированную дверь кабинета и вошел. При входе он не заметил никаких табличек.

За письменным столом, положив локти на стол, а подбородок на сомкнутые костлявые пальцы, грозно возвышался старик с вислым носом, с толстыми стеклами очков, с круглой головой, отсвечивающей свинцом.

– Что? – хрипло и желчно спросил старик. – Что вам нужно?

– Видите ли, произошло недоразумение. Мой рассказ в журнале «Труженица»…

– Вы слепой?! – перебил грозный старик с вислым носом. Будто для подтверждения этого предполагаемого им факта он снял свои широкие очки с толстыми стеклами и снова посадил их себе на нос.

Морхинин помотал головой.

– Где вы ищите журнал «Труженица»? Я спрашиваю – здесь? А меня отыскали вместо кривляки Алябиной?

Старик неожиданно проворно выбрался из-за стола, схватил Морхинина за рукав и потащил в коридор.

– Может быть, вы неграмотный? – продолжал он, тыча костлявым пальцем в стену рядом с дверью кабинета. – Вы не прочитали по слогам объявление, что здесь находится известный всему миру журнал «Костер»? – злобно сказал он и осекся.

На стене не имелось ничего, кроме темного следа в форме
Страница 9 из 18

крупного четырехугольника. Были еще четыре дырочки от бывших шурупов, наверное, державших ранее само объявление.

– А вы знаете, что вчера ночью вдоль Краснопресненской набережной лупили полчаса из крупнокалиберного пулемета?

Морхинин поздно пришел после церковной службы домой и ни о чем не слыхал.

– Из пулемета? – поразился он. – У нас в Москве?!

– В Чикаго! – сострил старик и оскалил вставные челюсти. – Если, конечно, там есть Краснопресненская набережная. Вы не слышали, что танками давили совдеповскую толпу и при этом погибли три прекрасных молодых человека? Красавец-еврей, красавец-украинец и еще один тип…

– Тоже красавец? – по инерции переспросил Валерьян. – Ну а журналы-то почему убрали?

– Не убрали, а, по-видимому, перенесли. «Костер», кажется, не требуется больше зарождающейся демократии.

Старик мрачно вернулся в свой обезличенный кабинет, с размаху захлопнув дверь.

Морхинин обнаружил редакцию «Труженицы» этажом ниже, но там не нашлось ни одного сотрудника кроме уборщицы, которая запирала каждую комнату ключом. На вопрос Морхинина о редакторах, уборщица ответила:

– Нету, ни одного криспадента. Все скрылися. Им предоставили новое помещение гдей-то. А где, дорогой товарищ, не могу сообчить. Не знаю.

И Морхинин понял, что в усилии восстановить свое имя он потерпел фиаско. Потому как искать сейчас во взболомученной Москве помещение нужной редакции представлялось делом безнадежным. И он махнул рукой, спустился и зашагал в Домнартвор для совещания с Обабовым.

Однако Морхинин писал ночами новый роман: историко-литературный, если можно так определить его жанр. Словом, это была как бы очень вольная биография древнеримского поэта – прославленного, когда-то превозносимого до небес восторженной толпой почитателей, скандального и шумного, писавшего стихи о неразделенной любви. Из-за нее и погибшего.

Морхинин выбрал для своего романа давно минувший мир римских тог, шелестящих по плитам форума, роскошную изысканность столичной знати, суровое мужество завоевателей Европы, Переднего Востока и Египта, вопли и жестокое торжество амфитеатров. Он описывал, как внешне республиканская демократия давно преклонилась под самовластным правлением Августа. Он писал о Меценате, фантастическом богаче и тончайшем любителе поэзии, устраивавшем состязания стихотворцев, а среди них о небогатом и неловком от застенчивости юноше из средней Италии, приехавшем в грохочущую триумфами столицу.

Этот юноша не писал стихов, восхваляющих кумиров избалованного победами народа или прославляющих грозные походы легионеров. Он был влюблен в прекрасную римлянку Гостию, которую по неизвестным причинам переименовал в Кинфию. Юноша из тихого городка настолько был страстен и порывист, что легко переходил в стихах от лирических излияний к сатире, от философских рассуждений к остроумной и даже злой шутке и грубости. Он, провинциал, нередко щеголял этим среди надушенной сирийскими духами, изнеженной и развращенной аристократической молодежи. Жизнь его летела в потоке бесконечных светских интриг и вражды мстительных завистников. Но он был признан одним из лучших поэтов империи. Неожиданно, будучи еще в расцвете молодости, поэт погиб. Неизвестно как это было на самом деле. Среди бурных противостояний и неистовых празднеств, среди миллионного кружения толп в центре Рима жил поэт – и вот его не стало. Только его стихи до наших дней звучат чеканной тысячелетней латынью, говорящей о пламенной и горькой любви.

Морхинин назвал свой роман просто по имени – «Проперций». Пусть останется книга об этом юноше среди утвержденных в мировой классической поэзии гениев Вергилия, Горация и Овидия. Был еще блистательный Катулл – первый в римской поэзии. Однако это признавали немногие. Что уж говорить о Проперции, умершем примерно в том же возрасте, что и Катулл?

Не говоря ни слова Обабову, не пробуя показать новый роман в журналах, Морхинин снова пошел к Ивану Фелидоровичу Ковалеву. Его появление секретарша встретила с тем же презрением:

– Ивана Фелидоровича нет. Он в командировке, в Италии, – едва шевеля губами, сказала секретарь Вера. – Но я зарегистрирую вашу новую… трудовую победу. Можете сами отнести в отдел рецензий. Там примут, я позвоню. А где же ваш первый роман? Тот, что вы приносили прошлый раз?

– Понимаете, – горячо, с горестью неудачника заговорил Морхинин. – Прочитал его один очень благожелательный и достойный человек, одобрил и хотел помочь в издании… Но… – Морхинин развел руками и поник головой.

– Что – но? – с прежним презрением поторопила секретарь.

– Этот мой благожелатель… Симигур Федор… Он неожиданно умер.

– Все умрем, – холодно отрезала Вера. – А Симигур был беспробудный пьяница. Чего еще от него было ждать!..

Морхинин спустился на первый этаж. Постоял, разглядывая афиши чьих-то творческих вечеров в большом и малом залах ЦДЛ. Иногда из полуподвальчика, где, как он знал, находилось знаменитое писательское кафе, появлялись представители творческой интеллигенции в довольно крепком подпитии. Тут были в первую очередь поэты, затем более солидные компании прозаиков, а дальше те, кто еще богаче, – драматурги, сценаристы. Вокруг них суетились литературные прихлебатели.

Морхинин раза два побывал в этом специфическом месте с Миколой Лямченко из Гнездниковского переулка. Робко поглядывал он вокруг, мелко прихлебывая свой кофе, тогда как за многими столиками кипели литературные страсти. Писательские отношения выяснялись иной раз столь темпераментно и самобытно, что оппоненты хватали друг друга за галстуки. А бывало применяли и кулаки. От изумления перед такими открытиями в писательском мире Морхинин впадал в столбняк. Впрочем, все эти истории не так уж отличались от закулисной обстановки в оперном театре, где он прослужил двадцать лет.

В литераторском кафе случались происшествия, напоминавшие иной раз забавные анекдоты. Про них Морхинин узнал от Лямченко, который в ЦДЛ был свой человек.

Однажды группа кавказских литераторов отмечала юбилей своего знаменитого поэта. Виновник торжества, маленький довольно тучный старик, разрумянившийся от коньяка, тихо сидел в центре нескольких сдвинутых столиков и выслушивал со скромным достоинством славословия коллег-земляков. Когда возлияния превысили юбилейную норму, горячая кровь литературных джигитов запылала, сметая всяческие условности. Наконец, не выдержав давления пламенного темперамента, один из славословящих вылез из-за столиков, высоко поднял фужер, наполненный коньяком, и обвел присутствующих глазами:

– Вы слышали, как мы гордо превозносили здесь имя нашего замечательного поэта? Своим талантом он превзошел всех. Кого можно поставить рядом с ним? Кто, скажите мне, самый великий поэт Кавказа?

Выступавший посмотрел на случайно присутствующих в кафе – не горского происхождения. Те помалкивали на всякий случай. И все-таки нашелся среди них придурковатый правдолюб, негромко ответивший:

– Лермонтов – самый великий поэт Кавказа.

– Кто?! – грозно вскричал выступавший, невольно хватая себя за верхнюю пуговицу на брюках, где традиционно должна находиться рукоять кинжала. – Кто самый…

– Ле… Лермонтов, – уже
Страница 10 из 18

бледнея, пролепетал неосторожный.

И воцарились в литераторском кафе разочарование и неловкость. Маленький румяный старик выбрался из центра юбилейного славословия и, покачивая умной головой, побрел к выходу. За ним бросилась вся компания сопровождавших его литературных мюридов[1 - Мюрид, мурид (араб. – стремящийся, желающий; переносное значение – ученик), в мусульманских странах человек, желающий посвятить себя исламу, овладеть основами мистического учения – суфизма.], сверкая глазами и бормоча проклятия. Не забыли кинуть на столик пачку денег, которых хватило не только оплатить заказанные яства и напитки, но и вызвать восторг буфетчицы и уборщиц, внезапно обогатившихся.

