Режим чтения
Скачать книгу

Прорыв начать на рассвете читать онлайн - Сергей Михеенков

Прорыв начать на рассвете

Сергей Егорович Михеенков

Военные приключения

Фронтовая судьба заносит курсанта Воронцова и его боевых товарищей в леса близ Юхнова и Вязьмы, где отчаянно сражаются попавшие в «котёл» части 33-й армии. Туда же направлена абвером группа майора Радовского, принадлежащая к формированию «Бранденбург-800». Её задача – под видом советской разведки, посланной с «большой земли», войти в доверие к командующему окружённой армии и вывести штабную группу в расположение немцев для последующей организации коллаборационистских формирований по типу РОА…

Сергей Михеенков

Прорыв начать на рассвете

Глава первая

Разведка доносила, что за спиной у ударной группировки 33-й армии, прорвавшейся к Вязьме, осталось много немецких войск. Командарм опасался за то, что восточная группировка армии, оставленная в районе Износок для прикрытия флангов и охраны коммуникаций, может не справиться с возложенной на неё задачей, и тогда…

Атаки на Вязьму успеха не имели. Через каждые два-три часа дивизии поднимались из снежных окопов и шли вперёд. И каждый раз повторялось одно и то же: шквальный миномётный и пулемётный огонь, десятки убитых, цепи залегали в снег и потом начинали медленно откатываться назад, на исходные, волоча за собой раненых.

Командарм метался по передовой. Он видел результаты атак. Понимал и беспомощность своих командиров дивизий, и свою беспомощность. Но Вязьму надо было брать во что бы то ни стало. И он снова гнал дивизии вперёд. Потому что понимал со всей очевидностью: спасение армии – там. Взять Вязьму и оборонять её до подхода фронтовых резервов. Командиры и комиссары полков шли в атакующих цепях.

Во время паузы, образовавшейся после одной из таких атак, Ефремов связался со штабом Западного фронта. Жуков выслушал его нервный доклад, в котором не было ничего обнадёживающего, и сказал:

– Войск вам дано много. Действуйте. Вязьма должна быть взята! Ваши атаки неэффективны. Плохо организуете атаки.

– Помогите нам авиацией и снарядами для артиллерии. Из каждых трёх наших пушек стреляет только одна! Миномёты и вовсе молчат. Атаки одной пехотой, без артиллерийской и авиационной поддержки, обречены на большие потери и, как следствие, на неуспех. – Командарм едва удерживал себя от вопроса по поводу вывода из состава ударной группировки 9-й гвардейской стрелковой дивизии.

Войск вам дано много…

Глубокой ночью со 2 на 3 февраля пришла тревожная сводка из тыла. Штаб в Износках сообщал, что противник силой до нескольких полков при поддержке танков, артиллерии и авиации атаковал боевые группы, охраняющие основание «коридора». Бой продолжается.

Утром пришло новое донесение: бой продолжается, введены последние незначительные резервы, противник нажимает.

Днём стало ясно, что «коридор» рухнул.

Первыми об этом узнали офицеры оперативного отдела.

– Заготовьте приказ Кондратьеву, – командарм сделал паузу и добавил: —…и Онуприенко о необходимости срочно расчистить тылы для осуществления коммуникации. Срочно! Пусть снимают батальоны с других, не атакованных участков и отбивают Пинашино, Савино и Захарово. Упустят время – немцы создадут оборону. Что произойдёт тогда, надеюсь, пояснять нет необходимости.

Почти одновременно был атакован фронт 113-й, 160-й, 338-й и 329-й стрелковых дивизий танками при поддержке пехоты. Днём 4 февраля, когда в шифровальном отделе обрабатывали приказ для Восточной группировки, с передовой пришли донесения: убит комиссар 160-й стрелковой дивизии полковой комиссар Зенюхов, ранен командир 338-й стрелковой дивизии полковник Кучинёв.

Из донесения штаба 338-й стрелковой дивизии:

«В 12.00 4.2.42 г. противник открыл интенсивный артиллерийский, из тяжёлых орудий, и миномётный огонь по Юрино и Ястребы и по боевым порядкам пехоты. После артиллерийской подготовки пехота противника до 300 человек со стороны ж.д. пошла в атаку в промежуток между Юрино и Ястребы. Другая колонна численностью до 500 человек атаковала Юрино со стороны Красной Татарки. Одновременно со стороны ж.д. вышли танки, которые прямой наводкой стреляли зажигательными снарядами, в результате чего деревня Юрино вся сгорела. Под воздействием огня артиллерии, миномётов и танков и большого количества атакующей пехоты 1134-й и 1138-й сп оставили Юрино и отошли в Дашковку.

Командир дивизии лично организовывал контратаку 1134-го и 1138-го сп на вклинившегося противника, но контратаки успеха не имели. Больше руководить боем командир дивизии не мог из-за ранения.

1136-й сп удерживает Кошелево, Горбы. В 15.00 4.2.42 г. 1136-й сп отбил атаку противника численностью до 40 человек на Кошелево. Из Лосьмино на Красную Татарку прошёл один танк и скрылся в лесу, что восточнее Красная Татарка. Противник продолжает удерживать Бол. Гусевка, Бесово. В Бол. Гусевка сосредоточилось противника до 80 человек с пулемётами…»

Прочитав донесение, командарм тут же попросил бумагу и начал писать приказ в дивизии:

«1. Категорически запрещаю отход и назначаю строжайшее расследование за Ваш преступный отход, – это же предательство в отношении соседей ваших слева тт. Андрусенко и Белова, которые развивают наступление на Вязьму.

2. Немедленно используйте ночь и восстановите положение с тем, чтобы в дальнейшем спешно наступать на Вязьму, это единственный наш выход из такого положения. Тяжело вам, врагу ещё тяжелее, мы у себя дома.

3. Все тылы, все канцелярии превратите в действующую силу против врага. Всё мобилизуйте, и враг будет разгромлен, враг нами окружён.

4. Трусов, предателей расстреливать на месте. Сами себя возьмите в руки, не трусьте, погибает чаще трус, а не храбрец.

5. Командиру 113-й сд восстановить положение, ликвидировать противника в лесу восточнее Дашковки, далее ударом через Червонное, Рожново наступать через Песочню на Вязьму.

Командиру 160-й сд восстановить положение и наступать через Лядо на Вязьму.

Командиру 338-й сд восстановить положение, продолжить выполнять мой приказ наступать на Вязьму.

6. КП командиров дивизий:

113-й сд – в районе Дашковка;

160-й сд – в районе Костровка;

338-й сд – в районе Горожанка.

Требую от всех понимания одного – у нас выход один – это наступление вперёд на Вязьму, и другого выхода быть не может. Трусов, отступающих, паникёров расстреливать на месте. Для наступления особенно использовать ночи. Мы у себя, враг окружён.

Свяжитесь крепче с партизанами, поднимайте наше население против врага.

Энергию проявите все большевистскую, победа за тем, кто действует, победа за нами».

Перечитал, сделал некоторые поправки, приказал размножить и срочно доставить в штабы дивизий.

Немного погодя он послал за Владимировым. Когда тот вошёл в землянку, жестом пригласил сесть за стол.

– Александр Владимирович, с этого часа переподчиняю вам все партизанские формирования. Приступайте к заготовке фуража. Поставьте всё на строгий учёт. И постарайтесь наладить обмолот зерна на муку.

– Неужто всерьёз нас отрезали, Михаил Григорьевич? – спросил Владимиров.

– Похоже, что да. Людей настраивайте на то, что это – временно. Что наши восстановят коридор и сообщение. Никакой паники. Внушать личному составу уверенность в том, что поставленная задача нам по плечу, что Вязьма должна быть
Страница 2 из 18

нами не сегодня-завтра взята. – И, наклонившись к полковому комиссару, чтобы его не услышал никто, кроме него, сказал: – Иначе нашу армию, и нас с вами тоже, Александр Владимирович, вороны расклюют в этих полях. Отсюда нам дорога – только вперёд. А фураж и мука из-под снега могут сейчас и на ближайшее время решить для нас вопрос жизни и смерти. В буквальном смысле. И вот ещё что. Подберите надёжных людей из числа партизан, создайте три-четыре группы, поставьте их на лыжи, и пусть они попытаются отыскать проходы по маршруту Красный Холм – Износки. Маршруты и состав групп держите в секрете. Маршруты должны проходить в стороне от населённых пунктов. Вне дорог. Одновременно нужно попытаться наладить хотя бы один маршрут по второстепенным дорогам, которые не контролируются противником. Существуют ли ещё такие дороги? Пока немцы не создали сплошной линии фронта, такие дороги должны быть. Надо их найти.

Ушёл комиссар Владимиров, а командарм, вторую ночь не смыкавший глаз, прилёг на топчане, на матрасе, набитом соломой, прикрыл глаза рукой, но уснуть так и не смог. Не шёл к нему сон. Обходил стороной.

Утром начальник особого отдела армии капитан госбезопасности Камбург доложил, что ночью в районе Знаменки постовыми была задержана группа подозрительных лиц, одетых в красноармейскую форму. При задержании оказали сопротивление. Произошла короткая хватка. В результате двое убиты, один ранен и захвачен в плен. Потери с нашей стороны: один убит и трое ранены, один из них – тяжело. Во время ареста у задержанного изъяты документы на имя Сидорчука Ивана Трофимовича, связиста роты связи 338-й стрелковой дивизии. При проверке выяснилось, что рядовой Сидорчук без вести пропал три дня назад во время выхода на устранение повреждённой линии связи. Прибывший из штаба дивизии командир роты связи старший лейтенант Соловьёв факт выбытия из состава роты рядового Сидорчука подтвердил, но в задержанном рядового Сидорчука не признал. Во время допроса задержанный признался, что принадлежит к отдельной роте учебного полка «Бранденбург». Рота отдельными группами числом от трёх до сорока человек дислоцируется в районе действий 5-й танковой дивизии германской армии и 33-й армии РККА со штабом в Вязьме. Боевые задания получает из штаба по радиосвязи. До конца февраля, то есть до прорыва Западной группировки в район Вязьмы, рота учебного полка «Бранденбург» занималась проведением операций против партизанских формирований в Тёмкинском, Знаменском, Угранском и Вяземском районах Смоленской области. В настоящее время получила указание действовать против войск 33-й армии, воздушно-десантной бригады и кавалерийского корпуса, прорвавшихся в вышеозначенные районы. Характер действий – разведывательная и диверсионная работа, создание агентурной сети на территории, занятой противником, из числа местных жителей и военнослужащих тыловых частей армии противника. В составе роты офицеры и солдаты разных национальностей: немцы, чехи, поляки, русские, украинцы, белорусы, латыши, литовцы, эстонцы. Как правило, все великолепно владеют русским языком, хорошо знают обычаи местных жителей и уставы Красной Армии. Владеют всеми видами оружия. Обладают высокой степенью выживаемости в самых сложных условиях. Жестоки и безжалостны. Могут действовать под видом местных жителей, санитарных подразделений, частей Красной Армии, а также одиночных военнослужащих – связистов, фуражиров, санитаров, снабженцев и прочих. Имеют полную экипировку, вооружение и документы.

