Режим чтения
Скачать книгу

Пиранья. Белая гвардия читать онлайн - Александр Бушков

Пиранья. Белая гвардия

Александр Александрович Бушков

Шантарский циклПиранья #18

Кы Сы Мазур в эпоху Мы Сы Горбачева. Дикий животный и человеческий мир Западной Африки. Блекнут красные идеалы, зато багровеют лица героев, но не от стыда, а от ненависти. Кирилл Мазур, полковник на службе очередного местечкового Отца Нации, по-прежнему на боевом дежурстве – не могущества ради советской империи, а из принципов офицерской чести и достоинства.

И пусть сегодня на Мазуре белоснежный смокинг, в руке не «клерон» или «узи», а длинный гибкий стек с рукояткой из черного дерева… И у ног не поверженный враг, а «невольница в лапах сластолюбивого колонизатора»… У новой белой гвардии – красная душа!

Александр Бушков

Белая гвардия

Люди золото, просто жизнь сволочная…

    Михаил Веллер

Глава первая

Мужичка того недреманная стража взяла…

Кортеж шел на приличной скорости, в строгом порядке, дистанцию меж машинами и мотоциклами держали идеально: ну конечно, чему тут удивляться, добротная французская выучка… Благодаря которой, кстати, в свое время автомобиль де Голля, словно хороший скакун, вынес президента из-под огня покушавшихся.

Далеко впереди, сверкая тусклыми при дневном свете огнями и завывая сиренами, неслись во всю ширину улицы три полицейские машины в яркой окраске – выполняя роль невода, способного уловить нечто непредвиденное. Мероприятие, на которое ехал Отец Нации, стояло на третьем месте по важности, и потому ликующих толп благодарного народа на улицах не наблюдалось, разве что на всем пути следования густо стояли полицейские в белоснежной форме, оранжевых беретах и перчатках, да жандармы, отличавшиеся от них черными беретами и парой дополнительных нашивок. Как и полагается бдительным стражам, они не ликовали, а стояли спиной к дороге, вертя головами, держа руки не за спиной, а ближе к оружию.

Следом шпарили два громадных американских «дорожных крейсера», цивильных, без всякой раскраски, битком набитые до зубов вооруженными охранниками в штатском. Далее семь мотоциклистов в белоснежных шлемах, ехавшие журавлиным клином. И наконец, три одинаковых, как горошины из одного стручка, черных шестисотых «мерседеса», надраенных до немыслимого блеска так, что любой пекущийся о чистоте боцманюга повесился бы от зависти. В котором из них изволит восседать генералиссимус, окружающим, как обычно, неизвестно, потому что стекла затемнены до антрацитовой черноты. Прием старый, но не потерявший эффективности: если покушавшихся окажется мало, им ни за что не разобраться. Поди угадай в лихорадочном темпе…

А по обеим сторонам мерседесовского «цуга» как раз и мчались джипы, и ни в одном из четырех не имелось хотя бы единственного чернокожего: сплошь белые, в пятнистом камуфляже с алыми армейскими погонами и в алых беретах. На каждом комбинезоне – полдюжины шевронов и нашивок с грозными эмблемами: львиная морда с кинжалом в зубах, скрещенные мечи, профили римских легионеров в шлемах с гребнями и прочие красивости, означавшие принадлежность к местному спецназу, круче которого, как полагается, только яйца, а выше него, естественно, только небо.

Сущий интернационал, крамольно рассуждая про себя в отсутствие замполита.

В двух джипах справа – Мазур со своими ореликами, в двух слева – Леон со своими. Про самого Леона, как и Мазур, удостоенного звания африканского полковника, точно известно, что он бельгиец, а вот что там стояло в пятой графе у его ребяток, не знал даже всезнающий Лаврик (сидевший тут же, аккурат за спиной Мазура). Просто по некоторым наблюдениям выходило, что воинство Леона, как обычно у белых наемников и бывает, собрано с бору по сосенке из доброй полудюжины европейских стран (и ручаться можно, в половине из них своих беспокойных граждан давненько разыскивает полиция за всякие интересные грешки). Англичанина Мазур вычислил точно, как и поляка (нет на земном шаре такого экзотического уголка, где бы не сыскался в том или ином качестве гордый лях), что до остальных, он и не собирался копаться в их родословной, приказа не имелось, мало кого всерьез интересовали такие подробности.

Ага, вот именно так и обстояло. Рядом с водителем, держа наготове автоматы и бдительно зыркая по сторонам, сидел Кы Сы Мазур. Местные, правда, его знали, как Иванова, но здешнее полковничье звание он не сам себе присвоил в рамках очередной легенды, а законнейшим образом получил от Отца Нации, о чем имелся соответствующий приказ по армии на бланке с тисненными золотом затейливыми гербами и эмблемами, большими круглыми печатями, красной и синей, замысловатой подписью генералиссимуса Олонго, раскудрявленной на добрую четверть листа – Отец Нации считал, что его роспись должна быть крайне внушительной.

В свободное время Мазур пару раз лениво прикидывал, отберут у него дома этот исторический указ или разрешат оставить на память. По всему выходило, что отберут, о чем он нисколечко не сожалел, не питая ни малейшей тяги к подобным сувенирам. Сейчас, конечно, думать о постороннем не следовало – его нынешняя служба являла собой не скучную синекуру, а самое настоящее боевое дежурство. Все было всерьез. Очень даже всерьез. На фоне всенародной любви и беззаветной преданности, о которых талдычили газеты и дикторы, порой промелькивали отдельные не типичные выродки, извращенцы этакие, докатившиеся в своей безбрежной гнусности до того, что без всяких угрызений совести поднимали руку на Отца Нации. Четыре покушения за два месяца – и свидетелем последнего Мазур, торчавший тут почти месяц, был самолично. Всякий раз с разгромным счетом выигрывала охрана, а генералиссимус не получил ни царапинки, но все равно, что-то многовато. Не расслабишься.

Он бросил быстрый взгляд назад – там все было в порядке. В том же безукоризненном точном строю неслись еще четыре цивильных машины с телохранителями, в одной опущено правое переднее стекло, и оттуда с детской непосредственностью торчит ствол ручного пулемета. По здешним меркам – ничего особенного, привычная деталь пейзажа в данных конкретных условиях…

Мигом отогнав все посторонние мысли, он подобрался еще бдительнее, насколько это было возможно. По обе стороны дороги потянулись огороженные колючкой на высоких кольях здоровенные постройки из рифленого железа, лабазы столичных купцов, перемежавшиеся недлинными, но густыми зарослями местного кустарника. Местечко даже поопаснее городских улиц, где за каждым окном, на каждой крыше может оказаться помянутый извращенец с пальцем на спусковом крючке. По обочинам и тут, разумеется, стоят полицейские с жандармами, но, как показывает богатый опыт превеликого множества покушений, это оцепление, состоящее из обычных полицаев, сплошь и рядом не успевает должным образом отреагировать. Предпоследнее покушение, которого Мазур лично не застал, как раз в том и заключалось, что на крыше подобного склада (в другом конце столицы, правда) вдруг взмыл в полный рост декадент с гранатометом. Леон и его шатия-братия свой просяной хлебушек едят не зря – хулигана моментально взяли в три автомата, он завалился, и реактивный снаряд ушел в небо, чтобы взорваться далеко от дороги, на другой стороне. Что характерно, «придорожные столбики» в
Страница 2 из 15

оранжевых и черных беретах, как и ожидалось, отреагировали с запозданием – пока выдрали пистолеты из белоснежных кобур, пока вскинули автоматы, все уже кончилось, и то, что они еще долго и азартно поливали огнем неповинное здание, выглядело уже смешно…

Правда, на сей раз Мазур, согласно им же самим утвержденному раскладу, держал взглядом обочину на высоте человеческого роста, а верхотурой занимались люди с заднего сиденья, то бишь Лаврик и Журавель.

Он успел еще мельком подумать, что Папа, как ни крути, мужик твердый – ни разу после очередного покушения не повернул назад, не отменил свое явление пред очи верноподданных. Казнокрад, конечно, фантастический, как приличному африканскому диктатору и положено, сатрап тот еще – но, в отличие от иных собратьев по ремеслу, ни капельки не трусоват, надо отдать ему должное. В прошлом году, когда взбунтовалась пехотная рота и двинулась в столицу, паля по всему, что движется, Папа, нацепив камуфляж и каску, самолично… Мать твою!!!

Дальнейшее уложилось в считаные секунды.

Фигура в простых штанах и белой майке выломилась из зарослей справа от дороги – дерганая какая-то, заполошная, высоко вскидывая колени, метнулась прямо на оцепление, остервенело паля перед собой, и двое полицейских, прошитые автоматной очередью, скрючились пополам, а вторая очередь успела черкнуть по окнам головного «мерседеса» (где, между своими говоря, Папы и не было вовсе), пули, срикошетив от затемненного бронестекла, с визгом унеслись неизвестно куда, и слева тоже затарахтел автомат…

В следующий миг Мазур повел загрохотавшим «клероном» и снес стрелявшего, как кеглю, тот, взмахнув руками, завалился в кусты, автомат отлетел в сторону. Кортеж резко набрал скорость. Мазур, держа автомат наготове, успел оглянуться. На той стороне дороги застыла в пыли на обочине нелепо разбросавшая ноги фигура – ага, Леон и его мальчики тоже не оплошали… Замыкающая машина, визжа тормозами, развернувшись поперек дороги, остановилась – ну да, нужно же в темпе учинить следствие с осмотром места происшествия, полковник Мтанга и его кадры тоже добротно учены французами… По обе стороны дороги гремит жуткая канонада – опамятовавшиеся «столбики» лупят в белый свет, как в копеечку, куда ни попадя, демонстрируя, какие они доблестные…

Он вновь смотрел на обочину, не опуская попахивающий пороховой гарью «клерон». Промелькнули склады и кустарники, показались жилые дома – бедняцкие кварталы, самого что ни на есть трущобного вида, вот здесь народу изрядно: не избалованные развлечениями жители собрались толпами, но на приличном расстоянии от обочины – полиция этот маргинальный элемент старается не подпускать поближе, хоть они и соплеменники Отца Нации, но кто их там знает…

Несмотря на все напряжение, занятно было смотреть по сторонам и наблюдать, как меняется столица, как улицы становятся красивее, богаче, зажиточнее. На смену ветхим баракам, хижинам, неописуемым лачугам, смастеренным из всего, что только могло пойти в дело, появились более-менее приличные дома колониальной постройки, магазины с высокими витринами, рекламы недешевых увеселительных заведений. Центр застроен домами современной архитектуры, белоснежными, окруженными пышной зеленью. В свое время французы пытались здесь создать этакую витрину своей Западной Африки, в чем, нужно признать, преуспели.

Здесь полицейские с жандармами стояли уже не так густо – но наглухо перекрыли все выходившие на поименованный в честь Отца Нации проспект, и там теснились шеренги разноцветных автомобилей, сплошь и рядом опять-таки новеньких.

По центру ехали недолго, вскоре завывающие полицейские машины свернули направо, а за ними и весь кортеж, впереди открылся обширный пустырь, еще заваленный строительным мусором и многочисленными пеньками от срубленных деревьев, – а посередине красовалось овальное белое здание, покрытое голубоватым стеклянным куполом. Красивое здание, похожее на марсианский корабль или кадр из фантастического фильма о будущем.

Вот тут как раз и наблюдалось нешуточное многолюдье. Широкую и высокую белоснежную лестницу, ведущую к парадному входу, с обеих сторон перекрыла в три шеренги полиция, едва сдерживая толпу, тяжело колыхавшуюся, как море.

Передний лимузин остановился почти вплотную к притормозившим полицейским машинам. Толпа взревела, но оттуда показались лишь два генерала и председатель парламента (персона, в отличие от генералов, чисто декоративная, как, собственно, и сам парламент).

Адъютант в белоснежном мундире и пышных золотых аксельбантах, вытянувшись в струнку, распахнул дверцу второго лимузина, и вот оттуда-то вылез Папа. Охранники в цивильном и белые в пятнистых комбинезонах проворно отделили его от толпы двойным кольцом.

Толпа взревела по-настоящему, напирая на шеренги черных и оранжевых беретов. Те колыхнулись, чуть подались назад, но устояли, сцепив руки. Отец Нации неторопливо направился к подножию лестницы, легонько помахивая ладонью согнутой в локте руки. Мазур, сменивший «клерон» на более подходящий для окружающей обстановки «узи», шагал в цепочке первым, держа автомат одной рукой, дулом вверх, чуть на отлете – именно такая манера держать оружие здесь почиталась наиболее внушительной. После освежающего ветерка, едва машины остановились, вновь навалилась жаркая духота. В камуфляже и высоких ботинках в это время дня чертовски неуютно.

В паре метров от него колыхалась толпа – старые и малые, мужчины и женщины (он подумал мельком, что после окончания торжественной церемонии снова будут затоптанные, но это уже не его промах и не его печаль). Люди размахивали черно-зелено-золотыми флажками, высоко подпрыгивали, воздевая руки, лица стали глупо-восторженными, одинаковыми.

Где-то в задних рядах послышалось скандирование, быстро охватившее толпу от края и до края:

– Ньягата Теле! Ньягата Теле!