Поскольку разговор с Морхининым возник после двух выпитых бутылок сухого молдавского вина и приятной закуски, Лямченко проявил благожелательность и инициативу к новому роману Валерьяна. Он позвонил в издательство, где имелась кроме прочих историческая серия. В ней разрешались иногда умеренно тиражированные античные или древневосточные сюжеты.

– Вообще-то с твоим перченым «Проперцием» морока будет, – сказал Лямченко. – Мало того, шо сюжет не с отечественной истории, так еще и про поэта какого-то хренова. Нет чтобы – если уж «дела давно минувших дней, преданья старины далекой…»

– Глубокой, – поправил Морхинин, не могущий допустить искажения даже одного слова у Пушкина.

– Ладно… ерундит. Я и говорю: если уж про «преданья старины», то уж взял бы Александра Македонского, Тамерлана там… еще какого-нибудь головореза. Или про восстание в Древнем Китае… Как там – «Желтые повязки»? Борьба народа с императорским феодальным гнетом… Ну, ничо, попробуем.

Лямченко накрутил номер «Передовой молодежи» и позвал к телефону редактора исторической серии.

– Здоровеньки булы, – сказал он, подмигивая Морхинину. – Это говорит Лямченко из секретариата Ивана Фелидоровича Ковалева, чуешь? Ага. А это кто? Владимир Цедилко? То добре, очень приятно познакомиться. Как у вас с выпуском казачьего журнала?.. А у меня к тебе, Владимир, просьба. Подойдет к тебе в издательство один хороший человек. Написал роман про древнего римского поэта. Иван Фелидорович его одобряет, я тоже. Разумеешь? Я надеюсь на успех. Мировую культуру тоже пропагандировать треба. Автора зовут Валерьян Морхинин. Запиши и заказывай ему пропуск для входа, – Микола положил трубку и хихикнул язвительно. – Присосался к издательству казачок с Кубани, хочет в крупные деятели выскочить, в борцы с «пятой колонной». Собрались они там журнал издавать под названием не то «Стремя», не то «В стремя»… Ну а меня назначили главным редактором газеты «Московская литература», вот так вот! Мы еще с тобой должны отметить то знаменательное событие.

Морхинин почувствовал во внутреннем кармане жалобное похудение кошелька. Но, разумеется, не возразил, а даже приятно улыбнулся своему новому литературному покровителю.

– Давай, езжай в «Молодежь» со своим перченым «Проперцием». Хотя надежды на успех маловато, пробуй. А тот Цедилко – редкий нахал, так что не расслабляйся… – Микола хлопнул Морхинина по плечу, отчего бывший оперный хорист малость поморщился: не выносил таких дружеских фамильярностей.

Было понятно, что, несмотря на молодость, Микола Лямченко был уже опытным чиновником Союза писателей и знатоком многого, относящегося к этому уникальному во всем мире литературному концерну.

Владимир Цедилко оказался стройным молодым человеком с курчавой каштановой головой и усиками-стрелками. Одет он был в темно-синюю полосатую тройку с шикарным галстуком, расцвеченным оранжевыми и черными цветами георгиевского штандарта.

– Рад познакомиться с писателем исторической ориентации, рекомендованным такими уважаемыми людьми. Покажите вашу работу. О, вполне солидная папка! Думаю, в будущем году «Проперций» будет издан при, так сказать, громе пушек и звоне колоколов. А как вы относитесь к тому, чтобы написать очерк или повесть о героях войны 1812 года для патриотического сборника? Положительно? И славно, славно! Тогда на выбор: командиры славных российских партизан – свободны Сеславин, Дорохов! Надеюсь, мы об этом еще поговорим.

«Чего Лямченко так поносил этого интеллигентного юношу? – недоуменно подумал Морхинин. – Однако не будем судить торопливо». Он передал свой роман предупредительному Цедилко и откланялся, приглашенный через месяц на собеседование.

V

За окном сыпанула метелица, закружились снежные спирали, возник под ногами гололед. Москва побелела, автомобили, среди которых появилось немалое количество иноземных марок, буксовали, скользили и лихо сносили зазевавшихся пешеходов, даже если те переходили улицу в положенном месте.

Кругом шныряли какие-то кооперативщики, предлагавшие привезенные из-за границы пестрые «челночные» шмотки, всевозможные швейцарские часы одесского производства, чудодейственные лекарства от рака, а кроме того – видеокассеты с порносюжетами и почти в открытую отлично действующее оружие: от «парабеллумов» до наших милицейских «макаровых» с запасными обоймами.

Поговаривали, будто рядом с Савеловским вокзалом команда военнослужащих во главе с офицером предлагала всем желающим купить зачехленную, поставленную на колеса боевую ракету. Москвичи обалдело шарахались от продавцов с погонами, и те долго не могли сбыть редкий товар. Но к вечеру обнаружилась группа южных людей, недорого приобретших ракету. Ночью ее отправили по соответствующему маршруту, хотя чеченская война была еще далеко.

Вспомнив о своих «бородатых гуйфанах», Морхинин отправился в редакцию «Стран и континентов». Без труда найдя комнату Бобровой, он постучал. Молчание. Постучав еще раз, Морхинин просунул голову в комнату.

Две женские прически – неряшливая Бобровой и сияющая блондинистыми кудряшками секретарши главреда – склонились над листами, похожими на верстку журнального номера. Морхинин собрался поздороваться, но Боброва подняла щекастое лицо и сказала:

– Чего приперлись? Не видите, люди заняты? У нас срочная перестройка в журнале.

– Я по поводу моего рассказа… Вы даже сказали тогда, что вам понравилось.

– Никаких рассказов. Никаких очерков, – сурово отрезала Боброва. – Наш журнал оставляет только свое название, свой этот…

– Бренд, – подсказала с ухмылочкой секретарша.

– Ну да, – подтвердила Боброва. – Остальное будет заменено на сенсационные сведения о шокирующих событиях в разных регионах планеты. Катастрофы, кровавые расправы, присутствие инопланетян, заговорившие человеческим языком лемуры, эротические обычаи, снежный человек…

Вошла еще одна сотрудница «Стран и континентов», худощавая, темненькая, с лицом усталой домохозяйки.

– Как же мне быть? – немного растерялся Морхинин. – Тогда верните рукопись.

– Некогда, – разозлилась Боброва; ее физиономия с удвоенным подбородком стала почти такого же цвета, как и самовязаная кофта. – Что, у вас второго экземпляра нету, что ль? Лида (это к худощавой, темненькой), ты не видала его рассказ?

– Да, я прочитала, – сказала Лида. – По-моему, хороший.

– Вот и верни его. Нам тут надо разместить рекламы туристических агентств, – сердито сообщила Боброва, но, встретив расстроенный
Страница 11 из 18

взгляд Морхинина, зашипела от негодования.

– Давайте я помогу вам найти, – Лида начала выдвигать ящики письменных столов.

Ящики были набиты папками; пачки машинописных страниц самого разного качества. Все это кто-то писал, вдохновлялся, корпел над стилистикой, мечтал донести до глаз читателя, засветить свою фамилию на страницах популярного журнала. «Боже мой, сколько людей надеялись проявить себя в качестве литератора – и все напрасно. Зачем же это делаю я?» – подумал Морхинин, чихая от пыли и напряженно вглядываясь в груды рукописей, чтобы обнаружить своих «гуйфанов».

Он снял пальто, кепку и шарф. Вместе с Лидой они терпеливо выдвигали и переполненные ящики, просматривали, задвигали обратно. Время шло. Боброва периодически ругала назойливого автора и слишком порядочную сотрудницу. Но те продолжали корчиться у письменных столов в поисках рассказа.

Спустя час рассказ Морхинина нашелся на дне самого отдаленного ящика, хотя он оставил его Бобровой сравнительно недавно. Убрав «гуйфанов» в портфель, надев пальто и нахлобучив кепку, счастливый автор сказал Лиде:

– Вы редкий человек, просто удивительная женщина. Не знаю, как вас благодарить. Если бы не ваша помощь, рассказ остался бы валяться под кучей пыльных папок…

– Я тоже писала. Теперь работаю в отделе экономических обозрений.

– А кто вы по специальности? – не унимался Морхинин. – Какой институт закончили?

– Литературный, – ответила Лида и посмотрела в сторону.

Морхинин, естественно, начал высказывать по этому поводу множество сожалеющих фраз, но Лида остановила его:

– Все разговоры ни к чему. А вот попробуйте обратиться в один скромный журнальчик. Там моя подруга работает. Они иногда печатают небольшие рассказы. Только помещение арендуют где-то на окраине, чуть ли не в подвале. Вот адрес. Называется журнал «Россия молодая», с претензией, как видите. Но там собрались неплохие ребята. Спросите Ирину Мальцеву, скажете от меня. Моя фамилия Соболева. Желаю удачи.

Морхинин хотел поцеловать ее худую кисть, но Лида спрятала руку за спину:

– Что вы! Руки грязнущие. Поезжайте. Рассказ хороший. – И она ушла в комнату слушать раздраженное бурчание Бобровой.