– Мои предложения, – заключил доклад Камбург, – усилить охрану всех важнейших объектов, штабов, полевых управлений, госпиталей; усилить контроль за средствами связи. Это – первоочередные меры. Затем надо будет провести проверку в госпиталях и санитарных батальонах. Составить списки партизанских формирований. Навести порядок в отрядах. Под видом партизан могут действовать и подразделения полка «Бранденбург».

– Хорошо. Работайте. Забот у вас прибавилось. Обо всём тут же докладывайте мне.

Глава вторая

Группу старшины Нелюбина снова оставили в заслоне. Вечером, когда дорога впереди слилась с синевой поля и нельзя было уже различить, где там, за перелеском, деревенские дворы, а где стога сена и кладушки дров, старшина вдруг спохватился:

– Братцы! А где наш Иванок?

Мальчишка исчез. Ещё полчаса назад Иванок крутился рядом, таскал из стога солому, ломал лапник, и вот, когда пришло время менять посты возле пулемётов, выяснилось, что его нигде нет. Решили подождать с полчаса и посылать связного в Красный лес, в отряд. Может, парень испугался, не выдержал. Вторая ночь на морозе, почти без сна… Не всякий и взрослый организм выдержит такое. Хотя Иванка на пулемётные посты не ставили, и лежать ему на снегу часами не приходилось. Да и спать в еловом лапнике и соломе, прижавшись друг к другу, было не так уже и холодно. К тому же теперь над этим лежбищем соорудили шалаш, который надёжно спасал от ветра и метели. Однако Иванок исчез.

– Ну, партизан… ёктыть… – стиснул зубы старшина и прикрикнул на остальных: – А вы почему не доглядели? Куда пулемётчики смотрели?

– Да он, может, к землянке ушёл? – ответил Губан. – Замёрз мальчонка, вот и смылся, пока мы тут с шалашом возились.

Но старшина чувствовал, что Иванок ушёл в Прудки. Когда таскали солому, мальчонка выглядывал из-за стога и подолгу наблюдал за деревней.

– Что ты всё выглядываешь, Иванок? – спугнул его раз старшина. – Цела твоя хата.

– Да не в хате дело, – загадочно ответил он.

– А в чём же?

– Да ни в чём. Так, гляжу… Пушки вон в овраге возле пруда устанавливают.

«Догляделся, ёктыть… Где его теперь искать, – с тоской и злостью думал старшина Нелюбин. – Надо посылать к Курсанту, докладывать».

И в это время прибежал второй номер пулемётного расчёта, установленного напротив лощины, и доложил, что по лощине со стороны деревни замечено движение. Старшина подхватил винтовку и побежал следом за вторым номером.

Луна в эту ночь светила не так ярко, и потому человека, идущего по лощине, они увидели не сразу. Шёл он осторожно, с остановками. Шагов за сорок снова остановился, сбросил на снег что-то тяжёлое и позвал голосом Иванка:

– Дядя Кондрат! Это я – Иванок! Помогите тащить!

Ночью наст держал. Старшина Нелюбин и второй номер пулемётного расчёта выскочили из-за сугроба и мигом добежали до перелеска, где уже начиналась лощина.

– Ты где, ёктыть, смегал? – строго спросил он Иванка.

– В Прудки ходил, – как ни в чём не бывало ответил тот. – Домой вот забежал. Сало принёс. Плохо, что ли? Теперь у нас харчей вон сколько! – И Иванок попробовал засмеяться.

Старшина Нелюбин сорвал с Иванка шапку и поймал горячее потное ухо. Мальчонка вскрикнул.

– Я т-тебе побегаю…

Иванок терпеливо снёс обиду. Молча потёр ухо и отвернулся, не желая отвечать на вопросы старшины, который не разобравшись… Чувство обиды возвращалось и начало захватывать Иванка, теснить простуженное горло, теснить непроходимым комком. Он всё так же молча наблюдал, как старшина пнул ногой мешок, потом взвалил его на плечо, крякнул, поправив мешок и умостив поудобнее, и скомандовал:

– К лесу.

Иванок, спотыкаясь и хлюпая от обиды, бежал последним. Мешок,
Страница 3 из 18

видимо, вконец его измучил. А тут ещё старшина, не разобравшись… И действительно, мешок оказался нелёгким. Старшина бросил его на снег возле пулемёта и снова погрозил пальцем Иванку:

– Ты что же это, цыплёнок чёртов? Погубить нас хочешь! Зачем без разрешения в деревню пошёл? Там же немцы, гиблая твоя душа! А если бы попался?

– Я же не попался, – вытирая рукавом слёзы, ответил Иванок. – Что я, дурак, что ли? Я ж знаю, где пройти можно незаметно.

– Знаешь ты… Незаметно… Дисциплины ты не знаешь. Вот что. Всё, ёктыть! Отправляю тебя в лагерь. Раз порядка не понимаешь, слушаться командиров не умеешь, иди в отряд. На кухне картохи чистить будешь. Сдай винтовку, патроны и ступай.

Вот это было уже серьёзно. Сдать винтовку? Патроны? Да он, Иванок, эту винтовку в бою взял! Да он…

– Погоди, старшина…

– А ты, Михась, не влезай в приказы начальства! – резко осёк старшина Губана, пытавшегося заступиться за Иванка.

Губан ощупывал мешок и принюхивался. Наконец он радостно ахнул:

– Старшина! Это же сало! Иванок, ты что, сало припёр?

– Сало, я ж говорил. А ты, дядя Кондрат… – ответил Иванок и притих, понимая, что сейчас должно произойти самое главное, после чего старшина, возможно, или забудет свой приказ, или отменит его.

Старшина действительно шевельнулся и тоже принюхался к мешку.

– Правда, что ли? Иванок? – Голос его был уже другим.

– Сало, – ответил Иванок. – Целый кубел вывалил. Еле дотащил. Там и плетёнка лука. Хлеба вот только нет. Мать всё забрала, когда уходили.

– И как его хохлы не унюхали?

Старшина вытащил из мешка белый кусок в кулак толщиной, покрутил его перед носом и сказал одобрительно:

– Это ж, должно, пудов на семь-восемь боровок был – хороший. – И тут же спросил пулемётчиков: – У кого ножик есть?

Погодя, когда они сидели в лапнике и наворачивали сало с луком, старшина Нелюбин уже незло сказал:

– Иванок, за самовольство объявляю тебе выговор! А за проявленную находчивость, военную смекалку, а также моральную и материальную заботу о своих боевых товарищах – благодарность! Выговор, соответственно, отменяю.

Все засмеялись.

– Всё, хватит, поели и – будя, – сказал старшина, поделив последние кусочки. – Седнев, отнеси на посты, пулемётчикам. Пусть подкрепятся. А ты, Иванок, давай рассказывай, что видел в деревне. Как туда прошёл, куда зашёл, что видел, что слышал. Всё выкладывай. Считай, что я тебя посылал в разведку, и вот ты, мой разведчик, возвернулся к своему командиру и докладываешь обстановку и прочее.

– Ну, тогда слушай, дядя Кондрат.

Старшина услышал это «дядя Кондрат», поморщился, покачал головой, но на этот раз поправлять мальчонку не стал.

– Значит, так, дядя Кондрат. Прошёл я туда не оврагом, как возвращался. Это я нарочно так сделал: возвращался другой дорогой, чтобы, если кто меня заприметил, не перехватил на выходе.

– Молодец! Разведчик так и должен поступать. Разведчик, Иванок, заруби себе на носу, должен быть хитрее своего врага. И это – его главное оружие и преимущество. Ну, рассказывай дальше.

– Зашёл я от пунек. Дальше прополз по стёжке до двора тётки Пелагеи. В доме у них в это время кто-то был. Но вскоре вышел. Заходили двое. Потом в деревню въехали грузовики. Две или три машины под брезентом. Одна остановилась возле дома. И они, те двое, и приехавшие, начали разговаривать. Говорили о том, что, дескать, расквартировываться нужно отдельно от артиллерийской части. И ещё один дал приказ радисту срочно связаться со штабом.

– Постой, малый, а ты как это мог понять, про что они говорили? Ты что, немецкий хорошо знаешь?

– Да нет, дядя Кондрат, с немецким у меня в школе не ладилось. Тройка была. Чуть не двойка.

– Что ж ты мне голову тогда морочишь?

– Да они по-русски говорили!

– Как – по-русски?

– А так. Говорили по-русски. Некоторые, правда, вроде как немного с акцентом. И форма на них на многих вроде бы наша была, шинели и белые полушубки. И называли друг друга не по званию, а по фамилиям. Одного окликали Антоном Григорьевичем, а двоих других Радиным и Славским. Только радиста называли немецким именем. Я забыл, каким точно. У меня, дядя Кондрат, на эти немецкие слова ну ни какой памяти нет… Я тогда пополз вдоль изгороди к своему дому. Там никого пока не было. Я забежал в сенцы, в чулан. И в это время они зашли и в нашу хату. Посветили фонариками. Сказали, что дом выстужен. И ушли. Назвали какого-то майора Радинского или Радовского. И ушли. Я тем временем кубел и опустошил. Забежал на кухню и снял в гвоздя плетёнку лука. Только выбежал в заднюю дверь, вот они опять, слышу, на крыльце сапогами загремели. Вот бы гранату мне… Я бы их там человек пять, а то и больше, сразу бы положил. Эти уже разговаривали и по-русски, и по-немецки. Разговаривали о каком-то прорыве. Кто-то где-то прорвался в их тыл. Где-то рядом. А пушки устанавливают стволами туда, левее Андреенского большака, на север, откуда сами приехали. Так что снаряды через дорогу полетят, через противотанковый ров. Когда выходил, видел их два поста. Один стоит возле орудий. Другой на обрыве, возле лощины.

