Режим чтения
Скачать книгу

Принц Лестат читать онлайн - Энн Райс

Принц Лестат

Энн Райс

Вампирские хроники #11

Пятнадцать лет спустя Лестат возвращается в новом долгожданном романе Энн Райс!

Мир вампиров погрузился в кризис: число новых обращенных растет, и благодаря высоким технологиям им все проще общаться между собой. Но древние вампиры, пробужденные ото сна загадочным Голосом, развязывают междоусобную войну. Голос приказывает им убивать молодых вампиров по всему миру. Но кто же или что этот Голос? Чего он хочет?

Впервые на русском языке!

Энн Райс

Принц Лестат

© М. Виноградова, перевод на русский язык, 2016

© ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Посвящается Стэну Райсу, Мишель Райс, Кристоферу Райсу и Карен О’Брайен и Синтии Райс Роджерс, Виктории Уилсон, Линн Несбит, Эрику Шо Квинну, Сьюзен Мари Скотт Квироц и Верным моим Читателям.

И моим музам: Мэри Фал и Джону Бон Джови

Зарождение Крови

Вначале были духи, незримые существа, видеть и слышать которых могли лишь самые могучие колдуны и колдуньи. Иные считались злыми, иных восхваляли как добрых. Они умели находить потерянное, выслеживать врагов, а временами влиять на погоду.

В дивной долине на склонах горы Кармил жили две великие колдуньи, Мекаре и Маарет, умевшие общаться с духами. Один из этих духов, могучий Амель, проказничая, способен был брать у людей кровь. Крохотные капельки крови вошли в алхимическое таинство природы этого духа, хотя никто и не знал, как именно это произошло. Но Амель любил колдунью Мекаре и всегда стремился услужить ей, ибо она видела отчетливее и лучше, чем кто-либо еще на всем свете.

Однажды в долину явились отряды врага – солдаты могучей египетской царицы Акаши. Она хотела захватить сестер, ибо жаждала их знаний, их тайн.

Злобная правительница разорила долину и деревни Мекаре и Маарет, а самих сестер силой привела в свое королевство.

Амель, разъяренный дух, любивший колдунью Мекаре, воспылал стремлением покарать царицу.

И вот, когда она умирала, пронзенная кинжалами заговорщиков из числа ее же собственных придворных, Амель вошел в нее, слился с ее телом и кровью, чем даровал ей новую, устрашающую жизненную силу.

Благодаря этому слиянию на свет явилось новое существо: вампир, кровопийца.

Из крови великой вампирской царицы Акаши произошли все остальные вампиры – и так продолжалось на протяжении тысячелетий. Обмен кровью был способом сотворения.

Дабы покарать близнецов, посмевших выступить против нее и ее нового могущества, Акаша ослепила Маарет и вырвала язык у Мекаре. Но накануне назначенной казни сестер, Хайман, наместник царицы, лишь недавно ставший вампиром, передал им живительную Кровь.

Вместе с близнецами Хайман возглавил восстание против Акаши, однако они не сумели одолеть ее культ вампирских богов. В конце концов сестры были взяты в плен и разлучены, отправлены в разные стороны: Маарет бросили в Красное море, а Мекаре в великий западный океан.

Маарет скоро достигла знакомых берегов и выжила, но Мекаре, унесенная за океан в безымянные и неизвестные доселе земли, пропала бесследно.

Было это шесть тысяч лет назад.

Великая царица Акаша и ее муж, царь Энкил, через две тысячи лет впали в оцепенение и содержались, точно статуи, в святилище под присмотром жрецов, верящих, будто в Акаше хранится Священный Источник – и что если погибнет она, вместе с ней умрут и все вампиры на земле.

Однако к началу нашей эры история зарождения Крови забылась. Лишь немногие древнейшие бессмертные хранили и передавали ее, хоть и сами не верили своим словам. Но кровавые боги – вампиры, хранящие верность древней религии, все еще правили в своих святилищах по всему миру.

Запертые в полых стволах деревьев или в каменных кельях, они голодали в ожидании дня большого празднества, когда им приносили дары: преступников, которых они судили и которыми насыщались.

На заре нашей эры жрец, хранитель Божественных Прародителей, оставил Акашу и Энкила в пустыне, чтобы солнце уничтожило их. Едва солнечные лучи коснулись Матери и Отца, множество молодых вампиров по всему миру погибли, испепеленные в гробах и святилищах или же прямо посреди еженощных своих занятий – но сами Мать и Отец оказались слишком сильны. Выжило и немало древних вампиров, хоть они жестоко пострадали от мучительных ожогов.

Недавно созданный вампир, мудрый римский ученый по имени Мариус, отправился в Египет, дабы отыскать Царя с Царицей и защитить их, предотвратив тем самым дальнейшие покушения на мир бессмертных. Отныне и впредь он взял на себя святой долг ответственности за них. Легенда о Мариусе и Тех, кого Надо Оберегать, просуществовала почти две тысячи лет.

В 1985 году история Зарождения Крови была поведана всему миру бессмертных – как и то, что царица еще жива и что она содержит в себе Священный Источник. Вампир Лестат рассказал об этом в своей книге, а также в песнях и танцах, которые исполнял со сцены, выступая как рок-певец, а вдобавок записал на видео. В этих песнях он призывал мир узнать о его племени и уничтожить вампиров.

Голос Лестата пробудил царицу от тысячелетнего сна и молчания. Она восстала, одержимая новой мечтой: править миром смертных, подчинить его себе при помощи жестокости и убийств, стать для людей Владычицей Небесной.

Однако древние близнецы снова выступили на сцену, чтобы остановить Акашу. Они тоже слышали песни Лестата. Маарет воззвала к Царице, умоляя ее прекратить кровавую тиранию. А давно утраченная Мекаре, поднявшись из-под земли после бессчетных лет забвения, обезглавила великую Царицу и приняла Священный Источник в себя, поглотив мозг умирающей Акаши. Под защитой сестры Мекаре стала новой Царицей Проклятых.

И снова Лестат написал книгу. Он был там. Он собственными глазами лицезрел переход силы новой хранительнице. Он дал торжественные показания о том, что произошло. Мир смертных не обратил внимания на эти «романчики», однако бессмертных потрясла его правдивая повесть.

Так истории происхождения вампиров, их древних сражений, их могущества и слабости, войн за власть над Темной Кровью стали известны племени бессмертных по всему миру – как древним, много веков спавшим непробудным сном в пещерах или гробницах, так и юным отщепенцам, затерянным в джунглях, болотах и городских трущобах. Узнали эти истории и мудрые отшельники, что тайно жили вдали от всех.

Истории эти стали наследием вампиров по всему миру. Теперь они знали, что их всех объединяет общий удел, общая история, общее прошлое.

Нижеследующая повесть – о том, как знание это навсегда изменило племя вампиров и всю его судьбу.

Кровавый Жаргон

В своих книгах вампир Лестат использовал множество разнообразных терминов, позаимствованных им у других вампиров, с которыми ему довелось встречаться. Да и те вампиры, что добавили к его трудам свои сочинения и записали свои мемуары и опыты своей жизни, добавляли и свои термины, зачастую куда более древние.

Приводим здесь список терминов, вошедших ныне в широкое употребление среди бессмертных по всему миру.

Бессмертные. Общее название для вампиров любого возраста.

Дар Очарования. Этот термин относится к вампирской способности
Страница 2 из 35

очаровывать, сбивать с толку и подчинять себе смертных, а иной раз даже других вампиров. Все вампиры, даже самые юные, до какой-то степени обладают этим даром, хотя многие не умеют им пользоваться. Он подразумевает сознательную попытку «убедить» жертву в чем-то, исказить ее представления о реальности так, как это выгодно вампиру. Дар этот не порабощает жертву, но обманывает, сбивает с толку. Для применения этого дара требуется глазной контакт, нельзя зачаровать другого на расстоянии. Чаще всего при нем пускаются в ход не только взгляды, но и слова, а кроме того – Мысленный Дар.

Дети Ночи. Общее название всех вампиров, иначе говоря – все во Крови.

Дети Сатаны. Группа вампиров времен заката античности и после того. Они верили, что и в самом деле являются детьми Дьявола и служат Господу посредством служения Сатане, пожирая смертных. Исповедовали пуританство и вечное покаяние. Отказывали себе в любых радостях жизни, кроме пития крови да редких шабашей (больших сборищ) с плясками. Жили в подземельях, часто в грязных и мрачных катакомбах и пещерах. С восемнадцатого столетия о Детях Сатаны более никто не слышал и культ их отмер сам собой.

Дети Тысячелетия. Бессмертные, прожившие более тысячи лет, особенно же те, кто пережил больше двух.

Жена Во Крови, Супруг Во Крови. Партнер вампира.

Кровь. Написанное с большой буквы, это слово означает вампирскую кровь, передаваемую от создателя отпрыску в процессе крайне личного и зачастую опасного взаимообмена. Выражение «во Крови» означает вампира. К тому моменту, как вампир Лестат написал свои книги, он провел «во Крови» двести лет. Великая вампирша Маарет жила во Крови более двух тысячелетий. И так далее, и так далее.

Маленькие Глоточки. Искусство пить кровь у смертных жертв понемножку, так что жертва даже не подозревает об этом. Жертва при этом остается в живых.

Мысленный Дар. Довольно-таки обтекаемое и неточное определение, которое относится к сверхъестественным способностям вампирского разума на многих уровнях. При помощи Мысленного Дара вампир может узнавать, что творится в мире вокруг, даже если сам спит глубоко под землей. Используя Мысленный Дар уже сознательно, он способен телепатически прослушивать мысли смертных и бессмертных. При помощи Мысленного Дара можно получать от других не только вербальные сообщения, но и образы, можно самому передавать образы в разумы других бессмертных. И наконец, Мысленным Даром можно телекинетически отпереть замок, открыть дверь или остановить работающий мотор. Подобно иным дарам, Мысленный Дар постепенно развивается с течением времени и лишь самые древние вампиры способны взламывать сознание других в поисках информации, которой те не желают делиться, или же наносить телекинетический удар, разрушающий мозг и кровяные клетки человека или вампира. Вампир может слышать и видеть то, что видят и слышат другие существа по всему миру. Однако чтобы убить кого-то при помощи телекинетической силы, ему надо видеть назначенную жертву.

Облачный Дар. Способность старших вампиров преодолевать гравитацию, взлетать и перемещаться в верхних слоях атмосферы, таким образом без труда преодолевая огромные расстояния на крыльях невидимых снизу ветров. Опять же, никто не знает, когда вампир приобретает эту способность. Желание обрести ее подчас творит чудеса. Все по-настоящему древние вампиры обладают ею, хотя могут сами о том не знать. Иные вампиры не любят эту способность и никогда не прибегают к ее помощи, кроме как в крайней нужде.

Огненный Дар. Способность древних вампиров зажигать предметы посредством телекинеза. Они способны силой мысли зажигать дерево, бумагу или любое иное воспламеняемое вещество. Кроме того, они способны испепелять других вампиров, поджигая Кровь в их телах и сжигая их дотла. Только древние вампиры обладают этой способностью, но никто не может сказать, когда и как они ее приобретают. Совсем юный вампир, созданный древним, может обладать этой способностью с самого начала. Вампиру надо видеть то, что он намерен сжечь. Словом, ни один вампир не может сжечь другого вампира, если он его не видит или если он находится недостаточно близко к нему, чтобы направить силу должным образом.

Орден Красноречивых. Термин из современного жаргона бессмертных, обозначает вампиров, чьи рассказы появляются в «Вампирских Хрониках» – особенно же Луи, Лестат, Пандора, Мариус и Арман.

Отпрыск. Недавно созданный вампир, совсем еще юный. Кроме того – чье-то Дитя по Крови. Например, Луи – отпрыск Лестата. Арман – отпрыск Мариуса. Древняя Маарет – отпрыск ее сестры-близнеца Мекаре. Мекаре – отпрыск древнего вампира Хаймана. Хайман – отпрыск Акаши.

Первое Поколение. Вампиры, произошедшие от Хаймана, восставшие против Царицы Акаши.

Путь Дьявола. Средневековый вампирский термин обозначающий жизненный путь любого вампира по этому миру. Популярное выражение среди Детей Сатаны, считавших, что служат Господу посредством служения Дьяволу. Скакать по Пути Дьявола – жить жизнью бессмертного.

Сад Зла. Лестат называл так весь мир, и выражение это отражает его веру, что единственные истинные законы вселенной – это законы эстетики, управляющие природной красотой, что окружает нас со всех сторон.

Священный Источник. Относится к одушевляющей жизненной силе духа Амеля, находящегося в мозге вампирши Мекаре. До Мекаре он находился в вампирше Акаше. Принято верить, что каждый вампир на всем белом свете соединен со Священным Источником посредством какой-то невидимой паутины или сети щупалец. Если погибнет вампир, содержащий в себе Священный Источник, погибнут все вампиры.

Создатель. Простое название вампира, который причастил кого-то Крови. Постепенно замещается термином «наставник». Иногда создателя называют «господином», однако это выражение уже почти вышло из употребления. Во многих краях считается страшным грехом восставать против своего создателя или попытаться убить его. Создатель не в состоянии читать мысли своего отпрыска – и наоборот.

Темный Дар. Вампирское могущество. Передавая отпрыску Кровь, создатель тем самым предлагает ему Темный Дар.

Темная Уловка. Относится к непосредственному акту создания нового вампира. Выпить кровь отпрыска и заменить ее собственной могучей Кровью – это и есть Темная Уловка.

Тот, Кто Пьет Кровь (Пьющий Кровь, Кровопийца). Самое древнее название вампиров. Изначальное и самое простое определение, данное Акашей. Впоследствии она стремилась заменить его выражением «кровавый бог» применительно к тем, кто следовал по ее духовному пути и исповедовал ее религию.

Царица Обреченных. Великая Маарет назвала так свою сестру Мекаре, когда та приняла в себя Священный Источник. Она выражалась иронически. Акаша, павшая Царица, пытавшаяся завладеть миром, называла себя Царицей Небесной.

Царская Кровь. Вампиры, созданные Царицей Акашей дабы следовать по ее пути Крови и сражаться с мятежниками Первого Поколения.

Часть I

Вампир Лестат

Глава 1

Голос

Невнятный лепет. Я услышал его много лет назад.

Это произошло после того, как царице Акаше пришел конец и рыжеволосая немая Мекаре,
Страница 3 из 35

одна из колдуний-близнецов, стала «Царицей Проклятых». Я видел все это собственными глазами – мучительную гибель Акаши в тот самый миг, как мы все думали, что умрем вместе с ней.

Это произошло после того, как я обменялся телами со смертным и вернулся в могучее тело вампира – отвергнув давнюю мечту вновь стать человеком.

После того как я вместе с духом по имени Мемнох побывал на небесах и в преисподней и вернулся на землю израненным скитальцем, утратившим вкус к познанию, правде и красоте.

Потерпев горькое поражение, я многие годы пролежал на полу часовни старого монастыря в Новом Орлеане, не внемля вечно сменяющейся толпе бессмертных вокруг меня. Я слышал их, хотел откликнуться им, но никак не мог встретиться с кем-нибудь взглядом, ответить на вопрос, отозваться на поцелуй или восхищенный шепот.

Тогда-то я и начал слышать Голос. Мужской, настойчивый, прямо у меня в голове.

Лепет, невнятный лепет. Что ж, думал я, должно быть, мы, кровопийцы, тоже подчас сходим с ума, как простые смертные – верно, это всего лишь иллюзия, порожденная моим пошатнувшимся разумом. Или, быть может статься, голос этот принадлежит какому-нибудь искалеченному древнему вампиру, что покоится где-то неподалеку, а я теперь телепатическим путем улавливаю его сны.

В нашем мире у телепатии есть некий физический предел. Ясное дело. Но голоса, молитвы, сообщения и мысли могут передаваться по цепочке, из разума в разум – а значит, этот несчастный полоумный, вполне может статься, лепечет на другой стороне земного шара.

Как я уже говорил, это было бессвязное бормотание – на разных языках, как древних, так и современных. Порой он нанизывал подряд несколько слов на латыни или древнегреческом, а после снова и снова повторял фразы современных наречий… цитаты из фильмов или даже песен. Снова и снова молил он о помощи – совсем как крохотная мушка с человеческой головой в конце известного шедевра малобюджетного кино. «На помощь, на помощь!» – как будто и сам бился в паутине, а огромный паук уже приближался к нему. «Ну ладно, ладно, как я могу помочь?» – спрашивал я, и он сразу же отзывался. Был ли он совсем рядом? Или же просто пользовался лучшей системой передачи сигнала во всем мире бессмертных?

«Слушай меня, иди ко мне…» Он твердил это снова и снова, ночь за ночью, покуда его слова не превратились для меня в бессмысленный шум.

Не вопрос – я всегда мог отключиться и не слышать его. Если ты вампир, то либо учишься отключаться от телепатических голосов, либо сходишь с ума. Да и от криков живых существ мне отключаться ничуть не сложней. Просто приходится. Иначе не выжить. Даже самые древние из нас умеют отключать голоса. Я причастился Крови вот уже более двухсот лет назад. Они – более шести тысячелетий.

Иногда он затихал и сам.

В начале двадцать первого века он перешел на английский.

– Почему? – спросил я.

– Потому что тебе это нравится, – ответил он резковатым, отчетливо мужским голосом. Смех. Его смех. – Все без ума от английского. Ты должен прийти ко мне, когда я зову.

И снова начал лепетать на смешении языков, и все про слепоту, удушение, паралич и беспомощность. Как всегда, закончилось дело призывами «На помощь, на помощь!» и обрывками латинских, греческих, французских и английских стихов.

Все это довольно интересно – примерно с три четверти часа. А потом – скучища смертная, вечно одно и то же.

Само собой, я не удосужился даже ответить «нет».

В какой-то момент он вскричал «Красота!» и снова понес околесицу, то и дело возвращаясь к «красоте» – и каждый раз так надрывно, что мне казалось, он всаживает мне коготь в висок.

– Ну ладно, «красота», и что с того? – спросил я. Он застонал, зарыдал, рассыпался тошнотворным бессвязным бредом. Я отключился от него примерно на год, но все равно чувствовал, как он бормочет себе, не прорываясь на поверхность. А еще года через два он начал обращаться ко мне по имени.

– Эй, Лестат, Принц-паршивец!

– Отвали.

– Нет, Принц-паршивец, мой принц, ох, Лестат… – Он повторил эти слова на добром десятке современных языков и шести или семи древних. Я прямо впечатлился.

– Ну так расскажи мне, что ли, кто ты такой, – мрачно отозвался я. Должен признаться, когда мне было слишком одиноко, я даже радовался, что он где-то тут, поблизости.

А тот год выдался для меня неудачным. Я бесцельно скитался, все мне опротивело. Я злился сам на себя за то, что «красота» жизни более не поддерживает, не питает меня, не дает сил выносить одиночество. Ночами я странствовал по джунглям и лесам, тянулся руками к нижним ветвям, рыдал и бессвязно лепетал сам с собой. Я скитался по Центральной Америке, посещал развалины цивилизации майя, бродил по бескрайним пустыням и любовался древними росписями на скалах по пути к гаваням Красного моря.

Юные вампиры-отщепенцы все так же наводняли города, по которым я гулял – Каир, Иерусалим, Мумбаи, Гонолулу, Сан-Франциско – и я устал воспитывать их, наказывать за то, что в своей неутолимой жажде они убивали невинных. Нередко их ловили и сажали в людские тюрьмы, где их испепеляло, едва наступал рассвет. Порой они попадали в руки ученых-криминалистов. Вот же досада!

Из таких историй никогда не выходило ничего путного. Но об этом позже.

Эти повсеместно расплодившиеся юнцы задирали друг друга, сбивались в шайки и дрались между собой, а тем самым осложняли жизнь нам всем. Им ничего не стоило сжечь в огне или обезглавить любого другого кровопийцу, что встанет у них на пути.

Хаос, сплошной хаос.

Но кто я такой, чтобы урезонивать этих бессмертных оболтусов?

Когда это я становился на сторону закона и правопорядка? Напротив, именно я всегда играл роль бунтаря, l’enfant terrible. Так что я позволил им вытеснить меня из больших городов, даже из Нового Орлеана, позволил прогнать меня прочь. Вскоре любимый мой Луи де Пон дю Лак покинул меня и поселился в Нью-Йорке у Армана.

Арман хранит для них остров Манхэттен: для Луи, Армана и двух юных кровопийц, Бенджамина и Сибель – ну и остальных, кто вдруг присоединится к ним в роскошном особняке в Верхнем Ист-сайде.

Ничего удивительного. Арман всегда мастерски умел расправляться с теми, кто встал ему поперек пути. Недаром он сотни лет возглавлял в Париже древний орден Детей Сатаны, испепеляя в прах любого кровопийцу, не подчинившегося зловещим законам этих несчастных религиозных фанатиков. Он деспотичен и безжалостен. Да, такая задача как раз по нему.

Однако позвольте добавить: Арман все же не полное моральное ничтожество, каким я его когда-то считал. В написанных мной книгах слишком много ошибочных суждений о нас, наших душах, наших умах, нашем моральном развитии и упадке. Арман не лишен сострадания, не лишен сердца. Во многих отношениях он лишь теперь, через пять сотен лет, начинает становиться собой. Да и что, собственно, я знаю о бессмертии? Когда там я стал вампиром, в тысяча семьсот восьмидесятом? Не так уж давно. Буквально вчера.

Кстати, я и сам бывал в Нью-Йорке: хотел понаблюдать за моими старинными приятелями.

Теплыми ночами я простаивал под окнами их роскошного особняка в Верхнем Ист-сайде, слушая, как юная
Страница 4 из 35

вампирша Сибель играет на пианино, а Бенджамин с Арманом ведут многочасовые беседы.

Весьма впечатляющее жилище – три смежных дома соединены воедино и превращены в настоящий дворец. У каждого дома есть свое отдельное крыльцо в древнегреческом стиле, парадная лестница и декоративная ограда из железных прутьев. На деле же используется только центральный вход, над которым висит бронзовая табличка с витиеватой надписью «Врата Троицы».

Бенджи – ведущий ежевечернего ток-шоу на радио. Первые годы передачи транслировались обычным путем, но теперь это интернет-радио, обращенное к вампирам по всему миру. Никто и не представлял, до чего Бенджи умен. Бедуин от рождения, к бессмертию он причастился лет в двенадцать, так что навеки останется хрупким и невысоким, всего пяти футов и двух дюймов роста. Но он один из тех бессмертных детей, которых смертные обычно принимают за тщедушных взрослых.

Шпионя за Луи, я, разумеется, не «слышал» его, потому что сам его создал, а создатели и их отпрыски глухи к мысленным голосам друг друга. Но не беда, зато вампирский сверхъестественный слух у меня был остер, как никогда. Стоя перед домом, я легко ловил звуки мягкого, богатого на интонации голоса – и образ самого Луи в разумах всех остальных. Сквозь раздувающиеся шелковые занавески виднелись яркие барочные фрески на потолке. Сплошная синева – небеса и пушистые, подсвеченные золотом облака. А почему бы и нет. Доносился до меня и запах живого огня в камине.

Выстроенный особняк достигал пяти этажей в вышину. Типичное строение Прекрасной эпохи: великолепие и роскошь. Глубокие подвалы, а наверху – огромный бальный зал со стеклянным потолком, открытым свету звезд. Да, настоящий дворец. Арман всегда отличался талантом по этой части и задействовал невообразимые ресурсы, чтобы выложить полы своей штаб-квартиры мрамором и старинным паркетом, а комнаты обставить шедеврами, подобных которым не видел мир. Особое же внимание он всегда уделял безопасности.

Печальный маленький иконописец, похищенный из России и перевезенный на Запад, давным-давно перенял гуманистические концепции нового мира. Надо полагать, Мариус, его создатель, давно уже с радостью убедился в этом.

Я хотел присоединиться к ним. Всегда хотел, но так никогда и не решился. Правду сказать, я дивился их образу жизни – они раскатывали на лимузинах, посещали оперу, балет, симфонические концерты, вместе ходили на открытия новых музейных выставок. Они прекрасно вписывались в человеческий мир, даже приглашали смертных в свои золоченые салоны на званые вечера. Нанимали смертных музыкантов. До чего же легко они притворялись людьми! Я лишь диву давался, вспоминая, что всего лишь пару веков назад и сам делал то же самое с неменьшей легкостью. Я следил за ними глазами голодного призрака.

И всякий раз, как я бывал там, Голос грохотал, взывал, нашептывал – снова и снова повторял их имена в потоке брани, невнятицы, требований и угроз. Однажды вечером он сказал мне: «Разве ты не понимаешь, всем двигала Красота. Тайна Красоты».

Через год, когда я брел по пескам южного пляжа на Майами, он снова пробился ко мне с той же фразой. В тот миг бродяги и отщепенцы как раз оставили меня в покое – боялись меня, боялись всех древних вампиров. И все же – боялись недостаточно сильно.

– Чем двигала-то, дражайший Голос? – поинтересовался я. Было только честно дать ему пару минут перед тем, как отключить снова.

– Ты не в состоянии постичь величие тайны, – откликнулся он доверительным шепотом. – Не в силах постичь всю ее полноту.

Он произносил эти слова так, точно лишь только сейчас открыл их для себя. И рыдал. Я послал его к черту. Он продолжал рыдать.

Ужасные звуки. Мне чуждо наслаждение чужой болью, даже болью самых заклятых и жестоких моих врагов. А Голос стенал и плакал.

Я охотился, томился от жажды. Хоть я и не нуждаюсь в питье, но мной владело желание, глубинная мучительная потребность в теплой человеческой крови. Я нашел жертву – молодую женщину, неотразимое сочетание грязной душонки и роскошного тела. О, эта нежная белая шейка! Я овладел ею в благоуханной темноте ее собственной спальни. За окнами мерцали огни вечернего города. Я пришел туда через крыши – к ней, к этой бледной красавице с томными карими очами, кожей оттенка грецкого ореха и прядями черных волос, подобных змеям Медузы. Она лежала, обнаженная, меж белоснежных простыней, и отчаянно боролась со мной, когда я пронзил клыками ее сонную артерию. Я был слишком голоден для иных игр. Мне надо было одно. Стук сердца. Соль. Виатикум, причастие умирающего. Пить, пить сполна!

Кровь хлынула, взревела. Только не спешить! Я сам вдруг стал жертвой, словно бы выпитой фаллическим богом, жертвой, пригвожденной к полу вселенной потоком бурлящей крови, грохотом сердца, что опустошало хрупкое тело, которое так стремилось защитить. И вот она была уже мертва. Как же быстро! Сломанная лилия на подушке. Да только она никак не походила на лилию, и я видел все ее мелкие гадкие грешки, пока кровь обманывала, опустошала меня. Мне стало тепло, нет, жарко. Я облизнул губы.

Терпеть не могу оставаться рядом с мертвым телом. Назад, на крыши.

– Ну как, Голос, понравилось? – спросил я, потягиваясь под луной, точно кот.

– Хм-мм. Само собой, всегда это любил.

– Тогда хватит хныкать.

И он растаял. Впервые. Сам покинул меня. Я задавал ему вопрос за вопросом. Ни ответа. Ни звука.

То было три года назад.

Я находился тогда не в лучшей форме, на спаде, в ничтожестве. Да и во всем вампирском мире дела шли хуже некуда. Каждую ночь, в каждой передаче Бенджи звал меня вернуться из добровольного изгнания. И все остальные умоляли вместе с ним. «Лестат, ты нам нужен!» Горестные вести неслись отовсюду. И я не мог отыскать многих друзей – ни Мариуса, ни Дэвида Тальбота, ни даже древних близнецов. Прошли те времена, когда мне не составляло труда связаться с любым из них.

– Мы племя сирот! – взывал Бенджи по вампирскому радио. – Юные вампиры, будьте мудры! Встретив кого из старших, бегите от них. Они не старейшины, не вожди нам, как бы давно ни пребывали во Крови. Они отказались нести ответственность за младших братьев и сестер. Будьте мудры!

В ту стылую жуткую ночь меня томила жажда, невыносимая жажда. О, в техническом смысле кровь мне уже не нужна. В жилах моих течет столько крови Акаши – столько первичной крови древней Матери, что хватит на целую вечность. И все же меня терзала жажда, я должен был утолить ее, избавиться от мучений – во всяком случае, так я уговаривал себя во время ночного набега на Амстердам, расправляясь с первым попавшимся преступником и убийцей, какого только встречу. Я был очень осторожен. Я прятал тела. И все же безрадостное сочетание: горячая вкусная кровь – а вместе с нею видения грязных и жалких умов, внезапное приобщение к презираемым мной чувствам и эмоциям. Все как встарь, все как встарь. Сердце мое страдало. А в таком настроении я опасен для невинных – и слишком хорошо это знаю.

Около четырех утра меня совсем скрутило. Я сидел, скорчившись, согнувшись, на железной скамье в маленьком парке, затерянном средь самых
Страница 5 из 35

скверных районов города. В тумане лучились грязным светом кричащие фонари. Я промерз насквозь и со страхом думал, что не создан для всего этого. Не создан быть вампиром. Не гожусь в настоящие бессмертные вроде великих Мариуса, Мекаре, Хаймана или даже Армана. Это все не жизнь. В какой-то момент боль моя достигла такого предела, что мне показалось, будто сердце и мозг мне пронзает острый меч. Я скорчился на скамье, обхватил шею руками и мечтал только об одном: умереть. Закрыть глаза и уйти из жизни.

Вот тут-то снова раздался Голос.

– Но я люблю тебя!

Я вздрогнул. Я не слышал Голоса уже так давно – и вот он зазвучал снова: этот интимный тон, мягкий, ласковый, как поглаживание, как прикосновение к голове нежных пальцев.

– Почему? – спросил я.

– Из них всех я больше всего люблю тебя, – отозвался Голос. – Я с тобой, я люблю тебя.

– И кто ты? Очередной мифический ангел? Очередной дух, что метит на роль бога?

– Нет.

Но с первой же секунды, как он заговорил, во мне начало разгораться тепло, внезапное тепло – такое тепло, по словам наркоманов, испытывают они при введении предмета своей зависимости. Приятное, ободряющее тепло, какое я ненадолго обрел, став вампиром. Я начал вдруг слышать дождь: но не утомительную унылую капель, а прелестную тихую музыку во всем вокруг.

– Я люблю тебя, – повторил Голос. – Давай, вставай. Уйди из этого места. Вставай. Тебе надо двигаться. Иди. Дождь не такой уж и холодный. Ты сильнее дождя, сильнее скорби. Иди и делай то, что я тебе велю…

Я повиновался.

Встал, пошел прочь, вернулся к элегантному старинному отелю «Де Л’Еуропе», где остановился в этот приезд. Поднялся в просторную, оклеенную изысканными обоями спальню и опустил тяжелые бархатные шторы, отгораживаясь от рассветного солнца, сияния белых небес над рекой Амстел и звуков наступившего утра.

А потом замер. Закрыл руками глаза и скорчился, скорчился под гнетом одиночества столь невыносимого, что в тот момент – будь у меня выбор – стократ предпочел бы смерть.

– Ну, полно, я же люблю тебя, – снова заворковал Голос. – Ты не одинок! И никогда не был одинок.

Я чувствовал этот Голос – внутри и снаружи, точно теплые объятия.

Наконец я лег спать. А Голос пел мне – на этот раз по-французски – стихи, положенные на дивный «этюд грусти» Шопена.