Эквивалента в русском языке не имелось – как, впрочем, и в европейских вообще. Ньягата Теле – не просто Отец Нации, это, если попытаться перевести близко к смыслу – Великий-Отец-Роднее-Не-Бывает. Примерно так. Товарищ Брежнев, мир праху его, обзавидовался бы, как и товарищ Мао…

– Ньягата Теле! Ньягата Теле! – неистовствовала толпа.

Папа неторопливо поднимался по белоснежным ступеням, держа на лице отечески-радушную улыбку и величественно поводя рукой. Отступив на полшага, за ним шла Принцесса, немыслимо грациозная, леший ее задери, в синем платьице, невероятно простеньком на вид, но стоившем кучу денег, не умещавшихся в сознании не только вопящих столичных жителей, но и Мазура. А как же – не та девочка, не то семейство, чтобы носить дерюжку…

Отступя еще на шаг, солидно шагали оба генерала, держа руки на позолоченных эфесах легоньких парадных сабель (скопированных с французских) – если следовать песне, славою покрыты, только не убиты (но человек понимающий прекрасно знает, что ни за одним не числится сражений и битв, ни выигранных, ни проигранных, если не считать пограничной стычки пятилетней давности, где с обеих сторон принимали участие сотни три солдат, четыре броневика и всамделишный реактивный истребитель пенсионного возраста). В кильватере, замыкающим, двигался глава парламента – он тоже пытался
Страница 3 из 15

придать себе осанистый, державный вид, но получалось как-то неубедительно.

Наверху, на площадке у главного входа, при приближении Папы дружно зааплодировали человек сорок, стоявших аккуратной шеренгой, на три четверти чернокожие. Местные буржуины, третьеразрядная мелюзга из третьеразрядных посольств (Советский Союз, правда, тут был представлен самим послом), золотая молодежь, парочка влиятельных министров, обаятельный корреспондент советского Агентства Печати «Новости» (по точной информации, африкановед в штатском) и тому подобная публика, вплоть до руководившего великой стройкой инженера-француза, оттесненного на крайний правый фланг (не в политическом, а в буквальном смысле слова). Несколькими ступеньками пониже помещались по обе стороны под бдительным присмотром парочки жандармов разномастные репортеры (черные и белые перемешались, образовав, да простят эту аналогию замполиты, этакий интернационал). Засверкали блицы, застрекотали кинокамеры, чернокожий телеоператор нацелился на Папу объективом своего громоздкого агрегата.

Отец Нации привычно занял позицию перед рядком круглых и продолговатых микрофонов на высоких стойках. Надо признать, он выглядел чертовски эффектно: высоченный, статный, смотревшийся гораздо моложе своих шестидесяти с хвостиком, в белоснежном мундире с лентой высшей степени Почетного легиона через плечо, с целым созвездием орденов справа и слева, при сабле в золоченых ножнах, в высоченной фуражке, шитой золотом по тулье и околышу. Крупное тяжелое лицо – значительное, волевое, непроницаемо-властное. Ну вылитый Ньягата Теле, что тут еще сказать?

Генералиссимус поднял руку, и по толпе волнами покатилась тишина, достигшая наконец стоявших дальше всех. Тогда он заговорил – веско, размеренно, внушительно, без малейшей жестикуляции, разве что после нескольких фраз повел рукой в сторону бело-голубого здания у себя за спиной.

И толпа снова взорвалась ликующими воплями. Мазур со своего места, парой ступенек пониже журналистов, прекрасно мог рассмотреть первые ряды – люди исходили восторгом совершенно искренне. Мазур не понимал ни словечка здешнего языка, но, конечно, прекрасно знал, о чем речь.

Крытый плавательный бассейн, второй по величине в Африке. Не первый, но – второй, второй, второй! Лаврик рассказывал кое-что касаемо местной психологии. Собравшиеся голодранцы (или, в лучшем случае, люди с постоянными, но скромненькими доходами) совершенно искренне драли глотки, они были горды за страну и нацию. Наверняка ни один из них так никогда в бассейн и не попадет, нет у них таких денег, заведение класса люкс – но они неимоверно гордятся тем, что теперь и соседи, и обитающие подальше иностранцы будут говорить: «Слыхали? У этих-то теперь второй в Африке бассейн!» Прихотливые зигзаги мышления освободившихся от колониального гнета жителей суверенной державы – пусть держава даже по африканским меркам маловата. Законная гордость Свободной Африки, ага. Ну, а то, что часики у Папы на запястье стоят наверняка малость побольше, чем совокупный годовой заработок всех теснящихся на усыпанной мусором равнине, – дело десятое, в этот миг всенародного ликования как-то даже и забытое, не имеющее отношения к законной гордости вольного народа…

Папа виртуозил голосом, как хороший пианист инструментом. То поднимал речь до трагических высот, то понижал до пафосного полушепота, то говорил так, словно его вдруг осенило нешуточное озарение, то, как у него в обычае, определенно отпускал шуточку на простонародном диалекте, отчего толпа разражалась хохотом, словно их щекотали. Не понимая ни слова, Мазур тем не менее смотрел с уважением: во-первых, Папа всецело завладел толпой, во-вторых, шпарил без бумажки, не то что сановные ораторы в родном отечестве. Есть за что уважать… Столпившиеся здесь ни на грош не разбогатели, ничем не улучшили жизнь, но разойдутся, пыжась от гордости за родину, за себя, за Папу – обладатели второго по величине плавательного бассейна в Африке…

Только теперь Мазур вспомнил, точнее, пустил в сознание увиденное в центре города. Здоровенное пятно алой краски, нелепо выглядевшее на белоснежной стене – еще не подсохшее, стекавшее ручейками до земли, влажно поблескивавшее…

Малость пообтесавшемуся здесь человеку объяснений не требуется. Маскировавшиеся под простых обывателей злыдни-оппозиционеры в последний момент успели намалевать на стене какой-нибудь лозунг, так что оттирать было поздно. Полковник Мтанга любит нестандартные решения. Его орелики, без сомнения, в темпе плеснули на стену ведерко краски того же цвета, что и надпись. Пятно на стене – конечно, непорядок, но все же не антиправительственная выходка. Всегда можно соврать, что это пьяные строители лопухнулись. Они тут не то что краску льют куда попало, случалось, и бульдозер с очередной великой стройки пропивали.

Здесь и Мазур со своими, и люди Леона выполняли чисто декоративную функцию: белые верзилы в камуфляже, ага, по африканским меркам – столь же хороший тон, как почетный караул у королевского дворца где-нибудь в Британии. Свобода, независимость и все такое прочее, вплоть до воспарившего в невиданные выси народного самосознания – но в то же время престижно иметь при себе белую гвардию, в прямом смысле слова. Мазур уже не был так напряжен. Если из глубин толпы вздумает протолкаться в первые ряды вооруженный придурок, его перехватят даже не телохранители в цивильном – раздерет на клочки и сувениры исходящая обожанием толпа. Единственная угроза – конторская пятиэтажка в полукилометре отсюда, хороший снайпер в секунду способен оставить нацию без вождя и отца. Однако у каждого окна и на чердаке тоже торчат мальчики полковника Мтанги. Полковник вышколен в Европе и снайперскую угрозу всегда берет в расчет – пусть даже до сих пор на Папу никто со снайперкой не покушался.

Так что можно было скоротания скуки для немного оглядеться. Принцессу, к сожалению, не рассмотреть, ее заслоняет шестипудовая туша его превосходительства, второго человека в армии (и в армии, и в парочке столь же ключевых точек есть только вторые, третьи и ниже следующие, а первым везде официально числится Папа).

Папа как раз под нестройные аплодисменты стоявших на площадке и вопли толпы прикалывал орденскую звезду главному инженеру-французу. Тот старался соответствовать, но на лице все же читалась затаенная (и логичная, в общем) мысль: «Лучше бы деньгами дали». Дипломатическая мелюзгла, наверняка отчаянно скучавшая, старательно изображала на лицах живейший интерес. А вот товарищ советский посол, статный, с красивой проседью на висках, лучился искренней радостью, словно новенький полтинник. Месяц с лишним прошел, а он до сих пор не мог в себя прийти от радости. Ну, так уж человеку свезло…

Карьерного дипломата – неважно, советского или западного – в подобное захолустье разве что палкой загонишь. Послами в этакую глушь попадают либо проштрафившиеся, либо неудачники без должной протекции. К тому же обремененный житейским опытом человек вроде Мазура прекрасно знает, что в Советском Союзе есть старая добрая традиция: послами в третьеразрядную глушь сплошь и рядом принято законопачивать провинившихся партийных товарищей
Страница 4 из 15

невысокого ранга. Здешний посол исключением не был: бывший первый секретарь обкома из глубины сибирских руд то ли недостаточно гибко колебался вместе с линией партии, то ли животноводство развалил (Лаврик знал точно, но неинтересно спрашивать).

Года три посол торчал тут декоративной фигурой, тихо сатанея от жары и скуки, потихоньку попивал и вяло блудил с техническим персоналом женского пола. А потом свезло…

Короткая история здешней державы – всего-то четверть века с небольшим – как-то обошлась без серьезных потрясений. Когда в шестидесятом французы ушли… точнее говоря, не то чтобы ушли, просто-напросто спустили флаг, вывели свою администрацию и большую часть войск, сохранив ключевые позиции в экономике так прочно, что денежной единицей до сих пор служил французский франк… В общем, когда вместо сине-бело-красного штандарта стал реять черно-зелено-золотой, особых потрясений не случилось. Не было ни большой гражданской войны, как в Конго, ни серьезной межплеменной резни, как в полудюжине других мест. Сепаратисты так и не объявились, и, что гораздо более важно, так и не сыскалось коммунистов, левых, социалистов, решивших бы вести страну по пути, указанному Великим Октябрем, – а потому страна, как легко догадаться, не стала еще одной ареной потаенного противоборства двух сверхдержав. Пара-тройка марксистов в столице все же имелась – но они были чистой воды теоретиками, вовсе не рвавшимися просвещать народные массы и звать в светлое будущее, – а потому Папа в свое время велел числить их по разряду городских сумасшедших и не трогать. Поскольку вреда от них ни малейшего, а польза есть – их всегда можно предъявить иностранной общественности как неопровержимое доказательство царящей в стране демократии и политических свобод.

Так что страна четверть века жила ни шатко ни валко, без особых потрясений, хотя и пережила за это время с полдюжины вялых государственных переворотов, успешных и провальных – в Африке военные перевороты стали такой же национальной традицией, как в Южной Америке. Одиннадцать лет назад у власти оказалось хлипконькое правительство их штатских интеллигентов. Никак нельзя сказать, что они все развалили – но народишко был никчемный, болтуны и бездельники, стремительно потерявшие всякий авторитет.

Они даже казнокрадствовать не умели толком, то есть чистенько и без огласки. И тогда пришел Папа, в ту пору главнокомандующий армией. Практически бескровно сбросил штатских говорунов, благородно позволив им сбежать за границу, и быстренько представил дело так, будто «эти, в галстуках» и в самом деле развалили до основания все, до чего могли дотянуться, – а он, соответственно, будет наводить порядок и обеспечивать процветание. Как это сплошь и рядом водится, первую часть программы он даже перевыполнил, а вот со второй как-то не ладилось, но поздно было пить боржоми. Папа сел прочно и очень уж быстро превратился в Ньягата Теле…

Страна была, в общем, небедная, вывозила какао, кофе и бананы, красное, розовое и черное дерево, разрабатывала месторождения алмазов и марганцевой руды, даже обзавелась промышленностью в виде деревообрабатывающих и текстильных фабрик, велосипедного завода, завода по сборке транзисторов и тому подобных гигантов индустрии. Владельцами большей части всей этой благодати были иностранные компании, в первую очередь французские. Однако Папу нисколько не волновало, белого цвета буржуй или черного. Главное, чтобы не забывали делиться регулярно и в соответствии с таксой. Куда ни кинь, везде Отец Нации имел процент, долю, отчисления, часть акций, одним словом, профит и куверты, как говаривали в старину. И понимал к тому же, что благолепия ради следует из каждой прикарманенной тысячи франков хотя бы десяточку пустить на народные нужды: ущерба никакого, а польза безусловная.

А месяц с небольшим назад Отец Нации вдруг пригласил к себе советского посла (чего прежде никогда не случалось) и за французским коньячком наговорил удивительных вещей. Оказалось, Папа давно уже питает искреннюю симпатию к Советскому Союзу и советскому народу, дружбу с коими намерен расширять и углублять самым недвусмысленным образом, в подтверждение чего собирается предпринять в ближайшее время ряд конкретных шагов. Напрямую об этом не говорилось, но Папа вдобавок недвусмысленно дал понять, что с большим интересом присматривается к марксизму-ленинизму и в будущем, очень может случится, приступит к преобразованию страны на социалистический лад.

По воспоминаниям очевидцев, товарищ посол, вернувшись, понесся в шифровальную комнату прямо-таки бегом, перепрыгивая через три ступеньки. В Москву полетели простыни шифровок. Как болтали злые языки, посол представил все так, будто это не столько инициатива президента, сколько результат его собственных нешуточных трудов и дипломатического искусства.

Не известно, поверили ему в Москве или нет, но воодушевились несказанно. По совести признаться меж своими, Москву в последнее время не часто баловали подобными предложениями из Африки, скорее уж наоборот. Сонное захолустье в мгновение ока превратилось в передний край борьбы с французским империализмом, вмиг стали невероятно важными и нужными и посол, и резидент КГБ с которым нахально раскланивались на улице кадры полковника Мтанги, и африкановед в штатском из АПН (вышибленный сюда из Парижа за мимолетный амур со стриптизершей). Вся эта ссыльная публика мгновенно оказалась незаменимыми бойцами переднего края.