– Всё? Больше ничего не слышал?

– Слышал и ещё кое-что. Самое главное. Они говорили о партизанах. Наверное, о нас. Тот самый Антон Григорьевич приказал, чтобы всех убитых из домов вынесли и сложили в сарай возле школы. Казаков.

Старшина Нелюбин какое-то время молчал. Потом переспросил о том, что говорили о партизанах.

– В том-то и дело, что тут я плохо что понял. Говорили по-немецки. Партизанен, партизанен… И несколько раз повторили слово лес – вальд. Это слово я знаю.

– Слушай-ка, Иванок, мальчик мой. Беги сейчас же в отряд и доложи обо всём Курсанту. Скажи: в деревню тебя посылал я, на разведку. Про сало молчи. Ну, можешь сказать, что прихватил пару кусков. А матери потом отнесёшь. Утром или днём. Я тебя ещё раз отпущу. Доложишь и – мигом назад. Чтобы я знал, что ты доложил командиру отряда всё как полагается.

Воронцов с Турчиным сидели на брёвнах возле лошадей, под навесом, когда часовые привели Иванка.

Они выслушали мальчишку и оба побледнели.

– Мы однажды в октябре прошлого года встретились с таким подразделением, – сказал Воронцов. – Там, на Извери, под Юхновом. Километров тридцать отсюда. У меня кое-что сохранилось от той встречи.

Воронцов достал из кармана нож, выбросил лезвие. Турчин затянулся трофейной сигаретой, поднёс нож поближе к тлеющему огоньку и сказал:

– Десантный нож. Состоит на вооружении у войск специального назначения. Да, это тебе не пьяные казаки.

– Когда мы сможем двинуться в путь?

– Завтра утром.

– Поздно. Они прибыли сюда тоже до утра. Надо уводить людей ночью. Прямо сейчас. Поднимать и вести. С ними выслать охранение – человека три-четыре, лучше из своих. Двоих для связи. Выделите для них отдельные сани. Чтобы, в случае чего, действовали свободно. Остальные – в заслон. Старшину они обойдут. Не дураки, по дороге вряд ли попрутся. Надо предупредить, чтобы в бой старшина не ввязывался. Пусть расставит посты вдоль леса. Ночью они наверняка направят в лес разведку.

Иванок всё это время крутился возле кавалерийских лошадей, подкладывал им сено, поправлял сползшие попоны, покрытые инеем. И когда Воронцов позвал его, он тут же подбежал и с готовностью
Страница 4 из 18

сказал:

– Слушаю!

– Иванок, – спросил Турчин, – а ты, случайно, не видел, лыжи у них были?

– Лыжи? Да не было лыж. Они ж на машинах приехали. А как по-немецки – лыжи?

– Лыжи по-немецки – ди шиер.

– Ди шиер? Это слово они повторили несколько раз. Это я точно помню!

– Значит, есть у них и лыжи. Давай, Иванок, дуй назад. Всё на словах передай старшине.

Ночью, как и ожидалось, немецкая лыжная разведка показалась на окраине Прудков, одновременно двумя группами, которые сперва выехали по расходящимся направлениям, на северо-запад и на юго-восток, а потом, пройдя по полю с полкилометра, повернули на юго-запад, в сторону Красного леса, и двинулись вдоль дороги, ведущей на вырубки. Видимо, маршрут они знали хорошо. Или их кто-то вёл.

Одеты они были в белые маскировочные куртки. Двигались быстро, почти бесшумно. И первый пост сняли так же бесшумно и быстро. Действовали ножами. Должно быть, пулемётный расчёт спал. Двинулись дальше. Но Губан, дежуривший вместе с Иванком на центральном посту у валунов, ещё издали заслышал приближение лыжников. Когда те подошли шагов на двадцать, он крикнул:

– Стой! Пароль!

В ответ полетела граната, но упала она правее, и взрыв не причинил вреда никому из расчёта. Губан открыл огонь. Трофейный МГ-34 пополам разрезал ночь и поле перед окопом. Каждая пятый патрон в ленте был заряжен трассирующей пулей. И Губан точно удерживал трассер на уровне середины корпуса, а потом, когда лыжники залегли, пытаясь организовать ответный огонь, он опустил очередь ниже и бороздил по головам залёгших до тех пор, пока там не прекратились стоны и движения.

На выстрелы прибежал старшина Нелюбин. Вскоре все собрались возле саней. Быстро, не мешкая, побросали в сани оружие, коробки с пулемётными лентами, которые Губан успел собрать в поле. Туда же сунул два автомата ППШ и сумку со сменными дисками.

– Гони! Гони! – закричал старшина на ездового, когда тот с перепугу запутался в вожжах и повалился кулем в передок.

– А где ж остальные? – погодя сообразил ездовой.

– На них вторая группа вышла. Погибли они. – И старшина Нелюбин, проглотив комок, подумал вслух: – Или в плен взяты. Просмотрели, разгильдяи…

Отъехали метров на сто. Остановились. Прислушались.

– Всё тихо, старшина, – сказал Губан. – Может, и не было второй группы? Может, одна всего была? Мы её и уделали.

– Тихо. Всем – слушать. Я других видел. Копошились возле наших ребят. Я не спал, мне не снилось. – И вдруг, пощупав вокруг себя в соломе, спохватился: – А мешок где? Где сало?

– Забыли, – охнул ездовой. – Около сосны и забыли. В снегу. Братцы, это я виноват!

– Поворачивай назад!

– Ты что, старшина? К чёрту в пасть? Побьют же!

– Поворачивай, говорю! Мальчонка жизнью рисковал, а мы…

Ездовой развернул коня.

– Так, слушай боевой приказ… – старшина взял один из автоматов. – Иванок, ты соскочишь с саней возле вон того дерева и займёшь позицию за ним. Ты, Губан, остаёшься на санях. Если встретимся с немцами, соскакивай вниз и прикрывай нас.

Сани звонко скользили по утоптанной дороге. Конь швырялся клоками пара, косил по сторонам беспокойным глазом. Иванок скатился с саней легко, как упавшая соломина, ненароком зацепившаяся за ивовую ветку. Перекатился за придорожный пень, замер. Впереди, под сосной никого не было. Сани подскочили к сосне. Ездовой начал разворачивать коня на вытоптанном кругу. И тут из-за снежного вала застучали сразу несколько автоматов. Ездовой охнул и откинулся на спину. Старшина бросил в сани мешок, выхватил из рук ездового, который хрипел и пытался перевернуться набок, конец верёвочных вожжей, с силой оттолкнул сани в сторону, чтобы конь мог свободнее развернуться и не поломал оглобли, и уже на ходу запрыгнул в сани. Трассёр пулемёта Губана хлестал по окрестным деревьям и кустам, по снежному гребню обочь дороги, по дороге и наконец упёрся в снежный вал, срезал его гребень, за которым занимали позицию автоматчики. На повороте сани занесло. И в это время очередь проскоблила рядом по прутьям кошевы. На старшину сверху кто-то навалился. Он хотел было сбросить с себя чужую тяжесть, но тут же сообразил, что это Иванок молча и мягко, как рысь, прыгнул к ним в сани.

– И-ё-окт-ты… Пош-шёл! Пош-шёл! – гнал старшина коня, боясь оглянуться назад.

Вскоре он заметил, что конь захромал и стал подбрасывать заднюю левую ногу.

– Тр-р… Коня, кажись, задело. Ногой поддаёт.

Он спрыгнул и кинулся к коню. Пуля задела лодыжку, сорвала клок шкуры. Рана кровоточила. Старшина погладил коня:

– Ранило тебя, милок мой. Ну, потерпи. Идти надо. Пошли, милок, пошли.

Конь прошёл ещё несколько шагов и опять остановился. Оглянулся на старшину, потянулся к нему верхней губой, жалобно заржал.

– Помогу я тебе, милок. Вот дойдём до места…

В кошеве лежал убитый Седнев. Он уже не мучился, не просил помощи и не обязывал живых заботиться о нём. А коня было жалко.

Губан возился с пулемётом, закладывал новую ленту и всё никак не мог справиться с приёмником. Матерился и беспокойно поглядывал за поворот, откуда вот-вот могли появиться те странные автоматчики с ППШ. Иванок стоял на коленях и напряжённо всматривался туда же, за поворот.

– Старшина, надо уходить. – Губан наконец справился с лентой, вставил её в приёмник и передёрнул затвор МГ. – Что там с конём?

– Ранен. Наверно, придётся бросить.

– А Седнева? – тут же спросил Губан.

– С Седневым нам не уйти.

– Я его понесу, – сказал Губан.

– Ты, Михась, понесёшь мешок, – сухо приказал старшина. – А я возьму твой пулемёт. Иванок – остальное оружие и коробки с лентами. Это сейчас нужнее.

Старшина взял коня за уздечку и провёл ещё шагов пятьдесят. Конь то вырывался из рук старшины, то тянул к нему свою дрожащую губу и толкал головой в плечо.

– Больно тебе, милок… Всё, ребяты, конь нам больше не помощник. Давай, Михась, твоего чёрта рогатого. Пора уходить.

Они торопливо разобрали оружие. Надели лыжи. Иванок приподнял уже закоченевшее тело Седнева, вытащил из-под него второй ППШ и сумку с дисками и сказал тихо:

– Ну, дядька Ефим, прощай. Некогда нам хоронить тебя. Вороны тебя похоронят.

– Пойдём, пойдём, – заторопил его Губан.

– Надо попрощаться, – рассудил Иванок и провёл ладонью по лицу убитого. – Холодный уже.

– Что, боишься, что живого оставим? – уже на ходу, хакая от тяжести пулемёта, сказал старшина Нелюбин. Только теперь он почувствовал вернувшуюся в подреберье тупую ноющую боль.

– Тётка Устинья спросит, что да как… Ей надо всё рассказать.

Ночью обоз ушёл по наполовину прочищенной дороге в глубину Красного леса. Где-то в этих местах, как говорили старики, он переходил уже в другой лес, в Чёрный.

Воронцов разделил отряд на пять групп. Одна ушла с обозом. Четыре остались в заслоне на четырёх завалах, которые они успели устроить с севера, северо-западной и северо-восточной стороны.