– Лестат, возвращайся во Францию, в Овернь, где ты рожден, – нашептывал он, словно находился совсем рядом со мной. – Там стоит замок твоего отца. Езжай туда. Всем людям нужен дом.

До чего нежно звучали эти слова, до чего искренне.

Странно, что он это предложил. Я и в самом деле владел старинным разрушенным замком. Много лет назад я, сам не знаю, зачем, нанял архитектора и каменщиков восстановить его. И теперь этот замок встал у меня перед глазами: древние круглые башни на утесе над полями и долинами, где в былые дни так много людей голодало и влачило жалкую жизнь, где когда-то влачил жалкую жизнь и я, озлобленный мальчик, твердо решивший убежать в Париж, повидать мир.

– Езжай домой, – шептал Голос.

– А почему ты не затворяешься на покой, как я? – поинтересовался я. – Солнце встает.

– Потому что там, где сейчас я, еще не утро, милый мой Лестат.

– Ага, значит, ты все же вампир, да? – спросил я и понял, что подловил его. От радости я даже засмеялся. – Ну конечно же!

Он пришел в ярость:

– Ах ты, несчастный, неблагодарный, жалкий Принц-Паршивец…

И снова покинул меня. Что ж. Почему бы и нет? Но я-то еще не разгадал до конца загадку Голоса, даже приблизительно не разгадал. Кто он? Просто-напросто могучий древний бессмертный, что передает сообщения с другого конца света, перекидывая их от одного вампира к другому – как может путешествовать свет, отражаясь от зеркала к зеркалу? Нет, немыслимо. Голос у него звучал слишком уж интимно, слишком тонко. Конечно, просто телепатический зов другому бессмертному таким образом послать можно. Но уж никак не общаться настолько прямо и непосредственно.

Когда я проснулся, разумеется, уже настал ранний вечер. Амстердам наполнился ревом машин, шелестом велосипедных шин, мириадами голосов. Запахом крови, качаемой бьющимися живыми сердцами.

– Ты еще здесь, Голос? – шепнул я.

Молчание. Однако меня не покидало ощущение, да, твердое ощущение, что он где-то рядом. Я чувствовал себя совершенно несчастным, страшился за себя, боялся собственной слабости, неспособности любить.

Тогда-то все и случилось.

Я подошел к высокому, в полный рост, зеркалу на двери ванной комнаты, чтобы поправить галстук. Вы же знаете, какой я щеголь. Даже в нынешнем своем жалком состоянии я не преминул облачиться в элегантный пиджак от Армани и парадную рубашку, и теперь вот – ну да, хотел поправить яркий и стильный шелковый галстук с рисунком ручной работы. Но моего отражения в зеркале не оказалось!

Там оказался я – но не мое отражение. Другой я: улыбающийся, взирающий сам на себя победоносными сверкающими глазами, прижавший обе руки к стеклу, точно к окну темницы. Да, та же одежда, да и во всем прочем я, вплоть до длинных волнистых золотых локонов и ярких синевато-серых глаз. Но не отражение.

Я пришел в ужас. В ушах смутным эхом зазвучало слово «доппельгангер» – и весь ужас, связанный с этим словом. Не знаю, под силу ли мне описать, как жутко это все было – мое обличье, населенное кем-то иным, смеющееся надо мной, угрожающее мне.

Не подавая виду, что испугался, я продолжил как ни в чем не бывало поправлять галстук. А двойник продолжал улыбаться ледяной издевательской улыбочкой. В голове у меня раздался смех Голоса.

– Ждешь от меня похвалы, Голос? – спросил я. – А мне-то казалось, ты меня любишь.

Удар попал в цель. Его лицо – мое лицо – сморщилось, точно у плачущего ребенка. Он вскинул руки, словно бы защищаясь. Растопыренные дрожащие пальцы, растерянные глаза. Изображение исчезло, а на смену возникло настоящее отражение, я сам – озадаченный, слегка напуганный и не на шутку разозленный. Я в последний раз поправил узел галстука.

– Я люблю тебя! – произнес Голос печально, почти скорбно. – Люблю!

И снова задрожал, взревел, разбился смешением языков – русского, немецкого, французского и латыни.

Той ночью, начав очередной сеанс вещания из Нью-Йорка, Бенджи сказал, что так продолжаться не может. Он призывал юных вампиров покинуть большие города. Призывал старших членов нашего племени.

Я сбежал от всего этого в Анатолию. Хотелось снова увидеть Айя-Софию, прогуляться под древними сводами. Хотелось навестить развалины Гебекли-Тепе, старейшего неолитического поселения в мире. К черту проблемы нашего племени! Да с чего вообще Бенджи взял, что мы все – одно племя?

Глава 2

Бенджи Махмуд

По моим прикидкам, когда Мариус сделал Бенджи Махмуда вампиром, тому было около двенадцати лет – но точно не знает никто, в том числе и сам Бенджи. Он родился в семье бедуинов в Израиле, но потом семья молодой пианистки Сибель – отчетливо ненормальной девицы – наняла его и перевезла в Америку, чтобы он стал ее компаньоном. В середине девяностых годов двадцатого века юные музыканты познакомились там с Арманом, но сами не причащались Крови вплоть
Страница 6 из 35

до того момента, как Мариус применил к ним обоим Темную Уловку в виде дара Арману. Само собой, тот пришел в ярость. Он чувствовал себя преданным и горько сожалел, что человеческие жизни его подопечных оборвались так рано – ну и все такое. Однако Мариус сделал то единственное, что можно сделать с двумя смертными, которые, по сути, уже обитают в нашем потустороннем мире и на глазах теряют связь с миром, откуда пришли. Смертные подопечные вроде них – заложники судьбы. Арману следовало самому сообразить, что любой его враг-вампир запросто способен прикончить кого-нибудь из них, а то и обоих сразу, чтобы просто досадить ему. Так часто бывает.

Вот Мариус и обратил их.

В те дни я был сам не свой. Я был разбит, измочален после приключений в обществе Мемноха, духа, что выдавал себя за «Дьявола» из христианской веры. Словом, мне было не до того. Помню разве, что мне нравилась музыка Сибель – но и только.

К тому времени, как я всерьез обратил на Бенджи Махмуда внимание, он уже жил в Нью-Йорке вместе с Арманом, Луи и Сибель – и успел изобрести вампирское радио. Как я уже упоминал, сперва оно транслировалось обычным путем, но Бенджи слишком изобретателен, чтобы ограничиваться рамками мира смертных. Скоро он уже вел передачу по интернетному радио прямо из особняка в Верхнем Ист-сайде и еженощно обращался к Детям Тьмы, призывая их звонить ему, в каком бы уголке земного шара они ни находились.

В эру обычного радиовещания Бенджи говорил тихо и под музыку Сибель. Простые смертные не могли его слышать без специального усилителя, но он надеялся, что вампиры – услышат. Беда в том, что и многие вампиры его тоже не слышали. Поэтому, перейдя на интернетное радио, Бенджи более не прибегал к этой уловке. Он стал просто говорить – говорить для Нас, посвящая все время истинным Детям Тьмы и не обращая внимания на звонящих в программу фанатов литературы про вампиров или маленьких готов – их нетрудно отсеивать по тембру голосов.

Главной частью программы была дивная музыка Сибель. Иногда передачи длились по пять-шесть часов, иной раз не выходили вовсе. И все же послание Бенджи очень скоро разнеслось по всему земному шару:

«Мы – одно племя. Мы хотим выжить, а старейшие нашего рода не помогают нам».

Когда он впервые поднял эту тему – о сиротстве, и о беззащитности земных городов, и о небрежении и эгоизме «старейших нашего рода» – я думал: наверняка кто-нибудь обидится и заткнет его, ну или, по крайней мере, даст ему отпор, всем прочим в назидание.

Но Бенджи оказался прав. А я – нет. Никто и не думал его останавливать – никому не было до него никакого дела. И Бенджи продолжал вещать, обращаясь к звонящим в студию сорвиголовам, бродягам и отщепенцам. Он учил их сохранять осторожность, выживать, охотиться лишь на преступников и злодеев – и тщательно заметать следы. А главное, чему он учил: это помнить – мир принадлежит людям.

Кроме того, Бенджи давал бессмертным и новый жаргон: он щедро приправлял свои комментарии терминами из вампирских хроник, включая даже и такие, какие я никогда прежде не использовал, а зачастую и не слышал вовсе. Таким образом он создавал наш общий язык. Занятно. По крайней мере, мне так казалось.

Пару раз я приезжал в Нью-Йорк специально пошпионить за Бенджи. К тому времени у него уже сложился собственный стиль в одежде: пошитые на заказ костюмы-тройки из тонкой шерсти, как правило – в серую или коричневую полоску, роскошные рубашки пастельных тонов и пижонские галстуки от «Брукс Бразерс». Довершали наряд непременная мягкая фетровая шляпа с узкими полями, классический головной убор гангстеров, и щеголеватые узконосые ботинки.

А в результате, несмотря на небольшой рост, хрупкость сложения, круглое озорное личико и сверкающие мальчишеские глаза, он вовсе не выглядел ребенком – скорее, мини-мужчиной: и так сам и любил себя называть. Мини-мужчина. Мини-мужчина владел пятью или шестью художественными галереями в Сохо и Челси, рестораном «Гринвич-виллидж» по соседству с Вашингтон-сквер и старомодным галантерейным магазином, где покупал свои шляпы. У него были выправлены все легальные документы, в том числе водительские права, он пользовался кредитками, мобильниками, завел себе пару мотоциклов и нередко сам садился за руль антикварного гоночного автомобиля, хотя чаще разъезжал в черном «Линкольне» со специальным шофером. Он проводил уйму времени в кафе и ресторанах, притворяясь, будто ужинает вместе со смертными, которые его просто обожали. Нередко они охотились вместе с Сибель в темных переулках. Оба превосходно владели техникой «маленьких глоточков» и умели насыщаться чередой «глоточков» в ночных клубах и на благотворительных балах, не лишая невинных жертв жизни и даже не вредя их здоровью.

Сибель, шикарная и изысканная в модельных платьях и драгоценностях, всегда оставалась отстраненной и загадочной тенью за его плечом, зато Бенджи тем временем водил дружбу с десятками простых смертных. Они считали его милым оригиналом и восхищались эксцентричностью «вампирского радио». Детище Бенджи было в их глазах не более чем шоу-проектом – и каждый из них свято верил, что Бенджи сам и обеспечивает все звонки в студию, в том числе и звонки тех Детей Ночи из Японии или Китая, что часами разговаривали с ним на родных языках. Такие беседы требовали от Бенджи максимального напряжения его сверхъестественных способностей.

В общем и целом, став вампиром, Бенджи пользовался сногсшибательным успехом. Помимо радиопрограммы он завел интернет-сайт с отдельным адресом электронной почты и нередко зачитывал в прямом эфире пришедшие ему послания, но неизменно возвращался к одной и той же теме: мы – одно племя, нам надо держаться вместе, хранить друг другу верность, заботиться друг о друге, вместе придумывать способы выживания в этом мире, где даже бессмертных можно сжечь или обезглавить, как любых прочих. Старейшие из нас продали и предали нас, бросили на произвол судьбы!

Не уставал твердить он и еще кое-что: «Не приезжайте в Нью-Йорк. Не пытайтесь найти меня. Я всегда готов общаться с вами по телефону или электронной почте, но даже не вздумайте ступить ногой в этот город, не то вам придется иметь дело с Арманом, а этого я и врагу не пожелаю». Он неизменно предупреждал вампиров, что ни один город не в состоянии прокормить многих Рожденных для Тьмы сразу, а потому молодняк должен искать себе новые территории и учиться жить в мире с себе подобными.

А те, кто звонил ему в программу, в свою очередь делились печалями. Им было тревожно и страшно, они жаловались на повсеместные раздоры и схватки, они до смерти боялись древних вампиров, способных испепелить их на месте. Они долго и напрасно искали великого Лестата, великого Мариуса и великую Пандору – и так далее, и так далее, и так далее.

Бенджи снова и снова сочувствовал им, давал ценные советы, а порой просто разделял их горе.

– Они не помогают нам! – твердил он. – Зачем Лестат написал свои книги! Где великий ученый Дэвид Тальбот? Как насчет великой Джесси Ривс, Рожденной для Тьмы в объятиях древней Маарет? Какой эгоизм, какое
Страница 7 из 35

самолюбие!

А потом заводил старую пластинку:

– Лестат, где ты?

Как будто бы я – один из древнейших! Да ну, смешно даже!

Ну, в смысле влиятельности – еще пожалуй. Что есть, то есть. Я издал автобиографию. Я стал – пусть и на пять минут – рок-звездой. Я написал о том, как уничтожили Акашу и как источник силы перешел в вампира Мекаре. Да, признаю. Я это сделал. Я написал и опубликовал отчет о Похитителе Тел и о Мемнохе. Ладно, ладно. И да, если бы не моя рок-музыка и видеозаписи, возможно, царица Акаша никогда не восстала бы со своего трона и не начала бы цепь ужасных пожарищ, в которых пылали вампиры по всей планете. Да, каюсь, виноват.

Но я-то причастился Крови – сколько там? – двести тридцать три года назад? Как-то так. Говорю же, по всем стандартам я просто мальчишка, сорванец!

Настоящим древними – извечно дразнящими, насмешливыми, унижающими – были Дети Тысячелетия, великие бессмертные: Мариус с Пандорой и, разумеется, древние близнецы, Мекаре и Маарет, а также их верный спутник Хайман. Бенджи достаточно ясно дал это понять.

– Разве можно считать Мекаре Царицей Проклятых, если она не правит? – спрашивал он. – Разве ее сестра-близнец, Маарет, заботится о нас, как о единой семье вампиров? Где же Хайман? Отчего ему и дела нет до наших отчаянных попыток найти ответы на терзающие нас вопросы? Почему Джесси, юная Джесси, дитя нашего мира, не призывает древнейших прислушаться к нашим голосам?

Как я уже говорил, все эти речи потрясали и ужасали меня. Но даже если никто из древних и не пытался заставить Бенджамина замолчать, значит ли это, что его слова не возымели никакого эффекта? Будет ли от них какой-нибудь результат?

Тем временем происходило многое – и все больше плохое. Очень плохое. Хотя, возможно, и кое-что хорошее.

Бенджи – не первый вампир, взявшийся за новое и ранее невиданное дело.

Задолго до него возник еще и Фарид. И я тоже не ждал, что он протянет долго.

Глава 3

Фарид и Сет

Я встретил Фарида и Сета за шесть лет до конца прошлого века. Уже после того, как познакомился с Похитителем Тел, но до знакомства с Мемнохом. И хотя в тот момент я счел встречу случайной, но позднее понял, что, скорее всего, это было не так – они специально искали меня.

Наша встреча произошла в Лос-Анджелесе чудесным теплым вечером. Я согласился побеседовать с ними в кафе в саду неподалеку от Сансет-бульвар, где они подошли ко мне: два могучих вампира, древний и молодой, напитанный живительной кровью второго.

Старшим был Сет – и, как всегда бывает с великими долгожителями, я узнал его по биению сердца задолго до того, как увидел. Они, эти древние чудовища, умеют укрывать от посторонних свой разум – и, как бы стары ни были, прекрасно умеют выдавать себя за смертных, чем и пользуются. Однако им не утаить от бессмертных вроде меня могучее биение сердца и слабый отзвук чего-то, похожего на дыхание. Только у них это скорее напоминает рокот мотора. И, само собой, является для нас сигналом бежать – бежать, если не хочешь, чтобы от тебя осталась лишь горстка пепла или пятно сажи на тротуаре.

Но я не привык убегать, а кроме того, тогда вообще не был уверен, хочу ли жить. Совсем недавно я опалил кожу до густой черноты в пустыне Гоби, безуспешно пытаясь покончить с собой, и сказать, что мной владело настроение «катись оно все к дьяволу», было бы сильным преуменьшением.

Опять же, до сих пор мне всегда удавалось выжить – так почему бы не пережить встречу с еще одним древним вампиром. Я самолично лицезрел близнецов! Я знал правящую царицу. Разве не наделили они меня своей защитой?

Однако я знал и еще кое-что: своими записями и рок-музыкой я пробудил не только Царицу, но и множество иных бессмертных по всему земному шару, и никто не мог бы сказать доподлинно, что они представляют собой. Я знал лишь, что они существуют.

Итак, я брел себе по Сансет-бульвару в гуще толпы, наслаждаясь моментом, забыв, что я чудовище, забыв, что я уже не рок-звезда, прикидываясь шутки ради, что я не кто иной, как прекрасный Джон Бон Джови.

Несколько месяцев назад я случайно попал к нему на концерт и теперь одержимо крутил и крутил его песни на своем маленьком плеере. Словом, я вышагивал по тротуару, строил глазки проходящим девушкам, улыбался миловидным смертным и время от времени приподнимал розовые очки, чтобы подмигнуть кому-нибудь из встречных. Волосы у меня струились в потоках неизменного стылого ветерка с Западного побережья, и в общем и целом я наслаждался жизнью – а тут вдруг этот стук сердца, роковой стук.

Что ж, Маарет и Мекар тогда еще не исчезли из мира, так что я подумал лишь: «Сейчас-то я что натворил?» И тут ко мне подваливают эти два потрясающих кровопийца – даже тот, что пониже, добрых шести футов ростом, великолепная золотистая кожа, иссиня-черные вьющиеся волосы обрамляют красивое пытливое лицо с огромными глазами и четко очерченными губами. Одет, ничего не скажешь, щеголевато: сшитый на заказ английский костюм и, опять же сшитые на заказ, узконосые коричневые ботинки, и то, и другое превосходного качества. А второй, чуть повыше, худощавый гигант, причем тоже темнокож, хоть мне-то видно, что не от природы, а обгорел – и, насколько могу судить, живет с давней древности. Черные волосы обстрижены короче некуда, зато череп прекрасной формы, миндалевидные глаза, а наряд для Западного Голливуда, пожалуй, слегка экзотичен, а вот где-нибудь в Каире смотрелся бы естественно: аравийская рубаха, сауб до пят, белые штаны и открытые сандалии.

Впечатляющая парочка! Шагов за пять до меня тот, что пониже, молодой вампир, недавно причастившийся Крови, приветственно протянул руку и певучим, типично англо-индийским голосом сообщил, что его зовут доктор Фарид Бансали, а это его «наставник» Сет, и они были бы счастливы побеседовать со мной в их любимом кафе неподалеку отсюда.

Признаюсь, предложение так взволновало меня, что я чуть не прослезился, однако же не показал и виду. Я сам творец своего одиночества. Так к чему все эти эмоции?

Кафе оказалось великолепным. На столиках темно-синие скатерти под цвет ночного неба, подернутого поволокой набухших влагой облаков, отражающих бесконечную подсветку огромного мегаполиса. И пока мы сидели, лениво поигрывая едой на тарелках и время от времени поднося к губам вилку с карри, чтобы насладиться ароматом, на заднем плане нежно и негромко играла ситара, вплетая мелодию в череду моих дум. В прозрачных бокалах ярко сверкало вино.

А потом новые знакомцы сумели меня удивить.

Видишь вон то здание? Нет-нет, вон то, другое. Этот дом принадлежит им – там размещается их лаборатория, и они будут крайне признательны, если я соглашусь сотрудничать с ними. Пара анализов. Ничего страшного, совершенно не больно – крошечные образцы крови, кожи, волос, всякое такое.

И предо мной развернулась история о то, как год назад, в Мумбаи, Сет пришел в больничную палату, где Фарид, блестящий ученый и врач, лежал при смерти, став жертвой заговора между его же собственной женой и коллегой-ученым. Впавший в кому Фарид счел тогда явление Сета всего лишь очередным эпизодом предсмертного
Страница 8 из 35

бреда.

– И знаешь, – сообщил он мне мелодичным голосом, – я-то думал, что первым делом захочу отомстить жене и ее любовнику. Они украли у меня все, даже жизнь! Но на деле я сразу же забыл и о них, и о мести.

Сет в древности был целителем. В его голосе тоже слышался заметный акцент, но я не смог распознать, какой именно – да и как бы, учитывая, что Сет причастился Крови на заре истории?

Он принадлежал к тому типу сложения, что принято называть худощавым. Поразительно симметричное лицо. Даже руки – крупные, с массивными запястьями и кистями – крайне заинтересовали меня. Ногти, разумеется, напоминали стекло, а стоило ему заговорить, как холодное лицо вспыхивало внутренним огнем и бесстрастная маска, дарованная Кровью, бесследно пропадала.

– Я дал Фариду Дар Крови, чтобы он стал нашим врачом, – объяснил Сет. – Сам я, увы, уже не в состоянии постичь современную науку. И решительно не понимаю, как это среди нас до сих пор нет ни врачей, ни ученых-исследователей.

За минувший год они оснастили свою лабораторию всеми мыслимыми и немыслимыми достижениями современной медицины.

Скоро я уже шагал вслед за ними по верхним этажам их института, переходя из одной ярко освещенной комнаты в другую и дивясь на персонал: молодых вампиров, готовых сделать МРТ или томографию – или анализ крови.

– Но что вы собираетесь делать со всеми этими данными? – поинтересовался я. – И как вы это все провернули? Неужели причащаете других ученых к Крови?

– А ты никогда всерьез не обдумывал эту идею? – спросил Фарид.

После того как у меня взяли все биопсии и выкачали несколько пробирок крови, мы уселись поговорить у них в садике на крыше, отделенные загородкой из закаленного стекла от стылого ветра с океана. Внизу, в живописном тумане, мерцали огни Лос-Анджелеса.

– Не могу понять мир, – начал Фарид, – в котором все самые выдающиеся и знаменитые вампиры – сплошь поэты да романтики, причащающие к Крови лишь тех, кого любят – лишь из-за чувств да эмоций. О, пойми меня правильно, я высоко ценю твои книги, каждое слово. Они стали для Детей Ночи священным писанием. Сет как-то принес мне их почитать и велел изучить хорошенько. Но разве тебе никогда не приходило в голову привести к нам тех, кто нам по-настоящему нужен?

Признаюсь: меня страшила сама эта идея – как страшила и мысль, что смертные попытаются генетически конструировать отпрысков специально для каких-нибудь профессий или отраслей.

– Но мы же не люди, – возразил Фарид и тотчас же устыдился своих слов, до того очевидно и глупо они прозвучали. Бедняга аж покраснел.

– А что, если таким образом мы получим нового тирана? – спросил я. – Тирана, по сравнению с которым Акаша со всеми ее фантазиями о власти над миром покажется неопытной школьницей? Вы же понимаете, что все, что я писал о ней – чистая правда, до последнего слова? Не останови мы ее, она перевернула бы весь мир, стала бы богиней?

Фарид не нашелся, что мне ответить, и обеспокоенно покосился на Сета. Но тот взирал на меня лишь с пристальным интересом, не больше, и ласково накрыл правую руку Фарида огромной костлявой ладонью.

– Все хорошо, – заверил он его. – Лестат, пожалуйста, продолжай.

– Что ж, предположим, меж нас снова возникнет подобный тиран – и предположим, он причастит к Крови солдат и техников, которые нужны ему для истинного переворота и захвата власти. С Акашей все было довольно примитивно: план, основанный на «избранной религии», которая отбросит мир назад – а вот с такой лабораторией, как эта, тиран запросто создаст вампиров, которые станут производить оружие, психотропные вещества, бомбы, самолеты, да что угодно, что повергнет в хаос нынешний технологический мир. И что тогда? Да, вы правы, те из нас, кого сейчас знают все, – сплошные романтики. Да, мы такие. Мы поэты. Но мы – личности, безгранично верящие в личность и исполненные любви к ней.

Я умолк. Звучало это все так, точно я и в самом деле во что-то верил. Лестат-мечтатель. Во что там я верил? В то, что мы – проклятый народ и всех нас надо истребить.

Сет уловил мою мысль и немедленно отозвался на нее. Неуловимый восточный акцент придавал его глубокому медленному голосу особую резкость:

– Почему ты такого мнения о нас – ты, тщательно перебравший и отвергший все религии твоего мира? Что мы такое? Мутация. Но эволюция и происходит благодаря мутациям. Я не притязаю на всю полноту понимания, но разве не правду написал ты, рассказывая, как была уничтожена Акаша и Священный Источник, сердцевина или как там еще ты это называешь, словом – корень, что питает и оживляет нас всех, перешел в разум и тело Мекаре?

– Да, это правда, – согласился я. – И они, эти двое, куда-то ушли, уверяю тебя – покинули мир. И если они считают, что мы, как вид, имеем право на существование, то не сообщили этого никому из нас. И если они узнают о вашей лаборатории, то уничтожат ее… скорее всего.

Впрочем, я тут же добавил, что даже и в этом-то не уверен.

– Зачем бы им уничтожать нас, когда мы можем так много им предложить? – подивился Фарид. – Я в силах создать для Маарет, слепой сестры, бессмертные глаза, так что ей не придется более пользоваться глазами смертных и постоянно менять их, когда они умирают у нее в глазницах. Для меня это совсем нетрудная задача, только дайте мне правильную кровь. А немая Мекаре… я бы определил, остались ли у нее зоны мозга, которые можно пробудить и оживить.

Я горько улыбнулся.

– Какие перспективы!

– Лестат, неужели ты не хочешь знать, из чего сделаны твои клетки? Не хочешь знать, какие химические компоненты твоей крови сдерживают физиологическое старение?

– Старение? – Я не понимал, при чем тут оно. – Я же считал – мы все мертвы. И вы – целители мертвецов.

– Ах, Лестат, – покачал головой Фарид. – Мы не мертвы. Это всего лишь поэтический образ, очень древняя поэзия, и скоро от нее не останется и следа. Лишь хорошая поэзия остается в веках. Мы очень даже живы, мы все. Твое тело – сложный комплексный организм, ставший хозяином другому хищному организму, который каким-то образом год за годом трансформирует его с некой определенной эволюционной целью. Разве ты не хочешь узнать, что это все значит?

Слова его вдруг все для меня переменили. Словно во мраке забрезжил свет. Я вдруг узрел все царство возможностей, о которых никогда прежде не думал. Ну конечно же, Фарид способен на все это. Разумеется!

Он продолжал рассказывать – очень научно и, надо думать, блестяще, однако речь его была так пересыпана всякими терминами, что скоро зазвучала для меня, как иностранный язык. Как я ни пытайся, а все не в состоянии постигнуть современную науку. Всего моего сверхъестественного ума не хватит на то, чтобы понять статью по медицине. Я имел лишь самое поверхностное, дилетантское представление обо всех этих словах, что он употреблял – ДНК, митохондрии, вирусы, эукариоты, ткани, физиологическое старение, геном, атомы, кварки и так далее. Я старательно изучал многие популяризаторские труды, написанные для широкой аудитории, но не вынес из них ничего, кроме почтения, смирения и глубочайшего осознания полной своей
Страница 9 из 35

бездарности и никчемности – ведь я стою в стороне от жизни, которая дарит столь величественные открытия.

Фарид понял, что я безнадежен.

– Идем, я покажу тебе хоть малую часть того, на что способен, – предложил он.

И мы снова спустились в лаборатории. Почти все кровопийцы уже ушли, но я уловил слабый запах человека. Быть может, даже и не одного.

Фарид предложил мне невероятно заманчивую возможность. Хочу ли я испытать эротическое возбуждение – такое же, какое знавал в двадцать лет в Париже, еще до того, как умер? Что ж, он в состоянии мне помочь. А тогда у меня образуется семя, сперма – и он бы очень не прочь получить немного для анализов.

Я был потрясен. Само собой, от таких предложений не отказываются!

– Ну и как тогда нам собрать образцы? – спросил я, смеясь и слегка краснея, хотя сам от себя такого не ожидал. – Даже при жизни я предпочитал разделять свои эротические эксперименты с кем-нибудь еще.

Фарид предоставил мне выбор. За стеклом на огромной мягкой кровати сидела, читая при свете тусклого ночника толстую книгу в твердой обложке, молодая женщина в белой ночной сорочке. Стекло было односторонним, так что она не видела и не слышала нас. Я бы дал ей лет тридцать пять – тридцать шесть, то есть совсем немного по нынешним временам, хотя двести лет тому назад дело обстояло иначе. Должен признаться, лицо ее показалось мне знакомым. Густые и длинные темно-русые локоны, глубоко посаженные голубые глаза – пожалуй, слишком светлые для идеала истинной красоты, гармоничные черты и невинные, хоть и чувственные, губы.

Комната напоминала декорации к какой-нибудь пьесе: голубые обои из легкой ткани, чуть затененные оборчатые абажуры, а на стене – картина, которую легко представить в любой старинной спальне: английская деревенская улочка девятнадцатого века – стайка гусей, речка и мостик над ней. Лишь медицинские справочники на столике у постели да тяжелый том в руках женщины выглядели до странности неуместно.

Белая ночная сорочка обрисовывала очертания высокой крепкой груди и длинных стройных ног молодой женщины. Красавица подчеркивала что-то в книге карандашом.

– Можешь лечь с ней – тогда я потом возьму образцы прямо из нее, – пояснил мне Фарид. – Или, если хочешь, можешь сам взять для меня образец – старым-добрым способом, в одиночку.

Он подкрепил свои слова выразительным жестом правой рукой.

Мне не пришлось долго раздумывать. Когда в результате махинаций Похитителя тел я попал в человеческое тело, мне удалось насладиться обществом двух красоток, но это было в другом обличье, а не в старом моем теле, теле вампира.

– Этой женщине хорошо платят, ее окружили почетом и уважением, она здесь как дома, – сообщил Сет. – Она и сама врач. Ты не удивишь и не испугаешь ее. Она никогда еще не принимала участие в подобном эксперименте, но вполне готова к нему. Кроме того, она получит дополнительное вознаграждение.

Что ж, подумал я, почему бы и нет – коли никакого вреда ей не будет. Такая чистенькая и хорошенькая в типичном аккуратно-американском стиле… и эти яркие глазки, и локоны оттенка спелой пшеницы… Я почти ощущал аромат ее волос. То есть даже не почти, а и в самом деле ощущал – очаровательную свежесть мыла или шампуня и солнца. Она выглядела такой соблазнительной. Неотразимой. Я жаждал высосать у нее всю кровь, до последней капли. Способно ли эротическое желание превозмочь эту жажду?

– Ладно, давайте.

Только вот как ученым мужам удастся заставить мертвое тело снова ожить, произвести семя?

Ответ на этот вопрос был дан серией уколов и постановкой капельницы – таким образом на протяжении всего эксперимента в кровь мне должен был поступать могучий гормональный эликсир, преодолевающий естественное стремление вампирского тела к остановке старения. Его действия должно было хватить, чтобы во мне проснулось желание, сформировалось и было выброшено наружу семя.

Вот умора-то!

Пожалуй, я мог бы написать повесть на пятьсот страниц о ходе этого эксперимента – поскольку и в самом деле испытал биологическое вожделение и набросился на молодую женщину столь же безжалостно и алчно, как сластолюбивый аристократ моего времени на деревенскую молочницу. Однако все было ровно так, как описал мой любимый Луи много лет назад: «бледная тень убийства» – бледная тень того, что ощущаешь, когда пьешь кровь. А затем порыв страсти прошел, канул в безднах памяти, как и не бывало, и даже кульминация, высший момент, забылась бесследно.