Папа слов на ветер не бросал. Уже через неделю он пустил в страну советскую геологическую партию и два десятка инженеров. А в порту на отведенных для военных кораблей пирсах (военно-морской базы как таковой здесь не имелось, ни иностранной, ни своей), рядом с полудюжиной французских коробок встали эсминец «Маршал Ворошилов» и атомная подлодка Черноморского флота. Ни сухопутчиков, ни летчиков Папа не стремился видеть у себя в гостях – но достаточно было и того, что сюда поставил ногу советский военно-морской флот (где моментально вспомнили, что неподалеку от здешних берегов пролегает морская трасса Лондон-Кейптаун). По части социалистических преобразований Папа особенно не спешил, задушевно объясняя послу, что дело это долгое и сложное, нужно учитывать вековую отсталость народа и местную специфику, семь раз отмерить, сто раз приглядеться… а впрочем, у него в столице невозбранно шуршат книгами целых три марксиста, так что лиха беда начало…

Посол, выполняя предписания Москвы, особенно и не налегал – и без того прорыв получился отличный. На радостях и в ознаменование будущей дружбы Отца Нации быстренько наградили орденом Октябрьской Революции. Папа тут же отдарился в лучших традициях кавказского гостеприимства, отправил товарищу Горбачеву высший орден республики, звезду с тарелку величиной, а послу повесил звезду поплоше, но тоже приличных размеров. Всех трех помянутых марксистов молодчики полковника Мтанги вмиг вытащили из домов и помчали куда-то на завывающих полицейских машинах. Поначалу они сомлели от ужаса, полагая, что начались репрессии и пришел их смертный час, – однако вместо застенков оказались в городской резиденции Папы, где Отец Нации прицепил им по медальке,
Страница 5 из 15

налил по рюмке и велел в кратчайшие сроки создать общество дружбы с СССР (соответствующая вывеска уже к вечеру красовалась на уютном домике, откуда полковник Мтанга бесцеремонно вышвырнул один из департаментов управления железной дороги).

В довершение всего Папа открытым текстом заявил послу, что намерен отныне иметь в своей охране военных из братского Советского Союза: о большом контингенте говорить пока не стоит, чтобы не дразнить гусей, но присутствие обозначить следует. И кто-то из тех, чьи указания не обсуждаются, принял решение: поскольку советское военное присутствие пока что исключительно военно-морское, флоту и выделить людей. В кабинетах поменьше, быстренько перебрав в уме всех, кто имел опыт действий в Африке, остановились на капитане второго ранга К. С. Мазуре. Приказы, как известно, не обсуждаются. А потому Мазур уже месяц с пятью подчиненными щеголял в погонах местного полковника, обязанный при необходимости прикрыть Отца Нации собственной грудью и вытащить на спине из эпицентра ядерного взрыва…

Рассуждая с практической точки зрения, работенка ему досталась – не бей лежачего. Всего-то бдительно торчать поблизости от президента, картинно обозначая советское военное присутствие. Доблестные вооруженные силы Страны Советов в лице кавторанга Кы Сы Мазура, ага… Можно сказать, турпоездка. Даже сегодняшний инцидент с пальбой и покойниками на фоне иных переделок, в которые его швыряло, выглядел дешевой художественной самодеятельностью. Все ничего, вот только удушливая жара…

Он встрепенулся, отогнал посторонние мысли. Церемония завершилась. Папа, величественно поводя рукой, неторопливо спускался по лестнице. Широкие погоны, больше похожие на узорчатые пластины чистого золота, отбрасывали в толпу солнечные зайчики. И вновь восторженные вопли, отчаянное мельтешение флажков…

Папа, как всегда на публике, был величав и невозмутим. А вот Принцесса, шагавшая по правую руку, со стороны Мазура, очаровательным лицом владела гораздо хуже – сразу видно, что она откровенно упивалась восторгами толпы, часть коих приходилась и на ее долю. Любила девочка всенародное обожание, спасу нет…

Когда она оказалась рядом – грациозная, очаровательная чертовка, что уж там – Мазур (далеко не в первый раз) поймал ее лукавый, жаркий, многозначительный взгляд. И, стоя с бравым видом – белая гвардия, преторианец, мать их, – не в первый раз подумал: а ведь не отвертеться. И смешно притворяться перед самим собой, будто эта мысль пугает…

Глава вторая

Сюрпризы третьей категории

Хорошо еще, что в домашних, так сказать, условиях можно было влезть в шорты, рубашку с короткими рукавами и сандалии. Правда, кобуру на поясе все же полагалось таскать, согласно здешним правилам хорошего тона.

Заложив руки за спину, он стоял у огромного бассейна, в тени экзотического раскидистого дерева. В прозрачной воде, над самым дном, над акварельно-прозрачными колышущимися тенями, плыла слева направо пятерка аквалангистов – в хорошем темпе. Мазур должен был признать, что двухнедельные тренировки, согласно приказу Папы проводившиеся подолгу и на полном серьезе, некоторого успеха достигли, требуемая синхронность появилась. Ну, как-никак все пятеро – двое офицеров, двое сынков местных буржуев и Принцесса – подводным плаванием увлекались давно, оставалось добиться полной синхронности, и на задуманном Папой торжестве, пожалуй что, покажут себя неплохо. Здешний бесхитростный народ, в жизни не видевший такого зрелища, от восторга уписается, когда пятерка аквалангистов вынырнет на безмятежной морской глади и начнет вытворять всякие фокусы.

Принцесса шла крайней справа – точеная фигурка в символическом красном бикини. Хороша, чертовка: природная краса и грация в сочетании с услугами дорогих массажистов, тренеров и косметологов эффект дает убойный.

Мазур давным-давно расстался с детскими заблуждениями – когда, посмотрев всего-то несколько фотографий, полагал, будто все африканки черные, как уголь, плосконосые, с вывороченными губами. Далеко не все, от нации зависит. Кожа у Принцессы, скорее уж, светло-шоколадного цвета, нос прямой, губки идеального рисунка, глаза карие, огромные, волосы хотя и черные, но ничуть не похожи на курчавую папаху а-ля Анжела Дэвис, стелются на ней черной волной. Действительно, принцесса…

Папа, умная голова, в свое время использовал местную специфику на полную. Здесь с незапамятных времен сохранились кое-какие традиции матриархата. В первую очередь во всем, что касается родства. Родственники по матери важнее и ближе, чем родственники по отцу, сестры и племянницы, невзирая на возраст, главнее братьев и племянников. Прямой власти женщины никогда не имели – но на всех уровнях, начиная с деревни, неформальным образом работают этакие женсоветы с участием старых ведьм (не в переносном, а в прямом смысле). К их мнению и решениям полагается прислушиваться со всем вниманием – иначе есть риск схлопотать от помянутых ведьм какое-нибудь вредное для организма чародейство. Чему подавляющее большинство народа свято верит. Французы больше ста лет внедряли здесь католичество, так что имеется даже собственный чернокожий епископ – но и те, кого удалось окрестить, с почтительным страхом относятся к старым богам и колдовству – что уж говорить о тех, кто к христианству не примкнул…

В общем, в свое время Папа с превеликой помпой учредил Толунго – нечто вроде Верховного Женсовета – и поставил во главе только что вернувшуюся с дипломом Сорбонны Принцессу. И не прогадал. Когда год назад, нахватавшись европейских веяний, забастовали докеры и главный порт встал, Папа отправил туда не жандармов, а добрую сотню маквела, то бишь ведьм, срочно свезенных военными вертолетами со всех концов страны. Зрелище, говорят очевидны, было впечатляющее: сотня голых по пояс старых мегер, растрепанных, увешанных ожерельями из куриных косточек, черепушками мелких грызунов, всевозможными амулетами, валила по улицам, завывая, визжа и отплясывая, махая коровьими хвостами, с помощью которых маквела и наводят самую жуткую порчу. Забастовщики разбежались и смирнехонько встали по рабочим местам спустя каких-то четверть часа после того, как эта орава нагрянула в порт… Плохо только, что подобные штучки не действовали никогда на заговорщиков, собравшихся устроить переворот…

Глянув на часы и решив, что на сегодня достаточно, Мазур дважды притоптал ногой педальку. Затрещал погруженный в бассейн звонок, и пятеро аквалангистов, цепляясь за лесенки, стали снимать ласты.

Первой наверху оказалась Принцесса, в два счета освободившись от тяжелых баллонов, направилась к Мазуру своей всегдашней походкой манекенщицы. Бикини чисто символическое, капельки воды на смуглой коже моментально испарялись под жарким экваториальным солнцем. Впечатляет, что уж там. Наша амазонка всегда впереди – и стрелять умеет неплохо, и броневик водит, и научилась пилотировать вертолет (что, в принципе, немногим сложнее автошколы, если не заморачиваться изучением материальной части). Феминисточка наша, раскрепощенная женщина Востока… И до чего взгляд блядский, если называть вещи своими именами. Дома она, конечно, приличия соблюдала – Папа в некоторых
Страница 6 из 15

отношениях жуткий консерватор, – но всеведущий Лаврик кратенько изложил Мазуру тот материальчик, что на нее имелся у соседей: тут вам и позирование парижскому фотографу в самом что ни на есть натуральном виде, и череда любовников с вкраплениями любовниц, и серьезная ссора с Папой, когда он ей категорически запретил сниматься для «Плейбоя», – она, конечно, подчинилась, попробуй тут не подчинись, но разобиделась не на шутку. Эмансипированное создание, одним словом, пробы негде ставить…

Вот и сейчас она улыбалась издали, демонстрируя великолепные белоснежные зубы, и в глазах во-о-о-от такими буквами обозначено: «Жаль, что мы не в Париже…» Мазур подобрался и придал себе самый что ни на есть непроницаемо-официальный вид.

Остановившись перед ним, Принцесса приняла довольно удачное подобие стойки «смирно» и лихо отдала честь на французский манер:

– Особая группа подводных сил специального назначения тренировки закончила! Какие будут замечания, мон колонель?

Придуривалась, конечно, блестя белоснежными зубами и награждая томными взглядами, не имевшими ничего общего с воинской дисциплиной. Забавлялась. Понимала, что Мазур все понимает. А куда денешься?

«Подводный спецназ из вас – как из собачьего хвоста сито», – подумал Мазур без особого раздражения. И сказал сухо:

– Никаких замечаний, мадемуазель Натали.

Ее местное имечко для европейского уха звучало диковинно, язык сломаешь, так что она давненько уж именовала себя Натали. Благо консерватизм Папы на такие пустяки не простирался.

Не хотелось, чтобы его снова затягивали в дурацкие девичьи забавы с двусмысленными репликами и откровенными взглядами. Он продолжал тем же нейтральным тоном:

– Замечаний нет, все отлично. Завтрашнее занятие – в то же время, если не произойдет ничего непредвиденного.

Бросил к виску непокрытой головы два пальца, коротко кивнул, развернулся через левое плечо и неторопливо направился прочь, по вымощенной желтыми плитками тропинке меж двух рядов высоких, раскидистых деревьев. Ясно расслышал, как Принцесса за его спиной насмешливо хмыкнула.

Когда тропинка раздвоилась, он свернул направо. Повсюду тишина, уют и благолепие. Загородная резиденция Папы представляла собой немаленький поселок, изначально предназначенный для тихой комфортной жизни, – ну конечно, двухметровый забор вокруг со спиралями колючки по гребню. Хорошо, что Мазуру не было нужды озабочиваться еще и безопасностью этого райского уголка: полковник Мтанга с помощью французских консультантов все обустроил в лучшем виде: часовые в форме и тихари в цивильном, старательно изображавшие садовников, сигнализация; в том вон безобидном домике круглосуточно, в четыре смены, дежурит взвод парашютистов, есть и телекамеры слежения. Там, где неширокая прозрачная речушка попадает на территорию и покидает ее, вода от фундамента забора до дна перегорожена стальной решеткой. Нападения боевых пловцов ожидать не следует, но вот пустить по течению какую-нибудь подрывную гадость какая-нибудь вражья душа может запросто – был прецедент с одним из предшественников Папы…

Слева, возле ничем не примечательного домика, торчали на солнцепеке два жандарма с «клеронами» у ноги. Мазур понятливо усмехнулся с видом старожила. Он был уже в курсе. Домик две недели как обрел статус спецобъекта, взятого под дополнительную охрану, – там от рассвета до заката, прилежно отрабатывая нехилый гонорар, трудился в поте лица десяток французских специалистов по геральдике.

Папа всерьез решил стать королем не по факту, а по всем правилам – с коронацией, официальным принятием титула и прочими красивостями. Рассуждал он утилитарно и незатейливо: если Бокассе можно провозглашать себя императором, отчего же ему нельзя стать королем? И точно, если можно Бокассе, почему нельзя Папе? Учитывая, что Бокасса происхождения, как говаривали в старину, насквозь подлого, из сержантов в диктаторы выслужился, а Папа как-никак потомок древних королей, пусть и не по прямой линии, зато, что немаловажно, по женской. Так что французы старательно разрабатывали процедуру коронации, рисовали корону, мудрили над системой дворянских титулов. Если все пройдет гладко – а почему нет? – Принцесса, чего доброго, официальным образом взлетит на самый верх, и ее кличка превратится в официальный титул. Девка умная, с европейским образованием, когда Папа начнет сдавать (он же не вечный) вполне может перехватить бразды и удержаться…

Мазур свернул к своему бунгало – ну где же еще обитать белому сахибу, как не в бунгало? Снаружи домик, как и большинство ему подобных здесь, выглядел классической деревенской хижиной с высокой крышей из вязанок кукурузной соломы. Внутри, понятно, все оборудовано с европейским комфортом. Приятно было оказаться в кондиционированной прохладе.