А наш настойчивый герой среди беспрерывного мелькания машин и прохожих, клоня голову под порывами сердитого ветра, отправился искать где-то в отдаленном районе взбудораженной столицы редакцию журнала «Россия молодая».

Вы можете подумать, что неистовое тщеславие заставляло его упорно колесить по Москве. Нет, это не было жаждой популярности или погоней за славой. Да и времена для всего подобного наступили самые неподходящие. Им владела вполне извинительная гордость своего предназначения, бескомпромиссная преданность вновь избранному пути.

Редакция, которую он долго искал, находилась в цокольном этаже технического училища. Занятия там уже кончились. Какие-то парни в солдатских бушлатах носили большие запечатанные коробки к грузовичку у входа. Из училищной столовой пахло щами и подгоревшим молоком.

Оскальзываясь на ступеньках у входной двери, сбрасывая снег с кепки и отряхивая рукава, Морхинин вошел в вестибюль. Здесь все было заставлено целлофановыми мешками с непонятным товаром. «Кругом арендуют что только можно… будущие бизнесмены», – подумал Морхинин сердито и вполне объяснимо для человека, явившегося с рукописью в литературный журнал, а попавшего в помещение не то склада, не то промтоварной базы.

Близко от двери в вестибюле курили две женщины в наброшенных на плечи пальто. Женщины были миловидные, большеглазые.

– Извините, не подскажете… – начал вежливо Морхинин.

– В журнал? – оценив фигуру с портфелем, перебила его одна из них. – Пойдемте со мной, покажу.

Женщина бросила недокуренную сигарету на мокрый от натаявшего снега плиточный пол. Изящно балансируя телом, она быстро пошла между кипами целлофановых мешков и картонных коробок. Толкнув низкую дверь, жестом позвала Морхинина.

– Мальцева, это к вам, – сказала она и ушла в соседнюю комнату.

Морхинин покосился ей вслед, но тут же отбросил пленение легкого соблазна и вспомнил, зачем пришел.

– Вы ко мне? – Круглолицая дама в больших очках подняла голову от бумаг. – За гонораром? Пока ничем не можем помочь. – Она уперла руки в стол, отчего как-то шарообразно вспучилась: дама была избыточно полна.

– Нет, я не… – разулыбался Морхинин. – Я хотел бы предложить исторический рассказ. Приключенческий.

– У нас совершенно определенное направление, – круглолицая в очках развернула перед взором Морхинина веселенькую книжицу небольшого формата. Мальцева говорила быстро, слегка заглатывая букву «л», и листала номер «России молодой».

– Меня к вам направила Соболева Лидия… – догадался вставить он в эту словесную пулеметную очередь.

– Вы от Лиды? – остановила представление журнала Мальцева, подобрев и внимательно оглядывая посетителя. – Садитесь-ка, – указала ему на стул она и поерзала на месте, отчего ее собственный стул предупреждающе затрещал. – Сюжет, эпоха, суть замысла?

Морхинин, спотыкаясь, объяснил, как мог, кратко. Глядя в его рукопись, Мальцева прочитала вслух:

– «Внезапно мучительное видение словно отпрянуло. Исчезла толпа вокруг помоста, где уже желтела голая спина осужденного, доносился издалека одинокий женский плач, и слепил на солнце тяжелый, искривленный и зазубренный меч в жилистой руке палача…» Беру. Но что это за сверхэффектное название – «Милость бородатых гуйфанов»? Мы хотим, чтобы называлось конкретно и прямо. Русские воины выпустили из города китайских повстанцев? Значит, и в заглавии об этом должно быть указано совершенно точно. Позвоните через месяц. Только предупреждаю: насчет гонораров у нас пока срывы. Видите, чем приходится заниматься? – Грузная круглолицая Мальцева кивнула на дверь, за которой таскали куда-то мешки и коробки.

– Ничего, я могу подождать, – откланиваясь, сказал Морхинин.

Когда он позвонил через месяц, то получил приглашение безотлагательно явиться. Морхинин получил два авторских экземпляра из рук печального человека в сером пуловере. На обложке с сине-красно-белым подцветом значилось: «Северный Торговый банк», а на заднем листе: СП и какие-то иностранные слова в бронзовой изогнутой рамке, и дальше: «Официальный дистрибьютор фирмы SHELL в Санкт-Петербурге». «Ничего себе литературный журнал…» – вздохнул наш незадачливый герой, добровольно избравший для себя испытания и превратности писательской жизни.

Он нашел в журнале свое произведение, с удовольствием прочитал: «Валерьян Морхинин», а затем «Русичи», рассказ.

– Но ведь название-то было другое! – воскликнул негромко Морхинин.

– Таково решение редакции, – ответил печальный в сером пуловере. – А вообще всем понравилось. Симпатичная вещица. В отношении оплаты…

Гонорара за «Русичей» Морхинин так и не дождался.

VI

– Представляешь? Прихожу в ЦДЛ. Там внизу сидят официальные рецензенты… – возмущенно рассказывал Морхинин Обабову, дымившему «Винстоном». – Старый хрен, всклокоченный и щетинистый, как будто его сроду не брили и не стригли, мешки сизые под глазами. При разговоре вместо «р» произносит «л», как в детском саду. «Более сумбулной белибелды я еще не
Страница 12 из 18

встлечал в своей долгой плактике». Это же надо такого типа определить мне. Его фамилия Флагов. Наверняка секретарша Ковалева нарочно подсунула ему мой роман.

– Га-га-га! – раскатился Обабов, пуская сочными губами кольца дыма. – Бездарные хамы, третирующие скромных творцов литературы!

– За другим столом женщина, – продолжал Морхинин, рассерженный, а потому настроенный сатирически. – Нос острый. Глазки маленькие, черненькие и злые. Волосы будто их нагуталинили, но забыли пригладить, торчат острыми клочками. И зубы, понимаешь, резцами вперед. Сущая крыса! Я даже потянулся глянуть, нет ли у нее длинного хвоста… Так вот эта рецензентка пищит пронзительным голосом грызуна: «Ваша проза устаревшая и сентиментальная».

– Стервятница! – уверенно и смачно произнес Обабов.

– Наконец третий… Противный, рыжий, нос бульбой, а смотрит волком. Фанаберия[2 - Фанаберия – спесь, гордость, надменность.] в каждом движении, как у какого-нибудь зажравшегося мэтра. Фамилия зато Калаченко. «Я ваш фолиант просмотрел по-диагонали, – рычит рыжий, – чтобы не тратить время попусту, а оставить его для чтения произведений со всеми признаками постмодернизма и магического реализма. Актуальность – вот символ времени».

– Ну да, разумеется. Это когда текст без точек, без запятых. Когда подробненько изображаются порнографические панно на множестве терпеливых страниц и распремудрые обсуждения на ту же животрепещущую тему. Чем больше всякой блевотной чуши-перечуши, тем более модно и завлекательно для воспитания дебилов, – произнося свой уничтожающий спич, Обабов стоял в позе памятника Маяковскому на одноименной площади.

– Я и Миколе Лямченко доложил про рецензентов, – сказал Морхинин Обабову, продолжая разговор, – а он мне на это отвечает: «Плюнь с разбега и нарисуй ноль внимания. Это формальности уходящих времен. Наступают новые… да такие, шо ни в сказке сказать, ни пером описать. Ты слыхав шо новый президент, залезши на танк, балакал депутатам нашего белостенного сейма? Ни? Ну, шо ж ты живешь мимо политических аттракционов, хлопец! А президент объявив: «Берите суверенитету хто скильки схапает!» Теперь россиянцы осталися с калмыками да с якутами, не считая кавказских джигитов, которые, ей-боже, не пропустят случая объявить России газават, шо означает войну до победного конца, як при ихнем старинном батьке Шамиле». А что твоя Украйна, спрашиваю? «Та шо мне мыкаться? Я россиянин, родився в Курской области… Как в «Слове о полку Игореве»: «Мои куряне ратники бывалые, с конца копья вскормлены, дороги ими знаемы, овраги ведоми… сами скачут в чистом поле, яко сирые волки». Вот я какого роду! А я тут звонил в «Передовую молодежь», общался с Цедилко. Так тот Владимир жаловался на дирекцию, которая думает, оставить ли издательство издательством либо преобразовать в пивную фирму. Плакався сей Цедилко, шо казацкий журнал у них сорвался. Захватили его собратья из Краснодара. Еще на шо-то он плакався… Говорит, патриотов всех поголовно резать будут либералы и агенты ЦРУ».

Прошлый день ломились в издательство хулиганы не то с Тувы, не то с Таймыра. Сотрудники знаменитого издательства, перепугавшись, прятались в шкафы, а рукописи выкинули. Но – обошлось! Погром «Передовой молодежи» не состоялся: тетка на вахте, взяв швабру, налетчиков разогнала. Те ушли, только стекло у витрины расколотили. Потом сотрудники начали рукописи собирать. Некоторые нашлись, другие затерялись.

– А моя? – спросил тогда, побледнев, Морхинин у Лямченко. – А мой роман?