Мне стало до странности неловко. Сидя рядом с златокудрой и белокожей смертной, прислонясь спиной к груде ароматных мягких подушек, я ощущал, что теперь бы пора поговорить, спросить мою недавнюю подругу, как и зачем она оказалась тут.

Пока я взвешивал и прикидывал, уместны ли такие вопросы, она вдруг сама мне все рассказала.

Ее звали Фланнери Джилман. Чистым и звонким голоском уроженки Западного побережья она сообщила мне, что изучает «нас» с того самого вечера, как я появился на сцене в роли рок-звезды – и мой великий план изобразить смертного музыканта повлек за собой смерти многих и многих наших собратьев. В тот вечер она собственными глазами видела вампиров, а потому не сомневалась более в их существовании. Она видела бойню на парковке – и даже соскребла потом с асфальта образцы: кусочки обгоревших и сочащихся кровью останков. Она подобрала и унесла в пластиковых пакетах обгоревшие вампирские кости, а также сделала сотни снимков того, чему ей выпало стать свидетельницей. Пять лет она провела, изучая и описывая собранные образцы. Труд ее – добрая тысяча страниц – должен был убедительно доказать наше существование, наголову разбив любое возражение, какое только могли бы выдвинуть ее коллеги-врачи. Она трудилась так упорно и одержимо, что довела себя до нервного срыва.

И чем же все закончилось? Полным крахом.

Хотя Фланнери поддерживала контакт, по меньшей мере, с двумя дюжинами других врачей, утверждавших, что видели вампиров и экспериментировали с их тканями – хотя она исследовала собранные ими образцы, читала и писала отзывы на их работы – все уважаемые медицинские ассоциации мира захлопнули перед ней двери.

Над ней смеялись, потешались, не давали ей денег на исследования, а под конец перестали пускать на съезды и конференции, сделав публичной мишенью острот для всех тех, кто подвергал ее остракизму и советовал «обратиться к психиатру».

– Они уничтожили меня, – спокойно призналась она. – Погубили. И не только меня – нас всех. Выбросили нас за борт вместе с теми, кто верит в древних астронавтов, магическую силу пирамид, эктоплазму и затерянную Атлантиду. Вытеснили в область безумных вебсайтов, слетов оккультистов и альтернативных семинаров, где нам внимали только фанатики, готовые поверить во что угодно, от столоверчения до снежного человека. Штат Калифорния отозвал мою лицензию практикующего врача. Семья от меня отвернулась. Я все равно что умерла.

– Понятно, – с ужасом произнес я.

– Не знаю, способны ли вы это понять. В руках ученых по всей планете скопились груды доказательств вашего существования, но никому до них
Страница 10 из 35

и дела нет. По крайней мере, сейчас.

Я лишился дара речи. Такое мне и в голову не приходило.

– А я-то всегда считал, что стоит вампиру попасть в руки вашей братии, как нам всем конец.

Фланнери рассмеялась.

– Да это случалось уже много раз. Хотите, расскажу, как это происходит? Пленный вампир в течение дня содержится в каком-нибудь темном помещении, на закате же просыпается, убивает своих тюремщиков и разносит в щепки тюрьму, лабораторию или морг – не важно. Если же он или она слишком слабы, то они зачаровывают или как-либо иначе уговаривают похитителей их освободить, после чего опять же следует немедленная расплата с полным уничтожением не только свидетелей, но и любых фотографий и медицинских доказательств существования вампиров. Иногда на помощь пленникам приходят их собратья. Иногда вся лаборатория предается огню, в котором гибнут практически все сотрудники. Я задокументировала по меньшей мере две дюжины происшествий, соответствующих этому сценарию. И в каждом случае имеется целый ряд официальных «рациональных» объяснений случившегося, а случайно выживших свидетелей предают осмеянию и, в конечном итоге, игнорируют. Иные из уцелевших окончили свои дни в психушках. Так что можете не беспокоиться.

– А вы теперь, значит, работаете с Фаридом.

– Здесь мне нашлось место, – нежно улыбнулась она. – Здесь меня уважают за знания. Можно сказать, я заново родилась здесь. О, вы и не представляете, какой же юной дурочкой я была в ту ночь, как увидела вас на сцене и вообразила, будто сейчас переверну своими фотографиями весь медицинский мир.

– А чего вы хотели? В смысле – какой участи для нас, вампиров?

– В первую очередь, я хотела, чтобы мне поверили. А во вторую – чтобы вас начали изучать. Ровно то, чем занимается теперь Фарид. В том, что изучают там, снаружи, – она махнула рукой на мир смертных по другую сторону стены, – нет ни лада, ни смысла. Все это для меня больше ровным счетом ничего не значит. Я работаю на Фарида.

Я засмеялся себе под нос.

Теплое природное чувство, эротическое желание, давно исчезло. И разумеется, я снова жаждал совсем иного – до капли высосать кровь из этого прелестного, дивного, жаркого хрупкого тела. Но я ограничился лишь поцелуем – обнял ее и прижался губами к теплой шейке, слушая стук крови в артерии.

– Они обещали когда-нибудь дать вам Темный Дар?

– Да, – кивнула она. – Им можно доверять. И это больше, чем я могу сказать про моих коллег, американских врачей.

Повернувшись, она снова прильнула ко мне и поцеловала в щеку. Я не остановил ее. Тонкие пальцы скользнули по моему лицу, коснулись век.

– Спасибо, – промолвила Фланнери. – Спасибо за эти бесценные мгновения. О, я знаю, вы поступили так не ради меня, а ради них. Но все равно спасибо.

Я улыбнулся и кивнул. Обхватил ее лицо ладонями и поцеловал со всем пылом истинной Крови. Тело ее согрелось, открылось распустившимся цветком, но миг уже прошел. Я покинул ее.

Позже Фарид и Сет сказали мне, что намерены сдержать слово. Помимо Фланнери они приглашали к себе и многих иных одержимых вампирами врачей и ученых, собирая этих «чокнутых» по всему миру. Оно так было даже и легче – зазывать в мир наших чудес тех, чья жизнь среди обычных смертных и без того уже разлетелась вдребезги.

Перед рассветом мы втроем отправились поохотиться. Как и сказали Фарид с Сетом, на Сансет-бульваре всегда кишели толпы народа, так что напиться Маленькими Глоточками не представляло труда. Я же отыскал в переулках двоих презренных негодяев и безжалостно расправился с ними.

Наверное, меня терзал такой неутолимый голод из-за недавних медицинских манипуляций. Набрав полный рот крови, я задержал ее подольше перед тем, как глотнуть и ощутить прилив тепла ко всему телу.

Сет был немилосердным убийцей. Древнейшие всегда таковы. Я видел, как он высасывает кровь из жертвы – молодого юноши, как съеживается тело несчастного по мере того, как Сет кварта за квартой вытягивает из него жизненные соки. Я смотрел, как он прижимает к груди голову паренька, и знал: он хочет разбить череп. Именно это Сет и сделал – содрал кожу с волосами и высосал кровь из мозга. Покончив с этим, он бережно, почти любовно уложил мертвеца на груду мусора, сложил руки ему на груди, закрыл глаза, натянул обратно сорванный скальп – и наконец, бормоча что-то себе под нос, отошел полюбоваться плодами рук своих: ни дать ни взять жрец пред телом ритуальной жертвы.

На рассвете мы с ним сидели в саду на крыше. Запели птицы, я ощущал солнце и аромат приветствующих его деревьев, сливающийся с ароматом раскрывающихся далеко внизу цветов джакаранды.

– Но что ты будешь делать, мой друг, – спросил я, – если придут близнецы? Если они не захотят, чтобы ваш великий эксперимент продолжался?

– Я так же древен, как и они, – негромко отозвался Сет, чуть приподняв брови. В белоснежной аравийской робе с аккуратным воротником он выглядел воплощением элегантности. В нем все так же просматривалось что-то жреческое. – И сумею защитить Фарида от них.

Казалось, он ничуть не сомневается.

– В древности, – продолжал он, – как и рассказывала тебе Царица, было два враждующих стана. Близнецы и их друг Хайман, известные как Первое Поколение, сражались с культом Матери. Но она создала меня, чтобы биться с Первым Поколением, и во мне течет больше крови Матери, чем в них. Кровь Царицы – так называли нас, и она взяла меня к себе по одной очень важной причине: я ее сын, рожденный, когда она еще была человеком.

По спине у меня пробежал темный холодок. Долгое время я не мог ничего сказать, не мог даже думать.

– Ее сын? – наконец прошептал я.

– Я не питаю к ним ненависти. Даже и в те времена я никогда всерьез не хотел враждовать с ними. Я был целителем. Я не просил о вампирской доле. Собственно говоря, я умолял мать пощадить меня, но ты же знаешь, какая она была. Знаешь, что она не терпела неповиновения. И да, она причастила меня к Крови. Зато, как я уже сказал, я не боюсь тех, кто сражался с ней. Я не слабее их.

Я пребывал в благоговении. Теперь-то я разглядел в нем сходство с Царицей – в симметричности черт, в неповторимом изгибе губ. Но не чувствовал в нем ни малейшего внутреннего родства с нею.

– Будучи целителем, я все свою человеческую жизнь провел в странствиях, – продолжал он, словно в ответ на мои мысли. Взгляд его был кроток. – Я старался познать всю премудрость, какую только найду в городах Двуречья. Я забредал далеко в северные леса. Я мечтал учиться, понимать, знать – и собрать к себе всех величайших лекарей Египта. Моей матери это все было ни к чему. Она была убеждена в своей божественности, зато слепа к чудесам мира вокруг.

И как же я его понимал!

Мне настала пора уходить. Не знаю, сколько еще он мог выносить разгорающийся рассвет, но сам я уже почти выдохся. Пришло время искать убежище.

– Спасибо, что пригласили меня сюда.

– Приходи к нам в любое время, как захочешь, – отозвался он, протягивая мне руку. Поглядев ему в глаза, я снова поразился его сходству с Акашей, хотя та отличалась куда более деликатным сложением и традиционной красотой. В его же глазах пылал
Страница 11 из 35

яростный и ледяной свет.

Он улыбнулся.

– Жаль, у меня нечего подарить тебе, – сказал я. – Предложить взамен всего, что я получил.

– О, но ты дал мне очень многое.

– Что? Образцы? – фыркнул я. – Я имел в виду – гостеприимство, тепло, хоть что-то.

– Ты дал нам обоим нечто другое, – возразил Сет. – Хотя сам и не знаешь.

– Что же?

– Мы прочли у тебя в голове, что все, написанное тобой о Царице Проклятых – чистая правда. Нам важно было узнать, правдиво ли ты описал то, что видел, когда умерла моя мать. Понимаешь, мы же сами не в состоянии окончательно постичь произошедшее. Не так-то легко отсечь голову столь могущественному созданию. Мы сильны. Уж кому, как не тебе, это знать.

– Да, конечно, но даже самую древнюю плоть можно пронзить мечом, рассечь на куски.

Я осекся и сглотнул. Не мог рассуждать об этом бесчувственно и отстраненно. Не мог даже вспоминать то ужасное зрелище – отрубленную голову и обезглавленное тело, что все еще извивалось, пытаясь дотянуться до головы, нашарить ее руками.

– Теперь вы знаете. – Я глубоко вздохнул и изгнал жуткую картину из памяти. – Я описал все точно, как было.

Сет кивнул. По лицу его пробежала тень.

– Нас всегда можно уничтожить таким способом. – Он задумчиво прищурился. – Обезглавить. Куда надежнее, чем сжечь – во всяком случае, если речь идет о древних, самых древних…

Меж нами пало молчание.

– Знаешь, – проговорил я, – я любил ее. Любил.

– Да, знаю. А я – нет. Так что для меня все это не так-то и важно. Куда важней, что я люблю тебя.

Я был глубоко растроган, но не находил слов выразить все то, что так отчаянно хотел сказать, а потому просто обнял его и поцеловал.

– Мы еще увидимся.

– Да, – прошептал он, – это мое заветное желание.

Но годы спустя, попытавшись найти их, соскучившись и желая удостовериться, что у них все хорошо, я не нашел и следа. И так никогда более их не встречал.

Пустить в ход телепатию, попытаться позвать их мысленно я не рисковал. Я боялся за них, а потому хранил их тайну, даже само знание о них в глубинах сердца.

Долгое время я изнывал от страха, что Маарет и Мекара отыскали и уничтожили их.

Уже позднее, в начале нового века, я совершил поступок, абсолютно для меня не свойственный. Я долго размышлял о том, как умерла Акаша, дивился тому, что нас так легко погубить, всего лишь отрубив нам голову. Так что я нашел лавку специалиста по старинному оружию и заказал у него кое-что для себя. Это было в Париже.

Свое оружие я придумал и разработал сам. На рисунке оно более всего напоминало средневековую секиру с узким древком длиной в два фута и лезвием в форме полумесяца размером примерно в двенадцать дюймов. Я хотел, чтобы рукоятку утяжелили – как можно сильнее, насколько сумеет оружейник. Лезвие я тоже просил сделать потяжелее, но при том предельно острым. Я велел мастеру использовать самый острый металл на земле – не важно, какой, главное – поострей. С другой стороны рукоятки я велел сделать крючок и петлю – как в средневековые времена, чтобы носить петлю на запястье или же прятать секиру под полами длинных фраков.

Выбранный мной мастер создал настоящий шедевр, но предупредил, что оружие, мол, вышло слишком уж тяжелым, не по силам обычному человеку – не замахнешься. Как бы я не остался недоволен. Я лишь рассмеялся. Секира оказалось самим совершенством. Мерцающее лезвие легко рассекало надвое спелый плод или подброшенный в воздух шелковый шарф. А тяжести в нем хватало, чтобы одним могучим взмахом перерубить юное деревце.

С тех пор я держал свой миниатюрный боевой топор под рукой, а в очередной раз пускаясь на поиски приключения, носил при себе: под курткой, подвесив на пуговицу. Для меня-то он был вовсе не тяжел.

Я знал: против Огненного Дара древних бессмертных вроде Сета или Маарет и Мекаре у меня нет почти ни малейшего шанса. Однако я мог бы спастись, применив Облачный Дар. Зато в открытой схватке с любым другим вампиром топор давал мне огромное преимущество. Прибавим эффект неожиданности – и я бы, наверное, мог победить кого угодно. Вот только разве можно застать врасплох древнейшего? Что ж, так или иначе, а надо же и о себе позаботиться.

Не люблю зависеть от чужого милосердия. Даже от Божьего милосердия зависеть не люблю. Я тщательно полировал топор и следил, чтобы он всегда был хорошо заточен.

Меня очень волновала судьба Сета с Фаридом.

Однажды в Нью-Йорке мне довелось услышать о них – и еще раз в Нью-Мехико. Но отыскать их мне так и не удалось. По крайней мере, они были живы. По крайней мере, близнецы не уничтожили их. Что ж, может – вовсе и не стремятся их уничтожить?

Текли годы – и я находил все новые и новые доказательства того, что Маарет и Мекаре мало заботит вампирский мир, а может статься, и не заботит вовсе. Что и приводит меня к встрече с Джесси и Дэвидом два года назад.

Глава 4

Проблемы в Таламаске и в Великом Семействе

Бенджи вел свои передачи уже довольно долгое время к тому моменту, как я наконец повстречался в Париже с Джесси Ривс и Дэвидом Тальботом.

Как-то мне удалось подслушать телепатический призыв Дэвида к вампирше Джесси. Послание было закодировано. Понял бы только тот, кто знает, что некогда оба они были членами древнего ордена Таламаски – Дэвид приглашал свою рыжеволосую ученицу встретиться с ее старым учителем, который вот уже много лет ищет ее. Ежели она будет столь любезна, он с радостью поделится с ней новостями о прежних товарищах. Он даже упомянул кафе на Левом берегу – место, где они бывали когда-то «в солнечные деньки», и поклялся, что будет еженощно ждать там, пока не увидит ее или не получит от нее весточку.

Я был потрясен. В своих скитаниях я всегда полагал, что Джесси с Дэвидом – закадычные друзья и по-прежнему трудятся вместе в древних архивах тайного жилища Маарет в джунглях Индонезии, где та жила с сестрой-близнецом. Прошло уже много лет с тех пор, как я бывал там, но мысленно я обещал себе еще когда-нибудь навестить те края – из-за тревог, что терзали мою душу, и сомнений, хватит ли мне сил и энергии вынести страдания. Кроме того, я опасался, что передача Бенджи, обращенная «ко всему вампирскому миру», рано или поздно начнет раздражать Маарет и та покинет свое убежище, чтобы расквитаться с ним. Маарет легко поддается на подначки, уж я-то знал это на собственном опыте. После встречи с Мемнохом мне и самому удалось спровоцировать ее и выманить из укрытия. Я боялся куда сильнее, чем готов был признать даже себе самому. Ох, Бенджи, Бенджи, сплошная морока!

И вот теперь новая напасть. Дэвид разыскивает Джесси, как будто не видел ее много лет, как будто не знает больше, где искать Маарет и Мекаре.

Я и так уже подумывал, не пора ли самому отправиться на поиски близнецов. И наконец осуществил свой план.

Без труда взмыв в небеса, я направился на юг и вскоре обнаружил место, которое искал – но обнаружил и то, что оно давным-давно заброшено. Когда-то Маарет возвела тут множество каменных чертогов, огражденных садов, затененных аллей, где они с сестрой гуляли в уединении. Целый штат смертных слуг, электрогенераторы, спутниковые тарелки и даже
Страница 12 из 35

охлаждающие установки – весь комфорт, какой только способен современный мир создать в столь удаленном от цивилизации уголке земного шара. А Дэвид рассказывал мне о библиотеках – стеллажах, ломящихся под грудами древних свитков и табличек, и о часах, проведенных в разговорах с Маарет о мирах, что она видела.

Что ж, теперь там остались лишь заросшие травой и кустарником развалины. Видно было, что многие помещения разрушены специально. Уводящие в глубь земли старинные туннели были завалены грязью и обломками скал. Джунгли поглотили ржавые остатки электрического оборудования. Ни следа людей – или вампиров.

Значит, близнецы покинули прежнее жилье, и даже Дэвид Тальбот не знает, где они теперь. Дэвид, бесстрашный Дэвид, завороженный близнецами, жаждущий постичь все, чему они только могли научить.

И вот он взывал к Джесси Ривс, умоляя ее встретиться с ним в Париже.

«Рыжеволосая наперсница, нам надо увидеться. Не знаю, почему я нигде не могу тебя найти».

Учтите: это я сделал Дэвида вампиром, а значит, увы, не могу прямо слышать его телепатические послания. Зато, как нередко случается, я перехватывал их в других разумах.

Что до Джесси, вампиром она стала совсем недавно, совсем малолетка – в ночь первого моего выступления на концерте в Сан-Франциско, всего лишь несколько десятилетий тому назад. Зато обратила ее не кто иной, как ее любимая тетя Маарет, далекий ее предок и вампирский опекун. А Маарет, как я уже упоминал, обладает древнейшей и самой могущественной Кровью в мире. Так что Джесси никак нельзя считать обычным зеленым новичком.

Клич Дэвида снова и снова разлетался по миру. «Джесси, приходи, я буду ждать на Левом берегу».

Что ж, решил я, задержусь-ка и я в тех краях, покуда не отыщу Дэвида или их обоих.

И направился в Париж: в тот номер, что держал за собой в роскошном отеле «Плаза Атене» на авеню Монтень. Шкафы в номере так и ломились от обилия роскошных костюмов – как будто я мог ими скрыть, в какую развалину превратился. В сейфе хранились все обычные документы, пластиковые кредитки и наличные, потребные, чтобы проводить время в столице со всеми удобствами. С собой я привез мобильный телефон, который купил для меня мой поверенный. Как-то не хотелось предстать перед Джесси и Дэвидом запыленным и поизносившимся оборванцем с суицидальными наклонностями.

Славно было вернуться в Париж – куда приятнее, чем я ожидал. До чего же хорошо было снова наблюдать кипящую вокруг жизнь, восхитительные огни Елисейских Полей, бродить в свое удовольствие по галереям Лувра в ранние утренние часы, посещать Помпиду или просто гулять по старинным улочкам квартала Маре. Я проводил долгие часы в Сент-Шапель и в музее Средневековья, восхищаясь древними стенами, так похожими на те, средь которых я провел детство.

Я снова и снова слышал неподалеку от себя молодых разгульных кровопийц – они дрались между собой, а не то играли в кошки-мышки в глухих переулках, терзая и мучая жертв-смертных. Жестокость и злоба их не переставали меня поражать.

Ну и трусливое, жалкое племя! Моего присутствия они чаще всего не замечали. О, порой им чудилось, будто мимо проходит кто-то из древних – но никогда они не оказывались ко мне достаточно близко, чтобы удостовериться наверняка. Они бежали, лишь услышав биение моего сердца.

Снова и снова ко мне пугающими вспышками являлись видения былых времен – моих времен! – когда на Гревской площади совершались кровавые казни, даже самые широкие и оживленные улицы тонули в грязи и нечистотах, а крысы владели городом на равных правах с людьми. Теперь же здесь всем завладели выхлопные газы.

Однако, должен признать, по большей части мне было тут хорошо. Я даже ходил в Гранд-опера на баланчиновского «Аполлона» и всласть побродил по великолепному фойе и лестницам, восхищаясь мрамором, колоннами и позолотой ничуть не меньше, чем музыкой. Париж, столица моя, Париж, где я умер и возродился вновь, теперь был погребен под окружавшими меня со всех сторон великими памятниками архитектуры девятнадцатого века – и все-таки он оставался Парижем, где я потерпел худшее поражение в своей бессмертной жизни. Париж, где я мог бы снова жить каждый вечер, сумей только преодолеть усталость и внутреннюю опустошенность.

Мне не пришлось дожидаться Джесси и Дэвида слишком долго.

Телепатическая какофония молодняка сообщила, что Дэвида видели на улицах Левого берега. А еще через несколько часов зазвучали песни и о Джесси.

Меня так и подмывало обрушить на молодняк телепатический удар – пусть оставят пару в покое. Но не хотелось нарушать молчание, что я хранил так долго.

Стоял стылый сентябрьский вечер, и я скоро заметил тех, кого искал, за стеклом в шумной и людной забегаловке под названием «Кафе Кассет» на рю де Ренн. Они лишь несколько мгновений назад заметили друг друга – Джесси только подошла к столику Дэвида. Укрывшись в темной подворотне напротив, я наблюдал за ними, уверенный, что они осознают чье-то присутствие, но не мое.

Молодняк тем временем сбегался со всех сторон: юные вампиры фотографировали знаменитую пару при помощи, насколько я понял, мобильных телефонов, похожих на тот кусок стекла, что дал мне поверенный, и поспешно уносились прочь со всех ног. Ни Джесси, ни Дэвид не обращали на них и тени внимания.

Я содрогнулся, осознав, что, стоит мне к ним приблизиться, как я тоже попаду на фотографии. Вот так у нас теперь обстоят дела. Об этом Бенджи все время и толкует. Так нынче живут бессмертные, никуда не денешься.

Я слушал и наблюдал.

Дэвид стал вампиром не в том теле, в котором родился на свет. Повинен в том, по большей части, знаменитый Похититель Тел, с которым я столкнулся много лет назад – к тому моменту, как я увлек Дэвида во Тьму, как мы уклончиво выражаемся, он был семидесятичетырехлетним старцем в теле молодого крепкого мужчины с темными волосами и глазами. Так он и выглядит теперь – таким и останется навсегда. Однако в сердце моем он всегда будет Дэвидом, моим давним смертным другом, седовласым главой ордена Таламаски и моим сообщником по преступлению, союзником в битве с Похитителем Тел. Моим великодушным отпрыском.

Что же до Джесси Ривс, почти непревзойденная кровь Маарет превратила ее в устрашающее чудовище. Она высока и тонка, косточки как у птички, по плечам струятся светло-рыжие волосы, а неистовые глаза взирают на мир словно бы из недостижимой дали, из безраздельного одиночества. Овальное личико кажется таким одухотворенным, воздушным и целомудренным, что его даже красивым не назовешь. Более всего она похожа на бесплотного ангела.

На встречу она явилась в усовершенствованном костюме для сафари – штанах и курточке цвета хаки. Дэвид – элегантный английский джентльмен в серых твидовых брюках от «Донегала» и коричневом замшевом пиджаке с декоративными заплатками на локтях – при виде нее расплылся в улыбке и поднялся, распахивая объятия. Они тут же принялись переговариваться сдавленным шепотом, который я, разумеется, легко различал из своего темного уголка.

Я простоял так, должно быть, около трех минут, но боль оказалась сильнее меня. Я чуть
Страница 13 из 35

не сбежал. Я ведь сдался, сдался, давно забросил все эти игры!

Но я не мог уйти, не повидавшись с ними, не обняв их обоих, не прижавшись к ним сердце к сердцу. Я пересек залитую дождем улицу, ворвался в кафе и уселся рядом с ними.

Вампиры-папарацци у входа так и заметались во все стороны, столпились за окном, делая неизбежные фотографии. «Лестат! Сам Лестат!» А потом все разбежались.

Дэвид и Джесси увидели меня еще на полпути. Дэвид вскочил с места навстречу мне, жарко обнял. Джесси обвила руками нас обоих. На несколько мгновений я потерялся в биении их сердец, тонких ароматах их кожи и волос, мягкой нежности, которую источали даже самые крепкие объятия. Бог мой! И почему я решил, что это хорошая идея?

Пришел черед слез и упреков, и новых объятий, и ласковых поцелуев. Прелестные локоны Джесси снова касались моей щеки, а Дэвид не сводил с меня безжалостного укоризненного взора честных и строгих глаз, хотя по лицу его струились кровавые слезы и ему приходилось утирать их безукоризненно чистым носовым платком.

– Ладно, пошли отсюда, – наконец произнес я и двинулся к двери. Дэвид и Джесси заторопились за мной.

Столпившиеся на улице вампиры-папарацци так и брызнули во все стороны, кроме одной лишь бестрепетной девицы с самой настоящей фотокамерой. Девица, приплясывая, пятилась перед нами. Вспышки камеры озаряли вечернюю улицу.

Нас уже ждал автомобиль. Во время короткой поездки до «Плаза Атене» мы трое молчали. Странное, чувственное, острое ощущение – находиться в такой близости от них, тесниться втроем на заднем сиденье, пробираясь вперед через дождь. За стеклом в потоках воды вспыхивали тусклые уличные огни, папарацци преследовали нас по пятам. От такой близости мне даже стало больно – но все равно хорошо. Я не хотел, чтобы они знали, что я чувствую. Не хотел, чтобы хоть кто-нибудь это знал. Даже сам знать не хотел. Притихнув, я отвернулся к окну, за которым катился мимо Париж, насыщенный бескрайней и вечно живой энергией великой столицы.

На полпути я пригрозил папарацци, что испепелю их, если они немедленно не оставят нас в покое. Они отстали.

Оклеенная роскошными обоями гостиная моего номера являла собой идеальное убежище. Святилище.

Вскоре мы уже уютно разместились под мягким электрическим светом. Обстановка представляла собой дерзкое, но уютное смешение современного стиля и стиля восемнадцатого века. Мне нравилось удобство этих массивных диванов и кресел, блеск витых лакированных ножек, золоченая медь, мягкое свечение деревянных шкатулок и столиков.

– Учтите, я не собираюсь извиняться за долгое затворничество, – сразу же заявил я на обычном моем грубоватом английском. – Сейчас я здесь, вот и довольно, а если захочу поведать вам, чем занимался все эти годы, то возьму и напишу очередную чертову книженцию.

Но как же я был рад вновь оказаться в их обществе! Даже в том, чтобы ругаться на них, а не просто думать о них, скучать и томиться, таилось утонченное наслаждение.

– Ну конечно, – чистосердечно согласился Дэвид, и глаза его вдруг по краям окрасились красным. – Просто я очень рад тебя видеть, только и всего. Весь мир счастлив узнать, что ты жив – и ты очень скоро в том убедишься.

Я собирался уже отбрить его каким-нибудь резким ответом, как вдруг осознал, что «весь мир» и в самом деле очень скоро все узнает: благодаря буйному молодняку, рассылающему во все стороны фотографии и видео. Должно быть, первый телепатический взрыв был подобен рухнувшему в море метеору.

– Не недооценивай свою славу, – процедил я сквозь зубы.

Ладно, мы скоро уберемся отсюда. Или же мне хватит духу пойти и насладиться Парижем, не обращая внимания на мелких поганцев. Но прохладный американский английский Джесси вернул меня обратно в гостиную:

– Лестат, сегодня нам как никогда важно держаться вместе.

Под рваной вуалью рыжих волос она напоминала монахиню.

– Почему бы это? – удивился я. – Разве мы способны изменить происходящее? Разве так было не всегда? Что изменилось? Все совсем как и прежде.

– Судя по всему, переменилось многое, – незлобиво отозвалась она. – Но я должна кое в чем признаться вам с Дэвидом, потому что не знаю, куда еще идти и что делать. Я так обрадовалась, узнав, что Дэвид ищет меня! Самой мне бы не хватило храбрости к вам обратиться – ни к одному, ни к другому. Дэвид, позволь мне рассказывать первой, пока решимость меня не покинула. А уже потом объяснишь, что сам хотел мне сказать. Я понимаю, речь о Таламаске. Но для меня теперь Таламаска – не самая большая наша проблема.

– Что же тогда, дорогая? – спросил Дэвид.

– Я разрываюсь, – сказала она, – ибо не имею разрешения обсуждать эту тему, но…

– Доверься мне. – Дэвид ободряюще взял ее за руку.

Она сидела на самом краешке кресла. Хрупкие плечи поникли. Волосы густыми волнами спадали на лицо.

– Как вам обоим известно, Маарет и Мекаре теперь скрываются ото всех. Все началось года четыре назад с разрушения нашего укрытия на Яве. Хайман все еще с нами, а я вольна приходить и уходить, как мне вздумается. Никто не запрещал мне идти к вам. Но что-то разладилось, что-то идет не так, совсем не так. Я боюсь. Мне страшно, что нашему миру придет конец… если срочно не предпринять что-нибудь.

Наш мир. Было совершенно ясно, что она имела в виду. Мекаре хранила в себе тот дух, что оживлял нас всех. Погибни она – погибнем мы все. Все кровопийцы по всему миру – включая и отщепенцев, что кружили сейчас в окрестностях отеля.

– Первые признаки появились еще давно, – нерешительно призналась Джесси, – но сперва я не обратила внимания. И лишь оглянувшись назад, начала понимать, что происходит. Вы оба знаете, что Великая Семья значит для Маарет. Лестат, тебя не было с нами, когда она рассказывала нам свою историю, но ты узнал обо всем позже и привел полный отчет в книге. Дэвид, тебе тоже все известно. Человеческие потомки моей тети на протяжении тысячелетий помогали ей жить и не падать духом. В каждом поколении она изобретала для себя новое воплощение, в котором заботилась о семье, вела генеалогические записи, распределяла гранты и фонды, поддерживала связь между разными ветвями семьи. Я выросла в этой семье – и задолго до того, как мне хотя бы пришло в голову, что у тети Маарет есть тайное окружение, я уже знала, что такое – быть его частью. Знала красоту и богатство нашего наследия. И даже тогда осознавала, сколь много это все для нее значит. Знала: эта священная цель поддерживает ее, не дает ей сойти с ума, даже когда все остальное повержено в прах.