И вот они, пятеро, с пулемётом и двумя миномётами, затаились на северо-западном завале, откуда, по их предположениям, и должна была начаться первая атака.

– Владимир Максимович, я вас вот о чём давно хочу спросить, – сказал Воронцов, укрываясь второй шинелью, которую он захватил из землянки. – На нашу страну напала германская армия. А мы воюем с людьми, которые в основном говорят
Страница 5 из 18

по-русски. То этот шкурник Кузьма со своими дружками, то казаки атамана Щербакова, то эти, в красноармейской форме.

Турчин, стиснув зубы и прикрыв глаза, молчал. Но Воронцов знал, что подполковник не спит.

– А свои хотели расстрелять.

– Эта война по своим масштабам и жестокости превзойдёт многие предыдущие. И судьбы множества людей она сломает, как соломинку. Миллионы будут похоронены вот в этих снегах. А что касается войны со своими… Самая трудная война, самая кровавая схватка – это схватка со своими единокровными. Потому что в ней, как правило, не бывает победы и победителей. И в такой войне, даже если выживешь, то погубишь душу. Вот вся цена такой победы. Вся суть её. И потом: такая война не кончается победой, в один день.

– Вас послушать, товарищ подполковник, получается, что и в нашей Гражданской победителей не было? И героев не было? А Чапаев? А Будённый?

Турчин сдержанно засмеялся. И сказал:

– А знаешь, Курсант, я тебе дам вот какой совет: пусть у тебя перед глазами стоят не те подонки, которых прудковские мужики искромсали топорами, а те две девочки, которых, слава богу, удалось отбить живыми. И пусть это видение укрепляет тебя всякий раз, когда твоё сомнение начнёт мешать твоей уверенности нажимать и нажимать на курок. Мы, Курсант, солдаты. Всего лишь солдаты. Солдат, который слишком глубоко начинает размышлять о смысле войны, очень скоро перестаёт быть хорошим солдатом. А ты хороший солдат. Береги в себе пока именно это. Настанет другое время, разбуди в себе другое. Только момент не пропусти. Жизнь меняется. Порой стремительно. И то, что ещё вчера было востребовано, сегодня уже может оказаться не просто ненужным хламом, а опасно ненужным. Сегодня мы – солдаты. И завтра тоже. Но конец наступит и этому.

– Солдаты должны драться на фронте. А мы где? За что мы дерёмся? Приказы каких генералов и каких штабов исполняем мы?

– Если мы спасём хотя бы часть этих людей, которые ушли в лес, то лично я буду вполне удовлетворён. Ты думаешь, Родина – это только территория, земля? А ты не думал о том, что вот эти люди, отход которых мы должны теперь надёжно обеспечить, и есть наша Родина?! Там старики – наши отцы. Там женщины – наши матери, сёстры и дочери. Невесты. Да, и об этом ты должен думать… Война рано или поздно закончится. И тогда наступит мирная жизнь. Люди вернутся на свои родные пепелища. И тогда они начнут не только отстраивать свои жилища, но и рожать детей. Когда на войне гибнут солдаты, вроде нас с тобой, это почти естественно. Конечно, лучше для любой армии и страны, если погибнет меньшее количество солдат. Но и в этом малом количестве жертв могут быть наши с тобой жизни… Плановые потери. Есть такой термин в штабных документах. Судьба солдата на войне – убивать или быть убиту. А вот их, ушедших в лес, мы должны отвести от гибели любой ценой. Потому что для новой жизни они нужны больше, чем мы. Ну что, давай попробуем уснуть? Мне скоро заступать на пост.

И в это время в стороне дороги пронзительно крикнула сова.

– Слыхал? Это Кондратий Герасимович голос подаёт, – обрадовался Воронцов.

Когда в стороне вырубок началась стрельба, обоз только-только скрылся в лесу. Воронцов опасался, что старшина, отходя, приведёт за собой немцев. И теперь, услышав его условный сигнал, он понял, что группа старшины оторвалась от преследования.

Воронцов ответил.

Вскоре за соснами заскрипел снег. Воронцов разглядел в темноте только троих. «А где остальные?» – подумал он с горечью, уже зная наперёд, что скажет сейчас старшина.

Атака началась на рассвете. Ночью разведка несколько раз подходила к завалам. И всякий раз её обнаруживали и отбивали. Утром начался миномётный обстрел. Пятидесятимиллиметровые мины иногда ударялись в стволы деревьев и взрывались вверху, осыпая завалы и оборонявшихся в них партизан осколками. Обстрел длился с полчаса, не причинив северо-западной группе никакого вреда.

– Тихо, ребята, не высовываться, – сказал Турчин, когда впереди появилась нестройная цепь автоматчиков в белых замызганных камуфляжах. – Если мы сейчас ввяжемся в позиционный бой, они нас перестреляют в течение часа. Вон, видите, за цепью, от сосны к сосне, передвигаются два снайпера. Они видят в нас партизан, в лучшем случае вчерашних пехотных бойцов из окопов. А мы дадим им ближний бой. Они его не ждут.

– Приготовить гранаты, – шепнул Воронцов старшине.

Старшина Нелюбин лежал в окопе, выстланном еловыми и сосновыми лапками. Когда Турчин предложил ближний бой, он переложил за пазуху «парабеллум» и расстегнул чехол сапёрной лопатки, откинул клапан чтобы, в случае необходимости, шанцевый инструмент можно было выхватить и пустить в дело одним движением. Оглянулся на Иванка, который ничего из слов начальника штаба отряда не понял и теперь вопросительно смотрел на него.

– На, примкни как следует. – И старшина кинул ему в окоп немецкий штык, который, без чехла, с той жуткой ночи в Прудках, когда отряд вырезал в домах взвод пьяных полицейских, носил в голенище валенка, подтыкая его под портянку, чтобы не мешал и не колол пятку. – Когда начнётся, сиди на месте. Если успеешь, расстреляй обойму. Целься не в передних, а вон в тех двоих. Это – снайпера. Если кто на тебя попрёт, привстань и вперёд выставляй штык. Только не сразу, а когда подбежит вплотную. Чтобы сам наткнулся. Целься штыком в живот. И ничего не бойся.

Цепь приближалась. Уже был слышен хруст снега под лыжами и упругое натренированное дыхание десятка глоток. Старшина почувствовал, как его затрясло. Зачем-то вспомнилось, как отбивались от немцев в овине и что было потом. Дёрнуло душу сомнение: «и зачем мы их так близко подпускаем?» Опять оглянулся на Иванка: тот сидел спокойно, надёжно замаскированный снегом и хвоей, которой их обсыпало во время миномётного обстрела.

Воронцов приготовил обе гранаты, которые взял с собой.

– Бросай! – крикнул Турчин и вскинул руку с пистолетом.

Обе «феньки», одна за другой, полетели под ноги замызганным белым камуфляжам. Взрывы гранат и торопливый треск автоматов слились в один сплошной рёв. Длилось это не больше минуты. Турчин перезарядил магазин своего ТТ и сделал ещё два выстрела.

– Ну, вот и всё, – сказал он. – А теперь отсюда надо уходить. Но не назад, а в глубину и правее. Иначе они нас достанут минами.

Вскочили на лыжи, побежали, выстроившись плотной цепочкой по одному, в затылок. Артиллерист и ещё четверо миномётчиков тащили миномётные трубы и плиты. Стрелять им не пришлось.

– Ты почему не стрелял? – окликнул старшина Иванка, бежавшего впереди.

– Я стрелял, – оскалился бледными бескровными губами Иванок. – Всю обойму выпалил. Другую зарядить не успел.

– Для этого держи под рукой автомат.

Трофейный ППШ подобранный на дороге, болтался у Иванка за спиной.

– Ты не показал мне, как из него стрелять.

– Сейчас добежим до новых позиций и покажу.

Подбежали к очередному завалу. Остановились. Губан начал молча устанавливать пулемёт. Никто из командиров ничего ему уже не говорил. Губан сам определил лучшую позицию для пулемёта.

– Иванок, – позвал пулемётчик, – иди сюда. Ленту будешь держать.

На новой позиции они просидели до самого вечера. Немцы так и не появились.

Со стороны северного завала
Страница 6 из 18

вскоре после боя на их участке тоже началась стрельба. Стреляли долго, часа полтора. Бахнули две гранаты. Не наши, немецкие. И всё затихло.

В полдень поели. Каждому досталось по куску сала и по одной луковице. Хлеб не трогали. Время хлеба ещё не пришло. Вместо чая пососали снега. Никаких костров.

Вечером возле дороги, которая просматривалась позади шагах в сорока, послышались голоса. Разговаривали двое. Спорили, куда идти. Один торопливо, не оглядываясь, пошёл по дороге в глубь леса. Другой некоторое время стоял и оглядывался в противоположную сторону. Потом закричал:

– Курсант!

Воронцов отозвался.

Это был Кудряшов. Его группа держала северный завал и почти вся погибла.

К вечеру в назначенное время и в назначенное место пришли ещё двое с северо-восточного завала – лейтенант Дорофеев и кузнец дядя Фрол. Дорофеев доложил, что их группа в считанные минуты была выбита снайперами, что открытого боя не было. Соседняя группа вся вырезана ножами. Оттуда приполз раненый связной.

– Потерял много крови и через полчаса помер, – завершил доклад Дорофеев, глядя мимо Воронцова тусклыми усталыми глазами.

По всему было видно: что-то там произошло неладное. Дорофеев был угнетён, потеряв почти всех своих людей.

– Как так случилось, что к ним подошли незаметно? Уснули, что ли?

– А может, и уснули! – зло огрызнулся Дорофеев. – Две ночи без сна и отдыха.

– Теперь выспятся вволю… – мрачно обрубил его Кудряшов, как всегда, не по рангу влезая в чужой разговор. – Надо было им снегу за шиворот насыпать. Или в морду бить. А ты, лейтенант, пожалел их. Или спал вместе ними. Какой ты после этого командир?

– Да не спал я! – взвыл Дорофеев. – Снайпера эти! Так ловко выбивали нас! Мы даже не поняли, откуда они ведут огонь. Кому – в глаз, кому – в затылок…

Потери оказались слишком большими. Здесь, на дороге в Черный лес, Воронцов намеревался дать ещё один бой. Отстрелять последние мины и взорвать миномёты. И затем уйти глубже в лес. Уходить – другой дорогой, чтобы увести преследование за собой, подальше от обоза. Но с таким малочисленным отрядом вступать в бой означало только одно – положить в схватке последних. После чего немцы уже беспрепятственно займутся обозом. Догнать его по оставленному на снегу следу – дело нескольких часов.