Один из слуг, то ли Жан, то ли Жак – Мазур их до сих пор путал – конечно же, ждал в прихожей, бесшумный, как призрак, предупредительно замерший на полусогнутых, готовый к любым приказаниям. Мазур выругался про себя. Впервые в жизни у него оказался слуга, да не один, а целых два. Во всех своих прежних заграничных странствиях под личиной он был в роли если не бродяги, то искателя удачи с тощим кошельком, поневоле обходившимся без лакеев. И до сих пор чувствовал себя чуточку неловко с этими услужливыми субъектами, одинаковыми, как близнецы. Но ничего не попишешь – здесь человеку его положения полагается парочка слуг, так что изволь соответствовать…

Слуга, сноровисто согнувшись в поклоне, прошелестел:

– В гостиной ожидает полковник Мтанга…

«Интересно, за каким чертом его принесло», – подумал Мазур. Аккуратно положив на столик под зеркалом тяжелую открытую кобуру, распорядился не глядя:

– Принесите джину в гостиную.

И направился туда, мечтая о прохладной ванне. Полковник Мтанга вежливо привстал и поклонился. Перед ним на столе помещался сифон в серебряной оплетке, высокий стакан и вазочка с кубиками льда – полковник спиртного в рот не брал. Зато дымил, как паровоз, вот и сейчас огромный вентилятор, бесшумно вращавшийся под потолком, завивал спиралями облачка сизого дыма – полковник, не будучи эстетом, смолил самые крепкие французские цигарки.

Мазур опустился в кресло, блаженно расслабившись посреди приятной прохлады. Бесшумно возникший слуга поставил перед ним стакан, бутылку джина и вазочку со льдом. Набросав серебряными щипчиками в стакан прозрачных кубиков, Мазур налил до половины. Особенной любви к джину он не питал, но господа колонизаторы давным-давно обнаружили, что именно регулярное потребление джина спасает от многих африканских хворей. Какие бы суперпрививки тебе не вкатили, а лучше джина до сих пор ничего не придумано…

Мазур был натренирован цедить спиртное на западный манер – куриными глоточками. Однако сейчас притворяться не перед кем, и он хорошо глотнул по-русски. Мтанга терпеливо ждал, пока он поставит стакан, – пожилой плотный мужичок, совершенно лысый, с простецким, добродушным, располагающим к себе лицом. Этакий простодушный и милый дядя Том. Вообще, среди чинов тайной полиции на всех континентах редко попадаются двухметровые громилы с уголовными рожами, украшенными жуткими шрамами. Большей частью они
Страница 7 из 15

как раз и выглядят добрыми дядюшками, милыми простаками – пока не попадешь к ним на зубок…

– Вы себя сегодня отлично проявили, господин полковник, – сообщил Мтанга, извлекая из мятой пачки очередную сигарету. – Господин президент отметил вашу сноровку.

– Служба, – кратко ответил Мазур, разделавшись с остатками джина и наливая вторую.

– Вот кстати, о службе… – полковник полез во внутренний карман легкого полотняного пиджака (на миг показалась внушительная кобура), извлек пухлый незапечатанный конверт и с невозмутимым видом положил его перед Мазуром.

Мазур заглянул внутрь. Там оказалась не столь уж и тонкая пачка радужных бумажек – французские франки, служившие и здесь официальной денежной единицей. Папа, следуя общей тенденции, отчеканил и монеты с собою, родимым, но они, золотые, серебряные и никелевые, служили, скорее, сувенирами для иностранных туристов – да крестьяне, подобно своим собратьям во всех частях света, бумаге не особенно доверяли, а потому старательно копили серебро (золото могли себе позволить немногие).

Мазур недовольно поморщился: никак не к лицу было советскому человеку, тем более офицеру, принимать от иностранцев денежку, особенно будучи при исполнении обязанностей в официальном порядке. Уж это-то в голову вбито накрепко…

Он машинально отодвинул конверт. Мтанга решительно поднял ладонь:

– Господин полковник, я краем уха наслышан о русской щепетильности в таких делах. У каждого народа свои обычаи… Но ничего не могу поделать: господин президент распорядился платить вам и вашим людям ежемесячное жалованье. Уточнив, что мы, как-никак, цивилизованная страна. Где это видано, чтобы офицеры не получали жалованья? Здесь – жалованье полковника за месяц, разумеется, с соответствующими надбавками, учитывающими ваше положение и круг задач… Расписываться нет нужды: республика в соответствии с указаниями президента старается не обременять себя излишним бюрократизмом.

– У меня свои инструкции… – сказал Мазур, ощущая нешуточную неловкость. – Так что…

– И знать ничего не хочу! – непреклонно сказал Мтанга. – Ваше дело, как с вашими деньгами поступать. Можете их потратить куда угодно, можете, если взбредет такая фантазия, пожертвовать какому-нибудь филантропическому обществу. Господин президент велел вручить вам жалованье… не могу же я принести деньги назад? Господин президент будет в гневе… – на его подвижной физиономии изобразилась нешуточная скорбь. – Вы же не хотите, господин полковник, чтобы я стал жертвой нешуточного гнева Отца Нации? Что вам сделал плохого старый больной черномазый? Господин президент приходит в ярость, когда его приказы не исполняются…

Он неплохо шпарил по-английски, но в отличие от Принцессы учил язык явно не в университетах, а в общении с людьми, опять-таки не обремененными дипломами и, вероятнее всего, моряками – просторечные обороты, морские словечки… Напустил на себя такую скорбь, словно его за невыполнение приказа должны были нынче же вечером расстрелять у забора.

Продолжать дискуссию, отфутболивая друг другу злополучный конверт, было как-то неловко. Поэтому Мазур в конце концов кивнул, сдвинул конверт к себе и в сторону. «Сдам в посольство, и все дела, – подумал он, не особо и мудрствуя. – Посоветоваться с Лавриком, как и положено…»

– Вот и прекрасно, – облегченно вздохнул полковник Мтанга. Его лицо из скорбного стало озабоченным, он чуть наклонился вперед, понизил голос: – Тогда поговорим о более серьезных делах? Господин полковник, что вы думаете обо всех этих выходках? Я о сегодняшнем покушении… да и про другие тоже. Сегодняшнее и прошлое вы видели самолично, наверняка слышали и про прежние три… Что вы думаете, как профессионал?

– Я, собственно, военный…

– Но ваше военное ремесло, как бы сказать, очень специфическое, – усмехнулся полковник.

– Пожалуй, – сговорчиво кивнул Мазур. – Если с моей точки зрения… Все пять покушений – жутчайший непрофессионализм. Такое любительство, что едва ли не смех пробирает. Сегодня у этих двух не было ни малейшего шанса… как и у предшественников. С двумя автоматами против бронированной машины… Клоунада. Разве что тот, с гранатометом…

– Да он сюда же вписывается, – сказал полковник Мтанга. – Саперы самым тщательным образом изучили следы. У него был осколочный заряд. Как мне объяснили, отличное средство против пехоты, разлетается на тучу мелких осколков бритвенной остроты… но против машин генералиссимуса опять-таки бессилен.

– Осколочный? – поднял брови Мазур. – Ну, тогда конечно…

Какое-то время стояло молчание, нарушавшееся лишь размеренным шуршанием лопастей вентилятора. Потом Мтанга произнес без выражения:

– К нам с некоторых пор пытаются влезть американцы. Им в этом не везет. Понимаете, с французами мы живем бок о бок чуть ли не полторы сотни лет. Поневоле за это время изучили их в совершенстве. Прекрасно знаем, как они себя будут вести в той или иной ситуации, их привычки, ухватки, традиции да многое… Это как со львом, знаете. Или со слоном. Я вырос на севере, в саванне, там их до сих пор немало, а уж сорок лет назад… Лев запросто может разорвать, а слон – затоптать. Вот только человек, которого с раннего детства учили, что такое лев или слон, знает, как себя вести, чтобы не попасться зверю. А доводись мне встретиться с этим… Ну, который живет у вас в ваших джунглях, мохнатый, без хвоста, зубищи серьезные…

– Медведь.

– Вот. А попадись мне этот ваш медведь, я бы понятия не имел, как себя вести, чтобы не съел, представления не имею, когда он злится, а когда благодушный и сытый. Понимаете?

– Понимаю, – сказал Мазур. – Вы полагаете…

Полковник молча пожал плечами. С непроницаемым лицом добавил:

– Я не знаю повадок медведя… А как вы полагаете?

Мазур размышлял не особенно долго. Спору нет, иногда и американцы прибегают к совершенно идиотским способам. Как это было с попытками устранить Фиделя Кастро. Оказавшись не в состоянии подвести к Фиделю стрелка и не питая ни малейшей надежды на военный переворот, янки наворотили кучу глупостей: то пытались подсунуть отравленный гидрокостюм, то собирались начинить взрывчаткой раковину на пляже, где Фидель обычно купался, то смазать микрофоны радиостанции каким-то зельем, от которого у Фиделя выпали бы и волосы, и его знаменитая борода. Их высокомудрые психологи, видите ли, считали, что лысый и безбородый Фидель моментально потеряет уважение сограждан. Однако это частности, а в общем и целом…

– Вот американцев я как раз неплохо знаю, – сказал Мазур. – Приходилось тесно общаться, и не раз. Для них это тоже было бы вопиющим непрофессионализмом. Уж что-что, а хорошую снайперскую винтовку и неплохого стрелка они могли бы найти. И бомбы умеют подсовывать. Лично я американского следа здесь не усматривал бы. Для них чересчур уж непрофессионально… – Ему пришел в голову закономерный вопрос: – Вот, кстати, а у вас есть то, что можно назвать проамериканской группировкой? Среди людей… способных влиять на события? В таких случаях ведь мало устранить одного. Нужно еще иметь силу, которая сможет воспользоваться ситуацией…

Мтанга прищурился:

– Подобная информация числится по разряду государственных тайн… и вряд ли
Страница 8 из 15

только у нас.

– Простите, – сказал Мазур, выругав себя за язык без костей. – Я вовсе не собирался…

– Да что уж там, – одними губами усмехнулся полковник. – Мы с вами в одной упряжке, нам обоим не нужны тут американцы… Никакой проамериканской группировки нет. Профранцузская, как легко догадаться, мощная. Но американцы… Я, конечно, не могу ручаться за полную лояльность всех. Сами знаете, наверно, как это бывает: нет ни группировки, ни широкого заговора, но вполне может оказаться, что кто-то из влиятельных персон давно и втихомолку мечтает стать новым Наполеоном. В мозги не заглянешь, – он жестко усмехнулся. – А если и заглянешь, не увидишь ничего, кроме мозгов. Вот это опаснее всего: влиятельный честолюбец, до поры до времени остающийся за пределами внимания тайной полиции… И не всегда его удается найти вовремя… Вам приходилось сталкиваться?

– Бывало, – сказал Мазур. В первую очередь он вспомнил генерала Хасана, которого до последнего момента никто не принимал всерьез: тихая, бесцветная мышка… Да и сам Папа в свое время широкого заговора не плел, хватило узкого круга сообщников, в основном из тех, кто по здешним меркам считался родней. Правда, о последнем примере заикаться не стоит из дипломатических соображений. Да и Хасан, через пару лет благополучно пристукнутый столь же коварным конкурентом, – уже чуть ли не древняя история…

– Нет, – сказал он решительно. – Это никак не похоже на американцев… вообще на серьезную разведслужбу. Дурацкое любительство. Правда, это и на фанатика-одиночку не похоже. Каждый случай в отдельности еще можно списать на одиночку. Но пять покушений за два месяца… Плохо верится. Мне говорили, у вас несколько лет было спокойно. И вдруг посыпались…

– Вы полагаете, Мукузели? – небрежно обронил полковник.

– Вот тут я ничего не полагаю, – сказал Мазур. – Здесь вам виднее. Мне о нем, конечно, кое-что рассказывали, но я бы не взялся судить…

Далеко не во всех африканских странах сыщутся засевшие в глуши сепаратисты или какой-нибудь Национальный фронт. Здесь ничего подобного нет. Однако не найти на Черном континенте страны, где не было бы окопавшихся в эмиграции оппозиционеров: политическая жизнь такова, что порождает их прямо-таки автоматически. Другое дело, что в разных уголках и оппозиция разная: где-то она собой представляет нешуточную угрозу и серьезную головную боль, где-то проходит по разряду опереточных комиков.