И вот, незадолго дл того, как мы покинули штаб-квартиру на Яве, она добилась того, что Великое Семейство стало целиком и полностью независимо от нее. Она призналась мне, что на это потребовались годы. Семья огромна, отдельные ее ветви обитают почти во всех странах мира. Первые десять лет нового тысячелетия Маарет провела у юристов и банкиров. Она создавала архивы и библиотеки, чтобы семейство выжило и без ее помощи.

– Вполне понятное дело, – заметил Дэвид. – Устала, наверное. Хочет отдохнуть. Да и весь мир за последние тридцать лет неузнаваемо переменился, Джесси. Все эти компьютеры
Страница 14 из 35

позволяют объединять и укреплять Великое Семейство новыми способами, неведомыми досель.

– Твоя правда, Дэвид, но не будем забывать, что Великое Семейство для нее значило. Мне не нравится видеть ее такой усталой. Не нравится слышать в ее голосе изнеможение. Я много раз спрашивала ее, продолжит ли она вести наблюдение, как прежде, пусть даже более не играет никакой роли официально.

– Ну разумеется, продолжит, – предположил Дэвид.

– Она сказала – нет, – ответила Джесси. – Сказала, ее время с Великим Семейством окончено. И напомнила, что именно ее вмешательство в мою жизнь, как она это назвала, ее общение со мной в роли милой тети Маарет и повлекло за собой мой переход в наш мир.

Чистая правда. У Маарет водилась привычка навещать многих своих потомков-смертных. Особенно же она привязалась к юной Джесси. А Джесси в юности провела слишком много времени в обществе вампиров, чтобы не понять: этих «людей» отделяет от остальные некая глубокая тайна. Так что Маарет была права.

– Мне это все не понравилось, – продолжила Джесси. – Мне стало страшно, но когда я пристала к Маарет, она сказала – так надо. Мы живем в эпоху Интернета, когда любой факт проверяется столь тщательно, что хранить былые тайны просто немыслимо.

– Сдается мне, она и в этом права, – промолвил Дэвид.

– Она сказала: информационная эпоха являет собой немыслимые трудности для любого народа или общества, основанного на тайне. Сказала – те, кто живет сегодня, еще не осознали весь масштаб кризиса.

– И она снова права, – вставил Дэвид.

Я не хотел признавать вслух, но тоже вынужден был согласиться. Великую международную римско-католическую церковь эпоха Интернета и гласности повергла на колени. И это лишь один из подобных институтов.

Постоянные передачи Бенджи, блоги и вебсайты. Бродячие вампиры-отщепенцы с их вечными айфонами и фотографиями. Мобильная спутниковая связь, неизмеримо превосходящая телепатию, если надо связаться с кем-нибудь в любой части света. Революционные новинки, которые раньше и вообразить было нельзя.

– Она сказала: прошли те времена, когда бессмертный мог опекать группку людей – как вот она опекала Великое Семейство. Сказала, не сделай она того, что сделала сейчас, никакие древние записи не выдержали бы современных методов расследований. Поймите, она сказала – никто и никогда не смог бы по-настоящему понять, кто она такая и что сделала ради Великого Семейства. Мы все должны понимать: смертные всегда будут считать, что это просто-напросто выдумки, художественная литература – даже если сами прочтут все в книгах Лестата. Но рано или поздно новые поколения семьи возьмутся за новые исследования, на новом, непредставимо-глубоком уровне. Если бы Маарет не скрылась и не замела следы, все потонуло бы в оставшихся без ответа вопросах. А в результате пострадало бы само Великое Семейство. Что ж, сказала она, я все уладила. Ей потребовалось шесть лет, но труд ее подошел к концу, и она может обрести покой.

– Покой, – почтительно повторил Дэвид.

– Да. В ней чувствовалась глубокая печаль, меланхолия.

– И в то же время она не проявляла интереса ни к чему другому, – вспомнил Дэвид.

– Именно, – подтвердила Джесси. – Ты совершенно прав. Она часами слушала передачи Бенджи из Нью-Йорка, его постоянные сетования, что мы – племя сирот, что кровопийцы лишены родительского попечения. Слушала и повторяла: да-да, он прав.

– Выходит, она на него не сердилась, – удивился я.

– Ничуть, – кивнула Джесси. – Но я вообще ни разу не видела, чтобы она на кого-нибудь сердилась. Я видела только как она грустит.

– А Мекаре? – спросил я. – Она-то как поживает с тех пор, как убили Акашу? Этот вопрос давно уже не дает мне покоя, хоть я и не очень хотел в том признаваться. Как поживает истинная Царица Проклятых?

Я прекрасно знал, что Мекаре с самого начала казалась все такой же, как прежде – необщительной, онемевшей не только телом, но и духом. Таинственным существом, любившим лишь одно-единственное создание на белом свете: свою сестру-близнеца, Маарет.

– Она никак не изменилась за эти годы? – спросил я.

Джесси ничего не ответила, лишь молча поглядела на меня. Лицо ее дрогнуло. Я уж думал – расплачется, но она сумела снова взять себя в руки и перевела взгляд на Дэвида.

Тот откинулся на спинку дивана и глубоко вздохнул.

– Мекаре никогда и никак не показывала, понимает ли, что с ней произошло, – ответил он. – Поначалу-то Маарет еще надеялась.

– Если в ней и жив еще разум, – промолвила Джесси, – никто не в силах до него достучаться. Не знаю, сколько времени потребовалось моей тете, чтобы с этим смириться.

Я не был удивлен – но пришел в ужас. Всякий раз, когда только жизнь сводила меня с Мекаре, я чувствовал себя крайне неуютно. Нелегко иметь дело с существом, что внешне напоминает человека, но более им не является. Как ни крути, а все вампиры на самом-то деле люди – и никогда не прекращали быть людьми. Они могут утверждать, что являются людьми лишь в большей или меньшей степени – но все равно все они люди, с людскими мыслями, желаниями, человеческой речью. Лицо же Мекаре было не выразительней звериной морды: столь же загадочное и непостижимое. Лицо существа, с виду наделенного разумом, но совсем иным, чем мы все.

– О, она понимает, когда сестра рядом, и умеет выказать любовь к ней, – сказал Дэвид, – но помимо этого я никогда не слышал, чтобы Мекаре высказывала хоть какую-то внятную и членораздельную мысль. Джесси тоже о таком не слыхивала. Насколько мне известно, и Маарет тоже.

– Но она остается кроткой и послушной? – уточнил я. – Она же всегда была очень и очень покорной, да? В этом тоже все по-прежнему?

Ответом мне стало молчание. Джесси беспокойно покосилась на Дэвида и снова повернулась ко мне, точно только сейчас расслышала мой вопрос.

– Так и в самом деле казалось. Поначалу. Маарет проводила многие ночи, даже недели с сестрой – разговаривала с ней, гуляла, обходила все их владения. Она пела ей, играла на музыкальных инструментах, усаживала сестру с собой перед телевизором, ставила для нее фильмы – яркие красочные фильмы, полные света и солнца. Не знаю, помнишь ли ты, как велики были наши владения в джунглях – все эти салоны и прочие комнаты! – какое обширное пространство было там выделено для уединенных прогулок. Они всегда были вместе. Маарет делала все, что только в ее силах, чтобы расшевелить Мекару.

Я помнил просторные тенистые переходы, за решетками ограждения которых бушевали джунгли. Орхидеи, громкоголосые дикие птицы из Южной Америки с длинными синими и золотыми перьями, лозы, роняющие розовые и желтые цветы. А на верхних ветвях, если память не изменяет мне, весело щебетали крохотные бразильские обезьянки. Маарет собрала там всех мелких разноцветных тропических зверьков и птиц, да и растения тоже. До чего же прекрасно было бродить по тропкам парка, обнаруживая потаенные живописные гроты, ручейки, даже небольшие водопады – в самом сердце лесов, но в то же время в полной безопасности.

– Однако я быстро поняла, – продолжила Джесси, – что Маарет разочарована, жестоко
Страница 15 из 35

разочарована, хотя ни за что на свете не признается в том. Все эти бесконечные века поисков Мекаре, вера, что та все еще жива – и вот наконец Мекаре объявляется, чтобы исполнить проклятие, выступить против Акаши… а что потом?

– Представляю, – посочувствовал я, вспоминая бесстрастную маску лица Мекаре, совершенно пустые глаза – глаза французской куклы.

Джесси продолжила рассказ. Гладкий лоб ее перечеркнула морщинка, светло-рыжеватые брови лучились под светом лампы.

– Никто не говорил об этом. Ни упоминаний, ни заявлений, ни решений. Но долгие беседы прекратились. Ни чтения вслух, ни музыки, ни фильмов. Осталась лишь чисто физическая привязанность: совместные прогулки рука об руку – или же Маарет читала, а Мекаре недвижно сидела рядышком на скамье.

И конечно же, подумал я, неизбежные жуткие мысли, что вот это вот неподвижное, бездумное создание хранит в себе Священный Источник. Но так ли это и плохо? Так ли плохо хранителю Источника утратить все мысли, мечты, замыслы и честолюбивые стремления?

Восстав со своего трона, Акаша превратилась в чудовище. «Я стану Царицей Небесной», – заявила она мне, убивая смертных и призывая меня следовать ее примеру. А я, консорт, к вечному своему стыду, так легко повиновался ее приказам. Какой же ценой заплатил я за могучую Кровь и наставления, дарованные мне ею! Неудивительно, что нынче я предпочитаю отшельничество. Подчас, оглядываясь на бесчисленные приключения минувших лет, я испытываю лишь стыд.

Маарет недаром назвала свою сестру Царицей Проклятых.

Я поднялся и подошел к окну. Там мне пришлось остановиться. Слишком уж много голосов звучало вокруг в ночи. В далеком Нью-Йорке Бенджи уже начал передачу и сообщил о появлении в Париже Лестата, Дэвида Тальбота и Джесси Ривс. Многократно усиленный голос Бенджи лился из бесчисленных приемников, предостерегая молодняк: «Дети Ночи! Не приближайтесь к ним! Ради собственной же вашей безопасности – оставьте их в покое. Они услышат мой голос. Услышат, как я молю их поговорить с нами. Дайте им время. Ради собственной же безопасности – оставьте их в покое!»

Я вернулся на кушетку. Дэвид и Джесси терпеливо ждали. Уж конечно, сверхъестественной остротой слуха оба они не уступали мне.

– И потом настало время, когда к ней пришел Мариус, – промолвила Джесси, пылко поглядев на меня.

Я кивком попросил ее продолжать.

– Сам знаешь, как оно бывает. Мариус явился к Маарет, чтобы она дозволила ему покончить с Сантино, вампиром, что за много веков причинил ему столько вреда. Тем самым, что натравил на него в Венеции Детей Сатаны.

Дэвид кивнул. Я тоже кивнул и пожал плечами.

– А ей ненавистны были просьбы выступить в роли судьи. Ненавистно было, что Мариус требует от нее вершить суд и даровать ему позволение на то, что он задумал. Она не разрешила Мариусу расправиться с Сантино – не потому, что считала, что не стоит этого делать, а потому, что не хотела брать на себя роль судьи. Не хотела убийства под своим кровом.

– Это было совершенно очевидно, – вставил Дэвид.

Мариус изложил эту историю в своих воспоминаниях. Или это сделал кто-то еще. Я вполне допускал, что воспоминания Мариуса были отредактированы Дэвидом. Скорее всего. На том суде – или же трибунале – когда Мариус предстал перед Маарет со своей просьбой, стремясь отомстить Сантино, но обещая отказаться от мести, если Маарет не даст своего благословения, присутствовали Арман с Пандорой. И ведь кто-то же привел туда Сантино – только вот кто? Сама Маарет?

Не кто иной, как Мариус, заявил, что у нас должен быть правитель. Не кто иной, как Мариус, поднял вопрос власти и авторитетов. Да и чего еще могли мы ждать от вампира, причастившегося Крови в эпоху Великой Римской империи? Мариус всегда оставался рассудочным римлянином, всегда верил в закон, право и порядок.

Не он в конечном итоге уничтожил Сантино, а другой кровопийца: давний отпрыск Маарет, древний скандинав Торн, рыжеволосый романтик, только восставший из благословенного уединения в земле. И сделал он это по собственным своим причинам. В ходе жуткой и яростной схватки Торн испепелил Сантино прямо на глазах у Маарет. Она пришла в ярость, больше похожую не на гнев царицы, а на истерику оскорбленной хозяйки дома. Однако вслед за проявленным неповиновением Торн предложил Маарет драгоценнейший дар: свои бессмертные глаза.

Всю свою долгую жизнь вампира Маарет была слепа: Акаша лишила ее зрения еще до того, как она причастилась Крови. Поэтому Маарет пользовалась глазами своих жертв, смертных – но их хватало ненадолго. Торн же дал ей глаза вампира. Он попросил немую Мекаре вырвать у него глаза и отдать их ее сестре. Мекаре выполнила его просьбу. Насколько известно, с тех пор Торн томился пленником в поместье близнецов – слепой, страдающий, но, быть может, достигший гармонии с собой.

Прочитав этот рассказ в воспоминаниях Мариуса, я снова вспомнил обещание Фарида сделать для Маарет искусственные глаза – вечные и сверхъестественно острые. Выдался ли ему такой шанс?

– После того случая, после того злосчастного суда внутри Маарет что-то сломалось, – вздохнула Джесси. – Понимаешь, не из-за бунта Торна. Она любила Торна и простила его. Не стала прогонять, оставила с нами. Но сам факт, что Мариус предстал пред ней и заявил, что она должна олицетворять наш закон, что кто-то должен являть собой высшую власть – вот что ее подкосило. После этого стало слишком очевидно, что она – не верховная правительница бессмертных.

Мне никогда ничего подобного в голову не приходило. Я всегда считал, что существо столь древнее и могучее просто-напросто идет своим путем, превышающим наше разумение, лежащим за пределом наших споров и разногласий.

– Думаю, после этого она и стала разрывать связи с Великим Семейством. После этого я заметила, как она все дальше ускользает в безмолвие.

– Но она ведь время от времени призывала к себе юных вампиров, разве нет? – спросил я. – И Дэвид, ты по-прежнему приходил и уходил…

– Да, она продолжала приглашать других в архивы, – согласился тот. – Особенно же жаловала меня. Но, кажется, в те годы я тоже испытывал разочарование. Подчас мне становились невыносимы архивы и их тайные знания, что не суждено увидеть наружному миру. Она знала, что я испытываю. Знала, что от чтения о забытых городах и утраченных империях я все меньше чувствую себя человеком, теряю смысл, цель и жизненную энергию. Она все это видела. Знала.

– Но она сама как-то раз сказала мне, что мы все переживаем разные жизненные циклы, – запротестовал я. – Вот например, у меня сейчас цикл препаршивый. Вот почему мне так хотелось с ней побеседовать. Я-то думал, она – великий эксперт по части циклов отчаяния и уверенности в себе. Думал, как-то иначе-то. Думал, она самая сильная из нас всех.

– И она, в конечном итоге, не лишена слабостей, – сказал Дэвис, – точно так же, как ты или я. Весьма вероятно, ее дар выживать зависит от ее ограничений. Разве это не в природе вещей?

– Мне-то какого дьявола знать! – огрызнулся я, но он лишь улыбнулся в ответ, точно, как и всегда, понимал причины моего дурного нрава. Пропустив мой
Страница 16 из 35

выпад мимо ушей, он повернулся к Джесси.

– Да, она приводила молодежь в свое убежище, – вернулась та к прежней теме, – но лишь немногих. А потом, четыре года назад, случилось непредвиденное.

Она глубоко вздохнула и откинулась назад, упершись подошвой туфельки в кофейный столик. Такая маленькая и изящная туфелька из коричневой кожи.

Дэвид ждал. Из мира за пределами нашей гостиной до меня вновь донесся голос Бенджи, ведущего передачу из Нью-Йорка: «Говорю вам – если не хотите катастрофы, оставьте их. Слушайте меня. Пусть мой голос взывает к ним, умоляет прийти к нам, поговорить с нами – но не приближайтесь к ним. Вы знаете, каково их могущество. Знаете, на что они способны».

Я мысленно отключился от голосов вокруг.

– Ну ладно, – наконец произнесла Джесси с таким видом, точно выиграла жестокую внутреннюю борьбу. Она снова выпрямилась, грациозно скрестила ноги и закинула левую руку за спинку кресла. – Как я уже сказала, это случилось четыре года назад. Маарет посетил очень странный вампир – пожалуй, я не встречала никого страннее его и даже не слышала о таких. Его появление застало ее врасплох. Его звали Фарид Бансали и, хотите – верьте, хотите – нет, он врач и ученый. Именно этого-то Маарет всегда и боялась – вампира-ученого, вампира, способного использовать знания, которые она считает волшебными, для обретения власти над миром.

Я собирался уже возразить, что я-то знаю Фарида, отлично знаю, хоть и встречался с ним всего один раз, но тут осознал: она уже и сама это поняла, поняла из моих мыслей, и Дэвид тоже просигналил ей, что знает его. Отлично. Значит, историю Фарида и Сета можно опустить.

– Но Фарид Бансали никогда не попытается использовать силу во вред или вопреки разуму, – заметил Дэвид. – Я встречался с ним, сидел в его обществе, беседовал и с ним, и с Сетом, его учителем.

(Похоже, слово «учитель» стало обозначать ровно то же, что старое слово «создатель». Меня это устраивало.)

– Ну да, и она очень скоро тоже это поняла. Он сказал ей, что ему не составит труда вернуть Торну его глаза, а для нее сделать вампирские, которые будут служить ей целую вечность. Сказал, мол, может пересадить ей эти глаза с хирургической аккуратностью, и ей никогда не понадобится новых. Он объяснял, что знает, как пересилить текущую в нас Кровь и прекратить ее вечную борьбу с переменами на время, достаточное, чтобы все нервы и биологические нити по-настоящему вплелись и вросли в новую ткань. – Джесси вздохнула. – Я толком ничего не поняла. Подозреваю, Маарет тоже. Но он был блестящ, поистине блестящ. По его словам, он давно уже стал настоящим врачом для нашего народа. Он рассказывал, как недавно приживил полностью функционирующую вампирскую ногу древнему кровопийце по имени Флавий, который утратил конечность еще до того, как причастился Крови.

– Ну конечно же, Флавий! – встрепенулся Дэвид. – Афинянин, раб Пандоры. Но это же великолепно!

Я тоже знал эту историю. Я улыбнулся. Безусловно, Фарид способен на все это. Но на что еще?

Джесси продолжила:

– Словом, Маарет приняла его предложение. Правда, ей не понравилась мысль, что для этого придется ослепить кого-то из молодых вампиров. Но Фарид сумел обойти эту этическую проблему. Он предложил ей выбрать жертву из числа смертных – человека, которого бы она сочла пригодным для трапезы. И тогда он, Фарид, возьмет жертву и под наркозом перельет ему (или ей) в жилы вампирской крови. А после удаления глаз разделается с жертвой сам. Маарет может присутствовать на всех стадиях операции, каких пожелает. Он еще раз подчеркнул, что для пересадки глаз потребуется его мастерство хирурга, а кроме того – еще несколько переливаний вампирской крови для закрепления результата. Зато она получит глаза навсегда. Ей только и надо, что, как он уже говорил, выбрать подходящую жертву с глазами нужного цвета.

От этого выражения – «с глазами нужного цвета» – по спине у меня пробежал холодок. В голове замелькали какие-то жуткие образы, страшные воспоминания, но я не хотел видеть, какие именно. Стряхнув наваждение, я снова обратил все внимание на Джесси.

– Она согласилась, – сказала Джесси. – Но согласилась и не только на это. Он жаждал пригласить ее и Мекаре к себе в лабораторию в Америке. У него там какой-то институт: надо полагать, мечта безумного ученого. Кажется, тогда это место располагалось в Нью-Йорке. Они перепробовали множество мест. Но Маарет не хотела рисковать и везти Мекаре туда. Вместо этого она потратила умопомрачительную сумму на то, чтобы перевезти к нам все оборудование и весь персонал Фарида. Организовала доставку самолетами в Джакарту, а оттуда грузовиками к нам в поместье. Привезли электриков, купили и установили новые генераторы. Когда все доделали, у Фарида было все, что только могло потребоваться, чтобы исследовать Мекаре всеми известными современной науке методами.

Она снова умолкла.

– Ты говоришь про магнитный резонанс, – подсказал я, – сканирование, МРТ, все такое.

– Да-да, именно.

– И как я сам не догадался! Все эти годы я боялся за Фарида, боялся, что она разделается с ним, испепелит его со всем его персоналом, сотрет с лица земли.

– Ну и как бы ей это удалось, когда Фарида защищает Сет? – вмешался Дэвид. – Уж верно, повстречав Фарида, ты и с Сетом познакомился.

– Все равно она могла бы сильно им повредить, – возразил я. – Сжечь их обоих. Но ты говоришь, – я перевел взгляд на Джесси, – теперь они друзья?

– Союзники, – поправила та.

– И Мекаре дала себя обследовать?

– Целиком и полностью. Кротко, как ягненок. На моей памяти Мекаре никогда никому и ни в чем не препятствовала. Никому и ни в чем. Так что они провели обследования. С ними было много врачей из молодняка, а вместе с Фаридом всегда работал сам Сет. Встреча с ним напугала меня. Да и Хаймана тоже. Хайман знал его, еще когда Сет был ребенком – наследным принцем Кемета. Причастившись Крови, Акаша вскоре отослала мальчика от себя. Хайман и не подозревал, что тот тоже стал кровопийцей. Он боялся его, боялся, что древние узы крови между сыном и матерью могут оказаться сильнее нашей Крови. Хаймана совершенно не интересовали никакие новшества, никакие ученые, что проводили рентгены, брали образцы тканей, а потом до самого утра просиживали с Маарет, обсуждая свойства наших организмов и характеристики силы, которая делает нас тем, что мы есть.

– Я давно прекратил попытки овладеть языком науки, – признался я. – Никогда не думал, что он мне потребуется. А теперь вот жалею, меня там не было. Хотя я бы все равно ничего не понял.

И все же я слегка кривил душой. Я покинул Фарида и Сета по собственному желанию много лет назад, хотя они рады были бы, останься я с ними навсегда. Я бежал от их целеустремленности и решительности, от тех истин, что они могли открыть.

– И каков, во имя дьявола, был результат? – резко спросил я, не в силах более сдерживаться. – Что, черт возьми, они обнаружили?

– Сказали, Мекаре начисто лишилась интеллекта, – ответила Джесси. – Сказали, мозг у нее в голове атрофировался. Сказали, признаков мозговой деятельности у нее не больше, чем у человека
Страница 17 из 35

в коме, живущего только за счет стволовой части мозга. По всей видимости, она была погребена так долго – скорее всего, в какой-нибудь пещере, хотя точно никто не знает, что это затронуло у нее даже зрение. Со временем самая могущественная вампирская кровь в атрофированных частях мозга у нее затвердела. Я этого постичь не в состоянии. Конечно, им потребовалось три ночи, чтобы все это высказать со множеством оговорок, уточнений и разъяснений, но суть такова.

– А как насчет остального? – спросил я.

– Чего именно? – поинтересовалась Джесси.

Я посмотрел на нее, потом на Дэвида. Оба взирали на меня с превеликим изумлением. Я поразился.

– Насчет Священного Источника?

Джесси ничего не ответила, зато вмешался Дэвид:

– Ты спрашиваешь, способны ли были все эти бесчисленные диагностические инструменты обнаружить Священный Источник?

– Ну конечно! Тоже мне вопрос! Фарид заполучил в свое распоряжение саму Мать. Не думаете же вы, будто он искал в ней какого-нибудь паразита с собственной мозговой активностью?

Они смотрели на меня, точно я свихнулся.

– Фарид говорил мне, – не унимался я, – что то создание, Амель, точно такое же существо, как и мы: то есть состоит из клеток, имеет определенные границы – и его можно познать научными методами. Фарид мне очень понятно объяснял. Я просто не мог тогда понять все его умопостроения, но он яснее ясного дал понять, что одержим желанием выяснить физические свойства Священного Источника.

Ох, и почему я так плохо слушал? Почему представлял себе будущее Фарида так пессимистично? Почему выступал в роли мрачного пророка Апокалипсиса?

– Ну, если они что-нибудь и нашли, то я об этом не слышала, – покачала головой Джесси и после короткого раздумья прибавила: – А как насчет тебя?

– Что насчет меня?

– Когда ты пил кровь Акаши. Когда держал ее в объятиях. Слышал ли ты что-нибудь, замечал ли? Ты же находился в непосредственном контакте со Священным Источником.

Я покачал головой.

– Нет, ничего такого не замечал. Она многое мне показывала: образы и видения – но все они всегда исходили от нее, всегда от нее. Во всяком случае, насколько мне известно.

Однако, должен признать, это был интересный вопрос.

– Я же не Фарид, – пробормотал я. – Признаюсь, у самого меня о Священной Сердцевине имеются лишь весьма смутные идеи, да и те лишь религиозного характера.

Я мысленно возвращался к тому, как Маарет рассказывала мне о происхождении вампиров. Амель вошел в Великую Мать, и самого Амеля не стало. Во всяком случае, так рассказали Маарет духи. То, что когда-то было Амелем, невидимое, но огромное, ныне текло по венам огромного числа вампиров – большего, чем когда-либо в истории. Так посаженный в землю корешок дает жизнь мириадам растений, сам теряя при этом былую форму, границы, саму суть корня.

Даже спустя столько лет мне все еще не хотелось говорить о былой близости с Акашей – о тех временах, когда я был возлюбленным Царицы и пил ее кровь, густую, липкую и могущественную. Я не любил вспоминать ее темные глаза, напитанную светом белую кожу, лукавую улыбку. Подумать только – это божественное лицо, эта воплощенная невинность у той, что хотела завоевать все человечество и мечтала стать царицей небесной!

– А Мекаре? Ты никогда не пила ее кровь? – спросил я.

Джесси снова устремила на меня долгий взгляд, точно вопрос мой был просто неприличен, а потом покачала головой:

– Не думаю, что кто-либо когда-нибудь приближался к Мекаре ради крови. Никогда не видела, чтобы Маарет пила ее кровь – или предлагала ей свою. Не думаю, что они это когда-нибудь делают или делали с того самого первого раза.

– Есть у меня глубокое подозрение, что, попробуй кто испить ее крови, – заметил Дэвид, – она сочла бы это нападением и уничтожила бы обидчика, причем, скорее всего, как-нибудь грубо, например кулаком.

Кулаком. Кулаком, которому шесть тысяч лет. Есть о чем призадуматься. Бессмертная шести тысяч лет от роду способна кулаком разнести этот самый отель, где мы сидим, если у нее вдруг появится желание – и время.

Акашу Мекаре уничтожила очень грубо и незатейливо, уж это точно: взяла и швырнула спиной на застекленное окно, да с такой силой, что разбила стекло. Я снова мысленно видел случившееся, видел, как огромный зазубренный пласт стекла падает, точно лезвие гильотины, и отсекает Акаше голову. Но я видел не все. Должно быть, всего не видел никто, кроме Маарет. Как именно Акаше размозжило череп? О, какая загадка: сочетание уязвимости и непреодолимой силы.

– Не слышал, чтобы Мекаре хоть как-то осознавала свое могущество, – сказал Дэвид, – осознавала, что наделена Облачным, Мысленным или Огненным Даром. Судя по вашим рассказам, она налетела на Акашу как равная на равную, не более того.

– Хвала богам, – промолвила Джесси.

Восстав, чтобы убить Царицу, Мекаре двинулась пешком через пустыни и джунгли, горы и долины. Ночь за ночью шагала она вперед, пока не достигла поместья в Сономе, где мы все собрались. Что за голоса вели ее, что за образы? Мы никогда не узнаем. Как не знаем и из какой пещеры или могилы она явилась. Лишь теперь я полностью осознал то, что поведала нам Джесси. Мы никогда не получим ответов на вопросы о Мекаре. Никто и никогда не напишет ее биографии. Ничей голос никогда не заговорит за нее. Мекаре никогда не сядет за компьютер и не напечатает нам свои мысли.

– Она даже не знает, что она – Царица Проклятых, верно? – спросил я.

Джесси с Дэвидом дружно уставились на меня.

– А Фарид не предлагал сделать для нее новый язык? – не унимался я.

Вопрос мой снова поверг их обоих в потрясение. Да, нам всем было неимоверно трудно до конца осознать, на что способен Фарид, что несут с собой его знания. Трудно было в полной мере осознать всю мощь и тайну Мекары. Что ж, не для того ли мы тут и собрались, чтобы все обсудить? Вопрос о языке казался мне совершенно очевидным. У Мекары его нет. У нее вырвали язык еще до того, как она причастилась Крови. Виновата в том была Акаша. Она ослепила одну сестру и вырвала язык у второй.

– Кажется, предлагал, – сказала Джесси. – Но у нас не было никакой возможности донести его предложение до Мекаре, заручиться ее сотрудничеством. Это лишь мои предположения. Я не уверена толком. Ты же знаешь, древние глухи к мыслям друг друга. Но и я, как обычно, не слышала ничего от Мекаре. Я уже смирилась с тем, что она лишена разума. Она послушно подчинялась всем исследованиям, разрешала брать у себя анализы, тут никаких проблем не возникало. Но когда Фарид пытался осмотреть ее рот, она смотрела на него, как на дождь за окном.

Могу представить, как это страшно – даже для бестрепетного Фарида.

– А ему удалось дать ей наркоз?

Дэвид чуть не подпрыгнул.

– Ну знаешь, ты и впрямь переходишь всякие границы, – шокированно пробормотал он.

– Почему? Потому, что спрашиваю напрямик, без поэтических иносказаний?

– Только на очень короткое время и всего несколько раз, – ответила Джесси. – Мекаре надоели все эти иголки. Она смотрела на Фарида, точно ожившая статуя. После трех первых раз он уже и не пытался.

– Но кровь он у нее взял, –
Страница 18 из 35

уточнил я.

– Еще до того, как она толком поняла, что происходит, – пояснила Джесси, – ну и, конечно, Маарет помогала ему: успокаивала сестру, гладила по голове, целовала, просила разрешения на древнем наречии. Но Мекаре это все не понравилось. Она смотрела на пробирки с таким видом, точно это какие-то мерзкие кровососущие насекомые. Фариду удалось взять соскоб с ее кожи и образец волос. Не знаю, что еще. Хотел-то он все, что только можно. У нас попросил все. Слюну, биопсии различных органов – в смысле, образцы тканей, которые он мог взять при помощи иголок – костный мозг, печень, поджелудочная железа, все, что только мог достать. Я дала ему это все. Маарет тоже.

– Он ей понравился, вызвал ее уважение, – сказал я.

– Да, она любит его, – торопливо поправила Джесси, подчеркивая настоящее время, – и очень уважает. Он сделал для нее вампирские глаза, а Торну вернул его старые – те, что Торн дал Маарет. Да-да, Фарид справился со всем этим, а, уезжая, взял Торна под крылышко, увез его с собой. Торн много лет чах в поместье Маарет, но за это время он мало-помалу окреп. Он хочет снова отыскать Мариуса и Дэниела Моллоя. Вот Фарид и забрал Торна с собой. Но Маарет полюбила Фарида, да и Сета тоже. Мы все полюбили Сета.

Она говорила сбивчиво, повторяясь, снова и снова переживая прошедшие дни.