– Тебе, Валерьян, повезло. Твоего римского поэта Цедилко нашел. Рванул к главному редактору, радуясь, шо не погиб от налетчиков. Поставили они «Проперция» официально в план издательства, если оно, конечно, останется, а не превратится в пивную фирму.

– Господи, помоги! – взмолился Морхинин и вспомнил, сколько раз он поил Владимира Цедилко и водкой с хорошим обедом в привокзальном ресторанчике (редактор жил в Лобне), и коньяком у какого-то художника, и снова водкой – у себя в комнате – почти до состояния лунатизма.

Ездил бывший хорист и в гости к Цедилко за город. Там познакомился с его братом. Они выпили довольно много водки, купленной Морхининым, и пылко говорили о внутренней оккупации России западными агентами. Причем Владимир Цедилко стучал по столу остервенело и громко кричал: «Пора, братья! (Хотя брат его присутствовал только один.) Пора собирать силы в кулак!»

Все это Морхинин рассказал Обабову, и тот, придя в отличное настроение, поздравил своего коллегу с явным положительным сдвигом на литературном поприще.

Морхинин тоже приободрился, получив в бухгалтерии «Передовой молодежи» довольно крупный в его понимании аванс за «Проперция», хотя деньги были уже совсем не той ценности, что еще пару лет тому назад.

На следующей неделе Цедилко напомнил Морхинину о его согласии принять участие в сборнике о героях Отечественной войны 1812 года, ибо приближался один из юбилеев Бородинского сражения.

– Так вот, Валерьян, – сказал Цедилко значительно и даже с долей надменности, – я приготовил письмо директору музея «Панорама Бородинской битвы». От имени нашего издательства ему рекомендуется оказать содействие подателю сего письма гр. Морхинину материалами, имеющимися у них в архивах, о герое-партизане Дорохове.

Морхинин принял письмо от Цедилко обеими руками, столь торжественным показался ему этот деловой акт. Аккуратнейшим образом положив письмо на дно кейса, которым он заменил недавно свой старый портфель, Морхинин совершил даже полупоклон представителю издательства.

Затем он поспешил к «Панораме» и принял строгий вид: мол, писатель явился с официальным заданием редакции. В небольшом вестибюле плотный охранник, одетый почти по-военному (хотя без погонов и петлиц), выслушал желание посетителя говорить с директором. Несколько помедлив, он взял трубку телефона и доложил:

– Георгий Секлитиньевич, тут к вам гражданин просится. Пропустить?

Охранник потребовал паспорт. Раскрыл его и долго сверял черты морхининской физиономии с фотографией. Паспорт вернул. Опять помедлил и неохотно разрешил.

По ковровой дорожке, солидной лестнице с бронзовыми перилами Морхинин подошел к высокой двери и постучал. За дверью что-то сказали: он не разобрал, но понял, что войти можно. Обнаружил большой с антикварным оформлением кабинет и представительного мужчину средних лет за письменным столом красного дерева. По бокам стола в глубоких кожаных креслах сидели две дамы примерно такого же возраста, что и директор. Одна была очень респектабельная худощавая брюнетка с бледным лицом. Другая, интенсивно рыжая, намного упитаннее и полнокровнее. Обе сидели, закинув ногу на ногу.

Морхинин поздоровался и протянул директору письмо. Представительный директор, не дрогнув крупно вылепленным лицом, вскрыл его. Глядел в него секунд десять, а затем на Морхинина с таким осуждением в глазах, будто тот попросил немедленно занять ему миллион долларов.

– Вы хотите, чтобы сотрудники нашего мемориала вам помогали? Вам, неизвестному субъекту, с рекомендательным письмом от вашего дружка? Это пошло. И, если хотите, криминально.

– Но… – оторопело заговорил Морхинин, не понимая, чем вызвал негодование
Страница 13 из 18

директора. – Это же официальный документ. Что тут криминального? И почему я неизвестный субъект? Моя рукопись… кстати, исторического содержания… уже включена в план издательства.

– Значит, вы историк? – вмешалась рыжая дама и сделала удивленное лицо.

– Нет, я не историк, – ответил Морхинин. («И зачем ты вообще вступил в диспут с этими профурсетками? Кто тебя просил?» – так его потом упрекал Обабов.)

– А кто же вы в таком случае? – еще больше удивилась рыжая и быстро перекинула ногу с левой коленки на правую; из-под недлинной юбки мелькнуло что-то заманчиво-неприличное.

– Я певец, – честно признался Морхинин.

– Он певец, – повторил директор, и его крупно вылепленное лицо приняло жесткое выражение. – А у меня триста сотрудников с высшим университетским образованием работают за своими столами с девяти утра до шести вечера, и никто им не предлагает написать очерк о герое войны двенадцатого года!

Морхинину померещилось, что в руке директора возник маленький браунинг. И что он хочет выпустить в него всю обойму.

– Но разве я мешаю кому-нибудь из ваших сотрудников писать о чем угодно и предлагать свои работы в любые издательства? – в свою очередь, за рыжей дамой удивился Морхинин.

– Певцы должны петь, а не заниматься писанием книг о войне 1812 года, – сделав свой голос совершенно ледяным, отчеканил директор. – Вот идите и пойте.

– Прошу извинить, – заговорила бледная дама с черными волосами. – Вы здесь объявили, будто бы рукопись вашей книги включена в план издательства… На какую тему написан этот шедевр?

– Я написал о римском поэте Проперции, – хмуро сказал Морхинин.

– О римском поэте? – насмешливо переспросила рыжая.

– Вы, конечно, прекрасно знаете латынь… – с тихим издевательством, почти с лаской в голосе произнесла брюнетка и перелила поток распущенных волос на другое плечо.

Бывший хорист вздохнул, будто выступал с лекцией:

– Элегии Проперция, как и поэмы Вергилия, Горация, Овидия, Катулла, Тибулла и других римских гениев, включая Плиниев – старшего и младшего, многократно переведены на русский язык. До и после революции. Фетом, Грабарь-Пассеком, Шервинским, Петровским и Пиотровским. Письмо верните, я ухожу, – Морхинин протянул руку к директорскому столу.

– А вот письмо редактора… э… Цедилко я не верну вам. Я направлю его в соответствующие инстанции, чтобы выяснить, почему так свободно дают рекомендательные письма в прославленный мемориал всяким певцам, плясунам, циркачам и тому подобной публике… – прошипел, как рассерженный гусь, директор.

– Отдайте письмо. Это не вы писали, нечего и присваивать, – стал упорствовать Морхинин и взял зачем-то со стола пресс-папье с изображением бронзового орла.

– Дубоногов! – позвал директор упавшим голосом, сразу растерявшим ледяную суровость. – Поживей, Дубоногов!

Широкими шагами вошел охранник в полувоенном обмундировании, сделал руки по швам и наклонил голову.

– Выведи, Дубоногов, этого типа. Он тут хулиганит.

– Письмо отдай! – крикнул Морхинин. – Чего сцапал? Давай сюда Цедилкино письмо!

– Ах, это слишком… – сказала дама с черными волосами и взглянула на Морхинина томно.

– Скандалист! – возмутилась рыжая дама. – Проходимец!

– Сама проходимка! – взревел Морхинин поставленным баритональным басом.

Но тут Дубоногов профессиональной хваткой взялся за Морхинина сзади, выкрутив ему правое запястье.

– Пройдемте, гражданин, пройдемте, – приговаривал он, уводя нашего героя из кабинета. – Чего зря шуметь? Милицию вызовут. Не отдает письмо директор? Ну, так он начальник, а вы простой человек. Они наверху разберутся сами.

Взбешенный Морхинин прибежал в «Передовую молодежь» и все рассказал Цедилко. Но редактор-казак только расхохотался.

– Тю! – сказал он весело. – Я уже натравил на них одного генерала в отставке. Он тоже захотел написать о чем-то своем, генеральском. Приходит в «Панораму» – я направил с письмом, – а его оттуда вроде, как тебя. Невежливо. Генерал обиделся и поехал прямо в министерство обороны. Там у него друг – начальник политотдела. Ну, теперь этому директору дадут прикурить и спереди, и сзади.

– А как же я? – уныло вопросил Морхинин, уже настроенный писать о 1812 годе.

– Получишь направление в «Ленинку», там тебе про любого найдут.

И верно: все произошло просто и бесконфликтно. На другой день Морхинин сидел в знаменитом зале и переписывал в ученическую тетрадь сведения из журнальных статей и мемуаров, которые показались ему интересными.

А через три недели примерно им был написан историко-патриотический очерк с элементами художественных приемов в описании занесенных русскими снегами тысяч вражеских трупов. По снежным дорогам в нем мчались, стискивая в ярости зубы, всадники с голыми саблями, казачьими пиками и раскрученными арканами. Под свист метели гнали они обмороженных пленных оккупантов, и среди всего этого беспощадного смерча народного сопротивления превосходно зарекомендовал себя Дорохов. «Из единой любви к Отечеству» – так посоветовал назвать очерк Обабов, пользуясь стилем того романтического времени.