– Да, ребята, это вам не казаки…

Глава третья

Всех раненых прудковцы увозили с собой.

Обоз вёл Пётр Фёдорович. Как ни пытался он устроить судьбу деревни так, чтобы и эту власть пережить без особых потерь и при минимальном оброке, который неизбежен при любой власти, ничего из его хитроумной затеи не вышло. И теперь он, вспомнив другие навыки, ехал в голове обоза, по памяти держась давно заросшей орешником и молодым осинником просеки. Дорога была видна, знакома. Её он и держался.

– На ночлег не останавливаться, – приказал он, когда кругом начали поговаривать об отдыхе. – Спать по очереди, в санях. Остальные – на расчистку дороги.

Сани с пулемётом замыкали обоз. Время от времени Пётр Фёдорович пропускал идущих вперёд, садился в кошеву рядом с раненым старшим лейтенантом и проверял затвор «максима», протирал заиндевевшую крышку гашетки и стряхивал куски снега с матерчатой ленты и приёмника. Он знал, что, если Курсант и его товарищи не удержатся на завалах… Думать об этом не хотелось. Единственной его думой было сейчас: успеть уйти как можно глубже в лес. Больше деваться некуда. Уйти, затеряться. Раствориться в чащобах. Чтобы и собаками не нашли.

Обоз продвигался медленно.

В первый день на рассвете далеко позади они услышали сильную стрельбу. Утром второго дня стрельба возобновилась, теперь значительно ближе. Вечером, когда звуки боя стали замирать, повалил сильный снег. Ночью подул верховой ветер. Затрещали сухие осины, обрушивая вниз ледяное крошево и обломки толстых сучьев. Лес вздохнул полной грудью и напряжённо задышал, не обещая заплутавшему обозу ничего доброго ни впереди, ни позади. Дети заплакали, старухи начали креститься и шептать забытые молитвы. Все остальные продолжали прокладывать путь лошадям и саням. К ночи откуда-то спереди потянуло калёным, ломким сквозняком, который раздувал гривы лошадей, трепал одежду людей, обжигал лица и затруднял дыхание.

– Где-то тут должна быть речка, – встрепенулся Пётр Фёдорович.

– Верно, Фёдорыч… Речка! – подтвердили старики, которые, как и прежде, шли в голове колонны и прорубали просеку, осаживая топорами молоденькие берёзки и осины, там и тут выскочившие на старую дорогу, в которой снова появилась надобность.

– В Бездон впадает. Кажись, Ворона называется.

– Надо проверить.

– Высылай, Фёдорыч, разведку.

Пётр Фёдорович окликнул Пелагею:

– Палаша, возьми лыжи, шест и пройди шагов сто левее. Там должна быть речная протока. Если найдёшь, на лёд не спускайся. Сразу ворочайся в обрат. Бери левее, чтобы не потерять нас. Всё поняла?

– Поняла, тятя, – кивнула Пелагея.

– Будь осторожна. Помни о детях. Ступай с Богом.

Чем дальше она уходила от обоза, тем, казалось, сильнее завывал и бесновался вокруг неё ветер. Какое-то время она ещё слышала позади стук топоров, скрип конской упряжи и негромкие окрики сельчан. Потом ночь сомкнулась вокруг неё, разом отделив и от людей, и от надежды на помощь. Теперь надо было справляться самой. И с дорогой, и с тем, чтобы не потерять направление. Пелагея несколько раз оглянулась. Темень, чёрная метель, пахнущая промёрзшим снегом, чёрные лапы редких елей, сучья берёз в лицо. На всякий случай через каждые пять шагов она начала замывать ветки. Как ходить по лесу и не потеряться, отец её научил ещё в детстве. Автомат бился под мышкой, и она перекинула ремень через голову. Вскоре она заметила, что ветер подул в одну сторону. Снег уже не метался из стороны в сторону, его несло, как в трубу. Лыжи вдруг легко заскользили в струящуюся снежную темень, и Пелагею потащило под уклон так стремительно, что, если бы она предусмотрительно не повалилась набок, мягко сунувшись в снег и охнув, её бы унесло вниз, под обрыв. Пелагея встала и ощупала темень внизу шестом, который всё это время тащила за собой за необрубленный сучок. Шест проваливался в пустоту. Она осторожно пошла вдоль обрыва. Внизу смутно угадывалось длинное извилистое поле, уходящее в ту же сторону, куда шёл обоз. Это, по всей вероятности, и было русло речки Вороны.

Пелагея прошла вдоль берега ещё шагов двадцать и начала отворачивать вправо, чтобы выйти к обозу. Снег стал редеть. Ветер притих. Над чёрными верхушками елей рассыпались яркие морозные звёзды. Казалось, от них тоже пахло мёрзлым мёртвым снегом. Ясная полынья вверху с каждым мгновением увеличивалась, и через минуту над молодым березняком поплыла подтаявшая с одного края ущербная луна. Стало совсем светло. Пелагея огляделась. И тут вдруг ощутила мгновенный страх. Ей казалось, что она в этом березняке не одна, что кто-то следит за ней, затаившись совсем рядом. Она передвинула автомат на грудь, потянула на себя тугую скобу затвора. Она старалась делать всё так, как учил Курсант. Шест пришлось бросить. Он мешал. Впереди возвышался горбатый холм, похожий на полуразрушенное строение. «Неужто это хутор?» – подумала Пелагея и прибавила шаг. И в это мгновение два волка отделились от
Страница 7 из 18

подножия холма и беззвучной осторожной тенью метнулись в сторону ельника. Пелагея вскинула автомат. Но не выстрелила. Ждала. Решила: если появятся вновь, то тогда она нажмёт на курок. Во рту пересохло. Она нагнулась, захватила горсть снега и сунула в рот. Лицо её и всё тело горели. Но страх лишь мгновение владел ею. Пелагея сдвинула с места лыжи. Приблизилась к холму и вскоре в свете вызвездившего неба отчётливо разглядела впереди остов большого самолёта. Самолёт лежал на боку, выбросив вверх наполовину обрубленное широкое крыло. При падении самолёт, видимо, не взорвался и не горел. Гарью от него не пахло. Пахло свежей смазкой. Так, вспомнила Пелагея, пахло от новых тракторов, когда они приезжали из районной МТС пахать колхозные поля. Один из люков самолёта зиял чёрной пустотой. Именно оттуда выскочили волки. На снегу хорошо виднелись их следы, оттенённые лунным светом. Хотелось заглянуть вовнутрь. Но на это она не решилась. И, обойдя корпус самолёта, двинулась прямо по сияющей под ногами лунной дорожке. Вскоре впереди послышались звуки и голоса двигавшейся вдоль поймы деревни: стук топоров и лопат, скрип гужей и ржанье лошадей. Пелагея побежала быстрее. Её гнал уже не страх, а то ощущение жуткой пустоты, которое осталось после него. Хотелось поскорее добежать до людей, заговорить с ними, услышать их живое дыхание, почувствовать запах их одежды.

– Ты чего, дочушь? Вроде как не в себе? – спросил её Пётр Фёдорович, когда она рассказала, что протока недалеко, шагах в двухстах левее просеки, по которой они продвигаются вперёд.

– Да волки меня напугали.

– Какие волки?

Она рассказала о самолёте. Пётр Фёдорович выслушал её и тут же сделал широкую зарубку на берёзе.

– Будет пора, вернёмся. Посмотрим, что там. А волки… Должно быть, трупы растаскивают. – И спросил: – Чей же самолёт-то? Наш? Или германский?

– А я и не знаю. И на наш похож. И на ихний.

К утру, совсем выбившись из сил, спустились на речную протоку. На реке уже хорошо держал не только лёд, но и наст. Даже кони и коровы не проваливались.

– Шибче! Шибче давай! – торопил Пётр Фёдорович людей.

– Ну, теперь, может, Бог пронесёт – оторвёмся, – сказал Иван Лукич.

Раненых везли на одних санях, плотно уложив их на сено и сверху укрыв шинелями. Иван Лукич шёл рядом с санями. Теперь, когда они спустились на протоку и обоз начал двигаться быстрее, он немного успокоился. Ему снова захотелось выпить. Чтобы согреться. Ветер продувал его до костей. Шинель, которую он натянул поверх ватника, казалось, совсем не грела. Бутыль с первачом унесла с собой Зинаида. А сани её были где-то позади. Там, укутанные одеялами, ехали две старухи и трое Пелагеиных сыновей. К ним и ушла Зинаида.

На рассвете они всё же остановились. Ночью замёрзли две старухи, две сестры. Их сняли с саней и начали копать ямку в снегу под берегом.

– Нельзя тут, – замахал рукой Пётр Фёдорович бабам. – Весной унесёт.

– Так перенесём же ещё! До весны-то!

– Неизвестно, перенесём ли…

Понесли выше на берег и закопали под ивовым кустом в сугробе.

В ельнике, в затишке, Пётр Фёдорович приказал развести костры. Надо было варить еду и хоть немного обогреться. Туда же, в ельник, завели лошадей.

Когда все распоряжения были сделаны, Пётр Фёдорович снова позвал Пелагею:

– Палашенька, дочуш, опять тебя в разведку посылаю.

– Куда ж теперь, тятя? – устало, но с готовностью исполнить любой приказ отца спросила Пелагея.

– Иди вперёд. Но дальше километра не заходи. Если не выйдешь к озеру, ворочайся. Внимательно смотри по берегам. Или мы прошли хутор, или он где-то тут, рядом.

– Какой хутор, тятя?

– Сидоряты.

Пелагея помнила эту семью. Когда началась коллективизация, они с Зиной ходили ещё в школу. С нею за партой какое-то время сидел Стенька Сидоришин. По предметам соображал он туговато, но хорошо рисовал. Особенно птиц. Снегири и овсянки в его тетрадке были как живые. И везде он их рисовал: и в тетради по русскому языку, и между столбиками заданий по арифметике. Но однажды Стенька в школу не пришёл. Не пришёл и на следующий день, и на третий. Учительница сказала, что больше в их классе он учиться не будет. А ещё через несколько дней в школу пришёл милиционер и начал расспрашивать, не видел ли кто Стеньку или его родителей. Потом по Прудкам разнёсся слух: Сидоряты ушли в Чёрный лес, чтобы не записываться в колхоз, милиция их ищет и не может найти. Скот свой Сидоришины угнали с собой: двух коров, двух лошадей, овец и свинью с поросятами. В Прудках люди знали, куда ушли Сидоряты. Но молчали. С тех пор прошло больше пятнадцати лет.