– Сет был там, в древнем Кемете, много лет назад, в ту ночь, когда Акаша приговорила Мекаре и Маарет к смерти. – Видно было, что Джесси ярко представляет себе эту картину. Я тоже представлял ее очень ярко. – Еще мальчиком он видел, как ослепили Маарет и вырвали язык у Мекаре. Но Сет с Маарет беседовали меж собой так, словно эта древняя история не имеет над ними власти. Даже не вспоминали ее. Они очень во многом пришли к согласию.

– Например? – поинтересовался я.

– Ну хоть попытайся проявить вежливость, хоть попытайся! – прошипел Дэвид.

Джесси, однако, ответила без промедления:

– Они сошлись на том, что, какие бы открытия ни делали они касательно собственной нашей природы, но никогда не должны вмешиваться в дела смертных. Каких бы высот ни достигли они в мире вампиров, но миру смертных предлагать эти достижения нельзя. Маарет сказала – возможно, настанут времена, когда наука вампиров станет главной их защитой от преследований, но эти времена покамест еще в далеком будущем, а быть может, не настанут и никогда. Мы должны уважать мир смертных. В этом Фарид и Маарет были полностью друг с другом согласны. Фарид сказал, его честолюбие более не распространяется на царство людей, его народ – это мы. Он так и назвал нас – своим народом!

– Бенджи это понравилось бы, – улыбнулся я. Но у меня словно камень с плеч упал. И словами не передать, какое же облегчение!

– Да, – печально согласилась Джесси. – Бенджи это понравилось бы. Фарид имел обыкновение называть нас «одним народом», и «народом Крови», и «народом во Крови».

– Наш народ, наше племя, – процитировал я Бенджи.

– Милая моя, так что же случилось? Почему вы все покинули старое поместье? – спросил Дэвид.

– Все вышло примерно так. Сет рассказал Маарет о других древних вампирах. Не сомневаюсь, уж вас-то этим не удивить. Он сказал ей – по всему миру бродят древние, сумевшие пережить жуткие времена Акаши и той бойни, что она устроила. Те, кто видел произошедшее, но не страшился его. А потом рассказал о других древних – о тех, кто, подобно ему, восстал из земли. Сет же провел под землей тысячи лет, пока не услышал твою музыку, Лестат, и не услышал, как на твой голос откликнулся голос его матери. Сет сказал, Маарет и не представляет, как музыка Лестата и появление Матери изменило весь вампирский мир. Она и не подозревала, что в результате этих событий не только пробудились древние вампиры, но и все остальные полностью осознали свою суть.

– Mon Dieu, тоже мне, полное осознание своей сути! – фыркнул я. – Так теперь выходит, я вообще во всем виноват?

– Ничего, это далеко не самое главное. – Дэвид ободряюще взял меня за руку. – Кто виноват, а кто нет – совершенно не важно. Хоть на пять минут перестань разыгрывать из себя Принца-паршивца, давай послушаем Джесси.

– Да, профессор, – смиренно отозвался я. – По-моему, я всегда всех слушаю. Разве нет?

– Слушаешь, да мало. – Он вздохнул и перевел взгляд на Джесси.

– Ну так вот. Маарет захотела отыскать одного из этих древних – не из тех, кто недавно восстал – а того, кого Сет считал особенно мудрым. Этот вампир теперь живет в Швейцарии на берегу Женевского озера и оставил заметный след в мире людей. Со времен античности он поддерживал что-то вроде большой вампирской семьи. Собственно говоря, вампир Флавий – его доверенный друг и последователь.

– А как он звался среди нас? – спросил я.

– Этого Маарет мне никогда не говорила. Но я знаю, что он неизмеримо богат и богатство его связано с фармацевтическими корпорациями и вложениями. Помню, Сет как-то упоминал об этом. И вот Маарет отправилась в Швейцарию, чтобы найти его. Она мне часто звонила оттуда.

– По телефону?

– Она никогда не чуралась телефонов, компьютеров, мобильников, всего такого. Помнишь, она же была моей человеческой тетушкой Маарет задолго до того, как я узнала ее тайну. Она много веков опекала и наставляла Великое Семейство – и всегда прекрасно умела приспосабливаться к современности.

Я кивнул.

– Как я поняла, она полюбила этого древнего из Женевы. Восхищалась тем, какую жизнь он создал для себя самого и своих подопечных. Она не открылась ему, лишь наблюдала за ним издали – через разумы тех, кого он любил. Однако она и сама его полюбила. Звоня мне, она, по очевидным причинам, не называла ни имени его, ни точного адреса, но рассказывала с неизменным восторгом. Этот вампир был инициирован самой Акашей – чтобы сражаться с бунтовщиками вроде Маарет, Мекаре и Хаймана. Они, мятежники, звались Первым Поколением, а этот вампир был капитаном Царской Крови. Но Маарет сказала – древние распри более не имеют для нее никакого значения. Во время наших телефонных бесед она не раз повторяла мне, как многому ее научило наблюдение за этим созданием, как заразителен его энтузиазм к жизни. Я считала, это идет ей на пользу.

Я видел, что Дэвид раньше и не слыхал об этом – и теперь завороженно внимал ее словам.

– И это лишь один из многих бессмертных, о которых мы знать не знали и ведать не ведали? – тихонько спросил он.

Джесси кивнула.

– А еще она сказала, этот женевский вампир трагически влюблен в Лестата. – Она посмотрела на меня. – Безумно любит твою музыку, твои книги, твои размышления – и трагически убежден, что, доведись вам встретиться и побеседовать обо всех идеях, теснящихся у него в голове, он обрел бы в тебе родную душу. По всей видимости, свою вампирскую семью он тоже очень любит, но они устали от его неуемной жажды жизни, от его бесконечных раздумий о судьбе нашего племени и переменах, что мы претерпеваем. Ему кажется, ты поймешь его. Маарет не говорила мне, согласна она с ним или нет. Она хотела познакомиться с ним. Всерьез об этом раздумывала. И у меня сложилось впечатление, что она и тебя хотела взять с собой. Но все же она покинула
Страница 19 из 35

Женеву, так и не приблизившись к нему. Все ее планы и чаяния – они тоже очень скоро переменились.

– Что же случилось? Почему она не открылась ему? – настойчиво спросил я. У меня никогда не возникало сомнений, что Маарет способна в любой момент отыскать меня. Да и тот могучий вампир из Женевы, скорее всего, тоже. Ну в смысле, не так уж трудно меня и найти.

– О, еще как трудно, – ответила Джесси на мою невысказанную мысль. – Ты очень ловко прячешься.

– Ну так что!

– Давайте вернемся к рассказу, – попросил Дэвид.

– Все из-за того, что случилось в поместье за время ее отсутствия, – пояснила Джесси. – Я оставалась там с Хайманом, Мекаре и несколькими молодыми кровопийцами, изучавшими архивы. Не знаю точно, кто это был. Маарет привела их незадолго до своей поездки. Мне известно лишь, что она лично одобрила каждого из них и дала им допуск к древним записям. Ну а мы с Хайманом на двоих, так сказать, поддерживали огонь в очаге. И вот как-то раз я отправилась на пару ночей поохотиться в Джакарте, а Хайман остался один.

Вернувшись, я обнаружила, что половина поместья выгорела в пламени пожара, часть молодых вампиров – а быть может, и все – испепелены, а Хайман в полном шоке. Маарет тоже вернулась – инстинкт подсказал ей, что она нужна здесь. Разрушения были ужасны. Начисто сгорели многие крытые дворики, некоторые библиотеки. Древние свитки, таблички – все пропало. Но ужаснее всего были останки тех, кто сгорел заживо.

– И кто именно? – перебил я.

– Честно, даже не знаю. Маарет не называла мне имен.

– Но разве сама ты не встречалась с этими юными вампирами? Уж верно, ты запомнила хоть кого-то из них!

– Прости, Лестат, – покачала головой Джесси, – я не запоминаю их, не знаю ни в лицо, ни по имени. Все они были молоды, очень молоды. Там всегда крутилась какая-нибудь молодежь. Одни уходили, другие приходили. Маарет приводила их туда. Я не знаю, кто погиб. Просто не знаю.

Дэвид сидел в полном потрясении. Конечно, он, как и я, уже видел развалины. Но слышать, как это все произошло – совсем другое дело.

– А что рассказал Хайман? – спросил он.

– То-то и оно. Он не помнил, что произошло. Не мог вспомнить, где он был, что делал, что видел за время моего отсутствия. Он жаловался на помутнение в голове и даже физическую боль, самую настоящую боль. Хуже того, он то и дело терял сознание, прямо у нас на глазах. Бредил, бормотал, говорил то на древнем наречии, а подчас на других, неведомых мне, языках. Нес всякую чушь. А иногда словно бы разговаривал с кем-то у себя в голове.

Я мысленно сделал себе заметку – и закрыл свой разум от всех остальных, точно склеп.

– Он явно страдал, – продолжила Джесси. – Спрашивал Маарет, как унять боль. Умолял ее облегчить его страдания, словно они снова оказались в Древнем Египте, и она была знахаркой. Говорил, словно бы у него что-то засело в голове, и от этого очень больно. Просил вытащить эту штуковину. Спрашивал, способен ли вампирский доктор, Фарид, вскрыть ему череп и извлечь чужеродное тело. Постоянно переходил на древние наречия. На меня обрушился каскад самых невероятных и ярких образов. У меня сложилось впечатление, будто ему казалось, он перенесся в те времена. Он был болен и не в себе.

– А Мекаре?

– Почти такая же, как всегда. Но не совсем.

Джесси умолкла.

– Что ты имеешь в виду? – не утерпел я.

Она стерла возникшие у нее в голове образы так быстро, что я не успел их уловить. Стала подыскивать слова.

– Ну, Мекаре всегда держалась очень степенно, величаво. Но когда я только примчалась в поместье и только-только успела увидеть обгоревшие балки и рухнувшие кровли, как вдруг в одном из переходов наткнулась на Мекаре, и она была совсем другой – оживленной, бодрствующей. Я даже сперва не узнала ее. – Джесси снова умолкла и отвернулась, но потом снова посмотрела на нас. – Не знаю, как объяснить. Она стояла, свесив руки по бокам и прислонившись к стене. И смотрела на меня.

В голове у нее снова вспыхнул яркий образ. Я видел его. И Дэвид, конечно, тоже.

– Я понимаю, со стороны кажется – сущий пустяк. – Джесси говорила тихо-тихо, едва слышно, словно бормотала себе под нос. – Но говорю вам: никогда прежде я не видела, чтобы она так на меня глядела – как будто вдруг узнала меня, как будто в ней вдруг пробудился разум. Мне почудилось – я встретила незнакомку.

Да, я понимал, о чем это она. И Дэвид тоже. Но все это было так зыбко, так неопределенно.

– Честно, я ее даже испугалась. Очень испугалась. Других вампиров я, по самоочевидным причинам, ни капли не боюсь. А вот ее в тот момент испугалась. На лице у нее было такое не свойственное ей выражение. А ведь она просто смотрела на меня. Я словно окаменела. Думала – а ведь у этого создания вполне бы хватило могущества на все это вот: на то, чтобы устроить пожар, испепелить молодняк. Она и меня может испепелить. Но и Хайман, конечно, тоже мог бы все это сделать, и я не знала еще, что он ничего не помнит. Тут прибежала Маарет, обняла сестру – и Мекаре словно бы стала сама собой. Взгляд у нее расплылся, сделался безмятежным, почти незрячим. Она выпрямилась и сразу стала мягче, приобрела обычную плавность и грацию – и пошла прочь типичной своей походкой: платье колышется, голова чуть склонена. Она обернулась на меня, и глаза ее были пусты. Совершенно пусты. Но все равно это были ее глаза, если понимаете, что я имею в виду.

Я ничего не сказал. Перед мысленным взором у меня пылал переданный Джесси образ. По спине вдруг пробежал холодок.

Дэвид молчал. Я тоже.

– Маарет демонтировала все в поместье, и мы уехали, – сказала Джесси. – С тех пор она никогда не оставляет Мекаре одну, даже ненадолго. И не приглашает молодых вампиров. Никого к нам вообще не приглашает. Собственно, она сказала мне, что мы должны затвориться от мира. И, насколько мне известно, с женевским древним вампиром она так и не познакомилась, хотя тут я не совсем уверена.

Обосновавшись в новом убежище, она завела там куда больше всевозможных технических новинок и приборов, чем прежде, и стала для всего на свете использовать компьютер. Сперва я подумала, она просто перешла на новый уровень соответствия эпохе. Но теперь уже не так уверена. Может, она просто больше не хочет никуда выходить. Предпочитает общаться с миром через компьютер. Не знаю. Я ведь не могу телепатически читать мысли своей создательницы. А Маарет не способна читать Мекаре и Хаймана. Первое Поколение не умеет читать в разумах друг у друга. Слишком уж они близки. Она мне сказала, мол, того женевского вампира читать тоже не может. Будь то Первое Поколение или Царская Кровь, а самые древние все равно не в состоянии проникать в мысли друг друга. Полагаю, в техническом смысле, Сет – тоже из Царской Крови. Царская Кровь – истинные наследники вампирской религии Акаши. Вампиры Первого Поколения так и остаются мятежниками. На протяжении многих веков они передавали кровь своим избранникам без каких бы то ни было правил и ритуалов. Если проследить генеалогии большинства современных вампиров, подозреваю, все они сводятся к Первому Поколению.

– Скорее всего, – согласился я.

– А что
Страница 20 из 35

сталось с Хайманом? – спросил Дэвид. – Он-то как?

– Очень не важно, – вздохнула Джесси. – С того самого дня. Иногда он исчезает на целую ночь, а потом сам не помнит, куда ходил и что делал. Большую часть времени просиживает перед плоским экраном телевизора и смотрит старые фильмы. Иногда всю ночь напролет слушает музыку. Говорит, музыка облегчает боль. Часто смотрит видео с твоими рок-записями, Лестат. Включает и смотрит на пару с Мекаре. Думаю, в каком-то смысле она тоже их смотрит. А иногда он вообще ничего не делает. Но всегда возвращается к тому, что у него болит голова.

– А Фарид – что он-то говорит про эту боль? – спросил я.

– В том-то и дело. Маарет не стала звать к нам Фарида. Я же говорила – она вообще никого к нам не приглашает. Если она и писала ему по электронной почте, мне о том ничего не известно. Если понимаешь, ее погруженность в компьютер – тоже одно из проявлений общей отстраненности от мира. Я пришла рассказать вам все это, потому что считаю – вы должны знать. Вы оба. И должны поделиться этим знанием с Мариусом и со всеми остальными, с кем сочтете нужным.

Она откинулась на спинку кресла и глубоко вздохнула, точно говоря себе: ну вот, дело сделано, ты призналась, нельзя взять назад сказанное.

– Теперь она защищает всех от Мекаре, – негромко произнес Дэвид. – Потому и таится.

– Да. И, как я уже говорила, она оборвала все связи со своей человеческой семьей. Ночь за ночью мы проводим в мире и спокойствии. Когда я ухожу, она не спрашивает, куда это я собралась, а когда прихожу – не интересуется, где я была. Она наставляет меня во множестве всяческих мелочей – как было всегда. Но более не посвящает меня ни во что важное и серьезное! Честно говоря, она ведет себя так, точно за ней непрерывно следят, неотступно наблюдают.

Ни я, ни Дэвид не проронили ни слова, но я прекрасно понимал, что она имеет в виду. Сам же я пребывал в нерешительности. Я был еще не готов поделиться с ними своими смутными и тревожными подозрениями. Я и с собой-то ими еще толком не поделился.

– И все-таки, – сказал Дэвид, – возможно, это Хайман устроил пожар и убил молодых вампиров.

– Да, не исключено, – согласилась Джесси.

– Но считай Маарет, что это и правда Хайман, она бы уж что-то да предприняла, – возразил я. – Считай она, что по-другому никак, она бы уничтожила его. Нет, это Мекаре.

– Как бы она убила Хаймана? Он не слабее ее, – проговорил Дэвид.

– Ерунда. Что-нибудь придумала бы, – стоял на своем я. – Любого бессмертного можно обезглавить. Мы сами видели на примере Акаши. Ей отсек голову огромный обломок стекла.

– Правда, – согласилась Джесси. – Маарет сама мне рассказала об этом, когда причастила Крови. Сказала, в будущем я стану такой сильной, что уже ни огонь, ни солнце меня не убьют. Но верный способ убить любого бессмертного – отсечь голову от сердца и подождать, пока не вытечет вся кровь. Это было еще до того, как в Сономе объявились вы с Акашей. Ровно это с Акашей и произошло. Только Мекаре взяла голову Акаши и выела оттуда мозг, пока еще не вытекла вся кровь.

Мы долгое время молчали, погрузившись в раздумья.

Потом Дэвид негромко заметил:

– Но опять же, не было и малейших признаков, чтобы Мекаре осознавала свою силу.

– Верно, – кивнула Джесси.

– Однако если вся эта история – ее рук дело, выходит, она знает, на что способна, – продолжал Дэвид. – И значит, за Маарет надо неусыпно бдить и следить за ней.

– Наверное.

– И к чему все идет? – спросил я, стараясь, чтобы в моем голосе не слышалось раздражения. Я любил Мекаре.

– Не думаю, что она уничтожит себя и Мекаре, – отозвалась Джесси. – Но точно не знаю. Знаю лишь, что она все время слушает передачи Бенджи из Нью-Йорка. Слушает их по компьютеру. Садится и все слушает, слушает – часами. Слушает всех молодых вампиров, что звонят Бенджи. Слушает все, что у них есть сказать. Думаю, пожелай она уничтожить все наше племя, уж меня бы точно предупредила. Скорее всего, это в ее планы не входит. По-моему, она целиком и полностью согласна с Бенджамином. Все очень плохо. Все изменилось. И дело не только в твоей музыке, Лестат, и появлении Акаши. Дело в самой эпохе, в скорости технического прогресса. Кажется, я вам уже говорила, как она сказала мне, что всем институтам и организациям, основанным на строжайшем соблюдении тайны, грозит опасность. Сказала, эту эпоху не переживет ни одна система, строящаяся на эзотерическом знании или тайнах магии. Ни одна новоявленная религия в наши дни долго не продержится. Не выживет ни одна группа мистиков. Маарет предсказала, что в Таламаске скоро начнутся большие перемены. «Сами по себе люди не меняются, – сказала она. – Они лишь приспосабливаются. И в процессе приспособления будут безжалостно исследовать все тайны и загадки, пока не откроют основные законы, что стоят в основе любой из них».

– Вот и я точно так же считаю, – вставил я.

– Да, тут она права, – согласился Дэвид. – В Таламаске и впрямь произошли перемены – о которых я и хотел вам рассказать. Вот почему я звал тебя, Джесси. Я не смел беспокоить Маарет, когда она так явно не желает, чтобы ее беспокоили, но, должен признаться, надеялся услышать от тебя о ней, и теперь пребываю в некотором замешательстве. По сравнению с этими новостями то, что произошло в Таламаске, не так уж важно.

– Ну и что там все-таки произошло? – Я про себя гадал, не слишком ли назойлив. Но, не понукай я Джесси с Дэвидом, они бы на каждом шагу впадали в долгое многозначительное молчание, да так и сидели бы, выразительно глядя друг на друга – а я хотел информацию.

Информационная эпоха. Пожалуй, я вполне вписался в нее, хоть и неделями забываю пользоваться айфонами, а каждые пару лет вынужден заново учиться отправлять электронные письма, да и, садясь за компьютер, неизменно обнаруживаю, что с прошлого раза все позабыл.

– Тут помогает только одно, – откликнулась Джесси на мои невысказанные мысли. – Надо пользоваться этим всем регулярно. Мы же все знаем: мозги у нас исключительные, но сверхъестественных способностей в обучении не дают – лишь в тех областях знания, коими мы успели овладеть, пока были еще людьми.

– Ну да, твоя правда, – признал я. – Я-то считал, все обстоит иначе – потому что, уже причастившись Крови, с легкостью выучил латынь и древнегреческий. Но ты абсолютно права. Так что вернемся к Таламаске. Полагаю, они там уже оцифровали все свои архивы?

– Да, вот уже несколько лет как закончили, – подтвердил Дэвид. – Все оцифровано. Все реликвии хранятся в музейных условиях в Обителях Амстердама и Лондона. Каждый предмет сфотографирован, снят на видео, описан, изучен, классифицирован – и так далее, и так далее. Эта работа началась уже много лет назад, когда я еще был верховным главой ордена.

– Ты разговаривал с ними непосредственно? – спросила Джесси. Сама она никогда этого не хотела. Причастившись Крови, она не желала более общаться ни с кем из прежних друзей. Это я, не она, привел к нам Дэвида. Некоторое время я развлекался тем, что дразнил Таламаску, играл с ними, снова и снова подстраивал встречи с членами ордена. Теперь-то я
Страница 21 из 35

давно бросил эти игры.

– Нет, – ответил Дэвид. – Я их не беспокоил. Но время от времени посещал моих старых друзей на смертном одре. Почитал это своим долгом. Мне ведь совсем нетрудно проникнуть в наши Обители, в палаты умирающих. Я хотел проститься со старыми друзьями – я знал, что они чувствуют. Умереть, так и не получив ответа. Умереть, так и не узнав в Таламаске ничего принципиально нового, сверхъестественного, потустороннего! Все, что мне известно сейчас о положении дел в Таламаске, я узнал из этих встреч и в результате тайного наблюдения. Да, я просто наблюдал, подслушивал, рыскал вокруг, улавливал мысли тех, кто догадывался, что их слушают, но не знал, кто именно.

Дэвид вздохнул. Он выглядел очень усталым: вокруг глаз морщины, губы дрожат.

Я так отчетливо видел его душу, прежнюю душу в новом, молодом теле, что старый и новый Дэвиды совершенно слились для меня в одно. И в самом деле, его прежняя личность успела уже наложить отпечаток на молодое лицо, изменить его. Даже голос, прежний голос Дэвида сумел приспособить под себя голосовые связки нового тела – он словно бы настроил, усовершенствовал их, научив более утонченной манере разговора, неукоснительной вежливости.

– Случилось же там вот что, – промолвил он. – Тайна Древних и происхождения ордена теперь спрятана совершенно по-новому.

– Что ты имеешь в виду? – удивилась Джесси.

Дэвид поглядел на меня.

– Тебе это все уже знакомо. Мы ведь никогда не ведали свои истоки. Знали лишь, что в середине восьмого века орден уже существовал и что все наши изыскания, как и само существование ордена, поддерживаются какими-то несметными богатствами. Знали, что орденом правят Древние – но понятия не имели, кто они и где их искать. У нас были свои незыблемые правила: наблюдать, но не вмешиваться, изучать силы ведьм и вампиров, но не использовать их себе на благо, все такое.

– Неужели это переменилось? – спросил я.

– Нет. Орден все так же богат и добросовестен, как и в былые годы. Пожалуй, даже процветает пуще прежнего. В его ряды вливается все больше молодых ученых, знающих латынь и древнегреческий, а также молодых археологов вроде Джесси. Несмотря на все твои очаровательные книжки, Лестат, и общественное внимание, которое ты там щедро привлек к Таламаске, тайна хранится с прежним тщанием и, насколько мне известно, последние годы вокруг ордена почти не возникало скандалов. То есть даже вообще не возникало.

– Так в чем же тогда беда?

– Я бы не назвал это бедой, – возразил Дэвид. – Я бы назвал это увеличением секретности, причем на новый и весьма интересный лад. В последние полгода новые Старейшины принялись представляться коллегам и налаживать общение с ними.

– То есть ты хочешь сказать, Старейшин и впрямь выбирают из членов Ордена, – с иронической улыбкой уточнила Джесси.

– Именно.

– В былые времена, – продолжал Дэвид, – нам всегда говорили, что Старейшин выбирают из рядовых членов ордена, но после этого они хранят тайну и не открывают ни имя, ни место жительства никому, кроме других Старейшин. В прошлом они общались с орденом посредством писем, присылая собственных гонцов, чтобы доставить или забрать корреспонденцию. В двадцатом веке они перешли на общение путем факсов и электронной почты, но все так же тщательно хранили анонимность.

Само собой, в результате всего этого никто и никогда не знал Старейшин лично, не знал, кого именно избрали Старейшиной. Никто и никогда с ними не встречался. Так что оставалось лишь принимать на веру, что их и в самом деле избирают из числа членов ордена. Вам известно, что уже со времен Возрождения члены ордена Таламаски роптали, что не знают, кто именно их Старейшины и как они передают власть следующим поколениям.

– Ну да, конечно, помню, – кивнул я. – Об этом еще Мариус писал в мемуарах. Даже его друг из Таламаски, Рэймонд Галлант, спрашивал у него, не знает ли он, как был основан орден. Похоже, Рэймонда тоже не устраивала неосведомленность.

– Да-да, – подтвердила Джесси.

– Ну а в нынешние времена, похоже, все прекрасно знают Старейшин, – сообщил Дэвид. – Равно как и где они собираются. Рядовых членов ордена постоянно приглашают принять в этих встречах участие. Но тайна прежних Старейшин так и остается тайной. Кем они были? Как избирались? Где жили? И почему теперь передали власть в руки известных людей?

– В твоем описании это все очень напоминает, как Маарет обошлась с Великим Семейством, – заметил я.

– Вот-вот.

– Но ты же никогда не думал всерьез, будто бы они – бессмертные? – спросила Джесси. – Мне и в голову не приходило. Я просто принимала необходимость строжайшей секретности как должное. Когда я вступала в орден Таламаски, мне сказали, что это авторитарная организация. Как Римская Церковь, с полнейшим абсолютизмом. Никто не знал, кто такие Старейшины, где их искать и как им становится известно обо всем, что происходит в ордене.

– А я всегда считал, что это бессмертные, – сказал Дэвид.

Джесси его признание и поразило, и насмешило в одно и то же время.

– Дэвид, серьезно?

– Ну да. Я всегда считал, что бессмертные основали орден, чтобы следить за другими бессмертными – духами, призраками, оборотнями, вампирами и так далее. Ну и, само собой, мы должны были следить за всеми смертными, которые общаются с бессмертными.

Я задумался.

– Значит, орден много веков собирал все эти сведения, а главная загадка – происхождение самого ордена – так и оставалась тайной?

– Именно. Нынешние же перемены лишь удалили нас от разгадки. Еще несколько поколений – и само существование тайны забудется. Неясное прошлое уже никого не будет интересовать, канет в Лету, как прошлое любого другого древнего общества.

– Похоже, именно этого-то они и добиваются, – сообразил я. – Потихоньку покинули сцену, пока ни члены ордена, ни посторонние наблюдатели не затеяли очередного серьезного расследования. Еще одно решение, навязанное эпохой информации? Маарет была права.

– А вдруг есть и еще какие-то причины, более глубокие? – промолвил Дэвид. – Вдруг орден и впрямь был основан бессмертными, но теперь они утратили интерес к тому, что когда-то так пристально отслеживали? Вдруг они бросили свои изыскания? Или напротив – наконец-то нашли то, что так долго искали?

– Но что тогда? – спросила Джесси. – Ведь о призраках, ведьмах и вампирах нам известно не больше, чем прежде.

– Отнюдь, – покачал головой Дэвид. – Вспомни-ка, о чем мы только что говорили.

– Слишком много неизвестных, – вмешался я. – Слишком много предположений. У Таламаски потрясающая история, никто не спорит – но я все равно не понимаю, почему орден не могли и в самом деле основать и поддерживать обычные смертные ученые? На первый взгляд, Старейшины всего лишь изменили методы взаимодействия с рядовыми членами ордена, только и всего.

– Не нравится мне все это, – негромко заметила Джесси, передернувшись и потирая руки длинными белыми пальцами. – Совсем не нравится.

– А Маарет никогда ничего не говорила тебе о Таламаске? Чего-нибудь такого, что знала лишь она? – поинтересовался Дэвид.

– Сам знаешь – нет.
Страница 22 из 35

Конечно, ей известно про орден, она считает его безвредным. Но нет, она мне ничего не говорила. Таламаска ее просто не интересовала, никогда. Да ты же и сам знаешь, Дэвид, ты же сам ее спрашивал.

– Иные легенды мы с ней никогда не обсуждали, – сказал Дэвид. – Что, мол, орден основали с целью следить за вампирами, а все прочие изыскания, по сути, никому не важны. Что Старейшины сами – вампиры.

– Что-то не верится, – усомнился я. – Но, с другой стороны, ты был в ордене, а я нет.

– Говорили, что когда член ордена умирает, Старейшины приходят к нему и открывают, кто они. Но понятия не имею, откуда это поверье взялось. И, наблюдая, как один за другим умирают мои коллеги, я понял: это неправда. Они умирали, так и не узнав разгадки дела своей жизни и много ли оно стоило. – Дэвид посмотрел на меня. – Когда мы с тобой познакомились, Лестат, я был разочарованным, уставшим от жизни стариком. Сам помнишь. Я сомневался, есть ли хоть какой-то смысл у всех моих трудов по изучению сверхъестественного.

– Как бы то ни было, а главная тайна так и осталась тайной, – сказал я. – Возможно, мне стоит ею заняться. Мне кажется, это ваше новшество как-то связано с тем кризисом, что переживает сейчас наш народ.

Я умолк, не зная, что тут еще сказать.

Дэвид и Джесси тоже молчали.

– Если это все взаимосвязано, мне это тоже не нравится, – наконец пробормотал я. – Слишком уж похоже на конец света. С теорией, будто весь мир – сплошной Сад Зла, что все в нем рождаются и умирают без всякого смысла, что страдание – неотъемлемая часть жестокого жизненного цикла, я еще жить как-то могу. Но вот теории о глубокой взаимосвязи между столь древними явлениями, как орден Таламаски, Великое Семейство и эволюция нашего племени, мне, боюсь, уже не вынести…

Беда в том, что все это просто не складывалось у меня в голове. И почему тогда меня так пугала мысль об этой всеобщей взаимосвязи? Ведь я же сам хотел во всем разобраться.

– Тогда ты должен признать, что мы и в самом деле в кризисе, – слабо улыбнулся Дэвид.

Я вздохнул.

– Ну ладно. В кризисе. Только никак не пойму, почему. Да знаю я, знаю. Да, мои песни и видео пробудили мир бессмертных. Акаша проснулась и пошла сеять смерть и уничтожение. Не спорю. Но эти-то нынешние отбросы общества откуда взялись? Прежде таких не встречалось. И каковы последствия появления Древних? Почему нам вообще нужна Царица Проклятых? Допустим, Маарет с Мекаре не хотят нами править. Ну и что? Акаша тоже никем не правила. Почему нельзя жить, как прежде?

– Потому что мир меняется, – нетерпеливо ответил Дэвид. – Лестат, разве ты не видишь, что твое появление на публике стало лишь приметой времени? Нет, конечно, оно никоим образом не изменило мир смертных, но все же не стоит преуменьшать влияние твоих книг, слов и песен на Тех, Кто Пьет Кровь! Ты дал бесформенной массе общую историю, терминологию и поэзию! Уж конечно, это пробудило древнейших! Конечно, расшевелило и ободрило тех, кто давно впал в уныние. Стряхнуло оцепенение со скитальцев, давно забывших, какого они рода и племени. Ну и само собой, спровоцировало уже имеющихся отщепенцев плодить все новых и новых при помощи Темной Уловки, Темного Дара, Темной Крови и так далее!

Дэвид произнес эту тираду без осуждения, но с пылом настоящего ученого.