Однако в стране и в издательстве «Передовая молодежь» происходили капиталистические пертурбации. Сборник о героях 1812 года приостановили. Издательство – слава тебе Господи! – осталось издательством. Оно стало акционерным обществом, и сейчас, на первых порах, ему требовались финансовые успехи во что бы то ни стало. Руководство лихорадочно совещалось, какую книгу выпустить первой. Половина сотрудников разбежалась по каким-то коммерческим организациям, не имеющим отношения к книгоиздательству. Среди беглецов оказался и Владимир Цедилко, бросивший мечту о создании в Москве казачьего журнала.

Но это случилось спустя некоторое время. А до того, как с моста Москвы-реки российские танки открыли прицельный огонь из орудий по этажам белостенного здания парламента, Морхинин все раздумывал, куда бы отнести на предмет публикации свой новоиспеченный исторический очерк.

Зашел в редакцию газеты «Московская литература», где главным редактором был его знакомый Микола Лямченко. Тот встретил Морхинина дружески. Выпили бутылку очень посредственной «Тульской» водки и две бутылки кисловатого «Жигулевского» пива, сопровождая выпитое салом, порезанным на экономные кубики.

– Я тебя направлю с очерком в один альманах, – сказал Лямченко. – Там у меня приятель Виссарион Толобузов в главнюках сидит. Он хочет выпустить книжечку на тему 1812 года совместно с каким-то офицером. Так шо, думаю, твой «Дорохов» подойдет для этого предприятия тютелька в тютельку. А попробуй еще отнести и в знаменитый журнал «Наш попутчик». Говорят, очень привередливые там сотрудники. Вообще-то верно, да бис его знает: может, возьмут. Бывают всякие чудеса по воле Божьей.

К описываемым годам «толстые» литературные журналы отчетливо разделились на две враждебные системы: тут ощетинились патриотические (с почвенным ориентиром), а супротив антипатриотические (с прозападным, авангардным уклоном). Бывший оперный хорист, а ныне церковный певчий Валерьян Морхинин был простоват и не вполне понимал эти литературно-политические сложности. Думал так: напечатали вещь – значит, хороший писатель.
Страница 14 из 18

Лямченко пытался разложить эти различия по идеологическим полкам. Но у Морхинина в голове такие градации пока плохо укладывались.

– В тумане бродишь, Валерьян, в тумане, – назидательно говорил ему, несмотря на разницу в возрасте, его литературный проводник. – Того и гляди, сманят тебя враги, и пропадешь ты, як последняя собака…

На это предупреждение молодого приятеля Морхинин только поморгал. Он положил в кейс «Дорохова» и, узнав местонахождение «Нашего попутчика», явился с наивной надеждой опубликоваться.

При входе в небольшой особняк стояли парни в сапогах, спущенных щегольской гармошкой. Один был в длинной белогвардейской шинели и фуражке с царской кокардой. Другой скрипел комиссарской кожаной курткой, а голову прикрывал краснозвездной «тельмановкой». Парни пропустили пришельца довольно беспечно. Тот, что в фуражке с кокардой, даже козырнул ему поощрительно, но сказал:

– Зря претесь, господин хороший. Мы вас не знаем. А раз мы вас «in face» опознать не имеем возможности, стало быть никакой вашей продукции в «Наш попутчик» пропущено не будет.

– Это точно, – подтвердил второй, в «тельмановке», – так же точно, дорогой товарищ, как невозможно превратиться из дряблого эстетствующего интеллигента в несгибаемого борца за оккупированную родину.

– Да у меня не о современном. У меня о войне 1812 года, – заискивающе пояснил Морхинин, переходя с баса на тенор.

– Попробуйте, – сказали парни небрежно. – Вам надо в отдел публицистики. Сидит там какой-то новенький. Миронов. Публицистика еще, может быть, возьмет. А о художественных жанрах и не мечтайте.

В конце крутой лестницы, устремленной к отделам прозы и поэзии, находился портрет журнального предводителя с подчеркнуто конфликтными выступами скул. Вообще лицо главного редактора и фамилия намекали на тюркское происхождение его предков. Морхинина это не удивило. Он давно заметил: самые рьяные борцы за народное счастье нечасто бывают того же этносостава, что и сам демос.

В маленькой комнатке отдела публицистики Морхинина встретил человек лет тридцати с зачесанными на косой пробор каштановыми волосами. Мягкие черты лица, как-то искренне сиявшие «близорукие» очки изобличали в нем специалиста, причастного к точным наукам. Потом и правда выяснилось, что редактор «Нашего попутчика» Вячеслав Миронов окончил факультет химии, став литератором по совершенно непонятной причине. Он и сам не мог толком объяснить этого странного обстоятельства. Поэтому и воспринял появление Морхинина попросту, без каких-либо подозрений.

– Очень кстати, – Миронов поднес рукопись Морхинина к близоруким очкам и минут пять безмолствовал, слегка шевеля губами перед смущенным бывшим хористом. – Мне нравится, – заявил он через пять минут. – Обещаю спустя неделю дать вам четкий и, надеюсь, положительный ответ.

Они пожали друг другу руки с симпатией, как добрые знакомые. Улыбаясь по поводу благоприятной встречи в принципиальном «Попутчике», Морхинин вышел из особнячка. Ряженые парни фыркнули ему вслед и даже слегка заржали.

– Жеребчики… Не сглазили бы… – пробормотал Морхинин и снова невольно улыбнулся. Он почему-то предчувствовал стечение несомненно роковых обстоятельств, которые судьба подготавливала ему сейчас в виде сюрприза, чтобы потом с железным упорством осуществлять нескончаемую полосу отказов в течение многих лет.

Валерьян позвонил Миронову ровно через неделю.

– Я выдержал бой с редакцией. Они кричали: «Кто он? От кого он? Мы его не знаем. Почему мы должны его печатать в нашем единственном оплоте патриотов России?» Я отвечал вопросами: «Юбилейную дату Бородинского сражения русский патриотический журнал обязан отметить на своих страницах? Вам нужен список его знакомств? Вы писатели, журналисты или сплетники?» Они были против, но срок их поджал. Главный сказал: «Я ставлю очерк этого Морхинина. Но ты у меня работать не будешь.» И вот – ваш очерк отправлен в типографию, а я уже устроился в другое место. Желаю творческих удач, – и Миронов повесил трубку, которая мягко мурлыкнула на прощание.

VII

Когда очерк Морхинина появился в «Нашем попутчике», это настолько подействовало на некоторых знакомых в Гнездниковском переулке и в ЦДЛ, что он стал ловить на себе пристальные – завистливые или враждебные – взгляды. При этом никто не высказывал ему ничего с точки зрения политической ориентации. Даже Лямченко при очередной встрече произнес несколько растерянно:

– Во прорвался… Кто бы мог подумать, шо ты самого «попутного главнюка» проскочишь… Он чужих не пускает нипочем, будь ты хоть Лев Толстой. Даже мои деревенские рассказы завернул. Меня, хлопца от земли, работника цэдээловского аппарата, своего в доску…

Правда, дальнейшие попытки Морхинина, являвшегося в «Попутчик» то с повестью, то с историческим рассказом, отвергались начисто.

Однажды почти состоялась его победа. Морхинин написал повесть о простодушной девушке из провинциального городка, обладательнице великолепного голоса, попавшей в Москву, окончившей здесь музучилище и ставшей певицей. Пройдя испытания в должности артистки хора со всеми коллективными мытарствами и даже телесными компромиссами, статная жертва театральных сластолюбцев почти осуществила свою мечту и добилась положения солистки оперы. Однако в конце концов поверженная титулованными конкурентками, изнуренная провокациями, интригами и оскорблениями, она была снова отброшена в безымянное творчество хора и едва не покончила со своей горестно застопорившейся судьбой.

Повесть представлялась Морхинину значительной вершиной. По всей видимости, она произвела впечатление на молодого редактора Сенева. Прочитавший повесть «Сопрано из Шуи», Сенев тепло сказал Морхинину:

– Вы молодец… Так этот театральный термитник показали… И язык классный, и вообще тема редкая… Я бы взял без единого замечания. Но такие значительные вещи мы отдаем на рецензию самому уважаемому автору нашего журнала…

Через месяц Морхинин получил свою рукопись обратно.

– Рецензенту не понравилось? – грустно спросил он, глотая очередной отказ.

– В том-то и дело, ему очень понравилось… Да вот он сам пришел на совещание к главному редактору.

Морхинин увидел небольшую группу литераторов, проходивших через приемную. Среди них он сразу узнал Вахромея Расцветова, знаменитого писателя-почвенника из Сибири, тремя повестями создавшего себе литературную репутацию уникального прозаика современности и объявленного «великим писателем Земли Русской». Тот, видимо, догадался, кто стоит у стола принимающего редактора. В голубых глазах поседевшего мастера мелькнуло сожаление, если не искра сочувствия.

– Тогда почему… бекар? – по привычке музыкально образованного человека спросил он.

– Бекар? – удивился Сенев.

– Знак отказа в нотной грамоте… – горько усмехнулся Морхинин.