Как это имеет место быть в данном конкретном случае. Доктор Меджа Мукузели (не врач, а именно что доктор каких-то там гуманитарных наук), подобно большинству здешних ученых интеллигентов, образование получил во Франции. Научная карьера в Европе у него как-то не задалась (злые языки твердили, что все дело в невысоких, мягко говоря, к тому способностях), и потому он, вернувшись на родину, занялся политикой. Довольно быстро попал в парламент от своего родного округа, где добрая половина избирателей считалась его дальней родней (да и землячество здесь – великая сила, что далеко ходить – Мтанга Папе не родственник, но как раз земляк). Как-то так вышло, что видного положения доктор не занял, но говоруном оказался первостатейным и при отсутствии каких бы то ни было реальных свершений стал считаться одним из народных заступников. Зная об этакой своей репутации, он в конце концов стал лютым оппозиционером (как уточняли те же злые языки, исключительно оттого, что власть как раз его, в отличие от некоторых других, так и не стала втихомолку покупать). Речи толкал, на трибуне блистал, громил и обличал: неподкупный трибун, бессребреник, друг народа…

Именно он возглавил горластую группу парламентариев, на американский лад создавших комиссию по расследованию злоупотреблений. Каковая всерьез вознамерилась проверить счета Папы в Швейцарии и «Лионском кредите», выяснить, на какие такие шиши Папа обзавелся виллами во Франции и в Италии.

Папа осерчал и в два счета доказал расшалившимся господам из парламента, что тут не Америка. Кстати, некий полицейский полковник чистосердечно признался на следствии, что именно эта комиссия вместе с Мукузели предлагала ему отравить президента, взорвать военное министерство и поджечь велосипедный завод (учитывая, какие методы следствия предпочитал полковник Мтанга, у него, пожалуй что, и древняя египетская мумия быстренько бы призналась в работе на эскимосскую разведку).

Особым указом президента парламент закрыли на неопределенное время ввиду насущной необходимости – санитарной обработки здания с целью полного изничтожения мышей и тараканов. Заупрямившимся народным избранникам, не желавшим покидать здание, быстренько помогла это сделать рота жандармов. На первых страницах газет красовалась фотография министра внутренних дел, брезгливо державшего двумя пальцами за хвост здоровенную дохлую крысу, по его словам, пристукнутую доблестной жандармерией прямо в зале заседаний.

Как легко догадаться, вскоре прошли новые парламентские выборы, где в избирательных списках смутьянов уже не было. Поскольку арестовывать разогнанных не стали, Мукузели и еще несколько парламентариев, наиболее пессимистически настроенных, успели задать стрекача за границу, где подняли страшный шум, взывая к мировому общественному мнению. Общественное мнение отреагировало на этот шум как-то вяло, а что до Франции, то какой-то третьеразрядный чиновник МИДа, выступив по телевидению, растолковал, что его страна в силу давних демократических традиций не вмешивается во внутренние дела других стран. Тем дело и кончилось. Народные массы как-то не спешили единодушно подняться на защиту своего заступника, Мукузели явно переоценил свою популярность и любовь к нему сограждан.

В эмиграции Мукузели прозябал. Поначалу изгнанники основали движение за освобождение страны от тирана, но очень быстро оно распалось на несколько самостоятельных (число таковых в точности соответствовало числу политических беженцев). Кое-какие гроши на жизнь Мукузели подбрасывали местные коммерсанты, тоже в свое время отправившиеся в изгнание из-за разногласий с Папой по поводу процентов и акций, – на всякий случай, вдруг да что-нибудь и получится.

Получился один пшик. Мукузели, на свое несчастье, оказался идеалистом и романтиком – серьезные спецслужбы с подобной публикой предпочитают не связываться по причине ее полной непредсказуемости. Единственное его достижение заключалось в том, что ему удалось выпросить у меценатов денежку на небольшую радиостанцию, маломощную и дешевенькую, умещавшуюся в двух комнатушках маленького домика. И вот уже два года доктор Мукузели по три раза в неделю выходил в эфир на часок, нудно и однообразно понося президента за казнокрадство и гонения на демократию.

Умов он этим не смутил и массы на борьбу с режимом не поднял – разве что в столице нашлась кучка последователей, украдкой малевавших на стенах считавшийся антиправительственным лозунг «Бахура! Лабарта!» (что означало «свобода» – на местном языке и искаженном французском). Лучшим доказательством совершеннейшей никчемности Мукузели как раз и было то, что он невозбранно занимался радиохулиганством целых два года. Иначе полковник Мтанга по свойственной ему живости характера
Страница 9 из 15

давно бы что-нибудь придумал: ну, скажем, в постель к доктору заползла бы переночевать здешняя рогатая гадюка. У гадюк, помимо скверного нрава и ядовитых зубов, есть одно ценное качество: даже будучи взята живой, она никогда не сознается, на кого работает. Соседняя страна, где обосновался беглец (слева и севернее, если стоять спиной к океану, а лицом вглубь континента), была раза в три меньше Папиной державы, гораздо беднее, с вовсе уж символической армией, так что при необходимости никто не поколебался бы выбросить туда десант на вертолетах и сцапать Мукузели живьем (благо он обосновался в захолустном городишке всего-то милях в пятидесяти от рубежей покинутой родины – а граница пролегала по джунглям и саваннам чисто символически, у приютивших доктора соседей не имелось ни пограничников, ни противовоздушной обороны). В конце концов, когда года четыре назад обнаружилась гораздо более опасная кандидатура на вакантное место лидера эмигрантской оппозиции (бывший владелец одного из алмазных рудников, ничуть не романтик и не идеалист, с приличными капиталами и кое-какими связями среди европейских политиков), все кончилось быстро и грустно. Бедолагу обнаружили в Булонском лесу, покончившим с собой двумя выстрелами в затылок.

– Режьте мне голову, это не Мукузели, – сказал полковник Мтанга решительным тоном. – Во-первых, у него кишка тонка устроить хотя бы одно покушение, не говоря уж о пяти, во-вторых, я бы за месяц доискался. Нет у него ни возможностей, ни людей, способных пойти на такое дело. Только горсточка идиотов, главным образом недоучившихся студентов, которые малюют на стенах. Я бы знал… – повторил он убежденно.

Мазур не стал развивать тему – в конце концов, полковнику и впрямь виднее. Снова на какое-то время воцарилось молчание, но полковник не выражал ни малейших намерений откланяться, сидел с таким видом, словно заявился надолго. Мазур, употребив еще одну дозу старого профилактического средства от всех здешних напастей, терпеливо ждал… Никакие дела его не отвлекали, ни срочные, ни пустячные.

Глядя в сторону, Мтанга вдруг сказал негромко, без выражения:

– Я порой опасаюсь чего-то вроде переворота.

– Есть основания? – поинтересовался Мазур.

– Точных данных нет, – сказал Мтанга, помедлив. – Но кажется иногда, что в воздухе что-то этакое носится. Дурное предчувствие, а они у меня частенько сбываются. В моих родных местах это в большом ходу… нет, я не про колдовство и всякое тому подобное, хотя я и колдовства насмотрелся, самого доподлинного, в глухих местечках чего только нет, это образованные горожане не верят, а мы-то… Гобсанто. Предчувствие, не обязательно дурное. Вы, может быть, и не верите в такие вещи, как белый и образованный…

– Вообще-то верю, – сказал Мазур. – Случалось иногда… всякое. Чутье и предчувствие порой не подводят…

– Ну тогда вы, может быть, меня и поймете. Никаких данных, никаких агентурных донесений, и тем не менее что-то такое ноет и свербит…

Мазур усмехнулся:

– И все хорошо, да что-то нехорошо…

– Простите?

– Это цитата. Из одной старой книжки.

– А… В общем, примерно так. Хуже всего, что дела в стране идут, в общем, хорошо.

– Почему? – искренне удивился Мазур.

Полковник усмехнулся:

– Вы человек в таких делах неискушенный… Знаете ли, перевороты сплошь и рядом случаются не в кризисы или тяжелые времена – как раз когда все спокойно и благополучно. Человеческая психология… Нет ни гражданской войны, ни политического кризиса, ни народных волнений. Народ живет, может, и бедновато, но с голода все же не умирают, никаким массовым протестом и не пахнет. Именно в таких условиях кто-то может решить, что настало его время. Ему кажется, что управлять страной в таких условиях довольно просто: нет серьезных проблем и трудностей, которые пришлось бы преодолевать, нет бунтов, сильной инфляции, экономика более-менее стабильна… Понимаете? Именно во времена относительного благоденствия…

– Кажется, понимаю, – сказал Мазур.

– А вдобавок эти дурацкие покушения. Либо и в самом деле пошли косяком фанатики-одиночки – чего не наблюдалось долгие годы, – либо… – казалось, он набирается храбрости, чтобы продолжать: – Либо работает какая-то новая, неизвестная, чертовски опытная сила, с которой мы прежде не сталкивались. Потому что раньше она не участвовала в игре. Она наподобие этого вашего… медведя.

– Но зачем ей это? – спросил Мазур опять-таки с искренним недоумением. – Зачем?

– Не знаю, – признался полковник. – Не могу понять, как ни ломаю голову. Но это неспроста. Это не демонстрация силы, не предупреждение. Когда таким вот образом предупреждают, очень быстро дают понять обходными путями, чего именно хотят. Ничего подобного за два месяца не случилось. Никто не взял на себя ответственность. Никто за пределами страны – я особо интересовался – не поднял газетной шумихи о якобы растущем народном сопротивлении. И все равно два месяца творится черт знает что…

– Вот в чем в чем, а в разгадывании подобных загадок я вам ничем не могу помочь, – сказал Мазур. – Совершенно не моя область.

– Я понимаю. Я и не жду, что вы посоветуете нечто дельное… Просто хотелось хоть с кем-то поговорить откровенно. С местными я себе этого не могу позволить. А вы, во-первых, иностранец, во-вторых, не менее моего заинтересованы в том, чтобы с президентом ничего не случилось. То есть лично вы, будем говорить откровенно, ни в чем, собственно, не заинтересованы, но вы человек военный, у вас строгий приказ…

– Совершенно верно, – сказал Мазур.

– А я-то заинтересован лично. Это моя страна и мой президент.

«И твой страховой полис от всяческих неприятностей», – подумал Мазур. В уютных местечках, подобных этому, в случае свержения или насильственной смерти диктатора кандидат в покойники номер два – непременно начальник тайной полиции. Даже если он сам оказывается припутан к заговору, от него стараются побыстрее избавиться, чтобы поставить стопроцентно своего человека. У полковника, по точным сведениям, тоже кое-что припрятано на старость в европейских закромах – конечно, гораздо меньше, чем у Отца Нации, Мтанга человек умный, хапает по чину и не зарывается. Вот только до Европы еще нужно добраться, а это не всегда и получается…

– Могу вас заверить, полковник, что в вашем бунгало нет записывающих устройств, – сказал вдруг Мтанга. – На всякий случай я распорядился проверить еще раз, пока вы отсутствовали…

Мазур глянул на него вопросительно. Сразу и не сообразить, к чему такие реплики.

– Я полагаю, вы не боитесь провокаций с моей стороны? – продолжал Мтанга. – Мне совершенно ни к чему вас провоцировать… А вам, если вы решите сообщить третьим лицам подробности нашего разговора, наверняка не поверят: вы чужак здесь…

– Интересное начало, – усмехнулся Мазур.

– Ну, мало ли что… – отозвался Мтанга без улыбки. – Лучше сразу внести полную ясность. Собственно говоря, я всего-навсего собираюсь пофантазировать вслух, и хотел бы, чтобы вы это выслушали. Вы ведь ничем не заняты? Ну, вот и отлично. Захотелось поделиться фантазиями, чисто теоретическими умствованиями… Так вот, происходящее мне крайне не нравится. Ничего я еще не понимаю, нет у меня точных данных, только неясные
Страница 10 из 15

следочки, которые могут оказаться и не следами вовсе, а продуктом воображения. Но не могу я отделаться от тягостного предчувствия, что все неспроста. Что за этим стоит какой-то план. И больше всего мне хотелось бы не менее месяца избегать появления президента на публике. В надежде на то, что новые заговорщики – а они будут, мне чутье подсказывает – начнут нервничать, как-то себя проявят… Ну, и мои люди за этот месяц удвоят усилия, поищут там, где прежде не искали.

– Логично, – сказал Мазур. – Вот только как этого добиться? Я здесь человек новый, но успел уже понять: президента ни за что не уговорить. Не согласится он на добровольное затворничество даже на неделю, не то что на месяц.

– Совершенно верно, – с тяжким вздохом кивнул полковник Мтанга. – Я попытался один раз… даже не предложил, а осторожно намекнул… Даже деликатные намеки встретили резкое неприятие. Президент недвусмысленно заявил, что он не собирается ни от кого прятаться, тем более когда речь идет, по его собственному выражению, о каких-то дурацких клоунах. И посоветовал мне работать получше.

– Значит, ничего не поделаешь, – сказал Мазур.

– Ну, это как посмотреть… Давайте пофантазируем. Предположим, очередное покушение успеха не достигнет, но все же нанесет некоторый урон… минимальный. Предположим, стрелявший окажется достаточно ловким, чтобы легко ранить президента… в руку… в левую. Вот сюда, скажем, – он ткнул себя указательным пальцем в левую руку, ближе к локтю, подальше от запястья. – Кость не задета, рана в мякоть, неопасная, но непременно заставившая бы президента не менее месяца держать руку на перевязи, в особенности если таково будет предписание врачей… Если они заверят, что руку на перевязи следует держать именно что не менее месяца… Опытный снайпер творит чудеса… Президент поневоле вынужден будет стать затворником. Чтобы не делать чуточку комичным сложившийся у народа образ Великого Вождя… Отец Нации, согласитесь, не может появиться на публике в бинтах и повязках…

Мазур без труда представил себе эту картину: Папа во всем блеске и величавости, при всех наградах, в сиянии золотых погон и золотых пуговиц… с рукой на перевязи. В самом деле, получается как-то даже и комично.