– Да, знаю, и я сыграл свою роль, – продолжал он. – Я опубликовал истории Армана, Пандоры и, наконец, Мариуса. Но основная моя мысль вот в чем: ты пробудил самосознание в племени жалких, ненавидящих самих себя хищников, которые никогда прежде не притязали ни на какую общность. Да, безусловно – это все изменило. Иначе и быть не могло.

– А потом мир смертных дал им компьютеры, – вставила Джесси, – равно как и новые, усовершенствованные самолеты, поезда и автомобили. Число вампиров росло в геометрической прогрессии, а голоса их слились в единый хор, звучащий по всему миру, от моря до моря.

Я встал с кушетки и отошел к окну, не удосуживаясь даже до конца задернуть полупрозрачные занавески. Сквозь поволоку белого тюля сияли величественные огни окружающих башен и небоскребов. До меня доносились бесчисленные голоса собравшихся вокруг молодых вампиров, снующих туда-сюда, перекрывших все входы и выходы, предупреждающих друг друга: «По-прежнему затишье. Смотрите в оба!»

– Знаешь, почему это все тебя так тревожит? – спросил Дэвид, подходя ко мне. Он страшно злился – я чувствовал исходящий от него жар. В новом, сильном и молодом теле он был одного роста со мной, из пристальных черных глаз на меня смотрела душа Дэвида. – Я тебе отвечу! Потому что ты так и не признался сам себе, что натворили твои книги, твои песни и твоя музыка… И не признался в том перед нами. Ты всегда делал вид, будто бы оказал человечеству большую услугу. «Сотрите нас с лица земли!» Ты так и не признал, что ты – один из нас. Не признал, что действовал, как частица нашего племени!

Внезапно на меня накатила ярость.

– Я сделал это все для себя! Хорошо. Признаю – это было катастрофой. Но я сделал это лишь ради себя. Никаких «нас» для меня и в помине не было! Да, соглашусь, я вовсе не хотел, чтобы люди стерли нас с лица земли, это я лишь для красного словца. Я просто хотел посмотреть, что будет – кто придет на мой рок-концерт. Хотел найти всех тех, кого потерял… Луи и Габриэль, Армана и Мариуса… особенно Мариуса. Вот почему я так поступил. Я был одинок! Других причин у меня не было. Ни цели, ни великой задачи! Ну и что с того?

– Именно, – согласился Дэвид. – Но тем самым ты повлиял на весь свой народ – но не захотел брать на себя ни грамма ответственности.

– Во имя дьявола, уж не собираешься ли ты с амвона проповедовать вампирскую этику?

– У нас тоже есть своя этика, и честь, и верность. – Он продолжал гнуть свое. – Как и все прочие добродетели, свойственные людям.

Он не кричал, но под покровом бархатной учтивости таилось пламя. С англичанами всегда так.

– Ступай проповедовать на улицы, – отмахнулся я. – К Бенджи на радио. Позвони и скажи это все им. И ты еще удивляешься, почему я выбрал отшельничество?

– Господа, прошу вас, – вмешалась Джесси. Сейчас она казалась совсем маленькой – хрупкая фигурка, съежившаяся в кресле от накала страстей в нашем споре.

– Прости, милая, – извинился Дэвид, снова усаживаясь рядом с ней.

– Послушайте, рассвет не за горами, мне пора уходить, – сказала она. – Лестат, дай мне номер своего айфона. И ты, Дэвид, сообщи мне все свои данные. Номер телефона, адрес электронной почты, все прочее. Мы должны оставаться на связи. Можете писать нам с Маарет. Звоните нам. Пожалуйста, давайте обменяемся контактными данными.

– Неужели правящая царица в изгнании готова дать кому-то номер мобильника? – фыркнул я. – И адрес электронной почты?

– Да, – кивнула Джесси. Дэвид уже выполнил ее просьбу, и теперь она торопливо вносила данные в свой сверкающий телефончик. Пальцы ее порхали над клавиатурой с такой скоростью, что сливались в одно размытое пятно.

Я отошел от окна, тяжело опустился на кушетку и бросил на кофейный столик свой айфон – точно перчатку.

– Возьми!

– Пожалуйста, поделись со мной всей
Страница 23 из 35

информацией, какой только можешь, – попросила она.

Я повторил ей то, что уже говорил Маарет много лет назад: свяжись с моим поверенным в Париже. Что до адресов электронной почты, я все равно меняю их каждый раз, как забуду, как ими пользоваться – и завожу новые на каком-нибудь более продвинутом сервисе. А кроме того, постоянно забываю или теряю старые телефоны и компьютеры и снова начинаю все сначала.

– Вся информация в телефоне. – Я разблокировал его и протянул Джесси.

Она обновила все настройки, переслала Дэвиду мои данные, а мне – его. Стыдно признаться, до чего рад я был получить эти эфемерные наборы цифр. Теперь я пошлю их своему поверенному, а уж он-то сохранит все данные даже тогда, когда я в очередной раз разучусь выходить в Интернет.

– И, пожалуйста, – попросила нас Джесси, закончив с этим, – распространите мои слова. Расскажите о моих опасениях Мариусу, Арману, Луи, Бенджи – всем.

– Да Бенджи, бедняга, совсем с катушек съедет, если получит «секретную информацию», что, мол, близнецы запросто могут покончить с собой, – покачал головой Дэвид. – Нет, ему я ничего говорить не стану. А вот Мариуса найти и в самом деле попробую.

– Наверняка в Париже сейчас есть кто-нибудь из старых вампиров, – заметил я. – Достаточно старых, чтобы нас сегодня подслушать.

Я, понятно, имел в виду вовсе не этих сопляков внизу.

Однако мне показалось, что Джесси все равно. Пусть хоть весь молодняк слышит. Пусть слышат все старые вампиры. Джесси изнемогала от тревоги и внутренних противоречий и не обрела успокоения, даже поделившись с нами.

– Была ли ты счастлива, приобщившись к Крови? – спросил я вдруг.

Она вздрогнула.

– Ты о чем?

– В самом начале, в первые годы. Ты была счастлива?

– Да, – сказала она. – И знаю, что еще буду счастлива вновь. Жизнь – это дар. Бессмертие – драгоценнейший дар. Нельзя называть его Темным Даром. Так просто нечестно.

– Как бы мне хотелось лично увидеть Маарет, – промолвил Дэвид. – Можно мне пойти с тобой?

Джесси качнула головой.

– Дэвид, она не позволит. Она знала, что я расскажу тебе при встрече. И не возражала. Но дома она больше никого не принимает.

– Ты все еще веришь ей?

– Маарет? – переспросила Джесси. – О да. Всегда. Да, я верю Маарет.

Важная оговорка. Значит, второй сестре она больше не верит.

Джесси зашагала к выходящей в коридор двойной двери.

– Я сказала вам все, что хотела сказать.

– А что, если я решу отыскать того вампира из Женевы? – окликнул я ее.

– Как знаешь. Он любит тебя. Не думаю, что он способен причинить тебе вред. Да разве кто-нибудь когда-нибудь пытался причинить тебе вред?

– Шутишь? – горько спросил я, но потом лишь пожал плечами. – Нет, думаю, теперь уже никто не пытается.

– Все на тебя равняются… – сказала она.

– Вот и Бенджи то же самое говорит! – пробормотал я. – А вот и нечего им на меня равняться. Может, я все и начал, но прах меня разбери, если я в силах это закончить.

Она ничего не ответила.

Внезапно Дэвид вскочил на ноги, подошел к ней и обнял. Они постояли несколько секунд, прижавшись друг к другу, а потом он вместе с нею подошел к двери.

Я знал: при ее-то древности крови она не уступает мне в умении пользоваться Облачным Даром. Она ушла из отеля по крышам – так быстро, что фактически стала невидимой.

Дэвид закрыл за ней дверь.

– Пойду прогуляюсь, – сказал я внезапно охрипшим голосом и вдруг понял, что плачу. – Хочу посмотреть район старых рынков… и старую церковь. Я там не был с тех пор, как… Пойдешь со мной?

Мне вдруг захотелось сбежать, прямо сразу. Но я не сбежал.

Дэвид кивнул. Он понимал, чего я хочу: взглянуть на ту часть Парижа, где некогда располагалось древнее кладбище Невинных Мучеников – а в катакомбах под ним некогда устраивали суды Арман и Дети Сатаны. Там-то, лишившись своего Создателя, я с потрясением осознал, что в мире есть и другие такие, как я.

Дэвид обнял и поцеловал меня. Он снова стал тем Дэвидом, которого я так хорошо знал – пусть теперь и в новом теле. Его могучее сердце билось в такт с моим. Шелковистая свежая кожа слабо пахла тонкими мужскими духами. От прикосновения его пальцев к моей ладони меня бросило в дрожь. Кровь от Крови моей.

– И почему все кругом ждут, что я что-то исправлю? – посетовал я. – Ведь я же понятия не имею, что делать.

– В нашем мире ты – звезда, – отозвался он. – Ты сам того добивался. Помни об этом, когда снова захочешь сказать что-нибудь злое и грубое. Ты сам этого хотел.

Следующие несколько часов мы провели вместе.

Мы передвигались по крышам так быстро, что у молодняка внизу не было ни шанса проследить наш путь.

Миновав улицы Ле-Аля, мы прошли под темными сводами древнего собора Сен-Эсташ, стены которого расписаны Рубенсом. Мы отыскали на рю Сен-Дени маленький фонтан Невинных – памятку былых времен. Некогда он стоял у стены исчезнувшего ныне кладбища.

Все это преисполнило мое сердце счастья – и муки. На меня нахлынули воспоминания о давних битвах с Арманом и его сподвижниками, свято верившими, что мы все – слуги Дьявола. Сплошные предрассудки. Мерзость.

В конце концов самые упорные из вампиров-папарацци все же нашли нас и уже не отстали, хоть и не смели приближаться. Времени оставалось мало.

Боль, боль – одна только боль.

От старого Театра Вампиров не осталось и следа. Даже от места, где он когда-то стоял. Конечно, я знал это заранее, но все же должен был посетить те края, лично удостовериться, что гнусный древний мирок моей юности сгинул раз и навсегда.

Величественный особняк, построенный Арманом в девятнадцатом веке в окрестностях Сен-Жермен-де-Пре, был закрыт и находился под присмотром глупых смертных. Великолепные фрески, роскошные ковры, спрятанная под белыми чехлами антикварная мебель.

Арман заново отделал особняк на закате девятнадцатого века – для Луи, но не думаю, что Луи когда-либо чувствовал там себя дома. В «Интервью с вампиром» он о нем даже не упомянул. Серебряный век со всеми знаменитыми художниками, актерами и композиторами ничего не значил для Луи, несмотря на все его претензии на утонченность. Но нет, я не мог винить Луи за пренебрежение Парижем. Ведь здесь он потерял свою любимую Клодию – нашу любимую Клодию. Разве такое забудешь? И он ведь знал, что Арман был заводилой и главарем…

И все же… Париж… Ведь и я перенес здесь немало страданий. Но не из-за самого Парижа, о нет! Париж никогда не обманывал моих грез и ожиданий. Париж, мой вечный город, мой дом!

И Нотр-Дам, огромный великий собор, оставался все тем же Нотр-Дамом. Мы провели там несколько часов в прохладной тени и безопасности безбрежного леса колонн и арок, под которыми я бродил более двух веков назад, оплакивая свое преображение. В каком-то смысле я и сейчас все еще оплакивал его.

Негромко беседуя, мы с Дэвидом прошлись по тихим узким улочкам Иль-Сен-Луи. Молодняк тянулся за нами вслед, приотстав на пару кварталов, но приближаться не осмеливался. Величественное здание, в котором я привел свою мать, Габриэль, в ряды Детей Тьмы, все еще стояло на прежнем месте.

В какой-то момент я спросил Дэвида, как он познакомился с Фаридом.

– А я его
Страница 24 из 35

специально искал, – ответил тот. – До меня долетало немало слухов и перешептываний о безумном вампире-ученом, его древнем ангеле-хранителе и их «жутких» опытах. Сам знаешь, типичные сплетни неудачников. Поэтому я отправился на Западное побережье и искал, покуда наконец не нашел.

Он описал мне новую станцию, где обосновались сейчас Фарид и Сет – безопасную и хорошо охраняемую базу в безлюдной калифорнийской пустыне за Палм-Спрингс. Они построили там себе идеальную экспериментальную площадку: изолированную и защищенную двумя рядами высоких стен с механическими воротами и несколькими подземными ходами на случай эвакуации. На станции имелась посадочная площадка для вертолетов и небольшая клиника для неизлечимо больных смертных. Однако настоящие исследования велись в тайных лабораториях, растянувшихся на несколько трехэтажных корпусов. База располагалась достаточно близко к еще нескольким больницам и медицинским институтам, так что деятельность Фарида и Сета не привлекала к себе особенного внимания, но все же достаточно далеко от человеческого жилья, что обеспечивало уединенность и большую территорию – то есть то, чего не мог им дать Лос-Анджелес.

Дэвиду там обрадовались. Приняли с распростертыми объятиями. Большего гостеприимства и вообразить было нельзя.

Дэвид представлял для Фарида совершенно особую загадку: как его разум и душа сумели так основательно угнездиться в новом теле, тогда как собственное его тело давно покоится в могиле в Англии?

Фарид провел с Дэвидом все мыслимые и немыслимые тесты, но не сумел обнаружить и следа иной «мыслительной деятельности», нежели та, что являлась плодом работы его мозга. Насколько он мог судить, Дэвид и в этом теле оставался самим собой. Связь между телом и личностью оказалась необычайно крепкой.

– Возможно, – предположил Фарид, – до того, как ты причастился Крови, ты мог бы покинуть это тело, стать некоей бесплотной сущностью, иными словами – духом, способным вселяться в другие, достаточно уязвимые тела. Не знаю. И не знаю, как проверить. Но теперь ты вампир, а у меня складывается впечатление, что именно Кровь прочнее всего связывает тебя с тем телом, в котором ты обитаешь.

Домыслы и догадки. Но Дэвид рад был услышать их.

Он тоже не сомневался, что Фарид с Сетом никогда не употребят свои познания и научные достижения против смертных.

– Но как насчет их подчиненных? – спросил я. – Когда я с ними познакомился, они уже причастили Крови немало врачей и ученых.

– Не волнуйся. Они вербуют и выбирают очень тщательно. Те вампиры-ученые, с которыми мне довелось сталкиваться – типичные гениальные идиоты, подвижники своего дела, всецело поглощенные трудом жизни. Никаких грандиозных планов и замыслов, только дай поисследовать нашу кровь под микроскопом.

– Ну так то ж и есть главный проект Фарида, верно? – улыбнулся я. – Изучать нашу кровь – Кровь, с большой буквы.

– Насколько я понимаю, дело довольно дохлое. Может, Священный Источник и физическое явление, но обнаружить его мы не в состоянии. Если он состоит из клеток, то клетки эти настолько малы, что не поддаются выявлению. Поэтому Фарид пытается выяснить характеристики Источника, а не строение.

Дэвид продолжал что-то объяснять, но это уже снова была сплошная поэзия науки – и я ее не воспринимал.

– Думаешь, они по-прежнему там, на том же месте?

– Не думаю, а знаю. Они перебрали множество прочих мест, но ни одно им не подходило.

Должно быть, как раз в то время, как я пытался их разыскать.

– Да, они там. Найдешь без труда. На самом деле они будут вне себя от счастья, если ты к ним заглянешь.

Ночь медленно катилась к рассвету. Папарацци разбежались по своим гробам и берлогам. Я сказал Дэвиду, что он может гостить у меня в отеле сколько пожелает, а самому мне скоро пора домой.

Но еще не сейчас. Мы брели по тенистым аллеям Тюильри, во мраке древесной сени.

– Я изголодался, – громко произнес я.

Дэвид немедленно предложил поохотиться.

– Нет, по твоей крови, – возразил я и толкнул его к стволу тонкого, но крепкого деревца.

– Ах ты, негодный паршивец, – вскипел Дэвид.

– О, презирай меня, презирай! – Я склонился над ним, запрокинул ему голову и поцеловал в шею, а потом медленно вонзил в него клыки, готовясь вкусить первые сияющие капли. Кажется, он успел еще выдохнуть «поосторожнее», но в горло мне уже хлынула струя теплой крови, и я больше ничего не видел, не слышал и не соображал.

Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы оторваться. Набрав полный рот крови, я держал ее, не глотая, так долго, что она словно бы впиталась сама собой. По пальцам рук и ног пробежали последние струйки тепла.

– А ты? – спросил я. Дэвид обмяк, привалившись к дереву, и, кажется, боролся с головокружением. Я хотел было обнять его.

– Убирайся, – прорычал он и стремительно зашагал прочь. – Запихни свое поганое droit du seigneur себе прямо в жадное сердце.

Однако когда я догнал его и обхватил за плечи, он не воспротивился. Мы так и шли дальше, в обнимку.

– Ах, что за мысль, – заметил я, целуя его, хотя он смотрел прямо перед собой, не обращая на меня внимания. – Стань я королем Вампиров, я бы издал указ, что священное право каждого создателя – пить кровь его отпрысков, когда он только ни пожелает. А что, может, быть королем не так уж и плохо? Разве Мел Брукс не говорил: «Хорошо быть королем»?

– Заткнись, а? – В забавном утонченно британском голосе Дэвида зазвучала вдруг непривычная дерзость.

Кажется, я слышал в Париже и другие голоса. Кажется, что-то ощущал. Надо было мне обратить на это больше внимания, а не мчаться кавалерийским нахрапом вперед, отгораживая разум от молодых вампиров-папарацци.

Кажется, почти сразу после этого, когда мы проходили мимо древних катакомб, куда свалены кости со старинного кладбища Невинных Мучеников, я отчетливо различил далекий и печальный голос, голос очень древнего бессмертного. Он пел, смеялся и бормотал: «Ах, мальчик, с каким же великолепием ты скачешь прямиком по Пути Дьявола». Я узнал этот голос, этот тембр и интонации, эту певучую мелодичность. «Да еще с боевым топором под роскошным нарядом!»

Но я не внял этому голосу, затворил от него свой слух. Сейчас мне хотелось быть с Дэвидом и только с ним одним. Мы вернулись к Тюильри. Мне не хотелось ни осложнений, ни новых открытий. Я не был готов снова распахнуться навстречу окружающим тайнам, до которых так падок был прежде. Я не стал слушать странную рокочущую песнь. Даже не спросил, слышит ли ее Дэвид.

Под конец я сообщил Дэвиду, что намерен снова уйти в добровольное изгнание, что у меня нет выбора. Я заверил его, что никоим образом не стану пытаться «покончить со всем этим» – что я просто не готов еще встречаться с другими вампирами или всерьез задумываться над ужасными возможностями, что пугали Джесси. Мои слова привели Дэвида в ужас, он умолял меня не покидать его.

Но я настаивал. О да, у меня есть надежное убежище. Очень надежное. Не сомневайся, Дэвид. И да, конечно, я буду пользоваться для связи телефонной магией.

Я повернулся, чтобы уйти, но он вдруг вцепился в меня. Не успел я понять,
Страница 25 из 35

что происходит, зубы его уже пронзили мне артерию, руки крепко обхватили поперек груди.

Он присосался к моей шее с такой силой, что я потерял сознание. Кажется, я успел еще обернуться и схватить его, сжать левой рукой его голову, попробовать оторвать его от себя – но на меня нахлынула череда видений, я не мог уже отличать грезы от яви, ухоженные тропинки и деревья Тюильри вдруг превратились в Сад Зла по всему миру. Я впал в божественное приятие, и сердце Дэвида билось вплотную к моему сердцу. Ни осторожности, ни сдержанности, что проявил я, когда пил его кровь.

Я пришел в себя на земле, привалившись спиной к стволу молодого каштана. Дэвид исчез. На смену мягкой благоуханной ночи пришел серый морозный рассвет.

Я отправился домой – в «тайное убежище», что расположено было лишь в минутах полета на крыльях ветра, чтобы там на досуге поразмыслить обо всем, что узнал от друзей. Все равно ни на что большее я сейчас был не способен.

Проснувшись следующим вечером, я заметил, что на костюме моем, даже на руках остался запах Дэвида.

Отринув желание отыскать его, я принялся заново овладевать наукой обращения с компьютером и в очередной раз завел себе новый ящик электронной почты на новом сервисе. А потом настрочил пространное послание Маарет, в котором спрашивал, нельзя ли мне навестить ее, где бы она сейчас ни находилась – а если нельзя, то согласна ли она общаться со мной хотя бы таким образом. Я сообщил ей, что понимаю: для нас все переменилось, и мольбы Бенджи о том, чтобы древние вампиры возглавили весь наш народ, отражают чаяния многих и многих вампиров. Но, признаться, сам я так и не понял, как на все это реагировать. Я спрашивал ее совета.

Ответное сообщение Маарет оказалось предельно кратким. Я не должен пытаться найти ее. Ни при каких обстоятельствах не должен к ней приближаться.

Само собой, я поинтересовался – почему?

Никакого ответа.

А через шесть месяцев телефон ее был отсоединен от сети. Электронный адрес оказался недействительным.

Со временем я снова забыл, как пользоваться компьютером. Правда, мой айфончик звонил много раз. Это был Дэвид. Мы разговаривали, но совсем понемногу, а потом я забыл зарядить чертово устройство. Дэвид рассказал мне, что отыскал Мариуса в Бразилии и отправляется туда, чтобы поговорить с ним. Сообщил, что Дэниел Моллой, компаньон Мариуса, пребывает в отличном настроении и согласен взять Дэвида с собой к Мариусу. Но больше я никаких вестей от него не получал.

Правду сказать, айфон я посеял. И, как оно всегда со мной и бывало, впредь созванивался со своими поверенными в Нью-Йорке и Париже по старомодному обычному городскому телефону.

Прошел год.

Я тогда обитал в отцовском замке в горах Оверни – так сказать, в тайном убежище у всех на виду, где никому и в голову не приходило меня искать. Замок был уже почти отстроен и отделан заново.

Тогда-то Голос снова обратился ко мне.

– Неужели ты не жаждешь покарать всех этих столичных юнцов? – вопросил он. – Жалких червяков, что изгнали тебя из Парижа, когда тебе в прошлый раз пришло в голову обосноваться там?

– Ах, Голос, ну где тебя черти носили? – спросил я. В тот момент я как раз сидел у себя за столом и чертил план новых пристроек к старому замку. – Уж не болел ли ты, часом?

– Почему ты не уничтожил их? – не унимался он. – И почему не отправишься туда прямо сейчас и не сотрешь их с лица земли?

– Не мой стиль, Голос. Слишком уж часто в прошлом я отнимал жизни и у людей, и у вампиров. Мне это больше не интересно.

– Они вытеснили тебя из твоего города!

– Ничего подобного. Ладно, Голос, пока. У меня дела.

– Я так и боялся, что ты изберешь эту линию поведения. Так и знал!

– Где ты, Голос? Кто ты? Почему мы всегда общаемся только вербально, да еще в самый неподходящий момент? Неужели мы так больше и не встретимся лицом к лицу?

Вот это была ошибка! Едва эти слова слетели с моих уст, как я заглянул в висящее над каминной полкой огромное зеркало восемнадцатого века – и, разумеется, он оказался там, совершенный мой двойник, вплоть до копны встрепанных волос и старой рубашки с широкими мешковатыми рукавами. Вот только теперь отражение не повторяло моих движений, а смотрело на меня в упор, словно бы из стеклянного ящика, где было заперто. От злости лицо Лестата исказилось, стало капризным, упрямым, почти детским.

Несколько мгновений я рассматривал изображение в зеркале, а затем пустил в ход все свое могущество, чтобы заставить его исчезнуть. Как же это было здорово! Ловко и хорошо. Я научился. Теперь я мог сделать это в любой момент. И хотя в голове моей все еще звучали басовитые раскаты, я заглушил их, потопил в звуках льющейся из моего компьютера музыки – то Сибель играла на пианино в Нью-Йорке.

Все дело в том, что он меня больше не интересовал. Я даже не снизошел до того, чтобы поблагодарить его за добрый совет. Ведь это он предложил мне вернуться сюда, домой, под своды замка, где я когда-то явился на свет. Домой, к безмолвию горных отрогов. Почему я не сказал ему спасибо? Не кто иной, как он, вложил мне в голову эту идею, привел меня назад – к прежним лесам и полям, к этой возвышенной сельской тишине, этому привычному сокровенному одиночеству, в котором мне было так хорошо и надежно.

Мне не было до него дела, не хотелось тратить на него слов.

Само собой, неплохо было бы сперва выяснить, кто он такой, а уж потом изгнать из своей головы на веки вечные. Но мы не всегда получаем то, что хотим.

Часть II

Дорога по Саду Зла

Глава 5

История Роуз

Когда Роуз впервые встретила дядю Лестана, он унес ее к звездам. Так она вспоминала потом эту встречу, и ничто и никогда не развеяло ее твердого убеждения, будто он подхватил ее прямо с террасы у мола – и увлек через облака прямиком на небо. Роуз навсегда запомнила холодный ветер и сверкающие вокруг звезды, миллионы звезд, прибитых к черному небу, точно мириады горящих свечек. Запомнила руки дяди Лестана, что обнимали ее, запомнила, как он шепнул ей «не бойся», как завернул ее в свое пальто.

Они прилетели на другой остров – там-то Роуз и узнала, что ее мама погибла при землетрясении. Никто не уцелел. Целый небольшой островок канул в пучину моря – но дядя Лестан сказал, что новому острову такая судьба не грозит. Здесь, с дядей, она в безопасности. Он найдет ее родственников в Америке. Он подарил ей чудесную куклу в розовом платье, с длинными светлыми локонами и босыми ножками. Небьющуюся виниловую куклу.

Теперь Роуз жила в красивом домике с круглыми окнами и выходящими на море балкончиками, а ухаживали за ней две дамы, нежные-нежные, вот только она ни слова не понимала, что они говорили. Дядя Лестан объяснил, это потому, что они родом из Греции. Но он хотел, чтобы Роуз твердо помнила свою фамилию и как звали ее маму.

Роуз сказала, что маму звали Морнингстар Фишер. А папы у нее совсем и не было. За это, за то, что у нее нет папы, бабушка с дедушкой не полюбили ее и перестали давать Морнингстар деньги. Роуз помнила, как видела бабушку с дедушкой в Техасе, в городе под названием Афины. «Мы не знаем, кто ее отец», – заявил старик. Тогда мама
Страница 26 из 35

Роуз перестала просить и унесла дочку из маленького кирпичного домика – через большое поле. Кто-то подвез их в аэропорт в Далласе, а оттуда они улетели с новым маминым другом в Грецию, где собирались прожить не меньше года. Маминого друга звали Джи-Рок, и у него были деньги, потому что он играл в музыкальной группе.

– Я им не нужна, – сказала Роуз. – Можно мне остаться с тобой?

Дядя Лестан был очень добр с Роуз. У него была смуглая кожа, а глаза голубые-голубые, ни у кого она не видела таких красивых глаз. Когда он улыбался, Роуз любила его.

– Я останусь с тобой, Роуз, пока я нужен тебе, – сказал он.

Ночью она проснулась и заплакала от тоски по матери. Дядя Лестан обнял ее. Такой сильный, такой надежный. Они стояли во внутреннем дворике, глядя на затянутое тучами небо. Дядя Лестан говорил ей, что она милая, хорошая и красивая и что он хочет, чтобы она была счастлива.

– Когда вырастешь, Роуз, то сможешь стать, кем только захочешь, – говорил дядя Лестан. – Всегда помни об этом. Мир прекрасен, и нам даровано жить в нем.

И он тихонько пел для нее. Сказал, это «Серенада» из оперетты под названием «Принц-студент». Роуз даже заплакала, такая это была красивая песня.

– Всегда помни, – сказал дядя Лестан, – в мире нет ничего драгоценнее великого дара жизни. Пусть звезды и луна всегда напоминают тебе об этом – что, как ни малы мы во вселенной, а все же преисполнены жизни.

И когда Роуз посмотрела на светящиеся внизу волны, а потом вверх на мерцающие сквозь дымку звезды, ей показалось, будто она понимает, какую красоту он имеет в виду. Дядя Лестан коснулся левой рукой побегов вьюнка, что оплетали перила, сорвал для Роуз несколько бутонов и сказал, что она такая же нежная и чудесная, как и эти цветы – «прелестное живое создание».

Порывшись в памяти, Роуз вспоминала, что уже видела его несколько раз до той ночи, когда их островок канул в море. Дядя Лестан был очень высок, а волосы у него были светлые-светлые, красивые, самые красивые в мире. Длинные и густые. Он собирал их в хвост и перевязывал у основания шеи черной ленточкой. А ходил он всегда в черном бархатном пиджаке – совсем как самое нарядное платьице Роуз, что хранилось у нее в чемодане. Он гулял по острову и смотрел по сторонам. А на ногах носил блестящие черные туфли, совсем гладкие, без пряжек. Ничуть не похожие на ковбойские башмаки. Встречая Роуз, он улыбался ей и подмигивал.

Роуз ненавидела Техас и Афины. Но дядя Лестан отвез ее туда, хотя самого путешествия она толком не запомнила. Просто однажды проснулась в аэропорту Далласа, а какая-то милая леди за ней присматривала, пока носильщик забирал их багаж. Дядя Лестан объявился следующим вечером.

Старик и старуха опять не захотели ее признавать. Они сидели в кабинете адвоката на «главной городской площади», и старик заявил, что вовсе не обязательно было назначать встречу на такой поздний час, и что он терпеть не может водить машину по темноте, и что они с женой прекрасно могли бы объяснить это все и по телефону. Старуха просто покачала головой, а старик сказал:

– Видите ли, мы не желаем иметь ничего общего с Морнингстар, со всеми этими музыкантами, и наркотиками, и всем таким. Мы этого ребенка знать не знаем.

Адвокаты еще что-то там говорили, но дядя Лестан очень рассердился.

– Послушайте, я хочу ее удочерить, – заявил он. – Сделайте все необходимое!

Роуз в первый раз услышала это выражение. И в первый и последний раз увидела, чтобы дядя Лестан сердился. В гневе он говорил совсем тихо, почти шептал, но все, кто был в комнате, так и задрожали, особенно Роуз, а он заметил это, взял ее на руки, вынес оттуда и отправился с ней гулять по маленькому городку.

– Я всегда буду заботиться о тебе, Роуз, – пообещал он. – Теперь я несу за тебя ответственность и очень этому рад. Я хочу, чтобы у тебя было все-все – и сам об этом позабочусь. Не знаю, что с этими людьми, почему они не любят тебя. Я тебя люблю.

Роуз отправилась жить во Флориду с тетей Джулией и тетей Мардж, в красивом домике всего в одном квартале от моря. Песок на пляже был белый-белый и мелкий, как сахар. Роуз отвели отдельную комнатку с обоями в цветочек и кроватью с балдахином, а дядя Лестан присылал ей кукол и книги. Он писал ей письма красивым почерком – настоящие письма, черными чернилами на розовой бумаге.

Тетя Мардж возила ее в частную школу, которая называлась «Академия Каунтри-Лейн». Там играли во множество чудесных игр, делали интересные проекты и писали слова на компьютерах. А учителя были добрые и веселые. Во всей школе насчитывалось всего пятьдесят учеников, и Роуз в два счета выучилась читать «Доктора Сьюза». По вторникам в школе говорили по-испански и только по-испански. А еще ездили в музеи и зоопарки, и Роуз там страшно нравилось.