– Что поделаешь, – развел руками редактор, – с хозяином не поспоришь. Сейчас время больно тяжелое. Вся литература в забросе. Еле держится. Вон прославилась Мурина-милиционерша да Звонцова – гламурная халтурщица. Один сын бывшего посла карьеру делает: представляет советскую жизнь в виде тоталитарного ада и бессовестно кропает порнографию. А сам детство,
Страница 15 из 18

отрочество и юность из Парижа не вылезал. Так что вы уж не обижайтесь. Может быть, главный просто не захотел гонорар отдавать чужому…

Из рук Сенева Морхинин и принял свою многострадальную повесть. Поперек первого листа было бесцеремонно начертано: «Хорошо, но необязательно».

Морхинин решил поговорить с Обабовым, хотя «вдохновитель» собирался переходить в какую-то риелторскую контору: Дом народного творчества упразднялся.

– Как же наша прекрасная художественная самодеятельность… – горевал сотрудник по скульптуре и живописи Росюк. – Такие ребятишки одаренные попадаются, особенно в глубинке – маленькие Коненковы… Кто ими теперь руководить будет?

– Найдутся благотворители, – махнул рукой не терявший оптимизма Обабов. – До революции, бывало, богачи-золотопромышленники раскошеливались. Сурикова вытащили, Айвазовского и многих других… Вон сейчас церкви восстанавливают губернаторы и бизнесмены, даже криминальные организации. Подвернутся твои «маленькие Коненковы» каким-нибудь нефтедобытчикам…

– Пожалуй, ты прав. Кто-нибудь из туземцев, сидя на золотом унитазе, вспомнит босоногое детство. Поможет, поддержит…

– А остальные народные таланты сопьются, на наркотики подсядут, по помойкам разбредутся. Чего толковать, и в старину случалось по-разному. Не горюй, Росюк. Пристраивайся в дизайнерскую фирму, ты парень не без способностей. А ты, Морхинин, как выживать собираешься?

– Я по церквам с «подругой дней моих суровых»…

– С Тасей? А! Ведь она у тебя регентесса. Ну коли церквей снова закрывать не начнут, ты с ней не пропадешь. Приятная у тебя сожительница, Валерьян. Миловидна, упитанна, кротка. Я исключительно таких дам предпочитаю. Однако, Валерьян, пиши дальше. Не бросай. Может быть, на чем-то и прорвешься. Кстати, как твои романы?

– «Проперций» лежит в издательстве «Передовая молодежь». «Плано Карпини» дома пылится. Прощайте, друзья…

– «Уж завтра в поход, уйдем в предрассветный туман…» – пропел неунывающий Обабов.

– Нет, уж лучше не пой, Вадим, – нервно замахал на него Морхинин. – Для музыкального уха это непереносимо. И ведь ты пользуешься успехом у женщин. А говорится: «Женщины любят ушами…» В данном случае это абсурд.

– Меня женщины любят за другие достоинства, – важно произнес осанистый чернокудрявый жуир. – До встречи, Валерьян. Пиши.

После этой трогательной сцены в закрывающемся Домнартворе Морхинин ни с Обабовым, ни с Росюком больше не виделся.

У Лямченко Морхинин пил водку и чуть не плакал, рассказывая историю «Сопрано из Шуи». А Микола, оставаясь главредом газеты «Московская литература», по-прежнему давал ценные указания растяпе Морхинину:

– Вали в альманах к Толобузову. Приготовь снова про 1812 год. Толобузов обязательно возьмет. Написано прилично. История патриотическая, непопулярная нынче. Зато у тебя реклама, шо ты публиковался аж в самом «Нашем попутчике»… Денег заработаешь, пока еще чего-то платят, – настаивал Лямченко.

Пошел бывший оперный хорист с рекомендацией Лямченко и рукописью «Дорохов» к Толобузову. Предавался он по пути размышлениям о своей судьбе. Но только литературная сторона перекосившейся судьбы его и интересовала, до того заразился Валерьян Александрович пагубной писательской страстью. Минувшее призвание, волновавшее некогда сердце, давно рассеялось. Теперь обуяла его, постепенно засасывая и обременяя, новая беда многих легкомысленных и мечтательных людей.

На 16-м этаже чрезвычайно высокого и сплошь стеклянного здания, где располагались какие-то журнальчики, альманахи и фирмы, занимающиеся поставками маскарадных костюмов и фраков для презентаций, обнаружил Морхинин Толобузова – издателя альманаха «Дружная библиотечка».

Тот был маленького роста, однако с весьма объемным животом и двумя тугими подбородками под краснощеким лицом. Живот Толобузова намекающе оправдывал звучание редкой фамилии. Думалось, что фамилия его произносилась некогда как «Толстопузов», но с течением времени стала оригинально неопределенной. Из-за этого, может быть, Толобузов цеплялся ко всем сотрудничавшим с ним литераторам, требуя преобразовывать их природные фамилии в псевдонимы.

Морхинин еще никогда не видел помещения, предназначенного для литературной работы, которое оказалось бы таким абсолютно голым. В комнате находилось три стола, этажерка (без признаков печатной продукции) и несколько стульев. Ни одной бумаги, книги или журнала! Казалось, комната предназначалась для каких-то виртуально-психологических упражнений, но никакого отношения не имела к типографским текстам.

– Вы Морхинин, – вполне жизнерадостно начал общение Толобузов. – Вы написали историко-патриотический очерк о Дорохове. Вас уже опубликовал журнал «Наш попутчик», но… в сокращенном виде. Так сказать, уплотнили до журнального варианта. Я такое усечение писательской работы терпеть не могу. Давайте вашу рукопись. Я издам ее целиком и полностью, всю до последней точки. С «Дороховым» вместе будут скомпонованы две повести о женщинах, героинях в войне тысяча восемьсот двенадцатого года. Написал Сергеев. Что скажете на это?

– Хорошо, – согласился Валерьян Александрович, – это даже приятно.

– Альманах выйдет с фотографиями авторов. Принесли фотку?

– Принес. Мне сказал Лямченко.

– Ой, ой! Раскрасавец! – восхитился Толобузов, глядя на старую фотографию Морхинина. – Сколько же вам здесь годков-то?

– Под тридцать, кажется. Не нашлось другой, а эта под руку попалась, – застенчиво, хотя и не без лукавства, оправдывался Валерьян Александрович. – Надо снова фотографироваться?

– Ни в коем случае! Книжку с портретом молодого артиста в концертном костюме и галстуке бабочкой девки расхватают, не читая заглавия… Смазлив до крайней степени. Волосы русые волной, глаза, как у героя-любовника немого кино… Овал лица, словно из музея изящных искусств имени Пушкина… – расхваливал Толобузов старую морхининскую фотографию. – Кстати, о Пушкине. Мы вас обозначим именно так. Название историко-патриотического очерка «Во имя любви к Отечеству». Автор: Валерьян Пушкин, – Толобузов слегка подпрыгнул на стуле, будто приподнятый энтузиазмом издателя, и победоносно щелкнул пальцами.

– Как! – вскрикнул от неожиданности Морхинин. – Как Пушкин! Почему?

– На данный случай это будет ваш литературный псевдоним. И не без существенного основания. Если найдутся злые языки, которые позволят себе насмешки, им объяснят их невежество и нашу правоту.

– Нет, – сказал Морхинин, подозревая, что Толобузов его разыгрывает. – Лучше оставьте мою скромную фамилию.

– Вы читали «Ономастикон» – великий труд академика Веселовского? В нем академик нашел происхождение и распространение множества имен и фамилий…

– Но какое отношение имеет… – начал было автор очерка, сожалея в душе о неожиданных сложностях.

– Отношение? – опять подпрыгнул, сидя на стуле, Толобузов. – Морхиня Иван Гаврилович, сын Гаврилы Олексича, соратника Александра Невского. А Гаврила-то – родной племянник Радши или Рачи… по-настоящему это Радомир или Радован… знатного сербского воеводы, вышедшего с дружиной на Русь и…

– При чем здесь сыновья, племянники и сербские выходцы? – недоумевал Валерьян
Страница 16 из 18

Александрович.

– А вот притом они, – настойчиво продолжал Толобузов, севший, видимо, на своего любимого конька. – Один из потомков Морхини Ивана Гавриловича, уже в середине шестнадцатого века – боярин Григорий Александрович Морхинин по прозвищу Пушка, стал родоначальником бояр Пушкиных, разросшихся на несколько родовых ветвей. Одна ветвь дала нашего гениального поэта… уф! Сами не догадываетесь?

– Нет, – искренне признался автор очерка.

– Раз вы Морхинин, то – по логике вещей – изначально являетесь как бы и Пушкиным, раз все Пушкины произошли от Морхинина. Ясно, как солнечным майским днем.

Морхинин почувствовал, что у него начинает сильно кружиться голова.

– Публиковать пусть и неплохой литературный материал, но нагружать его псевдонимом… который есть фамилия великого поэта, неудобно, неэтично. Вообще я не хочу.

– Тогда я не буду публиковать ваш очерк о герое войны 12-го года, – преспокойно сказал Толобузов. – Мое представление издателя видится именно таким, каким я объяснил.

Морхинин расстроился, хотел встать и уйти. Но Толобузов опять начал его уговаривать, доказывать все выгоды именно такой подачи очерка. Он говорил без умолку, а рукопись держал цепко и не отдавал сопротивляющемуся автору. Наконец Морхинин почувствовал муть в глазах и полное безразличие к судьбе. Он помолчал немного, вздохнул и согласился.