Пелагея ходко шла по плотному сбитому ветрами и морозом насту. Лишь кое-где лыжи врезались в ночные намёты и тонули в рыхлом снегу. Солнце поднималось за спиной малиновым столбом, и снега вокруг будто облило розовым молозивом. Пелагея оглядывала здешний мир, и праздничность его цветов и оттенков отзывались душевным покоем. «Всё будет хорошо, – думала она, – всё будет хорошо…» Не может же здесь, посреди этого розового покоя, от которого, кажется, вот-вот запахнет свежим парным молоком, исходить зло, опасность для неё, для её детей и родни. Какое-то беззвучное движение уловил её глаз. Она испуганно встрепенулась, пока ещё не понимая, что она увидела и где. Боясь останавливаться, она огляделась. Справа начинался глубокий овраг. Видимо, летом по дну его течёт ручей, берущий начало где-нибудь неподалёку, в родниках, вон под теми дубами наверху. Овраг зарос липами. И на одной из них, самой большой, что-то наброшено, как будто какое-то покрывало, огромных размеров, округлое. Низ его слегка трепещет. Ветра нет, но концы покрывала всё же колышутся. Видимо, там, вдоль оврага, протягивает тугим сквозняком. «Да это же парашют, – догадалась Пелагея. – Вот и стропы вниз свисают. И на них висит человек. И под его телом кто-то копошится. Человек висит неподвижно. А внизу – живые. Да это же волки! Нет, на волков вроде не похожи. Собаки!»

– А ну пошли! – закричала она и взмахнула автоматом.

Теперь и собаки её заметили. И сразу кинулись вниз. Они летели по оврагу лохматым рычащим комом. Пелагея оцепенела, с ужасом видя, как приближается к ней оскаленный клыками лохматый ком. Она всегда боялась собак. И теперь, мгновенно поняв, что они там делали вверху, возле мёртвого тела парашютиста, и что вот-вот они кинутся на неё, она выставила вперёд автомат, поймала в кольцо прицела стремительно приближающуюся цель – совместить три точки! – и нажала на спуск. Она не боялась стрелять, никогда не пугалась звуков выстрелов. «Главное, – думала она теперь, – не промахнуться». Из ствола плеснуло огнём и металлическим грохотом. Автомат подбросило вверх, стало задирать. Она отпустила курок, снова прицелилась и теперь уже выпустила точную, в самую середину оскаленного лохматого кома, длинную очередь. Одна из собак завертелась на снегу и замерла. Две другие, визжа и пряча клыки, метнулись в кусты. На снегу среди размётистых следов она увидела будто завёрнутые в пушистый снег капли и жгутики крови.

Справившись с дрожью во всём теле, она прошла несколько шагов и опустилась на корточки. Посидела немного, отдышалась и пошла дальше. Вскоре впереди открылась широкая долина, белая, как выглаженная свежая простыня, а за
Страница 8 из 18

нею чёрной непроницаемой оторочкой виднелось нечто необычное. И Пелагея, только потому, что она была готова увидеть это, поняла, что перед нею лежало то самое озеро Бездон, о котором в Прудках ходило столько легенд и нехороших разговоров. А чёрной оторочкой была вода. Над водой курился пар. И от этого берёзы и дубы в окрестностях были покрыты толстым мохнатым инеем.

Никогда Пелагее здесь не доводилось бывать. Она оглядывалась по сторонам. Пальцы её всё ещё дрожали. Вперёд, к воде, идти было нельзя – опасно. Да и незачем идти туда, где одна вода. Она стала внимательно оглядывать окрестность, и на другой стороне озера, немного левее какого-то островка, тоже заиндевевшего, увидела что-то похожее на строение или стожок сена. Повернула и прошлась краем белого поля, по-прежнему оставляя в отдалении чёрную полынью открытой воды. Да, без сомнения, это и был тот самый хутор, о котором вот уже несколько суток с надеждой говорила вся деревня. Хутор Сидоряты.

– Нашла, – шептала она, радуясь и себе, и тому, что выполнила приказ отца, и что дети, и вся деревня, теперь спасены.

«Но надо узнать, есть ли там кто живой. Если даже и нет никого и всё выстужено, – подумала Пелагея, – то должны же там остаться печи, и есть крыша над головой. Остальное можно поправить, приспособить, сделать. Мужиков вон сколько».

Вопреки её опасениям, хутор оказался жилым, обитаемым. Вскоре Пелагея увидела, что из домика поменьше и поприземистей тонкой белой струйкой поднимается дымок. Вверху печной дым, будто касаясь незримого потолка, распластывался и косым сизым полотенцем уплывал в сторону леса – чёрной, неподвижной, дремучей вековой стены елей и сосен. Да и сам хутор стоял в соснах. В лесу сосны росли вверх, взгонистые и ровные, как натянутые струны, похожие одна на другую. А вышедшие из бора к озеру были как будто другой породы – кряжистые, разлапистые, с толстыми, во взрослое дерево, боковыми сучьями, и каждая со своей кривизной.

Пелагея подошла ближе. Уже видны были тёмные стёжки, протоптанные от строений в разные стороны: в лес, к озеру и куда-то в неглубокий овражек, синевший не проснувшимся снегом левее огородов, обнесённых пряслами. И тут на хуторе залаяли собаки. Пелагея сразу остановилась. Две больших собаки вынырнули из-за наполовину выбранного стожка. Она сняла с плеча автомат. Но стрелять в этих собак было нельзя. И она закричала. Она звала по имени того, с кем когда-то сидела за одной партой и кто, она была уверена в этом, жил теперь на этом хуторе. И тут же послышался строгий короткий окрик. Собаки остановились и сели на снегу в ожидании новой команды.

Из-за стожка вышел мужчина. В руках он держал топор. Мужчина остановился возле собак, потрепал их по шерсти, что-то сказал, и те, уже успокоенно виляя хвостами, встали и послушно пошли за ним. Мужчине, судя по его походке и осанке, было не больше тридцати. В овечьей шапке и такой же грубой выделки овчинном полушубке, в новых высоких, ещё не обмятых валенках.

– Ты кто такая? – издали окликнул её мужчина.

– А ты разве не узнал? – улыбнулась через силу Пелагея; она радовалась, что выполнила задание, что нашла-таки хутор и что теперь её дети будут снова спать в тепле.

– Как же, тебя не узнаешь… Во всей школе только у тебя такой громкий голос был. – И мужчина тоже улыбнулся.

Они подошли поближе друг к другу и, когда можно было уже хорошенько разглядеть друг друга, остановились. Их разделяли шагов пять-шесть.

– Что ты тут делаешь, Палаша? – спросил он.

В голосе его она почувствовала беспокойство.

– Немцы Прудки жгут. Людей убивают. Мы ушли в лес. Тятя послал меня вперёд. Мы ищем ваш хутор.

– Зачем? – Теперь она и в глазах его увидела напряжение.

– Дети замёрзнут. Мы пришли спасаться.

– Где все?

– Там, на протоке, километрах в пяти отсюда. – И Пелагея махнула назад автоматом.

Мужчина снова внимательно посмотрел на неё и спросил:

– Это ты давеча стреляла?

– Я. Собаки напали.

– Это не наши. Одичавшие. По лесу сейчас много бегает диких собак. Осенью ярку зарезали прямо возле тырла. Хужей волков… Сколько вас человек?

– Всех, с детьми, пятьдесят шесть.

– Пойдём в дом, – мужчина повернулся и что-то сказал собакам.

Те, уже без злобы, но с любопытством поглядывая на незнакомку, затрусили стороной, провожая их к хутору.

Возле стожка Пелагея сняла лыжи и пошла следом за тем, кого она ещё в школе звала Стенькой. Теперь это был коренастый мужчина со светлой бородкой и внимательными спокойными глазами.

– Кто там, сынок? – послышался в глубине полуоткрытой двери приглушённый мужской голос.

Пелагея сразу вспомнила Ивана Степановича Сидоришина. Стеня оглянулся на неё, нахмурился, но на губах так и светилась едва заметным светом улыбка внутренней радости.

– Сейчас увидишь, – сказал он.

Они вошли в сенцы, и Пелагея у обмётанного морозными веткам окна увидела человека с непокрытой головой. Она сразу узнала его и сказала радостно, как родне:

– Здравствуйте вам, дядя Ваня!

Стоявший у морозного окна некоторое время молчал. Потом ворохнулся и сказал:

– Здравствуй-то здравствуй… Только вот с чем ты пожаловала к нам, деточка? Мы никого не ждём.

– Беда у нас, дядя Ваня. Солдаты деревню жгут. Мы ушли. А мужики, почти все, там остались. Бой приняли. Многих уже похоронили.

– С армией решили биться? Кто Прудки поджёг? Германцы? Ай красноармейцы?

– Германцы. А Красная Армия сейчас наступает. Вот-вот должны прийти. Освободить нас.

– Освободить… Всё – по грехам нашим… Всё по грехам…

Пелагея молчала. Стоявший у окна коротко, согласно махнул рукой и сказал:

– Ладно, ступайте в хату. Там поговорим.

В доме, в первой половине, за русской печью с просторной лежанкой, стоял ткацкий стан. За ним на широкой лавке сидела молодая женщина лет двадцати и, напряжённо выпрямив спину, кормила грудью ребёнка. У стола стояла мать Стени. Она сильно постарела. В глазах её сиял тот же покой, что и у сына.

– Здравствуйте, тётя Васса. Здравствуйте вашему дому. – И Пелагея поклонилась и тёте Вассе и молодой женщине с ребёнком.

– Да это ж Палашечка! – кинулась к ней, преодолевая растерянность, хозяйка. – Пётрина старшая дочушка! Да какими ж ты судьбами к нам, миленькая? Знать, стряслось что? В Прудках?

– Ушли мы, тётя Васса, в лес. Бросили деревню. Немцы дома жгут. Детей спасаем.

– А где же отец? Мать?

– Отец с матерью там, в обозе. На протоке остановились. Ждут, когда я вернусь. Отец деревню ведёт.