Тетя Мардж с тетей Джулией помогали Роуз делать домашнее задание, пекли печенье и пирожные, а когда было не так жарко, устраивали на улице барбекю и пили лимонад пополам с ледяным чаем и уймой сахара. Роуз любила купаться в заливе. А на ее шестой день рождения тетя Мардж с тетей Джулией устроили большой праздник и пригласили всю школу. Это был лучший пикник в мире!

К тому времени, как Роуз исполнилось десять, она уже понимала, что тете Джулии и тете Мардж платят, чтобы они о ней заботились. А дядя Лестан был ее опекуном по закону. Но она не сомневалась, что обе тети очень ее любят, и сама тоже очень их полюбила. Тетя Мардж с тетей Джулией раньше сами работали учительницами, а теперь вышли на пенсию. Они постоянно твердили, какой дядя Лестан хороший и добрый. И все они очень радовались, когда дядя Лестан их навещал.

Он появлялся неизменно под вечер и привозил всем подарки – книги, наряды, ноутбуки и другие чудесные гаджеты. Иногда он приезжал на большой черной машине, а иногда появлялся просто так, и Роуз смеялась про себя, увидев, как растрепались у него волосы – потому что тогда она знала: он прилетел, совсем как в тот раз, когда остров ушел под воду, а он унес ее по небу.

Но Роуз никогда никому не рассказывала об этом, а став старше, и сама уже начала думать, что так не бывает. Из «Академии Каунтри-Лейн» она перешла в другую – «Уилмонт-скул», что находилась в пятидесяти милях оттуда, и там начала учить ужасно интересные предметы. Больше всего она любила литературу и историю, а после них – музыку, основы живописи и французский. Но по математике и естественно-научным предметам тоже училась хорошо, потому что считала, что так надо. А то все были бы очень разочарованы. Но больше всего в мире она любила читать – и самые счастливые часы проводила в библиотеке.

Когда дядя Лестан звонил ей, она рассказывала ему обо всем, что у нее происходит. Они обсуждали книги, которые любит она и любит он, и он всегда напоминал ей:

– Роуз, когда вырастешь, ты можешь стать, кем только захочешь. Поэтом, писателем, певицей, танцовщицей, учительницей – кем угодно!

Когда Роуз исполнилось тринадцать, они с тетями отправились в поездку по Европе. Дядя Лестан с ними не ездил, но все оплатил. Они путешествовали три месяца и повидали все знаменитые города. Дядя Лестан назвал это «Большим Турне».
Страница 27 из 35

Они даже в России были – провели пять дней в Санкт-Петербурге и пять дней в Москве.

Поездка запомнилась Роуз вереницей самых прекрасных в мире старинных зданий, дворцов, замков, соборов, музеев и картинных галерей, о которых она прежде только читала, а теперь видела своими глазами. Больше всего ей понравилось в Риме, Флоренции и Венеции. Но куда бы они ни приезжали, везде Роуз ожидали новые и новые открытия.

В Амстердаме неожиданно объявился дядя Лестан. Оказывается, он входил в число попечителей Государственного музея, так что у него имелся тайный ключ, и по вечерам он брал Роуз туда. В это время они были там одни и могли просиживать сколько угодно перед шедеврами Рембрандта.

Он организовывал такие неурочные экскурсии специально для них и во многих других городах, но Амстердам прочно завоевал сердце Роуз, потому что тут дядя Лестан был с ней.

В пятнадцать лет Роуз угодила в неприятности: без разрешения взяла семейный автомобиль. Водительских прав у нее еще не было, но она собиралась вернуть машину на место прежде, чем тетя Джулия и тетя Мардж проснутся. Просто хотела немного покататься с новыми подружками, Бетти и Шарлоттой. Никто из них не подумал, что дело может обернуться бедой. Но на шоссе машина влетела в ограждение, а Роуз попала в суд по делам несовершеннолетних.

Тетя Джулия и тетя Мардж немедленно попробовали связаться с дядей Лестаном, но он где-то путешествовал, и никто не мог его разыскать. Роуз даже обрадовалась, так стыдно и плохо ей было, так боялась она его разочаровать.

Но судья, который вел ее дело, всех просто потряс. Бетти и Шарлотту он отпустил, потому что это не они украли машину, а вот Роуз за преступное поведение отправил на год в исправительное заведение для девочек, «Приют Дивной Благодати для девочек». Сурово отчитав Роуз, он предупредил ее, что если она и там будет себя плохо вести, то останется там до восемнадцати лет, а то и дольше. Сказал, что с таким асоциальным поведением Роуз рискует вырасти наркоманкой или даже бродяжкой.

Тетя Мардж и тетя Джулия в ужасе умоляли судью смягчить приговор. Они и их адвокаты снова и снова твердили, что не выдвигают против Роуз никаких обвинений за кражу машины, что это была всего лишь подростковая выходка, не более того, и что необходимо связаться с дядей девочки.

Ничего не помогло. На Роуз надели наручники и отвезли ее куда-то в южную Флориду, в исправительное заведение.

По дороге туда она смирно сидела, глотая слезы, а несколько мужчин и женщин в машине рассуждали об «истинно христианском окружении», где Роуз научится читать Библию и «быть хорошей девочкой» и откуда вернется к тетям «послушным христианским ребенком».

«Приют» превзошел самые худшие страхи Роуз.

По приезде их встретили директор приюта, мистер Хейс, и его жена, миссис Хейс, оба очень приветливые, любезные и хорошо одетые.

Но едва полицейские уехали и Роуз осталась с ними одна, они заявили, что она должна признаться во всех своих плохих поступках, а иначе «Дивная Благодать» ей, увы, не поможет.

– Ты сама прекрасно знаешь, чем занималась с парнями, – сказала миссис Хейс. – Знаешь, какие принимала наркотики и какую слушала музыку.

Роуз пришла в ужас. Она никогда не занималась с парнями ничем плохим, а из музыки предпочитала классику. Да, иногда она слушала рок, но… Тут миссис Хейс покачала головой. Отрицать, кто она такая и что она натворила – очень, очень скверно, сказала миссис Хейс. И она не хочет больше видеть Роуз, пока та не одумается и не начнет себя хорошо вести.

Роуз отвели в угрюмое стерильное здание, вручили безобразное бесформенное платье и велели двум старшим ученицам сопровождать ее, куда бы она ни пошла, даже в туалет. Ей не давали ни минутки побыть одной, следили за ней даже во время самых интимных телесных отправлений.

Кормили в приюте ужасно, а уроки состояли из чтения и переписывания стихов из Библии. Роуз били, если она случайно встречалась глазами с другими девочками или учителями, или пыталась «болтать», или задавала вопросы. Ее заставляли на коленках драить пол в столовой за «плохое поведение».

Когда Роуз потребовала, чтобы ей позволили позвонить домой и рассказать тетям, как с ней тут обращаются, ее отвели в карцер – крохотный чуланчик с маленьким окошком под потолком. Старая надзирательница отхлестала ее ремнем и сказала, что пора ей уж хорошенько задуматься над своим поведением, а не то ей вообще никогда не разрешат позвонить семье.

– Неужели ты хочешь быть дурной девочкой? – скорбно вопрошала старуха. – Разве не понимаешь, что твои родители отдали тебя сюда потому, что хотят тебе же помочь? Они не хотят, чтобы ты сейчас была с ними. Ты разочаровала их, ты не слушалась.

Два дня Роуз пролежала на полу карцера, заливаясь слезами. В тесной комнатенке пахло хлоркой и мочой, а из обстановки были лишь соломенный тюфяк да ведро. Дважды в день ей приносили еду. Девочка чуть постарше присела рядом и шепнула:

– Не упрямься. Тебе их не победить. И, пожалуйста, ешь. А то они будут давать тебе одну и ту же порцию снова и снова, пока ты не съешь, даже если все протухнет.

Роуз пришла в ярость. Где же тетя Джулия и тетя Мардж? Где дядя Лестан? А вдруг он узнал, что случилось, разозлился и больше не хочет иметь с ней дела? Нет, в такое поверить она никак не могла. Он не способен отвернуться от нее, даже не поговорив! Но девочку терзал стыд за ее проступок. И еще было стыдно за себя, за то, во что она превратилась – в бесформенной одежде, немытая, нечесаная, все тело чешется и болит.

Ее лихорадило, она чувствовала себя совершенно разбитой. Под бдительными взглядами охранниц ей не получалось сходить в туалет. Тело ломило, голова раскалывалась. В жизни у нее так не болели живот и голова.

У Роуз начался жар, но тут ее повели на первый сеанс групповой терапии. Помыться и принять душ ей не разрешили, так что она чувствовала себя совсем грязной.

На грудь ей прицепили бумажный плакатик с надписью «Я шлюха» и велели признаться перед всеми, что она принимала наркотики, слушала сатанинскую музыку и спала с парнями.

Роуз снова и снова твердила, что она ни с кем не спала и даже не пробовала наркотиков.

И снова и снова другие воспитанницы, обступив ее сплошным кольцом, скандировали:

– Покайся, покайся!

– Скажи: «Я шлюха!»

– Скажи: «Я наркоманка!»

Роуз отказывалась. Рыдала. Она никогда не принимала наркотиков! У них в школе вообще никто не принимал наркотиков! И она никогда ничем таким не занималась с мальчиками – разве только один раз поцеловалась на танцах.

Потом вдруг как-то оказалось, что она лежит на полу, а другие девочки навалились ей на руки и на ноги. Роуз все кричала и кричала, пока ее не начало рвать и она чуть не задохнулась. Она боролась и вырывалась изо всех сил, истошно визжала, брызгая рвотой во все стороны.

Когда она очнулась, в комнате никого не было. Роуз понимала, что серьезно больна. Она вся горела от жара, живот болел просто невыносимо, голова пылала. Заслышав, как кто-нибудь проходит мимо, она снова и снова просила пить, но получала лишь один ответ:

– Симулянтка!

Сколько она пролежала там?
Страница 28 из 35

Казалось – много дней, но она очень скоро впала в полузабытье. В бреду она беспрестанно умоляла дядю Лестана: «Пожалуйста, пожалуйста, забери меня отсюда! Я не хотела ничего плохого, пожалуйста, прости меня». Наверняка он не хочет, чтобы она так страдала! Наверняка тетя Мардж и тетя Джулия расскажут ему, что случилось. Когда Роуз уводили из зала суда, тетя Мардж билась в истерике.

В какой-то момент Роуз вдруг поняла: она умирает. Она уже не могла думать ни о чем, кроме воды. Стоило ей забыться, как снова мерещилось, будто кто-то дает ей попить. Но она приходила в себя – и воды не было. И никого рядом не было. Никто не проходил мимо, не обзывал ее симулянткой, не велел каяться.

На Роуз снизошло странное спокойствие. Так вот где окончится ее жизнь. Может быть, дядя Лестан просто не знает и не понимает, как здесь ужасно. Да и какая теперь разница?

Иногда она ненадолго засыпала и видела сны, но потом снова приходила в себя, дрожа от лихорадки. Губы у нее растрескались. А живот, грудь и голова так жутко болели, что бедняжка уже не сознавала ничего, кроме боли.

Так, то и дело проваливаясь в беспамятство, бредя видениями стакана холодной воды, воды для питья, она вдруг услышала вой сирен. Сперва вдалеке, но с каждым мигом все громче и громче – а потом к сиренам присоединились и сигналы пожарной тревоги в самом приюте – надрывные, невыносимо громкие. Роуз почувствовала запах дыма. Увидела отблески пламени. Вокруг визжали и кричали другие воспитанницы.

Стена прямо рядом с ней вдруг разлетелась на части. Потолок тоже. Комната словно бы взорвалась летящими во все стороны ошметками досок и штукатурки.

В комнату ворвался ветер. Крики и визг вокруг становились все громче.

Возле Роуз возник какой-то человек – очень похожий на дядю Лестана, но все же не дядя Лестан. Темноволосый красавец с такими же яркими глазами, как у дяди Лестана, только вот у него глаза были зелеными. Он подхватил Роуз с тюфяка, завернул во что-то теплое и понес куда-то наверх.

Роуз увидела, что все вокруг объято пламенем. Приют полыхал огнем.

Незнакомец уносил девочку все выше и выше – совсем как много лет назад на маленьком островке среди моря.

Воздух вокруг дышал дивной прохладой.

– Да, да, звезды… – прошептала Роуз.

Увидев безбрежный звездный простор, она снова превратилась в малышку на руках у дяди Лестана.

– Спи, Роуз, – произнес мягкий голос у нее над ухом. – Ты теперь в безопасности. Я отнесу тебя к дяде Лестану.

Роуз пришла в себя в больничной палате. Вокруг толпились люди в белых халатах и масках. Ласковый женский голос произнес:

– Все будет хорошо, милая. Сейчас я тебе кое-что дам и ты уснешь.

За спиной медсестры стоял тот самый незнакомец, что принес Роуз сюда – темноволосый и зеленоглазый. Кожа у него была такой же смуглой, как у дяди Лестана. Мягкими, точно шелк, пальцами он погладил Роуз по щеке.

– Я друг твоего дяди, Роуз, – произнес он. – Меня зовут Луис. – Только он произнес свое имя на французский манер: «Луи». – Поверь, Роуз, твой дядя очень скоро будет тут. Он уже в пути. Он о тебе позаботится, а я побуду тут до его приезда.

Открыв глаза в следующий раз, Роуз чувствовала себя совсем иначе. Боль прошла, желудок и грудь больше не распирало. Она поняла, что ей сделали клизму и промывание желудка. При мысли о том, как это, наверное, было отвратительно, какой грязной она вся была, Роуз снова преисполнилась стыда и тихонько заплакала, уткнувшись в подушку. Она чувствовала себя во всем виноватой и до предела несчастной. Высокий темноволосый друг дяди Лестана погладил ее по голове и сказал, что бояться нечего:

– Тетя Джулия уже едет сюда. И дядя тоже. Спи, Роуз, спи.

Хотя Роуз была одурманена и в голове у нее все путалось, она все же заметила, что к ней подключено несколько капельниц с какими-то растворами и еще чем-то белым, должно быть, внутривенным питанием. Пришла врач. По ее словам, Роуз предстояло провести в больнице не меньше недели, но «опасность» миновала. Да, пришлось немного поволноваться, но теперь Роуз точно поправится. Инфекцию удалось укротить, обезвоживание тоже. Друг дяди Лестана, Луи, поблагодарил и врача, и медсестру.

Роуз заморгала сквозь слезы. Комната буквально тонула в цветах.

– Он посылает тебе лилии, – сказал Луи. Голос у него был глубокий и мягкий. – Посылает розы – розы всех возможных оттенков. Твой цветок, Роуз.

Роуз попыталась было извиниться за то, что натворила, но Луи и слушать не захотел. Сказал – люди, к которым она попала, настоящие преступники, воплощение зла. Они платили судье, чтобы он посылал к ним в приют подростков из приличных семей – а школа выставляла огромные счета родителям и штату за «перевоспитание». Он сказал, судья и сам очень скоро попадет за решетку. Что же до приюта, его больше нет, он сгорел дотла, и адвокаты позаботятся, чтобы он никогда не открылся вновь.

– Они очень, очень дурно обошлись с тобой, – прошептал он.

Тихим неторопливым голосом он рассказал Роуз, что против администрации приюта выдвинуто множество обвинений. А на пожарище нашли два обгорелых трупа. Он хотел, чтобы Роуз знала – те люди понесли заслуженное наказание.

Роуз слушала и дивилась. А потом принялась объяснять, как все вышло с автомобилем – ведь она совсем не хотела ничего плохого.

– Знаю, – ответил Луи. – Это все пустяки. Дядя на тебя не сердится. Он никогда не рассердится на тебя из-за такой ерунды. А теперь поспи.

К тому времени, как приехал дядя Лестан, Роуз уже вернулась домой в Майами-Бич с тетей Мардж. Девочка очень похудела, ослабела и вздрагивала от малейшего шороха. И все же ей уже стало гораздо лучше. Дядя Лестан обнял ее, и они отправились вместе прогуляться по пляжу.

– Хочу, чтобы ты перебралась в Нью-Йорк, – сказал дядя Лестан. – Нью-Йорк – столица мира. Я хочу, чтобы ты заканчивала школу уже там. Тетя Мардж поедет с тобой, а тетя Джулия останется здесь. Она родилась во Флориде и не сможет приспособиться к большому городу. Но тетя Мардж будет все так же заботиться о тебе, а еще у вас появятся компаньоны – надежные телохранители. Я хочу, чтобы ты получила самое лучшее образование, какое только можно. И помни, Роуз, – добавил он, – какие бы страдания ты ни претерпела, что бы ни перенесла, благодаря им ты можешь стать сильнее.

Роуз и дядя Лестан проговорили несколько часов подряд – не о жутком приюте, а обо всем остальном. О том, как Роуз любит читать, о том, что она хочет стать поэтом и писателем, о ее мечтах поступить в какой-нибудь большой и знаменитый университет вроде Гарварда или Стенфорда – да мало ли еще куда.

Какие же это были замечательные часы! Роуз с дядей зашли в кафе на Сауз-Бич, и он тихонько сидел, подперев голову руками и с нежной улыбкой слушая, как Роуз изливает мечты, мысли и вопросы, что теснились у нее в голове.

Новое жилище в Нью-Йорке располагалось в Верхнем Ист-сайде, в двух кварталах от парка, в красивом старинном доме с просторными комнатами и высокими потолками. И тетя Мардж, и Роуз пришли в восторг.

Роуз отдали в прекрасную школу, гораздо выше уровнем, чем «Уилмонт-скул». При помощи нескольких дополнительных
Страница 29 из 35

учителей – в основном уже студентов – Роуз скоро догнала сверстников и с головой погрузилась в учебу, готовясь к поступлению.

Хотя девочка слегка тосковала по красивым флоридским пляжам и теплым благоуханным ночам, она до безумия полюбила Нью-Йорк, быстро сдружилась с одноклассниками и втайне радовалась, что живет с тетей Мардж, а не с тетей Джулией, потому что тетя Мардж всегда ценила приключения и проказы, и вообще с ней было гораздо веселее.

Вместе с ними в доме проживали экономка, кухарка и несколько охранников, которые их повсюду возили.

Но иногда Роуз хотелось удрать куда-нибудь самой по себе, самой встречаться с друзьями и ездить на метро. Хотелось независимости.

Однако дядя Лестан был непреклонен. Куда бы ни отправлялась Роуз, ее всюду сопровождал телохранитель. И хотя девочке было неловко приезжать в школу на огромном сверкающем «Линкольне», она очень скоро привыкла. Тем более, что водители были большие мастера припарковаться куда угодно, пока Роуз гуляла по магазинам, и не считали для себя зазорным таскать за ней по двадцать-тридцать пакетов, занимать для нее очередь и даже бегать по поручениям. Почти все они были молоды и жизнерадостны – этакие ангелы-хранители.

Тетя Мардж искренне наслаждалась сменой обстановки.

Все это было ново и восхитительно, но главным соблазном, конечно же, стал сам Нью-Йорк. У Роуз с тетей Мардж имелась подписка в консерваторию, нью-йоркский балет и Метрополитен-оперу. Они посещали все премьеры Бродвея, а заодно и множество других спектаклей. За покупками ходили в «Бегдорф Гудман», по субботам часами бродили по музеям, а выходные проводили в галереях Сохо. Вот это была жизнь!

Роуз бесконечно рассказывала дяде Лестану по телефону, на какой спектакль или концерт недавно ходила, как поставили Шекспира в Парке и как они собираются в ближайшие выходные съездить в Бостон – просто посмотреть. Ну и в Гарвард, наверное, тоже заглянут.

Летом перед выпускным классом Роуз с тетей Мардж и дядей Лестаном провели чудеснейшую неделю в Лондоне – по вечерам, с частными гидами, посещали все самые интересные достопримечательности. Потом тетя Мардж с Роуз отправились в Рим, а из Рима во Флоренцию, и так далее – целая череда европейских городов. Обратно в Нью-Йорк вернулись уже только в самом конце каникул.

Незадолго до восемнадцатого дня рождения Роуз попробовала поискать по Интернету тот жуткий «Приют Дивной Благодати для девочек», где с ней так жестоко обращались. Она никогда и никому не рассказывала, что там на самом деле с ней произошло.

Заметки в разделах новостей подтвердили все, что когда-то сказал Луи. Судья, отправивший Роуз в приют, угодил за решетку, а с ним и два других юриста.

В последнюю ночь, что провела там Роуз, в приюте, по всей вероятности, взорвался котел отопления, в результате чего все здание было охвачено пламенем. Два других взрыва уничтожили пристройки и конюшню. Роуз и не знала, что в приюте была конюшня. Прибывшие на место возгорания местные полицейские и пожарные обнаружили выскочивших на улицу воспитанниц – те бродили вокруг в состоянии полного шока. Многие из них оказались все в синяках и ссадинах от побоев, у нескольких головы были выбриты налысо, а двух пришлось отправить в больницу из-за истощения и обезвоживания. На теле некоторых девочек обнаружились сделанные фломастерами надписи «шлюха» и «наркоманка». Журналисты неистовствовали от ярости. Все газеты кричали о том, что приют оказался сплошным вымогательством, частью преступной системы, благодаря которой сомнительные секты тянут из родителей деньги за «перевоспитание».

Против всех, причастных к деятельности приюта, были возбуждены уголовные дела – но мало-помалу шумиха утихла, а обвинения сняли. В штате Флорида не существовало никаких законов против религиозных школ, так что владельцы и «учителя» приюта ушли безнаказанными.

Однако проследить судьбу доктора и миссис Хейс оказалось несложно. Оба умерли в течение нескольких месяцев после пожара. Один из этих прославленных педагогов утонул близ Майами-Бич, вторая погибла в автокатастрофе.

Как ни стыдно было Роуз это признавать, однако известия о смерти ее мучителей, ее порадовали. Правда, отчасти и встревожили. У нее возникло жуткое подозрение. Может ли статься, что кто-то покарал этих людей за зло, которое они причинили Роуз и другим девочкам? Да нет, нелепое предположение. Кто бы мог это сделать? Кто бы сумел это сделать? Роуз выбросила неуютную мысль из головы и сурово отчитала себя за то, что радуется чужой смерти. Она попробовала еще немного почитать о скандалах, связанных с религиозными исправительными учреждениями для трудных подростков, но долго не вынесла. От чтения она начинала злиться, а от злости – стыдиться себя самой, стыдиться, что вообще… И так без конца. Нет, она закрыла эту постыдную и отвратительную главу в книге своей жизни. Ее манило настоящее.

Когда дело дошло до колледжа, дядя Лестан велел Роуз следовать за своей звездой. Сказал ей – нет ничего невозможного.

Роуз и тетя Мардж съездили в Калифорнию, чтобы посмотреть Стэнфорд и Калифорнийский университет в Беркли.

Роуз остановила выбор на Стэнфорде, расположенном близ прекрасного Пало-Альто, и в июле они с тетей Мардж туда переехали.

В августе дядя Лестан и Роуз устроили себе короткие каникулы в Сан-Франциско. Роуз буквально влюбилась в этот город и почти всерьез решила поселиться там и ездить на учебу прямо оттуда. Однако дядя Лестан предложил другое решение. Почему бы не жить, как и задумывалось, рядом с кампусом, но заодно прикупить квартирку в Сан-Франциско? Так и сделали. Скоро Роуз с тетей Мардж уже въехали в просторное кондо в нескольких минутах ходьбы от здания оперы и Дэвис-Симфони-Холла.

Маленький домик на обрамленной деревьями улочке в Пало-Альто тоже оказался очарователен. И хотя смена побережья означала новую экономку и двух новых водителей, Роуз очень скоро обвыклась и начала от души наслаждаться солнечной Калифорнией.

Уже через неделю занятий она по уши влюбилась в преподавателя литературы, профессора Гарднера Пейлстоуна, высокого и худощавого интроверта, читавшего лекции с пылом заправского актера. Он был необычайно одарен: не достигнув еще и тридцати, успел уже издать четыре тома стихов и две книги, посвященных трудам Уильяма Карлоса Уильямса. В тридцать пять он был мрачен, велеречив, пылок – и совершенно неотразим. Он открыто заигрывал с Роуз и как-то, пригласив ее на чашечку кофе после занятия, сказал, что в жизни не видел таких красавиц. Он засыпал ее электронными письмами со стихами о ее волосах «цвета воронова крыла» и «пытливых глазах». Он водил ее обедать в дорогие рестораны и показал ей свой дом – старинный особняк в исторической части Пало-Альто. Отец и мать его давно скончались, сообщил он девушке, а брат погиб в Афганистане. Поэтому он остался совершенно один в этом громадном доме – но у него не хватало духа съехать оттуда, ведь, по его витиеватому выражению, дом был «полон памяток детства».

Приехав навестить Роуз, дядя Лестан отправился с ней на прогулку по тихим
Страница 30 из 35

зеленым улочкам Пало-Альто. Показав ей магнолии, на ветвях которых шелестели твердые темные листья, он мечтательно заметил, что полюбил эти деревья еще в «свое время», когда и сам жил на юге.

Волосы у него были чуть встрепаны, одежда – темно-синий пиджак, брюки цвета хаки и блестящие черные ботинки – в пыли, и вдруг Роуз поняла, что нередко видела дядю Лестана таким: элегантно одетым, но пропыленным насквозь.

На кончике языка у нее уже трепетала шутка о полетах сквозь звезды, но девушка смолчала. Кожа у дяди Лестана сегодня казалась еще темнее обычного, почти опаленной, а прекрасные густые волосы заметно побелели.

Низким мягким голосом дядя Лестан снова твердил старую присказку: помни, Роуз, ты можешь стать кем пожелаешь, кем угодно. Писатель, поэт, музыкант, врач, архитектор, юрист. Или – можешь выйти замуж, создавать домашний уют для мужа и ребятишек, это ведь тоже замечательно.

– Если за деньги нельзя купить свободу заниматься, чем пожелаешь, на что они вообще нужны? – спросил он чуть ли не с грустью в голосе. – А у тебя, Роуз, есть деньги. Уйма денег. И времени. А если время не способно дать нам свободу делать то, что мы желаем, что в нем толку?

Роуз стало больно, так больно. Она любила дядю Лестана. Рядом с дядей Лестаном какие бы то ни было мысли о профессоре Гарднере Пейлстоуне исчезали, растворялись сами собой. Но Роуз ничего не сказала, боясь, что не выдержит и расплачется. Лишь улыбнулась и подтвердила – да, она помнит, он ведь уже говорил это ей давным-давно, когда она была еще совсем маленькой. Говорил, что она может стать, кем только захочет.

– Одна беда – я хочу всего и сразу! – пожаловалась она. – Хочу жить и учиться здесь, жить и учиться в Париже, и в Риме, и в Нью-Йорке. Хочу заниматься сразу всем на свете!

Дядя Лестан улыбнулся и сказал, что очень гордится ею.

– Ты выросла и стала настоящей красавицей, Роуз. Я всегда знал, что ты будешь хорошенькой. Когда я тебя впервые увидел, ты была как куколка. Но теперь ты прекрасна. Сильная, здоровая и… ну да, настоящая красавица. К чему играть словами?

И тут он вдруг превратился в самого настоящего тирана. Запретил ей выходить из дома без охранника – пусть тот даже на лекциях с ней сидит, в дальнем углу. А не найдется места в аудитории, пускай ждет под дверью. Роуз принялась спорить. Она хотела свободы! Но дядя Лестан даже и слушать не стал. Самый, что ни на есть, властный и чересчур мнительный европейский опекун. Но разве могла Роуз возражать? Вспоминая все, что дядя Лестан для нее сделал, она невольно смолкала. Ну ладно, пусть так. Пусть водитель повсюду ходит за ней. Будет носить ее учебники. Правда, в нынешние времена айфонов и киндлов не так-то много приходится носить с собой учебников.

Через шесть месяцев после этого визита Роуз получила от дяди Лестана письмо, в котором говорилось, что теперь они будут меньше общаться друг с другом и что, хотя он очень ее любит, ему надо побыть одному. Пусть она наберется терпения и не сомневается в его любви. Когда-нибудь они непременно увидятся снова. А пока, если ей только что-то понадобится, достаточно обратиться к его поверенному.

В каком-то смысле оно ведь всегда так и было. Могла ли Роуз просить чего-то еще?

Прошел год, а она так и не видела дядю Лестана.

Впрочем, она была страшно занята всяким другим. Потом второй год – но и это еще ничего. Было бы чистейшей неблагодарностью жаловаться, тем более что парижский поверенный дяди звонил ей каждый месяц.

Четвертый курс начался уже две недели назад, а Роуз, как встарь, безнадежно сохла по Гарднеру Пейлстоуну. Она посещала целых три класса, которые он вел, и, свято уверенная, что сама когда-нибудь станет великим поэтом, внимала каждому его слову. Посетив университетскую поликлинику, она раздобыла всю информацию, а заодно – противозачаточные таблетки, и теперь ждала времени, когда они наконец смогут быть вместе. Гарднер Пейлстоун звонил ей каждый вечер и не меньше часа висел на проводе. Говорил, никогда еще у него не было такой многообещающей ученицы.

– Я хочу научить тебя всему, что сам знаю, Роуз, – говорил он. – Я никогда и ни к кому такого не испытывал. Хочу дать тебе все, что только могу, Роуз. Понимаешь? Все, что я знаю, что выучил, что открыл – я хочу все, все подарить тебе.

Казалось, он чуть не плачет. Роуз захлестывали чувства.

Как же ей хотелось рассказать дяде Лестану о Гарднере – но это было невозможно. Роуз писала длинные письма и отсылала их поверенному в Париж, а в ответ получала трогательные подарочки. Конечно, думала она, это от поверенного – но с каждой приходила открытка, подписанная дядей Лестаном, и эти открытки были для девушки дороже жемчужных ожерелий и аметистовых брошек, которые прилагались. Наверняка в один прекрасный день дядя Лестан сумеет оценить поразительный талант Гарднера, его страсть, и гений, и все остальное.

Когда она в классе предавалась мечтам, Гарднер Пейлстоун казался ей самым прекрасным, тонко чувствующим и блестящим человеком на свете. Конечно, он не так красив, как дядя Лестат, да и выглядит старше – наверное, потому что не отличается столь же завидным здоровьем. Но Роуз искренне любила в нем все – орлиный нос, высокое чело и длинные пальцы, которым он столь драматически жестикулировал, расхаживая перед доской взад-вперед.

Как же разочарован он, с горечью провозгласил профессор, как сокрушен тем, что «ни единый студент в этой комнате не понимает и десятой части того, о чем я говорю». Закрыв глаза, он склонил голову, прижал кончики пальцев к переносице и картинно затрепетал. Роуз чуть не заплакала.

Сидя на траве под деревом, она снова и снова перечитывала стихотворение Уильяма Карлоса Уильямса. Что оно означало? Роуз не знала, не могла сказать точно. Ну и как признаваться в этом Гарднеру? Девушка разразилась слезами.

Перед Рождеством Гарднер сказал Роуз: настал момент им познать друг друга. Как раз наступали выходные. Он хорошо все продумал.

Роуз пришлось выдержать настоящую битву со своим любимым шофером, Мюрреем. Он был молод и предан, с ним было весело – но назойливостью он не уступал остальным ее платным опекунам.