– Похожий случай был лет пятнадцать назад с президентом Касулу, – вкрадчиво продолжал полковник. – Не слышали? Это интересно. Дело происходило не у нас, довольно далеко отсюда, но все равно любопытный пример. Среди заговорщиков нашелся один особенно изобретательный. Вышло так, что покушавшийся что есть мочи рубанул президента чакатой… это такой ножище наподобие мачете. Правую руку пришлось отнять по плечо. Именно что правую, которой президент подписывал государственные бумаги и поднимал на встречах с народом в величественном жесте. Он быстро оправился, но все покатилось под откос. Это в Америке президент Рузвельт мог ездить в инвалидной коляске, и – ничего. У нас другие обычаи. Однорукий президент выглядел неполноценным, смешным и нелепым… а оппозиция тут же окрестила его Однолапым. Он стал стремительно терять популярность в народе, а там и в тех влиятельных кругах, что его поддерживали; кончилось все тем, что он, проявив нешуточный ум, добровольно оставил свой пост, уехал в Европу и прожил там еще лет десять безбедно, но в полном забвении, что для него было невероятно мучительно. Такой уж наш народ – Великий Вождь и Отец Нации не имеет права появиться на публике даже с рукой на перевязи…

Мазуру пришло в голову, что не стоит списывать все на африканскую отсталость. Достаточно вспомнить, что и товарищ М. С. Горбачев на всех снимках предстает без малейших следов обширного родимого пятна на голове, хотя все знают, что оно у него есть, а многие видели своими глазами или хотя бы по телевизору…

– Обойдемся без крайностей, – продолжал полковник. – Легкая рана, кость не задета, но месяц затворничества обеспечен. А там, смотришь, мне и удастся до чего-то докопаться. – Он досадливо поджал губы. – В течение ближайшего месяца состоятся торжественные открытия нового здания женского лицея, нового здания Министерства недр да вдобавок…

– Коронация? – спросил Мазур с видом посвященного.

– И коронация, – кивнул полковник. – Трехчасовая процедура, при которой президент большую часть времени будет пребывать на публике, под открытым небом. Невероятное стечение народа…

– Простите, полковник, но зачем вы меня-то посвящаете в ваши… фантазии? – спросил Мазур.

– У меня нет хорошего снайпера, – сказал полковник тихо. – Не предусмотрел в свое время, теперь каюсь… Снайпер необходим и отличный, и надежный.

– У вас ведь под рукой полковник Дюзе, – сказал Мазур без улыбки. – Большой специалист. Я слышал краем уха, что парочка его ребят как раз владеет неплохо снайперской винтовкой. Эта публика – мастера на все руки.

Мтанга сказал серьезно:

– Эта публика служит исключительно за деньги. Я бы не рискнул им довериться. Мало ли что… Между тем другие, – он выдержал эффектную паузу, выразительно глядя на Мазура, – доверия заслуживают гораздо больше. Потому что они – офицеры на службе государства. И прекрасно знают, что отвечает высоким государственным интересам, а что – противоречит. Ваша страна крайне заинтересована, чтобы с президентом как можно дольше ничего не случилось…

Склонившись вперед, он уставился на Мазура скорбно, просительно. «Сукин кот, – подумал Мазур. – Если он служит кому-то еще, лучше провокации и не придумать: советский снайпер готовился совершить покушение на президента. Такая бомба… А если он говорит чистейшую правду и в самом деле собирается обеспечить Папе месяц затворничества… Сюрприз, знаете ли. Пусть и не особенно серьезный, второй свежести… Даже если он говорит чистейшую правду, Мазуру за подобную самодеятельность голову оторвут…»

– Вы многое точно подметили, – сказал Мазур, не особенно и раздумывая. – Вот только офицер на службе государства не имеет права самовольничать в серьезных делах.

– Я понимаю, – кивнул Мтанга, вроде бы ничуть не разочарованный. – Следует посоветоваться с начальством, получить его одобрение или отказ… Лишь бы те, кто имеет право принимать решения, не медлили с ответом… – он встал, одернул легкий пиджак. – Надеюсь, мы поняли друг друга?

– Конечно, – сказал Мазур.

И, глядя вслед идущему к двери полковнику, подумал не без восхищения: «Ловок, сукин кот, ловок…»

Глава третья

Сюрпризов прибавляется

Оставшись в одиночестве, Мазур неторопливо допил джин, аккуратно сложил в конверт полурассыпавшиеся купюры и спрятал его в карман с мимолетным сожалением: как человек дисциплинированный, он и мысли не допускал, что нежданно доставшуюся валюту можно присвоить. А жаль. Менее чем половины жалованья хватило бы, чтобы приобрести одну очень привлекательную штуковину, о которой и думать нечего, располагая лишь скудными суточными (которые им и так изрядно срезали, упирая на то, что все они тут оказались на полном государственном обеспечении принимающей стороны).

Прежде чем надеть фуражку, ничуть не раздумывая, сунул под мышку пистолет. Африка, знаете ли. Своя специфика. Загородная резиденция Папы битком набита охраной, но это еще ничего не значит. Теоретически
Страница 11 из 15

допуская, вполне может случиться, что ворота внезапно вынесет один из девяти имеющихся у республики танков, а следом, паля во все стороны, вломится демонстрация протеста против прогнившего режима в лице роты полного состава. Бывали прецеденты не так уж и далеко отсюда…

Бесшумные лакеи куда-то исчезли, зато в гостиной обнаружилась очаровашка Жаклин в классическом наряде горничной: черное платьице, белый кружевной передник, такая же наколка на пышных волосах. Неожиданно узревши белого сахиба, она сделала книксен по всем правилам, улыбнулась ослепительнейше.

Мазур сохранил полную невозмутимость – что поначалу давалось ему далеко не сразу. Ну, привык, притерпелся. Красотка-горничная тоже входила в систему полного государственного обеспечения, главные свои функции исполняя после захода солнца. С душой и фантазией исполняла, нужно отдать ей должное. Что самое приятное, можно было начисто забыть классическое «руссо туристо, облико морале» и не опасаться проработки. При инструктаже компетентные товарищи особо уточнили, что шить аморалку ему никто не будет: следует исправно соблюдать абсолютно все местные традиции, дабы не обидеть старавшихся от чистого сердца хозяев. А согласно одной из традиций, здешний господин офицер, в особенности полковник, ежели он пребывает в холостячестве, просто обязан держать при себе «горничную». Иначе импотентом посчитают, а то и кем похуже…

Мазур приостановился. Жаклин держала перед собой одну из разновидностей его здешней спецодежды – белоснежный смокинг – рассматривала так внимательно и пытливо, словно собиралась отыскать крохотные микрофоны. Вздор, конечно. Полковник Мтанга не чужд технического прогресса и во все отведенные советским гостям домики напихал, стервец, микрофонов (что Лаврик выяснил в два счета), но вот чтобы прицеплять к смокингу вовсе уж миниатюрных «клопов»… Не та страна, и обстоятельства не те. Да и проказница Жаклин, к бабке не ходи, числится в кадрах самого Мтанги. Правда, надо отдать ей должное, за весь месяц общения не только не лезла с вербовочными подходами (а зачем, собственно, Мтанге вербовать советских офицеров?), но и вообще не заводила мало-мальски скользких разговоров. Все ее вопросы, пожалуй, можно свести к чистому любопытству.

В ответ на вопросительный взгляд Мазура она пояснила: – Сегодня вечером Ньягата Теле устраивает небольшой прием. Вы, разумеется, приглашены, господин полковник…

Мазур кивнул и вышел. Ничего необычного, в третий раз придется в этом самом чертовом смокинге болтаться среди гостей, угощаться отменным спиртным и, если попадется кто-то со знанием английского, вести пустые светские разговоры. Согласно личной инструкции Папы, стараясь держаться поближе к нему. Отнюдь не в целях охраны – Папа просто-напросто снова будет демонстрировать его иностранным дипломатам, корреспондентам и заезжим бизнесменам: вот, судари мои, доподлинный советский полковник, без обмана, наш новый друг, прошу любить и жаловать. И обязательно отведет в сторонку, держа под локоток, затеет пустой разговор, но с таким видом, словно они обсуждают высокую политику и государственные тайны, улыбаться будет обаятельно, похлопывать по плечу, словом, изо всех сил демонстрировать, как крепко он задружил с Советским Союзом. А поскольку среди вышеперечисленной публики хватает разведчиков, они усядутся за шифровки, едва разъехавшись по домам. Политик Папа, что и говорить, преизрядный…

Легонечко покосился налево. Там, под огромным цветастым тентом круглел наполненный чистейшей водой бассейн, и рядом с ним безмятежно развалилась в шезлонге фигуристая блондинка в белых шортиках и салатного цвета маечке, с высоким запотевшим стаканом в руке. За ее правым плечом торчал лакей, замерев, будто статуя.

Мазур ухмыльнулся про себя. В жизни Папы, кроме властолюбия и неустанной заботы о европейских счетах, была еще одна пламенная страсть – к синеглазым блондинкам фотомодельного облика. В противоположность иным коллегам по ремеслу, принуждения он не применял и скупостью не страдал, так что с личной жизнью у него складывалось наилучшим образом. Эта фемина, как быстро докопался Лаврик, прилетела сюда корреспонденткой от какого-то голландского журнала, попалась на глаза ребяткам полковника Мтанги (у него для таких дел была немаленькая спецгруппа) и оказалась девочкой практичной. Домик с бассейном, каждая собака тут знала, служил резиденцией официальным фавориткам (менявшимся, правда, раз в две-три недели) – а чуть подальше отсюда стоял еще и второй, в который Папа уводил прямо с приема приглянувшуюся красотку, чтобы показать коллекцию старинной бронзы древнего королевства Кванг. Выражаясь военным языком, скоротечный огневой контакт. Окружающие давно научились ничего не замечать. Правда, пару недель назад одна дуреха, оказавшаяся верной женой, очень быстро вылетела из домика как ошпаренная и порывалась устроить скандал, но Мтанга ее быстренько спровадил из резиденции – и, надо полагать, с извинениями напихал в сумочку неплохую компенсацию в виде радужных французских бумажек, потому что в иностранные газеты эта история так и не попала…

Поравнявшись с бассейном, Мазур приложил два пальца к козырьку фуражки. Красотка, оттопырив пухленькую нижнюю губку, надменно уставилась сквозь него, показывая всем видом, что здешний полковник для нее – не фигура. Мазур пошел дальше, ухмыляясь про себя: сплетни, похоже, не врали, и эта дуреха с трехзначным номером всерьез поверила, будто задержится здесь надолго…

Как всегда, попасть к Лаврику запросто оказалось невозможно: в прихожей встретил бесшумный лакей, как две капли воды похожий на его собственных, отправился доложить хозяину, очень быстро вернулся и с самым почтительным видом сообщил, что господина полковника просят пожаловать. Мазур, уже привыкший к этой халтурной пьесе из великосветской жизни, отдал ему фуражку и направился в кабинет.

Судя по открывшейся ему картине, Лаврик снова работал в поте лица – уж ему-то здесь приходилось вкалывать всерьез, не то что остальным. На столе у него красовался роскошный японский транзистор с выдвинутой на всю длину никелированной антенной, Лаврик не сводил с него глаз, слушая с величайшим вниманием, прижавшись грудью к краешку стола, порой делая пометки на большом листе бумаги. Глаза за стеклышками легендарного пенсне поблескивали прямо-таки хищно – знакомая картина, зовущаяся «Лаврик на тропе войны». Не глядя, он показал Мазуру свободной рукой на ближайшее кресло, сунул в рот сигарету и вновь приник к приемнику.

Мазур от нечего делать прислушался. Неизвестный оратор вещал по-французски – Мазур мог определить с дюжину европейских языков, хотя ими и не владел. Со скандинавскими он сел бы в лужу, но без всякого труда мог отличить французский от итальянского или немецкий от испанского.

Чуточку визгливый, чуточку истеричный голос то взлетал до дурной патетики, то становился тихим и доверительным. В конце концов он едва ли не во всю глотку выкрикнул короткую фразу, и настала тишина.

Шумно отодвинув кресло и отшвырнув карандаш, Лаврик лениво выругался.

– Мукузели? – спросил Мазур.

– Ага. Вещает и пророчествует, народный печальник хренов… Джину
Страница 12 из 15

хочешь?

– Да куда ж от него тут деться… – сказал Мазур сговорчиво.

Лаврик обернулся к двери, позвал:

– Жанна!

В мгновение ока появилась почти идеальная копия Мазуровой горничной – кружевной передничек, походочка манекенщицы, улыбка на сорок четыре зуба. Лаврик что-то сказал, и она принесла из холодильника в углу (до которого было всего-то шага четыре) неизменную бутылку джина, вазочку с кубиками льда и стаканы, после чего по небрежному жесту Лаврика улетучилась.

– По-моему, это и называется – буржуазное перерождение, – сказал Мазур, бросая к себе в стакан позвякивающие кубики льда. – Мог бы и сам дошлепать, не эксплуатируя африканский пролетариат.