Иван Степанович сел за стол, распахнул старенький латаный-перелатанный ватник и покачал головой:

– Значит, Пётра сюда решил вести народ. К нам. – И вскинул седую голову: – А не приведёт он сюда и немцев? Или кого похуже?

– Ночью метель была, – сказала Пелагея. – След должно замести. К тому же наш обоз обороняет отряд Курсанта. Партизаны. Наши, прудковские, и бойцы, которые жили у нас в деревне на задержке.

Мало слов они сказали друг другу. Но всё уже было сказано. И Пелагея молча ждала ответа.

Напряжённо молчал и хозяин хутора. Решение своё он не торопил.

– Сколько детей в обозе? – наконец, скрипнув табуреткой, отозвался Иван Степанович.

– Восемнадцать, дядь Вань. Трое моих.

Иван Степанович вскинул кустистую прокуренную бровь:

– От, молодец, Палашка! От, шустрая девка!
Страница 9 из 18

Это, стало быть, у Пётры с Анюшей трое внуков? А Зина? Она-то ещё не нарожала детей?

– Зина ещё молодая. Ещё не замужем.

Разговор перешёл туда, где всем было легче понимать друг друга.

– Что ж, – перешёл к главному Иван Степанович, – мне зла ни от кого из соседей не было. Никому никогда не желал зла и я. Веди деревню сюда. Но прежде вот что скажи: как ты добиралась до нас?

– Краем озера, – сказала Пелагея.

– Вот краем и веди. На лёд не заступайте. Лёд тут, на Бездоне, везде слабый. Даже около самого берега. Одного-двоих выдержит. Лошадь – нет.

Уходя из дому, Пелагея заметила, что на стенах везде висели картонки и листки из школьных тетрадей – карандашные рисунки, на которых были изображены и дядя Иван, сидящий на брёвнах, и тётя Васса возле коровы, и, конечно же, снегири на заснеженных ветках рябины. Молодая женщина, не проронившая во всё время их нелёгкого разговора ни единого слова, встала, застегнула кофточку, положила в лыковую зыбку уснувшего ребёнка, повернулась Пелагее и с улыбкой сказала:

– Возвращайтесь.

И Пелагея, ответно улыбнувшись ей, спросила:

– Кто же у вас? Девочка? Или мальчик?

– Девочка. Настенька.

– Девочка? Какая вы счастливая! И ты, Стеня. – Она оглянулась на Стеню, тоже молчаливо стоявшего рядом. – А у меня одни сыновья.

К своей деревне, остановившейся в протоке в нескольких километрах от хутора, Пелагея возвращалась с радостным сердцем. Рядом с нею похрустывал широкими охотничьими лыжами Стеня, взявшийся сопровождать её.

– Палаша, – окликнул он её вскоре, – а ты что, стрелять научилась?

– Да. Научили.

– Кто? Отец?

– Нет. Один человек.

– А муж у тебя кто? За кого ты вышла?

– За Ивана Стрельцова.

– За Ваньку? Ванька – твой муж?

– Да. Был.

– Как – был?

– Пропал он. Без вести пропал ещё в прошлом году. – И, остановившись, спросила: – А вы всё одни живёте?

– Как видишь.

– А кто эта женщина?

– Ты разве не поняла? Моя жена, Тоня. Беженка. Я её в лесу нашёл. Возле Варшавки. Она из Белоруссии, из-под Витебска. Коров колхозных гнала. Весь обоз ихний разбомбили. Только она одна и уцелела. Неделю по лесам скиталась. Хорошо, нашла трёх коров и с ними, с теми коровами, плутала. Хоть от голода не померла. Я её в стогу нашёл. Утром, на росе, смотрю, след… Коровы пасутся… Коровы её к хутору и вывели. Стожок недалеко отсюда стоял.

– Красивая у тебя жена.

– Да, она хорошая.

И вдруг Пелагея остановилась:

– Стень, а ребёнок у неё…

– Ребёнок, конечно же, не мой. Но она мне жена законная. Можно сказать, венчанная. Она уже с животом пришла.

– Прости, что спросила…

– Да ничего, – засмеялся Стеня. – Чтобы потом не спрашивала.

Подошли к тому месту, где Пелагея стреляла в собак. Она указала на парашют и висевшее внизу на стропах тело.

– Надо снять. Он, видать, уже много дней тут… Самолёты над нами летали на прошлой неделе. Два были сбиты. Оба – наши. Со звёздами. Один сразу упал в озеро. А другой потянул на восток. Он только немного дымил.

– Он тоже упал. Там, дальше. Ночью на него набрела. Недалеко от протоки.

Они сняли лыжи и начали карабкаться по снегу вверх. Наст держал. Цепляясь за ветки кустарников и молодые берёзки, они вскоре добрались до той самой липы, на которой висел парашют. Внизу, едва касаясь ногами края сугроба, на стропах висело тело человека в меховой куртке и кожаном шлеме с наушниками.

– Лётчик, – сказал Стеня. – Давай его снимем. Держи, а я обрежу стропы.

Пелагея сунула в снег автомат и ухватила тело лётчика со спины, и вскоре рухнула в снег вместе с ним. Её замутило.

– Ты что, беременна? – спросил Пелагею Стеня, помогая ей подняться.

– С чего ты взял? – встрепенулась она.

И потом, когда они шли дальше, этот вопрос не выходил у неё из головы.

Лётчика они закопали в снег. Привалили сверху березняком и валежинами – чтобы не растащили до весны звери. А парашют Стеня припрятал внизу, под берегом, намереваясь на обратном пути забрать его домой.

– Будут к лету и Тасе, и Настеньке новые платья, – погладил он поблёскивающий на солнце шёлк парашюта, внимательно разглядывая его.

– А ты, я погляжу, хозяйственный мужик, – сказала на это Пелагея.

– Не жила ты на хуторе, – только и отмолвил он ей.

Пелагея пожалела о сказанных ею словах, которые тот, конечно же, принял как упрёк.

Глава четвёртая

Дивизии из последних сил продолжали атаковать вперёд, на Вязьму, но с каждым днём они ощущали всё большее и большее сопротивление. Немцы уже смелее и основательнее контратаковали. В какой-то момент командарм почувствовал, что эти контратаки принимают черты согласованных, заранее спланированных действий. Он побывал в полках, на передовой. То, что он увидел, только подтвердило его опасения. Атаки противника, его яростная воля к овладению некоторыми опорными пунктами имели системный характер хорошо управляемого боя с чётко выраженной целью. Немцы бросали в бой авиацию, артиллерию и танки. Ни с боеприпасами, ни с горючим у них особых проблем не было.

Уже в сумерках, возвращаясь из 113-й стрелковой дивизии, Ефремов спросил своего заместителя по тылу полковника Самсонова:

– Ну что, Илларион Гаврилович, заедем теперь в ваше хозяйство?

– Вот как раз подъезжаем к деревне, где размещается один из передвижных полевых госпиталей.

– Сколько здесь раненых и кто начальник?

– Начальник ППГ – капитан медицинской службы Маковицкая. Да, кажется, вы её знаете.

– Да, помню. Под Наро-Фоминском. Однажды был в её хозяйстве. Так сколько раненых у Маковицкой?

– На вчерашний день было восемьсот одиннадцать. Сегодняшнюю сводку не знаю. Но, думаю, увеличение.

– Поедемте к Маковицкой.

Операционная размещалась в просторном кирпичном доме с глубокими, как монастырские бойницы, маленькими сводчатыми оконцами. Пахло хлоркой и берёзовыми дровами.

Когда командарм вошёл в дом, Фаина Ростиславна спала за столом, положив голову на руки и накинув на плечи шинель.

– Прикажете разбудить? – спросил в коридоре пожилой санитар.

– Не надо, – остановил его Ефремов.

– Вот и правильно, товарищ генерал, – благодарно кивнул головой санитар. – Товарищ военврач всего-то три-четыре часа в сутки спят. И то не всегда. То операции, то осмотр, то теперь вот налёты. Бомбят почти каждый день.

Пошли по дворам. Некоторые раненые были на ногах. Когда вошли в третий дом, их догнала Маковицкая. Подбежала, запыхавшаяся, вскинула к белой каракулевой шапке ладонь.

– Мне доложили, вы мало отдыхаете. – Командарм протянул ей руку. – Рассказывайте, что у вас. Я вижу, некоторых из ваших подопечных можно уже возвращать в строй. Других – через неделю-другую. Как вы считаете?

Маковицкая молчала. И вдруг сказала:

– Товарищ командующий, вынуждена вам доложить – среди раненых выявлены тифозные больные…

– Что?! В армии – тиф?!

В ту же ночь Ефремов телеграфировал в Износки, в штаб восточной группировки о срочном командировании под Вязьму главного хирурга армии и главного эпидемиолога.

На другой день самолёт доставил на полевой аэродром группу военных врачей во главе с главным хирургом.

Ефремов сказал прибывшим:

– Судьбой и обстоятельствами нашей армии посланы новые испытания. Тиф. Нужна срочная квалифицированная помощь. Нужно сделать всё необходимое, чтобы не
Страница 10 из 18

допустить распространения тифа как среди личного состава подразделений, так и среди местных жителей. А на вас, профессор, у меня особая надежда. – Командарм смотрел на высокого седоватого подполковника в кожаном реглане с меховой подстёжкой. – Дивизии нуждаются в пополнении. Пополнения нет. Коммуникации, как вы знаете, нарушены. А в госпиталях скопилось много раненых, которые вполне могут держать в руках оружие. Разберитесь. Наведите порядок. В строй, буквально в ближайшие три-пять дней, должны быть поставлены не менее шестисот-семисот человек.

– Михаил Григорьевич, – сказал профессор, – задача понятна, и она будет выполнена. Но мне нужна хотя бы неделя. Госпиталя и санбаты удалены друг от друга на довольно большое расстояние.

– Возьмите хорошего коня, возницу и несколько человек охраны. И поезжайте срочно. Прямо сегодня.

Боевая группа майора Радовского, входящая в состав 5-й танковой дивизии, была разделёна на две части. Одна, числом до роты, продолжала выполнять задания по уничтожению деревень, расположенных вдоль коммуникаций; одновременно ей же вменялась в обязанность роль карательного отряда – уничтожение партизанских групп, которые дислоцируются в районах действия 5-й танковой дивизии. На время отвода войск на новый оборонительный рубеж к роте прикомандировывалась казачья сотня атамана Щербакова.