– Держись на два квартала позади нас, – велела Роуз. – И смотри, чтобы он тебя не заметил. Пойми – я собираюсь провести вечер с ним, а ты, коли так угодно, можешь ждать снаружи, тихо и ненавязчиво. И не думай испортить мне вечер!

Мюррей продолжал сомневаться. Этот невысокий мускулистый еврей русского происхождения десять лет прослужил в полиции Сан-Франциско, пока не получил эту работу, на которой платили в три раза больше прежней его зарплаты. Как и все остальные телохранители Роуз, он был честен, прям и порядочен. И профессора этого не одобрял. Но приказ Роуз выполнил в точности.

В тот вечер Гарднер заехал за Роуз в шесть часов и повез ее в таинственный георгианский особняк в старом центре Пало-Альто. Извилистая подъездная аллея вела через ухоженный сад к величественному крыльцу, которого не было видно с улицы.

Для этого благословенного вечера Роуз нарядилась в простое сиреневое платье из кашемира, черные чулки и черные кожаные туфельки. Распущенные волосы
Страница 31 из 35

струились у нее по спине, в одном ухе висела бриллиантовая клипса. В наступающих сумерках зеленые кущи вокруг дома Гарднера казались ей райским садом.

По всему судя, в прежние времена особняк был роскошен – старинный скрипучий паркет, обитые изукрашенными панелями стены, широкая парадная лестница. Теперь же повсюду кругом высились груды книг и бумаг Гарднера, на лакированной поверхности огромного обеденного стола стояли два компьютера и валялось множество записных книжек.

Молодые люди поднялись наверх по потертому красному ковру. Прошли через длинный темный коридор в господскую спальню. В каменном камине пылало яркое пламя, повсюду горели свечи. Свечи на каминной полке, свечи на старинном трюмо, свечи на маленьких столиках. Сама кровать тоже оказалась антикварной, с балдахином на четырех столбиках – как объяснил Гарднер, его матушка унаследовала эту кровать от своей матери.

– Обычная кровать, не очень большая, – прибавил он. – В те дни не делали всех этих двойных и тройных размеров. Но нам-то двойных размеров и не надо.

Роуз кивнула. На длинном кофейном столике перед обитым красным бархатом диваном стояли подносы с крекером, французским сыром, черной икрой и прочими деликатесами. Ждала и неоткупоренная бутылка с вином.

Роуз давно мечтала, что первый ее опыт станет плодом идеальной любви, что все пройдет идеально и совершенно.

– Я приобщусь святого причастия, – прошептал Гарднер, целуя девушку, – вместе с моей невинной крошкой, моей нежной возлюбленной, моим ненаглядным цветочком.

Они занялись любовью сперва медленно, томно целуясь и лаская друг друга под белой простыней, а потом – резко и грубо, божественно грубо. А потом все закончилось.

Разве могло в мире существовать такое совершенство? Уж конечно, тетя Мардж бы все поняла – если бы Роуз вообще ей о таком рассказала. Впрочем, наверное, лучше вообще никому не рассказывать. Роуз привыкла хранить секреты, хранить верно и нерушимо. Она инстинктивно чувствовала, что выдать иной секрет чревато самыми катастрофическими последствиями. Кажется, тайну этой ночи она могла бы хранить всю жизнь.

Они вместе лежали на подушках, а Гарднер все разглагольствовал, сколь многому хочет научить Роуз, сколь многим хочет с ней поделиться, сколько надежд на нее возлагает. Роуз, твердил он, еще дитя – чистый лист, и он хочет дать ей все, что только в его силах.

По ассоциации Роуз подумала о дяде Лестане. Как тут было его не вспомнить! Но что он бы подумал, знай, где сейчас его маленькая воспитанница?

– Можно рассказать тебе кое-что? – спросила Роуз. – Про мою жизнь, про тайны, которых я не открывала никогда и никому?

– Ну конечно же, – прошептал Гарднер. – Прости, что я сам никогда тебя не расспрашивал. Иногда ты кажешься мне такой прекрасной, что я едва осмеливаюсь говорить с тобой.

На самом деле это была неправда. Он только и делал, что говорил и говорил. Но Роуз понимала, что он имеет в виду. Он никогда не просил ее рассказать о себе.

Она прижималась к нему тесно-тесно, как никогда ни к кому не прижималась. Было так здорово – даже просто лежать рядом с ним. Роуз сама не понимала, грустно ли ей от такого невыносимого совершенства – или же, наоборот, это и есть высшее счастье.

И вот она открыла ему то, чего никогда не открывала никому из друзей. Рассказала о дяде Лестане.

Тихо, почти шепотом, она описала землетрясение, а потом – внезапный полет среди звезд, в поднебесье. Описала самого дядю Лестана, и какой он был таинственный, как всю жизнь направлял и оберегал ее. Про жуткий христианский приют она почти не стала ничего говорить, быстренько перескочив на ту ночь, когда ее спасли оттуда – и снова: драматическое вознесение, ветер, тучи и звезды в чистом небе над головой. Рассказала про Луи, дядю Лестана и как ей жилось до сих пор… Призналась, что иной раз вспоминает маму, которую потеряла так давно, и тот остров, и случай, благодаря которому дядя Лестан спас ее, окружил заботой и любовью.

Внезапно Гарднер вскочил и, запахнувшись в белый махровый халат, босиком бросился к камину. Склонив голову, он несколько долгих секунд простоял перед огнем, а потом ухватился обеими руками за каминную полку и испустил громкий протяжный стон.

Роуз осторожно села на подушках и натянула повыше простыню, закрывая грудь. Гарднер продолжал стонать, а потом вдруг зарыдал и принялся раскачиваться взад-вперед, запрокинув голову. А затем раздался низкий и гневный голос:

– О, какое разочарование, какое горькое разочарование! Сколько надежд я возлагал на тебя, какие мечты лелеял! – Он весь дрожал. – А ты, точно какая-то старшеклассница, преподносишь мне это вот – эту глупую, смехотворную дешевку о вампирах! – Обернувшись, он устремил на девушку исполненный муки взор. В глазах его сверкали слезы. – Ты хоть понимаешь, как разочаровала меня? Понимаешь, как меня подвела? – Голос его становился все громче и громче. – Я так мечтал о тебе, Роуз, мечтал обо всем, чего ты можешь добиться. О, Роуз, ты такая способная, такая талантливая. – Он уже ревел во всю мочь. Лицо у него побагровело. – А ты угощаешь меня вздорными школьными россказнями!

Он метнулся влево, потом вправо, а потом подскочил к стене с книжными полками. Руки его сновали по книгам, точно огромные белые пауки.

– Уж коли на то пошло, бога ради, хотя бы не коверкай имен! – Он выхватил с полки толстый том в твердой обложке и бросился с ним к постели. – Лестат, черт побери, Лестат, а никакой не Лестан! А твой Луи – это Луи де Пон дю Лак. Уж коли решила пересказывать мне идиотские детские сказочки, не перевирай подробности!

И он швырнул в нее книгу. Роуз не успела увернуться. Тяжелый корешок ударил ее прямо по лбу. Голову пронзила острая боль.

Роуз была ошарашена. Почти обезумела от боли. Книжка упала на одеяло рядом с ней. На обложке виднелось заглавие: «Вампир Лестат». Книга была довольно старой, с полуоторванным корешком.

Гарднер вернулся к каминной полке, снова застонал, а потом завел прежнюю песню:

– О, какое разочарование, Роуз, какое разочарование! И в такую ночь! Именно в эту ночь! Ты даже представить себе не можешь, как подвела меня! Не можешь себе представить, как я разочарован! О, Роуз, разве я этого заслужил? Нет и нет!

Девушка дрожала от безмолвной ярости и боли. Да как он посмел швырнуть в нее книгу – швырнуть ей прямо в лицо, да так больно!

Она выскользнула из постели. Ноги тряслись. Руки не слушались, но она все же кое-как торопливо натянула одежду.

А Гарднер все не унимался, выкрикивал, заливаясь рыданиями перед камином:

– Эта ночь должна была стать лучшей ночью моей жизни! Неповторимой, чудесной! Ты и представить не можешь, как разочаровала меня. Вампиры носили тебя по небу! Господи, помилуй! Роуз, ты и не представляешь, как больно ранила меня, как гнусно предала!

Схватив сумочку, девушка на цыпочках прокралась к выходу из спальни, опрометью сбежала по лестнице и выскочила из дома. Нашарив в сумочке айфон и стремительно несясь по темной аллее, она на бегу позвонила Мюррею.

Вскоре темноту пустынной улицы разорвал яркий свет фар. Рядом с Роуз притормозил длинный лимузин.
Страница 32 из 35

Она в жизни не была так рада увидеть Мюррея!

– Роуз, что случилось? – перепугался он.

– Едем отсюда скорей, – сказала она, проскользнула на обитое кожей заднее сиденье и заплакала, уронив голову на колени. Оставленная книгой ссадина все так же болела. Поднеся руку ко лбу, Роуз ощутила на пальцах кровь.

Как глупо с ее стороны было доверять этому человеку, думать, что ему можно открыться! Как могла она лечь с ним в постель? Роуз ощущала себя полной дурой. Ей было так стыдно! Никто, никогда не должен узнать о ее позоре! Пока еще она никак не могла осознать, что он ей наговорил. Ясно было одно: она доверила ему свою самую сокровенную тайну, а он обвинил ее в том, что она стащила сюжет из низкопробного романа. Швырнул в нее тяжелой книгой, даже не задумываясь, а вдруг сделает ей больно. Вспоминая, как она лежала рядом с этим человеком, совершенно нагая, Роуз передернулась.

В следующий понедельник Роуз отписалась от всех классов профессора Гарднера Пейлстоуна, сославшись на семейные обстоятельства, из-за которых вынуждена чуть разгрузить свое расписание. Она твердо решила никогда больше с ним не встречаться. Он же неустанно названивал ей, даже дважды являлся к ней домой, но тетя Мардж любезно объяснила, что Роуз в отъезде.

– Придет снова – попроси его оставить меня в покое! – сказала Роуз Мюррею.

Но через неделю, в пятницу вечером, Роуз вдруг увидела в букинистическом магазине книгу в мягкой обложке с тем же самым названием: «Вампир Лестат».

Стоя в узком проходе меж стеллажей, она рассмотрела книгу повнимательней и обнаружила, что это второй роман из целой серии. Рядом отыскалось и еще несколько. Вся серия называлась «Вампирские хроники».

На полдороге домой Роуз снова так разозлилась, думая о Гарднере, что чуть не выкинула книжки. Но любопытство возобладало. О чем эти романы? И с какой стати Гарднер решил, будто она их ему пересказывает?

Всю неделю, что прошла с той жуткой ночи, Роуз провела, словно в оцепенении, в тумане. Ей не хотелось ни посещать занятия, ни встречаться с друзьями – ничего не хотелось. Она бродила по кампусу, словно во сне, до смерти боясь где-нибудь с ним столкнуться, снова и снова воскрешая в памяти произошедшее. Может, даже лучше сейчас прочитать эти книги и убедиться, что Гарднер был к ней несправедлив!

Роуз провела за чтением все выходные, а в понедельник сказала тете Мардж, что у нее болит живот, не пошла на занятия и продолжала читать. В среду снаружи раздались какие-то громкие голоса и, выглянув в окно, Роуз увидела на тротуаре перед домиком Мюррея и Гарднера Пейлстоуна. Мюррей так и кипел от злости. Профессор тоже. Наконец Гарднер круто развернулся и ушел, тряся головой, царапая ногтями воздух перед собой и гневно бормоча себе под нос.

В пятницу на Роуз наконец снизошло спокойствие. Какие бы мысли ни одолевали ее теперь, но к Гарднеру это уже не имело ни малейшего отношения. Она думала о прочитанных книгах и о дяде Лестане.

Теперь она понимала, отчего Гарднер швырнул ей в лицо столь гнусные и обидные обвинения. Да, теперь-то она все понимала. Спору нет, Гарднер был черств и самолюбив – но теперь она знала, отчего он сказал все, что сказал.

Дядя Лестан полностью соответствовал данному в книгах описанию «вампира Лестата», а друг и любовник Лестата «Луи де Пон дю Лак» оказался двойником того Луи, что спас Роуз из «Приюта Дивной Благодати». Похож, хоть убей. Да уж, каламбур.

Но что же это все означало?

Роуз ни на миг не поверила в вампиров. Ни на секунду. Она вообще не верила ни в вампиров, ни в волков-оборотней, ни в снежного человека, ни в йети, ни в пришельцев из космоса, ни в маленьких крылатых феечек, что обитают в садах, ни в эльфов, которые похищают людей на темных пустошах и отправляют их в волшебную страну Магонию. Точно так же она не верила в привидения, в астральные странствия, паранормальные явления, полтергейсты, ведьм и колдунов. Ну ладно, может быть, в привидения. Немножечко. Ну и, допустим, в околосмертные состояния. Она знала массу людей, с которыми это лично случалось.

Но вампиры?

Нет. Только не в них! Но, как бы то ни было, эта серия романов ее заинтриговала. И не было в этой серии ни одного описания вампира Лестата, ни единой его реплики, которая не подходила бы целиком и полностью тому образу дяди, что жил в душе девушки. Впрочем, скорее всего, это чистой воды совпадение. Ну а что до Луи… конечно, одноименный персонаж поразительно на него похож, но, наверное, это еще одно совпадение. Разве может быть иначе? Другого объяснения просто не придумаешь!

Разве что дядя и его друг принадлежали к какой-нибудь организации, члены которой развлекались такими своеобразными и утонченными ролевыми играми – воспроизводили персонажей этих романов. Нет, смешно и думать. Ролевые игры – одно дело. Но разве можно воспроизвести такую внешность, как у дяди Лестана?

Простая мысль – спросить у дяди, читал ли он эти книги – до глубины души смутила девушку. Это было бы неудобно, даже оскорбительно: все равно что уподобиться Гарднеру, который швырнул книгу ей в лицо и накинулся на нее с обвинениями.

Однако загадка не давала Роуз покоя. Девушка отыскала и прочла все книги этой серии, до последней строчки.

Описанные там события поражали ее – не только сложностью и глубиной, но и мрачностью, а также последовательностью духовного развития главного героя. Роуз поймала себя на том, что начинает думать о дяде Лестане как об этом самом главном герое. Он был изувечен, пережил жуткие потрясения, стал жертвой целой череды катастроф. А сколько у него было приключений! В этих книгах он стал скитальцем, изгнанником. А кожа у него была такой загорелой потому, что, стараясь скрыть, кто он такой, он безжалостно подвергал себя мукам, которые причинял вампирам солнечный свет.

Нет, немыслимо!

Девушка почти не обратила внимания на слова тети Мардж, что Гарднер, мол, раздобыл откуда-то номер их домашнего телефона, придется теперь сменить. Роуз машинально внесла новый номер в записную книжку мобильника – и начисто выкинула из головы. Сама-то она домашним телефоном и вовсе не пользовалась – но это был основной способ связаться с Мардж. Конечно, ей непременно надо его записать.

– Не хочешь рассказать мне, что с тобой происходит? – поинтересовалась тетя. – Я же чую – что-то случилось.

Роуз покачала головой.

– Просто читаю. Обдумываю. Мне уже лучше. Пойду в понедельник в университет. Ох, сколько же мне нагонять!

Но и на занятиях Роуз сосредоточиться не могла. Мысли все время ускользали, уносились к той давней ночи, когда дядя Лестан взял ее на руки и взмыл ввысь, прочь от острова. Мысленным взором она снова видела его в полутемном кабинете юриста в Афинах, снова слышала его властный голос: «Сделайте все необходимое!»

Нет, всему этому должно быть какое-то объяснение! И тут до нее вдруг дошло. Ну конечно же! Наверняка дядя знаком с автором этих романов. Должно быть, его образ их и вдохновлял! Все оказалось так просто, что Роуз едва не засмеялась вслух. Вот оно в чем дело! Дядя и его друг послужили прототипами героев всех этих книг. И когда она скажет дяде, что наткнулась
Страница 33 из 35

на эту серию, он, конечно же, засмеется и объяснит, как было дело. Скажет, наверное, что польщен такой честью – вдохновить писателя на столь необычные и романтические истории.

Сидя на заднем ряду и не слушая учителя истории, девушка потихоньку вытащила из сумочки «Интервью с вампиром» и проверила год издания. 1976-й. Нет, не сходится. Никак не сходится. Будь ее дядя к тому времени уже взрослым человеком, сейчас ему бы уже перевалило за шестьдесят! Ну нет, таким старым он быть уж никак не может. Смешно просто. А, собственно… сколько ему лет? Сколько ему было, когда он спас ее во время того землетрясения? Ох, снова не сходится. А может, он тогда был совсем еще мальчишкой, юношей – но ей, маленькой, казался взрослым? Если тогда ему было лет шестнадцать-семнадцать, то теперь… под сорок? Да, вполне возможно. Хотя тоже маловероятно. Нет, все равно не складывается. И, затуманивая все эти рассуждения, в голове у нее витал образ дяди Лестана – его обаяние, горделивая манера держаться.

Урок закончился. Пора уходить, двигаться дальше, что-то делать, куда-то брести, пока Мюррей не встретит ее на каком-нибудь очередном тротуаре… Но должно же, должно найтись логическое объяснение!

Мюррей повез Роуз в ее любимый ресторанчик, где они с Мардж собирались поужинать.

Темнело. У Роуз с Мардж в этом ресторанчике был облюбован свой столик, и девушка обрадовалась, что у нее есть еще немного времени, чтобы посидеть одной и подумать, наслаждаясь чашечкой кофе. Кофе сейчас – самое то, что нужно.

Роуз смотрела в окно и почти не обращала внимания на то, что происходило вокруг, но вдруг заметила, что кто-то сел напротив нее.

Гарднер.

Роуз вздрогнула.

– Роуз, ты понимаешь, что ты со мной сделала? – завел он глубоким, дрожащим голосом.

– Знаешь, тебе лучше уйти, – начала девушка, но он перегнулся через столик и попытался схватить ее за руку.

Роуз отдернулась, вскочила и бросилась прочь от столика, в глубь ресторана, надеясь, что дамская комната окажется свободной и там можно будет запереться.

Гарднер с топотом понесся вдогонку. Когда Роуз поняла свою ошибку, было уже слишком поздно. Схватив беглянку за запястье, он поволок ее через черный выход в переулок с задней стороны здания. А Мюррей припарковал машину спереди.

– Отпусти меня! – заявила Роуз. – А не то закричу! Я серьезно!

Она злилась так же сильно, как когда он швырнул в нее книгой.

Гарднер без единого слова схватил ее на руки, отволок к своей машине, швырнул на пассажирское сиденье, захлопнул дверцу и запер ее при помощи пульта.

Обойдя автомобиль, он все тем же пультом отпер только водительскую дверцу и торопливо уселся. Роуз стучала в стекло. Визжала во все горло.

– Отпусти! Отпусти меня! Да как ты смеешь!

Гарднер завел мотор, дал задний ход и, выбравшись из переулка, свернул на боковую улицу, увозя Роуз все дальше от тротуара, где Мюррей, без сомнения, как раз собирался заплатить за такси Мардж.

Гарднер гнал по тихому кварталу на бешеной скорости, то ли не замечая визга тормозов, то ли наслаждаясь им.

Роуз стучала в окно, стучала в ветровое стекло, а потом, увидев, что впереди нет других машин, попыталась дотянуться до ключей зажигания.

Безжалостный удар отшвырнул ее на дверцу машины, оглушил, так что Роуз несколько мгновений не помнила, где она и что с ней. Но потом осознание реальности вернулось снова – ужасное, жестокое осознание. С трудом сев, девушка нашарила в сумочке айфон и послала Мюррею сигнал SOS. Гарднер вырвал сумочку у нее из рук и, опустив стекло со своей стороны, вышвырнул за окно вместе с телефоном и всем остальным.

Автомобиль, виляя из ряда в ряд, мчался по оживленным улицам. Роуз так и кидало из стороны в сторону на каждом новом повороте. Ее похититель направлялся к старому центру Пало-Альто, к особняку Гарднера. Скоро снова начнется безлюдный район!

Роуз снова принялась отчаянно стучать по окну и подавать знаки соседним машинам – однако никто не замечал ее отчаяния. Она визжала так, что внутри машины все буквально звенело. Гарднер за волосы отдернул ее от окна. Автомобиль резко остановился.

Они находились на какой-то из боковых улиц. Вдоль тротуара росли деревья – высокие, прекрасные темно-зеленые магнолии. Гарднер развернул Роуз лицом к себе, стиснул в тисках тонких сильных пальцев. Ноготь большого пальца больно врезался ей в подбородок.

– Да кем, черт возьми, ты себя возомнила? – выдохнул он. Лицо его потемнело от гнева. – Как, черт возьми, ты смеешь так со мной обращаться?

Именно эти вопросы она и сама бы хотела ему задать – но сейчас только и могла, что бессильно смотреть на него, обливаясь потом. Запустив обе руки ему в волосы, она рванула их – точно так же, как он ее недавно. Но Гарднер снова развернул ее лицом к стеклу, с силой ударил об него – и продолжал бить, пока она совсем не задохнулась.

Снова взвизгнули шины. Автомобиль рванулся с места. Лицо у девушки горело. А вокруг уже тянулась знакомая подъездная аллея. Впереди показался старинный особняк.

– Отпусти меня! – вопила Роуз.

Гарднер выволок ее из машины, прямо через водительское сиденье, кинул на колени и потащил по асфальту.

– Ты и не представляешь, что со мной сделала! – гремел он. – Глупая, ничтожная девчонка! Тебе невдомек – кончены твои игры, кончено веселье!

Он втащил ее в дом и швырнул вперед через всю столовую. Роуз налетела на стол и, не удержавшись на ногах, упала. Гарднер рывком вздернул ее на ноги. Девушка потеряла одну туфельку, кровь текла у нее по лицу прямо на свитер. От очередного удара она потеряла сознание.

Темнота.

Очнулась она уже в спальне. Она лежала на кровати, а Гарднер возвышался над ней со стаканом в руках.

Все тем же низким, безумным голосом он повторял, как она разочаровала его, разбила ему сердце.

– О, Роуз, моя жизнь – сплошная цепь разочарований, – твердил он. – Я надеялся, с тобой все будет иначе. О, Роуз, из всех цветов на земле ты была прекраснейшей, прекраснее всех остальных.

Он шагнул к ней. Девушка из последних сил пыталась приподняться.

– Выпьем же вместе эту чашу!

Роуз попыталась отшатнуться, отползти назад, скатиться с кровати – но правой рукой он перехватил ее запястье, а левой поднял стакан повыше, чтобы она не могла дотянуться.

– Ну хватит, Роуз, прекрати! – прорычал он сквозь стиснутые зубы. – Ради всего святого, сохрани же хоть каплю достоинства.

В окно вдруг ударили два ярких луча – фары подъехавшего автомобиля.

Роуз завизжала, завизжала так громко, как только могла. Все было совсем не так, как в кошмарах, когда пытаешься закричать, но не можешь. Напротив, крики сами собой рвались с ее уст, она не контролировала себя.

Гарднер притянул ее к себе, тоже перешел на крик, пытаясь перекрыть ее визг:

– Ты самое ужасное разочарование моей жизни! А теперь, когда я пытаюсь все исправить, начать все сначала – исцелить все, для нас обоих, для тебя и меня, ты так со мной обошлась. Роуз, со мной, со мной!

Тыльной стороной руки он ударил ее по лицу, швырнул на подушку.

Темнота.

А когда Роуз открыла глаза, рот ее уже был полон какой-то гнусной, жгучей жидкости. Гарднер двумя пальцами зажимал ей
Страница 34 из 35

нос. Девушка задохнулась, подавилась, попыталась кричать. Жуткий вкус! Горло пылало огнем, в груди тоже все горело.

Гарднер плеснул в нее из стакана. Вязкая жидкость разлилась по всему лицу, обжигая щеки и шею. Запах был химический, едкий, острый.

Роуз билась и вырывалась, сражаясь со своим мучителем. Лягала его обеими ногами. Ее вырвало прямо на кровать. Но Гарднер не отпускал, плеснул на нее снова. Девушка попыталась отвернуться, чувствуя, как жидкость вновь растекается по лицу. На этот раз попало в глаза. Роуз перестала видеть. Глаза горели.

От двери раздался гневный окрик Мюррея:

– Отпусти ее!

А в следующую секунду Роуз оказалась свободна. Душераздирающе крича и цепляясь за покрывало, она корчилась на постели и безуспешно силилась вытереть лицо и глаза.

Рядом слышался шум борьбы, треск мебели. С оглушительным звоном разбилось зеркальное трюмо.

– Роуз, это я. – Мюррей подхватил девушку на руки и бегом понес прочь из спальни и вниз по лестнице.

Издали слышался звук приближающихся сирен.

– Мюррей, я ослепла, – всхлипывала Роуз. – Мюррей, горло горит.

Роуз очнулась в реанимации: на глазах плотная повязка, горло невыносимо болит, руки привязаны, так что даже не пошевелишься.

Рядом находились тетя Мардж и Мюррей. Они отчаянно пытались связаться с дядей Лестаном, ни на миг не прекращали попыток. Они отыщут, непременно отыщут его!

– Я ослепла, да? – хотела было спросить Роуз, но не сумела издать ни звука. Грудь разрывала ужасная боль.

Мюррей заверил девушку, что Гарднер Пейлстоун мертв. Погиб в ходе драки с Мюрреем, от удара по голове.

Уголовное дело было в два счета закрыто – все совершенно ясно: попытка убийства и самоубийства. Ублюдок (Мюррей иначе Гарднера и не называл) уже поместил в Интернете прощальную записку, в которой недвусмысленно сообщил, что намерен подарить Роуз «горящий болиголов» – образ из стихотворения его любимого Уильямса. Заканчивалась записка стихотворением, в котором он просил смешать их бренный прах. Тетя Мардж велела Мюррею замолчать.

– Мы найдем дядю Лестана, непременно найдем, – пообещала она.

Роуз поглотил смертельный ужас. Она не могла говорить. Ничего не видела. Была не в силах даже просить о помощи, даже рассказать, как ей больно. Но дядя Лестан приедет. Приедет! О, как же глупо с ее стороны было влюбиться в Гарднера, доверять ему! Роуз было стыдно за себя, очень-очень стыдно – так же стыдно, как много лет назад в карцере «Приюта Дивной Благодати». Стыдно, невыносимо стыдно!

А все ее дурацкие переживания из-за книг – книг, которые повлияли на нее с такой силой, что она буквально жила в них, воображала дядю Лестана своим героем, мечтала снова подняться к звездам вместе с ним, в его объятиях. Подари мне звезды…

Роуз снова погрузилась в сон. Больше спасения искать было негде.

Для нее теперь не существовало ни дня, ни ночи – лишь чередующийся ритм звуков деятельности вокруг. Сутолока в палате и в коридоре за дверью, новые голоса: совсем рядом, но приглушенные, неразборчивые.

А потом с ней заговорил врач.

Близко-близко, над самым ухом. Голос у него было мягкий, звучный, глубокий, с каким-то странным резковатым акцентом, незнакомым девушке.

– Теперь ты на моем попечении. Я тебя вылечу.

Машина «Скорой помощи» куда-то ехала по оживленному городу. Роуз чувствовала каждую выбоину, каждый ухаб. Где-то вдали неумолчно выла сирена. Очнувшись в следующий раз, девушка поняла, что находится на борту самолета. Тетя Мардж негромко с кем-то беседовала, но не с Мюрреем. Голоса Мюррея нигде слышно не было.

Снова проснувшись, Роуз поняла, что лежит в незнакомой постели, очень мягкой и удобной. Рядом негромко играла музыка – прелестная мелодия из оперетты Ромберга «Принц-студент». «Серенада» – та самая, что когда-то пел Роуз дядя Лестан. Не дави на веки девушки тугая повязка, глаза непременно наполнились бы слезами. А может, они и были полны слез.

– Не плачь, красавица, – промолвил врач – тот самый врач с акцентом. На лоб Роуз легла гладкая, точно шелк, ладонь. – Наша медицина тебя вылечит. Завтра в это время ты снова будешь видеть.

Роуз постепенно осознала, что в груди уже не больно. И горло совсем не резало. Впервые за долгое время она смогла нормально сглотнуть.

Девушка снова задремала, а мягкий, звучный тенор все выводил «Серенаду» Ромберга.

Утро. Роуз медленно открыла глаза. В окна сочился ясный утренний свет. Наконец сонное одурение покинуло девушку, слетело с нее – точно постепенно, слой за слоем отдернутые вуали.

Какая красивая комната! Огромное, во всю стену, окно выходило на дальние горы, а между больницей и горами расстилалась пустыня, золотая в лучах полыхающего солнца.

Спиной к Роуз стоял какой-то человек. На фоне ярких далеких гор и ослепительно-синего неба силуэт его слегка размывался.

Роуз вздохнула всей грудью и без малейшего усилия повернула голову на подушке.

Руки у нее были свободны. Она осторожно поднесла их к лицу, коснулась губ – влажных мягких губ.

Взгляд ее наконец сфокусировался на молодом человеке у окна. Высокий, не ниже шести футов роста, широкоплечий, с блестящими светлыми волосами. Неужели дядя Лестан?

Не успело имя его сорваться с ее губ, как человек у окна обернулся и подошел к постели. И вправду – вылитый дядя Лестан, только моложе, гораздо моложе. Дядя Лестан в юности.

– Здравствуй, Роуз, – промолвил он, улыбаясь девушке. – Как хорошо, что ты очнулась.

Перед глазами у нее вдруг помутилось и расплылось, виски и глазницы пронзила острая боль. Однако прошла эта боль так же быстро, как возникла. Зрение снова вернулось к Роуз. Да, глаза слегка жгло, в них было сухо, но видела она превосходно.

– Кто ты? – спросила она.

– Виктор. Я пока побуду с тобой.

– А дядя Лестан? Он придет?

– Его пытаются отыскать. Его не всегда легко найти. Но обещаю – как только он узнает, что с тобой случилось, так сразу же примчится сюда.

Лицо у юноши было свежим и жизнерадостным, улыбка – нежной и щедрой. Голубые глаза поразительно походили на глаза дяди Лестана, но больше всего сходства проглядывалось в очертаниях лица и в волосах.

– Милая Роуз, – начал он ровным спокойным голосом, с типично американским выговором, в котором, однако, чувствовалась легкая резкая нотка. Он сообщил Роуз, что тетя Мардж, к сожалению, не смогла сопровождать ее сюда – но Роуз тут в полной безопасности, ей ничего не грозит, совсем ничего. Он, Виктор, лично обо всем позаботится. И медсестры тоже. Медсестры сделают все, что нужно.

– Ты перенесла целую череду операций, – сказал Виктор, – но теперь очень быстро идешь на поправку и скоро будешь совершенно здорова.

– А где мой врач? – поинтересовалась Роуз, сжимая протянутую к ней руку Виктора.

– Придет вечером, после заката. Сейчас не может.

– Как вампир, – задумчиво заметила Роуз и тихонько рассмеялась над собственной мыслью.

Виктор тоже негромко рассмеялся.

– Да-да, Роуз, именно так.

– Но где же принц вампиров, мой дядя Лестан?

Роуз ничуть не переживала из-за того, что Виктор и за тысячу лет не поймет ее странного юмора. Небось спишет ее припадок веселья на действие
Страница 35 из 35

успокоительных, от которых мутится в голове, зато на душе приятно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/enn-rays/princ-lestat/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.