– Иди ты, – сказал Лаврик, широко ухмыляясь. – Хочется же раз в жизни пожить натуральнейшим белым сахибом. Чует мое сердце, что этакая курортная благодать выпала в первый и последний раз. Потом опять придется ящериц без соли жевать…

– Уж это точно, – сказал Мазур. – Слушай, тут ко мне Мтанга только что заявился и открытым текстом предлагал…

Лаврик выслушал его, не задав ни одного вопроса. Пожал плечами:

– Вот и пойми тут, продался он американцам и грандиозную провокацию готовит или в самом деле хочет спрятать Папу на месячишко ради пущего спокойствия. Вообще-то, если он старается исключительно для себя, идея недурная. Папа во всем блеске орденов и лампасов, но с рукой на перевязи, категорически не смотрится в роли Отца Нации… А террористы, которым придется притормозить этак на месячишко, и в самом деле могут занервничать, внимание к себе привлечь…

– Слушай, – сказал Мазур, – а тебе не приходило в голову, что Мтанга сам все эти номера откалывает?

– Мотив? – моментально спросил Лаврик.

– Ну… Удобный повод закрутить гайки, назначить кого-нибудь во вредители, заговорщики и иностранные шпионы.

– Резон тут, конечно, есть, – сказал Лаврик. – Бывали прецеденты. Вот только, могу тебя заверить, ни разу после очередного покушения не случалось закручивания гаек и ни единого заговорщика не изобличали. Значит, это не инсценировки, Значит, это и в самом деле какие-то корявые придурки со стороны, – он выругался. – Вот именно, что корявые. Дешевая художественная самодеятельность, аж противно. Блевать хочется от такого непрофессионализма.

– Все равно, как-то оно… подозрительно, – пожал плечами Мазур. – Ни разу не удалось никого взять живьем, впечатление такое, будто кто-то дал приказ класть их на месте…

Лаврик прищурился:

– А у тебя сегодня был приказ класть этого придурка на месте?

– Откуда? Он выскочил, как чертик из коробочки, вот и пришлось… на месте и в темпе.

– Вот именно. Всякий раз выскакивают чертики из коробочки, и нет другого выхода, кроме как – на месте и в темпе…

– Мукузели? – вслух предположил Мазур. – Он долго ограничивался тем, что паскудил в эфире, но может же в конце концов и тихий интеллигент озвереть оттого, что все не ладится? Между прочим, порой, когда тихий интеллигент озвереет, получается жуткая кровища…

– Вроде бы не прослеживается от него тропинок в страну, – сказал Лаврик. – Я над другим голову ломаю, – он кивнул на транзистор. – Вот уже недели три, как этот сукин кот совершенно поменял пропаганду. Два года гонял заезженную пластинку: казнокрадство, кумовство, бесчисленные бабы… И не имел ни малейшего успеха. Подавляющее большинство народа философски пожимало плечами: ну и что? Так уж испокон веков повелось, что казнокрадством и кумовством грешит любой начальничек, начиная от деревенского старосты. А то, что Папа укладывает девок штабелями, в глазах любого нормального мужика ему лишний авторитет придает. Проза жизни. А вот три недели назад эмигрантик наш полностью перестроился. Твердит исключительно об одном: что Папа беззастенчиво и цинично предает родной народ, потому что пронырливые коси купили его с потрохами. А вот это уже гораздо серьезнее.

– Да, пожалуй… – сказал Мазур сквозь зубы. – Это серьезнее.

Он прекрасно помнил все, что вбили в голову на инструктажах. Страну населяли два племени – фулу (к которым принадлежал и Папа) и коси. Языки достаточно близки, чтобы объясняться с грехом пополам, некоторые ученые считают даже, что это один народ, – но сами фулу и коси категорически отказываются считать себя единым народом. Фулу составляют две трети населения, коси, соответственно, треть. Вот тут и начинаются сложности. Так уж исторически сложилось здесь (не без приложивших руку французов), что обитающие на севере фулу в подавляющем большинстве своем крестьяне, лесорубы, рабочие на шахтах и приисках. Коси, жители примыкающего к океану юга, наоборот, составляют огромный процент бизнесменов, торговцев, всевозможной образованщины. В армии и полиции преобладают фулу, среди чиновников – коси. Лютой вражды меж двумя племенами нет, войн, резни и погромов не случалось, но все равно, некая напряженность существует с давних пор. Коси втихомолку, меж своих честят фулу сиволапой, темной деревенщиной, только и способной тяпать мотыгой, таскать круглое и катать квадратное. Фулу, соответственно, недолюбливают коси как проныр и белоручек: шляпы надели, галстуки нацепили, протирают штаны в кабинетах, только и думая, как бы им облапошить простодушных фулу, живущих в гармонии с природой. Обе точки зрения подкреплены множеством анекдотов и баек. И в то же время им никуда друг от друга не деться: алмазы и марганец, деревья ценных пород, плантации кофе, какао, арахиса и риса расположены в основном на землях фулу. И потому сепаратизм тут как-то не прижился, у тех и у других хватало ума сообразить: если разделиться на два государства, получатся сплошные убытки. Правда, в последние годы иные прыткие молодые теоретики, вернувшись с дипломами европейских университетов, начинали все же потихоньку талдычить о сепаратизме – и на севере, и на юге…

– Три недели долбит в одну точку, поганец, – сказал Лаврик. – Теперь он не абстрактный «народный заступник», а радетель фулу, которые, составляя две трети населения страны, живут на положении людей второго сорта. Очень эмоционально повествует: трудяга-фулу от заката до рассвета гнет спину на плантациях и машет киркой в шахте, а белоручка-коси платит ему гроши, чтобы на неправедно нажитые денежки лопать европейские деликатесы в столичных ресторанах и возить дорогих девок на сверкающих лимузинах. И самое печальное, что кое-какая капелька правды во всем этом есть… Если долго и старательно долбить в одну точку, плохо может кончиться. Папа всегда ухитрялся балансировать меж двумя племенами, сглаживая противоречия, но ходят слухи, что не всем, облеченным властью, это нравится. Особенно если учесть, что армия полиция и жандармерия в руках у фулу, а экономику на три четверги контролируют коси. Тут всякие коллизии возможны… Французам нужна стабильность, но они тут все же не цари и боги…

– Интересное кино, – сказал Мазур. – Мтанга мне ничего подобного про Мукузели не говорил.

– Ты бы на его месте тоже не трепался с любым иностранцем о внутренних сложностях. И мне не говорил – ну да у меня привычка до всего докапываться самостоятельно.

Мазур подумал и спросил:

– А может, тут объявился кто-то третий? Может, Мукузели наконец решил расстаться с политической невинностью
Страница 13 из 15

и подался к кому-нибудь на содержание? Американцы, а?

– Теоретически-то все можно допустить, – сказал Лаврик. – Та же янкесовская «Гэмблер даймонд» давненько уж облизывается на местные алмазные прииски. И не только они, и не только на алмазы. Французы их пока держат подальше, но ведь нет в нашем мире ничего вечного.

– Янкесам Папа ни за что не продастся, – убежденно сказал Мазур. – Не из душевного благородства, просто потому, что ему и так хорошо…

Лаврик прищурился:

– Только вот Папа смертный, как все мы, грешные…

Так же убежденно Мазур продолжал:

– Никак не похожи все эти покушения на американскую работу. Слишком топорно. Что я, янкесов не знаю?

– Не похожи, – согласился Лаврик. – Категорически. А это еще больше с толку сбивает. Кручусь как белка в колесе, но мне ведь не разорваться…

Сердито поджав губы, он наполнил стаканы, и оба отдали должное эликсиру колонизаторов. Спохватившись, Мазур полез в карман, вытащил пухлый конверт и положил перед Лавриком:

– Вот, чтобы мне не пришил кто-нибудь нарушения правил поведения за рубежом… Мтанга припер.

– Жалованье? – усмехнулся Лаврик.

– Ну, – сказал Мазур.

– Аналогично, – Лаврик выдвинул ящик стола и продемонстрировал такой же конверт с ярким изображением какой-то местной экзотической птицы. – Как у всех. Папа казнокрад, но не жмот. Я тут отличный видеомагнитофон присмотрел, натуральная Япония.

– Подожди, – сказал Мазур. – Нужно же сдать…

Лаврик с непроницаемым видом уставился на него через легендарное пенсне. Сказал с улыбочкой:

– Хочешь, я тебя несказанно удивлю? Сдавать не обязаны. Партийные взносы, конечно, придется заплатить до копеечки, а все остальное можно оставить себе, – он многозначительно поднял палец. – Имеется соответствующее указание инстанций. Честное слово, так и обстоит. Что ты челюсть отвесил чуть не до колен?

– Что, серьезно?

– Абсолютно, – сказал Лаврик. – Особо было подчеркнуто, чтобы заплатили партийные взносы. А на остальное хоть дрессированную обезьяну покупай, хоть грузовик бананов. Что удивился? Перестройка и новое мышление, знаешь ли…

– Обалдеть…

Лаврик прищурился:

– Между нами, циниками, дело вовсе не в перестройке и новых веяниях. А просто так уж карта легла, что не кто иной, а именно мы с тобой оказались ближе всех к Папе. И кое-какие умные люди это поняли. И носятся с нами пока что, как с писаной торбой, зарплату вон разрешили себе оставить. Вдруг да у нас что и получится? Посла-то, алкаша ссыльного, Папа не особенно и привечает, несмотря на объявленную дружбу. Вот чего у Папы не отнимешь, умеет он в людях разбираться, должность такая.

Мазур пожал плечами:

– Что-то у меня и веселья поубавилось… Они что, всерьез думают, что мы с тобой на пару сагитируем его колхозы завести и национализацию забабахать? Французы тут постоянно держат парашютный полк с бронетехникой, они ему покажут национализацию…

– Черт его знает, что они там думают, – Лаврик кивнул на потолок. – Главное, так выпало, что мы с тобой с Папой чуть ли не чаи гоняем. Вот и решили нас, грешных, запрячь по полной. Ну, мои обязанности известны, а вот тебе очередной подвиг во имя Родины светит… – он ухмыльнулся. – По моим наблюдениям, Принцесса на тебя пялится, как кошка на сметану…

– Опять? – вздохнул Мазур.

– Не опять, а снова, – серьезно сказал Лаврик. – Ну, я же не виноват, что ты самый из нас злодейски обаятельный, и бабы на тебя западают регулярно? – он смотрел весело и хитро. – В общем, как и в прошлые разы. Девка, конечно, капризная и балованная, сексу в Париже обучалась, ну да попытка не пытка. Авось что полезнее и получится. Очень уж перспективный кадр. Ты знаешь, что ей светит после коронации?

– Понятия не имею.

– Черным по белому подробно расписано в том самом проекте, над которым французы работают день и ночь, – сказал Лаврик. – Папа собирается после коронации распустить парламент и учредить вместо него Королевский Совет. Лично я по парламенту плакать не стану, это не парламент, а недоразумение, куклы… Не в том дело. Не догадался еще, кого он хочет главой Совета поставить? Ага, ее самую. Здоровая монархическая семейственность. В общем, ты уяснил задание Родины?

– Уяснил, – проворчал Мазур.

– Вот только похоронную физиономию не строй. Не старая ведьма, как никак, а штучный экземплярчик. Парижской выучки, – он мечтательно уставился в потолок. – Вот бы тебя на ней оженить, а? Представляешь? Советский кап-два – тесть короля… Французский подучишь, титул какой-нибудь дадут. Папа тут собирается, дабы переплюнуть Бокассу, графьев с маркизьями вводить… Граф Мазур… Звучит?

– Поди ты, – угрюмо сказал Мазур. – Так меня французы и пустят в королевские зятья…

– Это точно, – серьезно сказал Лаврик. – Рогатую гадюку под подушку запустят… Это я так, фантазирую…

– Послушай-ка, – сказал Мазур, – а к Мукузели наши подкатываться не пробовали?

– Ни сном ни духом, честное слово, – сказал Лаврик. – По крайней мере, мне об этом ничего не говорили. Если покачать на косвенных… Наверняка должны были делать подходы, и не только наши. Любая разведка понимает, что обосновавшийся за границей эмигрант с именем – вещь в хозяйстве нужная. Но в силу кое-каких свойств характера, то бишь идеализма и прочей романтической дурости, никто его не стал прибирать к рукам. Непредсказуем. Но даже если он в конце концов с голодухи поумнел и засунул идеализм куда подальше…

Косвенным свидетельством чего может служить резкое изменение пропаганды, теперь откровенно направленное на разжигание розни меж племенами… Это ни в коем случае не наши. Нашим это совершенно ни к чему. Англичане или янкесы – очень может быть. Это французам необходима единая страна – как идеально работающее предприятие. А если начнется заварушка, нормальному бизнесу кранты. А вот кто-то третий, кому страшно хочется сюда влезть… Сначала напакостить французам, а потом взяться мирить, играть роль… – Лаврик тяжко вздохнул. – Мало у меня тут возможностей. И времени мало, нутром чую…

– Почему? – спросил Мазур.

Лаврик понизил голос:

– Я тебе этого не говорил, а ты этого не слышал… Лично я – и не я один – на сто процентов уверен, что все это дешевый спектакль: неожиданно вспыхнувшая симпатия к Советскому Союзу, наши корабли в порту, наши геологи на севере, общество дружбы, наконец, мы с тобой в роли белой гвардии генералиссимуса… Ты ведь не мог не ломать голову, отчего французы так благодушно настроены? В их вотчину, где они сто пятьдесят лет распоряжались, как хотели, и до сих пор распоряжаются, несмотря на независимость, вдруг вперлись мы. Советский эсминец в порту, советские геологи на разведке алмазов, советские спецназовцы вокруг Папы… Любой на месте французов взвоет, будто кот, когда ему хвост оттоптали. А они что?