Альманах вышел тиражом семьсот пятьдесят тысяч экземпляров и почему-то в Киеве, хотя и на русском языке. Гонорар, как тогда бывало, достаточно впечатлял. Морхинин посмотрел на свой портрет, еще раз удостоверился в авторстве некоего Пушкина и трагически опустил голову.

Иногда может создаться впечатление, будто Морхинин при первых же попытках опубликоваться всегда осуществлял свой замысел. На самом деле ему часто приходилось (после двух-трех месяцев ожидания) забирать свою рукопись под равнодушным взглядом редактора.

В каком-то журнале толстоносый сотрудник с взлохмаченной бородой сказал ему, возвращая рассказ:

– Что все так нудно у вас, любезнейший? Ни остросюжетности, ни сексуальности. Хороший, упругий рассказ пишется неделю, не больше, – толстоносый бородач уверенно взмахнул мясистой кистью с волосистыми пучками на фалангах пальцев.

Обычно, в случаях возврата его рукописи, Морхинин уходил молча. На этот раз он разозлился и, забирая рассказ, хмуро спросил:

– Вы сами-то много написали хороших рассказов?

– Да вот, выпустили с друзьями сборник, – отрывистыми фразами ответил редактор, побагровев. – Удачный, крепкий. Мгновенная известность. Признательность читателей.

– Как ваша фамилия? – уточнил обидившийся певчий. – Шишмарев? Первый раз слышу о такой знаменитости.

Он пошел к двери вразвалку и бухнул ею покрепче.

Новый рассказ Морхинина назывался «Бабушка и внучка». Пожилая колхозница с двенадцатилетней девочкой отправились осенью по грибы. Неожиданно на опушке леса к ним присоединился человек, сошедший с московской электрички, назвавшийся Генрихом и в течение трех часов не желавший от них отстать. Бабушка начинает догадываться: Генриха интересуют не грибы, а ее миловидная, рано оформившаяся, румяная Таня. Взгляды, отдельные реплики и странное поведение неприятного попутчика дают читателю понять: это маньяк. Каким-то образом отчаявшейся бабушке удается уговорить его покинуть их и выйти к станции, которую он якобы искал. Генрих исчезает в зарослях орешника. Однако после всех страхов, когда ожидаются покой и благополучие, Генрих возвращается. Он обстругивает на ходу палку широким острым ножом. Назревает трагический конец, рассказ приобретает детективный характер.

В газете «Пишущая Россия», куда после отказа Шишмарева обратился Морхинин, рассказ забраковал щеголеватый, самоуверенный Самсоненко, зам главного редактора. А главреду Буданкову понравилось. После неприятных прений, тянучки и многочисленных пожеланий Самсоненко рассказ утвердили. А вслед за выступлением с танка президента, взорвавшего в бытность его главой обкома особняк с тенями расстрелянной царской семьи, рассказ опубликовали. К этому времени маньяки в литературе и в жизни проявлялись все чаще, становились востребованными.

Морхинин не ожидал внезапного успеха и, войдя в кабинет Буданкова, смутился.

– Язык у вас красочный при описании сбора грибов, – сказал Буданков, рано постаревший, опытный газетчик, улыбнувшись автору. – Я и сам любил с корзинкой побродить. Сейчас времени нету – все кругом рушится. Выживет ли газета наша, не знаю.

Чернобровый элегантный Самсоненко встретил Морхинина как ни в чем не бывало.

– Актуально, – авторитетно пробаритонил он. – Хичхоковская голливудская тема внедряется в нашу жизнь. Чувствуете интересующие публику поветрия? Добре… Мы вас сейчас сфотографируем.

На фотографии Морхинин получился в образе иностранца, писателя с мировым именем.

– Красивый, сексапильный мужчина, помещенный рядом с заглавием «Бабушка и внучка», – это, знаете ли, провокационный намек, – заявил Самсоненко. – Очень современно, хотя наша газета сугубо патриотическая.

Морхинин купил две бутылки крепленого вина, а Тася подготовила дома десятка три бутербродов. Морхинин погрузил все заготовленное в сумку и угостил маленький коллектив газеты «Пишущая Россия».

Все были довольны даже таким скромным банкетом в эти странные, неустойчивые, скудные дни. Одна немолодая дама неожиданно сказала за столом, что в штате выездных корреспондентов освободилось место, так как занимавший его раньше Генка Фридберг перешел в коммерциализованный новый журнал Big journal. Дама предложила попробовать в качестве спецкора писателя Морхинина.

– Очень ловкое письмо у Валерьяна Александровича, судя по рассказу. Проблематику он, по-моему, тоже способен улавливать, – сказала она и сделала сладкие глаза.

– А чего, попробуешь спецкором, и, глядишь, дело пойдет, – охотно присоединился к мнению сотрудницы главный редактор. – Приходи в среду, к вечеру, обсудим серьезно.

Морхинин растерялся. Он улыбнулся газетной даме и благожелательному главреду. Вообще он чувствовал себя не в своей тарелке. О том, чтобы стать корреспондентом, Морхинин задумался не слишком старательно.

В среду, для серьезного обсуждения своего устройства, он в редакцию не пришел. Позвонил только через неделю в кабинет главного редактора. Трубку снял Самсоненко. Довольно бодрым тоном он известил Морхинина, что скончалась болевшая почками жена Буданкова. А через день после ее похорон умер и сам Буданков от внезапного сердечного приступа. Временно должность заведующего в «Пишущей России» занимает он, сказал Самсоненко. На освободившееся место разъездного спецкора назначен некто Мульченко. Вот каковы дела.

Морхинин осторожно подышал в телефонную трубку. Потом сказал «спасибо» и опустил ее на рычажок. В «Пишущей России» он больше никогда не бывал. После смерти Буданкова газета стала тусклая, захудалая и непопулярная. А ведь еще недавно она воспринималась как самая оппозиционная по отношению к другим СМИ, бросившимся разоблачать и поносить павший режим.

У Морхинина вообще была врожденная неприязнь ко всякой политизированной и практической суете. Будущий оперный хорист чуть ли не с детского
Страница 17 из 18

возраста увиливал от «общественной работы». И терпеть не мог всяческие собрания, заседания и «сборы». А когда ему все-таки (не по своей воле) приходилось в нее включаться, он чувствовал себя отвратительно, таская на плечах тяжесть вязкого уныния и зеленой скуки. А уж став человеком зрелого возраста, он не доверял двухслойным и трехслойным людям, преуспевавшим совсем недавно и вдруг перекрасившимся в изобличителей «репрессивного» прошлого.

Морхинин давно уже ушел из храма, где с ним пела в хоре кареглазая Юля, сестра черноокой поэтессы Кристины Баблинской. Он теперь работал в праздничном хоре церкви Рождества Богородицы, потому что там руководила певческой частью богослужения его Таисья Федоровна – милый друг и, можно сказать, гражданская жена.

Чаще всего Тася жила в комнате Морхинина. Вообще-то у нее имелась отдельная однокомнатная квартирка где-то в Бескудникове. Но там был прописан и пребывал ее взрослый сын, иногда исчезавший на пару и больше месяцев, иногда возникавший в материнской обители после очередного запоя или временной женитьбы. И Тася, как самоотверженная мать, мчалась к нему, привлекая наркологов с капельницами и пригоршнями дорогих лекарств, временно приводивших ее потомка в нормальное состояние.

Морхинина эти эксцессы раздражали. Сначала он даже хотел расстаться с воительницей против пьянства любимого сына. Затем махнул рукой на этот жизненный режим, который у них определился, решив терпеть до естественного завершения его. «Бог все управит в конце концов», – говаривала Тася, и он с нею согласился. К тому же Тася в положении регента являлась его начальницей, что было весьма благоприятно. Морхинин никогда не совмещал влечение к женщине с какими-либо материальными соображениями, но в этом случае явилось приятное совпадение.

Деятельность Морхинина как человека пишущего тоже поддерживалась Тасей, прекрасно владеющей машинкой. Сколько сотен страниц, черновых и окончательных вариантов, перепечатывала незаменимая смиренная подруга для своего милого обалдуя, упрямо строчившего ночами! Тася покорно исполняла функцию машинистки, хотя в глубине души не вполне верила в успех его молчаливого труда. А Морхинин придерживался мнения, кажется, Леонида Леонова, говорившего с высоты своего успешного опыта: «Глаз – барин, а рука – работник».

В октябрьские дни 93-го года, когда танки долбили снарядами Белый дом Верховного Совета, омоновцы вылавливали в соседних переулках недовольных или сопротивляющихся, молотя их полицейскими дубинками и применяя огонь на поражение, Москва – как столица невоюющей страны – ощутила предынфарктное состояние.