– А они – ни хрена, – сказал Мазур. – И я этого действительно не понимаю. Месяц тут торчим – и ни единого вербовочного подхода, ни намека на провокацию, ни даже газетных воплей о коварных происках Советов в Африке. Даже шпики следом не таскаются, а если и были, ты сам говорил, что это, скорее всего, американцы. Полное впечатление, что французам на нас начихать, – а этого не может быть.

– Иногда может, – сказал Лаврик. – Потому что
Страница 14 из 15

французы прекрасно знают, что к чему. И не видят повода всерьез дергаться. Это игра такая. За последние шесть лет Папа, сукин кот, это третий раз проделывает. С бельгийцами и американцами в свое время обстояло точно так же: Папа вдруг объявляет, что решил дружить то с Брюсселем, то с Вашингтоном, устраивает внешне эффектные, но, по большому счету, никакой роли не играющие представления, наподобие нашего с тобой здесь присутствия, недели советского кино…

– Зачем? – спросил Мазур с искренним недоумением.

– А деньги делят, – сказал Лаврик, зло морщась. – Проценты, долю акций и тому подобные буржуйские прибамбасы. На северо-востоке открыли нехилую алмазную россыпь. Создается акционерная компания. Папа запросил слишком много, с точки зрения французов, они уперлись. Свергать его или шлепать они не станут – давние отношения, устоявшиеся, друг друга видят насквозь, а ежели вместо Папы придет кто-то другой, слишком многое придется заново выстраивать… Короче, торги застопорились. Тут-то Папа и решил сыгрануть в симпатии к Советскому Союзу. Точно так же было с бельгийцами, когда речь шла о марганце, с американцами, когда торговались из-за плантаций масличных пальм. И кончится, голову даю на отсечение, как и в те разы: малость уступит Папа, малость уступят французы, акции поделят более-менее приемлемо для обеих сторон. После чего мы все отсюда вылетим, как пробка из бутылки, по миновании в нас надобности. Сто процентов, так и будет. Потому французы к нам так и благодушны, даже гнилым помидором из-за угла ни разу не кинули. Игра такая… Папа притворяется, что готов поменять друзей, французы притворяются, что верят…

Он посмотрел на свой стакан, одним махом выплеснул содержимое в рот, захрустел полурастаявшими кубиками льда. Выругался:

– Театр африканских масок, мать его…

– Погоди, – сказал Мазур. – Так, а что там, – он ткнул пальцем в потолок, – не в курсе? Не понимают?

Помолчав, Лаврик сказал, глядя в сторону:

– Я бы так выразился, не желают понимать. Очень уж завлекательно все выглядит: африканский лидер по собственной инициативе бросился в объятия советских друзей… В последние годы советских друзей этаким не особенно и баловали… Эйфория, большие надежды, куча народу усмотрела великолепную возможность вставить перо в задницу французскому империализму, развить бурную деятельность: стратегические перспективы, и, что характерно, вакансии, вакансии… Посол катает шифровку, просит увеличить штат как минимум вдвое, потому что тут теперь не сонное захолустье, а очередной передний край борьбы с империализмом. Да вдобавок пытается повернуть дело так, будто это он своими трудами хитрой дипломатией все устроил. Орел наш из АПН просит прислать ему кучу подкреплений, чтобы мог развернуть широкую разведсеть, – хотя он тут давно засвеченный, так что серьезные люди и наружку за ним пускать перестали. И еще немало народу из разных красивых кабинетов усмотрели шикарную возможность выступить на международной арене… – он поморщился. – Ну конечно, писали, ага, и не я один. И все получили втык за упаднические настроения, недостаток аналитического мышления и много чего еще… – Он наполнил стаканы. – Только ошибки быть не может. Самое позднее через месяц Папа все же договорится с французами полюбовно, и нас отсюда вышибут.

– Хреново, – сказал Мазур.

– А как бы ни было, умничать не наше дело, – сказал Лаврик. – Наше дело, как нетрудно догадаться, – старательно выполнять последний по времени приказ. Так что ступай очаровывать Принцессу, а я буду окаянствовать по своей линии. – Он протянул невесело: – Единственное, что в столь поганой ситуации можно сделать, – это из кожи вон вылезти и за оставшееся время всерьез заагентурить, сколько удастся, стоящего народа…

– Я, конечно, супермен, чего уж там, – сказал Мазур. – Но сразу тебе скажу: не верю я, что мне удастся заагентурить Принцессу. На марксизм ей наплевать, покупать ее никаких денег не хватит, и если даже ты ухитришься нас с ней щелкнуть в постели…

– Товарищ капитан второго ранга! – возопил Лаврик с видом оскорбленной невинности. – Это кем же вы меня считаете? – он ухмыльнулся и добавил насквозь деловым тоном: – Не комплексуй. Никто тебя с ней щелкать не будет. По причинам сугубо практическим: это не компромат. Папа страшный консерватор, но до определенных пределов. Если он увидит снимки, на которых она кувыркается в постели с мужиком, головы не полетят. Здесь это не компромат. В общем, никто от тебя и не ждет, чтобы ты ее заагентурил. Просто чья-то умная голова придумала комбинацию да наверняка расписала перед начальством заманчивые перспективы – вот и трудись…

– Есть трудиться, – уныло сказал Мазур, вставая.

Оказавшись на улице, он понял, что идти ему, собственно, некуда и заняться нечем. Охрана резиденции его ни в коей степени не касалась. Папу они сопровождали на выездах в город и на приемах. Проверять своих орлов не было смысла: они, конечно же, тут и к бабке не ходи, сейчас, подобно им с Лавриком, отдают должное любимому напитку колонизаторов – но, разумеется, с должной умеренностью. Если он и зайдет, все улики волшебным образом улетучатся за миг до его появления – он сам это искусство освоил, будучи рядовым членом группы. Ехать в город за той самой вещичкой, которую он, как оказалось, может теперь себе позволить, пожалуй что, поздновато. Вообще, паршиво что-то на душе после услышанного от Лаврика – тем более что Лаврик, никаких сомнений, никогда в таких случаях не врет. Значит, все происходящее – не более чем спектакль. Нет ни малейшей его вины, что дело обернулось именно так, но все равно, неприятно…

– Скучаете, Сирил?

Мазур остановился, поднял голову. Перед ним стоял Леон Турдье, командир Папиных белых наемников, на погонах у него, как и у Мазура, красовались знаки различия здешнего полковника: скрещенные мечи, семиконечная звездочка и летящий орел. На голову повыше Мазура, худой, жилистый, с дубленой физиономией человека, долгие годы пробывшего под африканским солнцем.

– Да, в общем… – сказал Мазур, чуточку насторожившись.

За прошедший месяц этот субъект ни разу не делал попыток к сближению – а сейчас стоял с таким видом, словно настроился на долгую беседу.

– Я тоже, знаете ли. Совершенно нечем заняться. Поездок пока не предвидится, а на сегодняшнем приеме нам делать нечего, – он усмехнулся. – Публику вроде нас эти черномазые используют исключительно как сторожевых собак. Вот вас туда потащат – вы, как-никак, представляете государство…

– Комплексуете? – нейтральным тоном спросил Мазур.

– Ни капли. Что мне в этих приемах? Таращиться на задницы великосветских блядей и болтать со здешними жирными казнокрадами? Я человек простой и незатейливый, Сирил. Главное, чтобы мой счет исправно пополнялся… хотя нет, самое главное – ухитриться дожить до того времени, когда можно будет уйти на покой. У вас, наверное, какие-то иные мысли и побуждения? Вы коммунист, вам положено иметь идеи… Ну да каждому свое. Не подумайте, я к вам, коммунистам, не питаю ни малейшей враждебности. Симпатии, впрочем, тоже. Идеи меня не волнуют. Меня волнует плата за работу. Вы, коммунисты, платите плохо, если вообще платите, а другие платят хорошо. Вот и вся
Страница 15 из 15

философия. Не выпить ли нам?

– А почему бы и нет? – пожал плечами Мазур.

Вдруг да выйдет что-нибудь полезное?

– Ничего не имеете против, если пойдем ко мне?

– Ради бога, – сказал Мазур.

– У меня наверняка спокойнее. Не знаю, как вы там поступили с вашими микрофонами, а я свои давным-давно извел, как клопов, и регулярно давлю новые. Мтанга – умнейшая сволочь, но вот техникой пользуется допотопной, человек понимающий ее находит в два счета. В общем, оно и понятно, современная техника тут и ни к чему…

– Микрофоны? – поднял бровь Мазур.

– Да ладно, не стройте школьницу в борделе, – усмехнулся Леон. – Вы ведь наверняка малость посложнее обычного пехотинца, должны понимать, что гостеприимные хозяева натолкали и вам микрофонов…

Мазур широко улыбнулся:

– А вы что, намерены подкатить ко мне с чем-то таким, чего посторонние уши слышать не должны?

Бельгиец расхохотался, кажется, искренне:

– А вы шутник, Сирил! Скорее уж я должен вас в чем-то таком подозревать. Вы ведь – Кей-Джи-Би?

– Боюсь вас разочаровать, но я – армия, – сказал Мазур. – Точнее, флот.

– Ну, все равно, вы же красный. Вы должны всех вербовать… А вы даже и не пытаетесь.

– А что, есть такое желание? – усмехнулся Мазур.

– Да черт его знает, так сразу и не скажешь. Вообще-то вы мало интересуетесь нашей братией, предпочитаете идейных. А это неправильно. Идейный сплошь и рядом – хреновый солдат. А вот человек, который точно знает, что воюет не за красивые идеи, а за хорошие деньги, полезет в самое пекло… Вот сюда. Слуг я отправил, терпеть не могу, когда они болтаются по дому, а шлюшка придет только вечером. Садитесь.

Небрежно швырнув фуражку на кресло, он достал из холодильника несколько бутылок, брякнул на стол:

– Лед нужен, или обойдетесь?

– Обойдусь, – сказал Мазур.

– И правильно. Что мне в вас, русских, нравится, так это то, что вы не паскудите спиртное льдом и прочими тониками, я сам терпеть не могу… Вот джин, вот коньяк. Может, хотите перно? Любимый сорт Конго-Мюллера.

– Нет, спасибо, – сказал Мазур, нацеливаясь на коньяк (у Папы в несказанном изобилии имелись отличные французские коньяки). – Пробовал я как-то перно – не понравилось. Вы что, знали Конго-Мюллера?

– Хо! – воскликнул Леон, наливая себе до краев пресловутого перно, больше всего похожего, по убеждению Мазура, на разведенный водой зубной порошок. – Я ведь начинал в Конго в пятьдесят девятом. Я их всех знал и видел – Лумумбу, Калонжи, Чомбе, Мобуту, Касавубу, и уж конечно, Конго-Мюллера. Для вас-то все это наверняка вроде древней истории, а я однажды держал на мушке Че Гевару, он шел метрах в сорока…

– И не стреляли? – усмехнулся Мазур.

– Мне бы за него не заплатили, – серьезно сказал Леон. – Не было такого уговора. Мы ждали совершенно других людей, и незадолго до них прошел Че с какими-то черномазыми…

– Мемуары писать не думали?

– Я же не идиот, – сказал Леон хмуро. – И не самоубийца. Слышали когда-нибудь, чтобы парни моего ремесла писали мемуары? То-то и оно. Уж на что Конго-Мюллер любил давать интервью и красоваться перед телекамерами, но и он мемуаров не писал. Это только кажется, что все прошло и умерло. Есть масса долгоиграющих тайн. Случалось мне однажды пить с пилотом, который сбил самолет Дага Хаммаршельда. Он тоже не писал мемуаров, потому и жив до сих пор… я его в прошлом году встретил в Ницце… – он поставил пустой стакан и утвердительно сказал: – Пожалуй, я дал маху. Вы все же не разведчик, Сирил. Разведчик непременно предложил бы мне написать мемуары… в единственном экземпляре и за приличный гонорар.

– Ну, не разведчик, – сказал Мазур. – А вы что, все же испытываете тягу к писанию мемуаров?

– Да как вам сказать… В мои годы уже всерьез подумываешь об обеспеченном отдыхе. Тяжеловато становится бегать с автоматом по здешней жаре.

«Сдам я тебя Лаврику, историческая личность, – подумал Мазур. – Вот он-то, если сочтет нужным, грамотно тебя выпотрошит, тем более что ты прямо намекаешь, что не прочь продаться. Хотя кто там знает… Может, микрофоны Мтанги ты и изничтожил, зато подсунул свои. Субъекты вроде тебя сплошь и рядом на пару-тройку разведок трудятся…»

Леон, вновь набуровив себе до краев белесовато-мутной жидкости, спросил:

– Вы что, в самом деле собрались строить здесь коммунизм? Или вам на такие вопросы отвечать не полагается?

Мазур усмехнулся:

– Могу вас заверить: лично я никогда и нигде не строил коммунизм, да и вряд ли когда-нибудь буду этим заниматься. Стою с автоматом, где поставили…

– Я вовсе не о вас лично. Вообще о русских. Собираетесь строить тут коммунизм?

Мазур дружелюбно осклабился:

– Леон, это тоже вообще-то вопрос разведчика…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/aleksandr-bushkov/belaya-gvardiya/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Сноски

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.