Морхинин, довольно долго смотревший по телевизору это достославное шоу и находившийся, как и многие совграждане, в полном недоумении, неожиданно куда-то заторопился. Он надел старую кожаную куртку, натянул глубоко на уши шапку, положил в карман что-то тяжелое металлическое. Словом, он собрался зачем-то туда, где стенка дома за зданием парламента была забрызгана кровью, где валялось много трупов, а с крыш окружавших площадь домов изящно работали снайперы. Там задавили какого-то ополоумевшего молодого священника, пошедшего с поднятым крестом на танки… Морхинин почувствовал в своей незадачливой голове нечто решительное и самозабвенное, схожее, наверно, с состоянием того бесстрашного задавленного батюшки.

Но, когда Морхинин открыл уже дверь на лестничную площадку, к нему бросилась появившаяся откуда-то Тася:

– Так я и знала, что этот ненормальный попрется сражаться, еле успела… Ты-то куда направился? Воевать? За кого? За депутатов, генералов, маршалов, директоров? Да они же ездили на черных «Волгах» да на «мерседесах», а ты – на трамвае. У них же сыновья в Африку летали стрелять львов и жирафов: каждый выстрел – десять тысяч долларов. Может быть, ты хочешь погибнуть за народ? Погляди, обернись на ящик! Вон на Горбатом мосту[3 - Горбатый мост – мост в Пресненском районе Москвы через ныне не существующий проток Старого русла реки Пресни. Находится рядом со зданием правительства России. Получил широкую известность в ходе вооруженных противостояний у Белого дома в августе 1991-го и октябре 1993 года.]. Там собрались недоумки, отморозки и гады. Они хохочут после каждого взорвавшегося снаряда! Визжат от восторга.

Не находя что возразить, Морхинин растерянно пробормотал:

– Но как же это? В центре Москвы убивают! Как будто война – и враг ворвался… Я сколько раз вон там с друзьями гулял, с девушками…

– Ты только и знал с девушками гулять, бессовестный! Поворачивай обратно. Садись за стол и пиши свои истории про древние века. Телевизор не включай. Чего глядеть, что в людей по приказу президента стреляют, как на полигоне. Знай: ни один депутат не пострадает. Ни демократ, ни коммунист, ни патриот, ни либерал-западник. Легкого ранения даже никто не получит. Помянешь мое слово.

– Не все же, как те идиоты, радуются, – бурчал Морхинин угрюмо. – Некоторые переживают, плачут.

– Ага, сидят дома, пиво пьют и телевизор смотрят, – усмехнулась язвительно непреклонная Тася.

– И верно, Валерьяша, – выглянула и соседка Татьяна Васильевна, – чего соваться-то? Ведь сделали же этот, как его, лифирент…

– Референдум, – подсказал уже несколько охладевший Морхинин.

– Народ по всей стране, во всех республиках высказал на этом… свое мнение. И чего? Кто из начальства народное мнение принял? – Тася неистовствовала. – Плюнули на него – и все дела. А теперь суются одни малохольные. Если хотели прежнюю власть отстаивать, то раньше готовиться надо было. А не водку по подворотням хлестать. А сейчас поздно уж. Самое верхнее начальство предало, чего тут фыркать. Го-осподи, только бы пенсию не перестали платить…

VIII

Окончательно заоктябрило, и с бесцветного неба пошли сеяться холодные мороси.

Турецкие специалисты-строители замуровали черные дыры от танковых снарядов. Генерал, руководивший стрельбой, получил Героя России. Приходили к месту октябрьского побоища бледные немолодые женщины. Подолгу стояли с бумажной иконкой и тоненькой свечкой. Поминали погибших. Видно, приказ был: вдов, матерей и бабушек не гонять. Все как-то «устаканилось». Демократы, название которых стало ругательством, обживались на новых должностях.

Морхинин с Тасей ездили на службу ранними утрами в пустых автобусах и трамваях. Большинство предприятий и учреждений временно или навсегда закрылось. Создавалась новая система экономики: кругом ставили торговые палатки, балаганчики, продавали с лотков.

И вот, выйдя как-то из метро на станции «Баррикадная», Морхинин рассеянно глянул на мешанину: разноперое барахло, горячие чебуреки на прогорклом масле, пиво – в банках и бутылках, журналы, услужливо представляющие любителям похабные фотографии, книги… Книги? Да, множество разных коммерческих изданий, пестрых, как дешевые шмотки: детективы, боевики, порнографические историйки с картинками. Кое-где пошло оформленное издание классики: князья Андрей и Гвидон напоминали манхэттенских Джонов, а Анны Каренины и Царевны Лебеди были точь-в-точь губастые голливудские дылды… Кроме того: «Майн Кампф», красочно иллюстрированный «Древнекитайский эрос», много Чейзов и пр. и пр.

Но что это за
Страница 18 из 18

рыжеватая книжка средних размеров с голубой головкой Нефертити и надписью золотом на фоне колоннад римского форума? Историческая серия, наверное… Морхинин подошел и не поверил своим глазам: исторический роман «Проперций», издательство «Передовая молодежь». Автор – В. Морхинин.

Издали! Без него! Не оповещая, не платя гонорар, не вызывая держать корректуру… И почему «В»? Виктор? Опять любое предположение. Почему, как только с непомерными страданиями издается наконец его, Морхинина, книга, издательство забывает его имя и ставит перед фамилией какое-то смущенное и загадочное «В». Вместо радости, долгожданного писательского ликования, вместо сбывшейся мечты – «В»! Наверное, кто-то весело звонит Виктору Морхинину, последнее время издавшему несколько детективов:

– Витюша, поздравляю! Ты, оказывается, отгрохал и чудный исторический роман о римском поэте… Ах ты, лукавец, ах скрытник!

Морхинин купил две книги и поехал в «Передовую молодежь». Мимо охранника прошел, даже не отвечая на вопрос: куда? Тот будто почувствовал что-то, не решился приставать. Валерьян поднялся на пятый этаж, рванул дверную ручку в кабинет директора Шторкина. Закрыто наглухо, как в подводной лодке. Толкнулся в кабинет замдиректора – доброжелательного Федора Федоровича Федчикова. Закрыто! Он к секретарше – ушла обедать.

Морхинин рухнул в кресло рядом с кабинетом и приготовился бесконечно ждать. Закрыл глаза, голову уронил на грудь. На колене, придержанные холодной рукой, вздрагивали два его «Проперция».

– Валерьян Александрович! Наконец-то вы! – с протянутой рукой к нему приближался сияющий Федчиков. – Первая книга, изданная «Молодежью» в качестве акционерного общества, – ваша. От души поздравляю!

– Почему же не предупредили? – просипел Морхинин таким обеззвученным от обиды голосом, как будто это не он пел два десятилетия на оперной сцене и в храмах, и не он восхищал при застольях приятелей разливом своего баритонального баса.

– Да Господи! Искали ваш телефон, адрес, – развел узкие ладони Федчиков. – Провалились как сквозь землю. Этот олух и болтун Цедилко, когда ушел, такой бедлам после себя оставил: уму непостижимо… Рассукин сын! Сейчас, говорят, в подставных фирмах занимается какими-то манипуляциями. Потому и решили издавать без вашего оповещения. Ну, думаем, увидит свою книгу на прилавках, сам придет.

– А гонорар?

– Сейчас же поднимайтесь в бухгалтерию. Вас ждет ведомость по оплате семнадцати авторских листов. Конечно, вы не построите на этот гонорар дачу, как в былые-то времена. Но все-таки кое-какие денежки получите, – Федчиков светился от удовольствия и удивлялся его унынию.

– Объясните, Федор Федорович, – сказал наконец Морхинин. – Ведь историческая серия у вас всегда выпускалась раньше с полным именем автора на обложке и титульном листе… Почему же эта книга…

– Видите ли, Валерьян Александрович, те книги мы выпускали прямо здесь. Все контролировалось на высочайшем (он ткнул пальцем в потолок) уровне… А сейчас выпускали тираж не только не в родной типографии – она вся завалена тысячами рекламных листовок от разных фирм-однодневок, те платят типографии бешеные деньги. Мы такими средствами не располагаем… Увы! Нам пришлось издавать вашу замечательную книгу – заметьте, тиражом в сто тысяч экземпляров, как в лучшие времена, – даже не в Москве, а в Туле. В очень слабенькой устаревшей типографии. И, несмотря на то что я битый час объяснял начальнику цеха, как должна выглядеть обложка, об стенку горох! Ну привыкли ребята учебники выпускать для тех училищ. Разве понимает этот долдон, что автора романа требуется дать полностью: это же его бренд! А он слушал, слушал, но сделал, как привык, – хоть убейте… Хорошо, на заключительном листе все же удостоил-таки отпечатать ваше истинное имечко: Валерьян… – И Федчиков разразился благодушествующим смехом, похлопывая угрюмого автора по спине.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/valentin-pushkin/pautina-sudby-14654353/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Мюрид, мурид (араб. – стремящийся, желающий; переносное значение – ученик), в мусульманских странах человек, желающий посвятить себя исламу, овладеть основами мистического учения – суфизма.

2

Фанаберия – спесь, гордость, надменность.

3

Горбатый мост – мост в Пресненском районе Москвы через ныне не существующий проток Старого русла реки Пресни. Находится рядом со зданием правительства России. Получил широкую известность в ходе вооруженных противостояний у Белого дома в августе 1991-го и октябре 1993 года.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.