Второй группе отводилась куда более сложная роль. Полторы сотни солдат и офицеров были переобмундированы по зимнему штату в красноармейскую форму, вооружены автоматами ППШ, винтовками системы Мосина, пистолетами ТТ и револьверами «наган». В каждом отделении – ручной пулемёт Дегтярёва, а на каждый взвод – станковый пулемёт «максим». Богатые трофеи, захваченные под Наро-Фоминском, Вереёй и Боровском и благополучно вывезенные в район Вязьмы, позволили произвести экипировку и вооружение группы по полному штату. Однако степень сложности задачи, которую предстояло выполнить подразделению, её необычность, заставляли Радовского более тщательно готовить своих людей к операции.

Ровно сто двадцать человек, включая штаб и самого Радовского, утром 20 февраля на крытых грузовиках прибыли в небольшое село к северу от Вязьмы. Личный состав тут же был расквартирован по домам. Занятия проводились в местной школе, в достаточно просторных классах. В первый же день Радовский построил роту на расчищенной от снега пришкольной спортивной площадке, превращённой в плац. Из школы в сопровождении Радовского вышел молодой оберстлейтенант. Прозвучала команда смирно. После чего немец приказал Радовскому перестроить роту в две шеренги. Оберст-лейтенант прошагал вдоль застывшего строя, остановился в середине и ткнул пальцем наугад:

– Du, und du, und du[1 - Ты, и ты, и ты (нем.).].

Офицер приказал выложить перед собой на снег всё содержимое карманов. Осмотрел, собрал в одну кучу немецкие зажигалки, сигареты. Среди прочего оказались два перочинных ножа и небольшие медицинские ножницы с клеймом «Solingen Metallfarik» и свастикой. Офицер поднял со снега одну из зажигалок, на которой тоже была выбита свастика, и через переводчика сказал:

– С сегодняшнего дня вы – специальное подразделение, Abwehrkommando, сокращённо – АК. Скоро вам будет присвоен номер. Сейчас вами займутся опытные специалисты для подготовки к выполнению особого задания командования германской армии. Его вы должны будете выполнить блестяще и тем самым доказать преданность тому делу и идее, которой присягнули. А сейчас – урок первый! Всем всё выложить на снег! Георгий Алексеевич, – обратился он в необычной манере к майору Радовскому, – прикажите принести ящик. И соберите всё, что может свидетельствовать о принадлежности личного состава к германской армии. Всё немецкое – в ящик! Добывайте для личного пользования и для повседневного обихода исключительно только советское.

Строй загудел. И оберст-лейтенант, и стоявший рядом майор Радовский уловили в этом гуле недовольство. Оберст-лейтенант отреагировал мгновенно:

– Вы! – Он ткнул пальцем в грудь одного из солдат, стоявших рядом. – Скажите, что вас беспокоит?

– Нам что, – усмехнулся тот, – красноармейским кресалом, что ли, пользоваться?

– Во-первых, – отчеканил немецкий офицер спокойным, ровным голосом, в котором чувствовалась уверенность и многолетняя работа над собой, – нельзя отвечать вопросом на вопрос. Это невежливо. Старшему по званию – тем более. Во-вторых, повторяю, каждый из вас как солдат особого подразделения с сегодняшнего дня в обиходе будет пользоваться тем, чем обычно пользуется противник, то есть красноармейцы, под видом которых вам предстоит действовать в ближайшие дни, а возможно, недели. Более того, вам следует называть этот предмет, это приспособление для прикуривания, не так, как назвали вы только что. Так – слишком литературно. Так может сказать иностранец, плохо знающий нюансы языка, его местные, так сказать, особенности. Вы должны говорить не «кресало», а… как это, Георгий Алексеевич?

– «Катюша», – тут же подсказал Радовский.

– Именно так – «катюша». А теперь соберите всё ненужное в ящик и унесите, – распорядился оберстлейтенант, резко развернулся на каблуках и быстрым шагом направился к школьному крыльцу.

Немецким офицером, который дал первый урок подразделению боевой группы Радовского, был подполковник абвера, офицер Управления разведки и контрразведки «Abwehr-Ausland» (Абвер-Заграница) и работник двенадцатого отдела генерального штаба сухопутных войск Германии Рейнхард Гелен. Спустя месяц с небольшим за успехи по службе, в том числе и в проведении Вяземской операции, он станет начальником отдела «Иностранные армии Востока» и вскоре получит очередное воинское звание – оберст, что соответствовало званию полковника.

– Георгий Алексеевич, каждый ваш подопечный, включая офицеров штаба и вас в том числе, должен иметь псевдоним, агентурное имя.

– Кличку, – усмехнулся Радовский.

– Вот именно! Меня с сегодняшнего дня прошу называть Ивар.

– Слушаюсь, господин Ивар.

– Нет-нет, никаких «господин» и тому подобное. Просто – Ивар. Что же касается личного состава роты, то подготовьте анкету, в которой должны быть следующие вопросы: кто какой специальностью владеет, знание языков, кто откуда родом и где проживал до войны, сведения о родителях и родне, каким оружием владеет, умеет ли управлять автомобилем, трактором, мотоциклом, есть ли спортсмены и по каким видам спорта, владение ножом, другими видами холодного оружия, а также владение огнестрельным оружием с указанием видов. Создать группу связи, хотя связистами в каждой направляемой на задание группе, согласно инструкции, должны быть солдаты германской армии. И тем не менее готовьте своих. В анкету включите владение медицинскими знаниями и знаниями ветеринарного дела. Одним словом, мы должны знать о каждом из ваших солдат и офицеров всё. С завтрашнего дня общение со мной – только через связных и по рации шифром. К вам прибывает зондерфюрер фон Рентельн. Он возглавит группу разведки и агентурной работы. Кстати, он выпускник Александровской школы юнкеров. Вы не вместе учились?

– Я окончил не Александровское, а Алексеевское училище, господин оберстлейтенант.

Гелен вскинул брови и,
Страница 11 из 18

снисходительно улыбнувшись, поправил:

– …Ивар, Старшина.

Теперь Радовский удивлённо поднял бровь.

– Да-да, именно Старшина. С этой минуты вы не майор Радовский и, конечно же, не выпускник Алексеевского юнкерского училища, а – Старшина. Легенду придумайте сами. И вот что, Старшина, будьте готовы к тому, что в ходе проведения занятий инструкторы некоторых из ваших курсантов по каким-либо причинам выведут из состава групп. Прошу не вмешиваться в эту работу. Даже если вам покажется, что среди выведенных за штат для дальнейшего их использования в качестве вспомогательных единиц окажутся люди, вполне пригодные для основной работы. Мы должны иметь первоклассных спецов. Хотя для их подготовки почти не осталось времени… Но здесь будет многое зависеть и лично от вас, Старшина. Занятия будут проводиться в течение шестнадцати часов в сутки, без выходных. Казачья сотня атамана Щербакова будет действовать совместно с нами, полностью находясь в нашем подчинении. Они будут выполнять самую грязную работу. Имейте это в виду.

Георгий Алексеевич Радовский, сын Алексея Георгиевича Радовского, героя Плевны, простым ополченцем вступившего в сербскую армию и впоследствии дослужившегося до генерала, ещё осенью сорок первого сформировал из пленных бойцов и командиров РККА полуроту. В лесах под Можайском боевая группа капитана Радовского разгромила несколько партизанских баз, при этом захватив большое количество оружия, взрывчатки и продовольствия. В конце ноября ему было присвоено воинское звание майор, а подразделение, которое он сформировал и которое успешно действовало, постоянно пополняясь из числа перебежчиков и пленных, получило наименование Боевой группы Радовского. Воспитанный в семье военного, он выше всего ценил в своих товарищах и подчинённых именно те качества, которые необходимы в бою. В 1915 году Георгий окончил Алексеевское юнкерское училище и в звании прапорщика отбыл на фронт. Участвовал в Брусиловском прорыве. Попал в плен. Бежал. По пути в Москву, в поезде, пьяные матросы жестоко избили его только за то, что он пристегнул к своей шинели офицерские погоны. И уже через две недели он командовал ротой юнкеров родного Алексеевского училища и на горбатом мосту неподалёку от Новинского бульвара, встретившись с отрядом матросов, повёл юнкеров в штыковую атаку и в рукопашной уничтожил почти весь отряд и захватил до двух десятков пленных, которых потом расстреляли у того же горбатого моста. А через несколько дней оборона юнкеров Алексеевского, Александровского училищ и школ прапорщиков была сломлена. И возле горбатого моста красноармейцы расстреливали их. Радовского поставили рядом с тремя юнкерами. Подошли двое китайцев в красногвардейских шинелях и начали колоть их штыками. Оказалось, что расстрельной команде не выдали патронов. Его ударили в середину груди. Китаец оказался ниже его ростом. Целился, видимо, в горло, но не попал. Штык пробил лёгкие. Кровь хлынула горлом. Радовский упал в вырытую яму. А ночью он и ещё один юнкер вылезли из-под трупов и начали стучаться в двери соседних домов. Наконец их впустили. Семья старых учителей, дочь которых служила сестрой милосердия в красногвардейском госпитале, спасла их от неминуемой смерти. Потом был Дон, затем бои под Астраханью, Севастополь. Трап перегруженного парохода «Саратов». Турция. Галлиполи. Сербия. Там он решил: уж если не суждено было ему служить в Русской армии, то он готов служить в той армии, под знамёнами которой воевал его отец. Но судьба и тут обнесла его. В Сербию он не попал. Вскоре оказался в Чехии, куда спустя некоторое время пришли немецкие войска. А потом… Потом появилась надежда вернуться на родину. Какая разница, в каком качестве. Главное – он возвращался в Россию.

Родиной Георгия Радовского было небольшое село в тридцати километрах от Вязьмы. Двухэтажный кирпичный дом. Рядом конюшня, службы. Старый парк. Дом строил отец. В этом доме Георгий родился. А липы и дубы парковых аллей сажал ещё прадед, командир батальона Белозерского полка 11-й пехотной дивизии генерала Чоглокова, той самой, которая в октябре 1812 года ворвалась в Вязьму, обороняемую французами, и штыками выбила неприятелей из города.

Последний раз, в той жизни, Георгий Радовский был в своей родовой усадьбе летом 1915 года проездом на Юго-Западный фронт. А в этой, опрокинутой, навестил родину в октябре прошлого года, когда формировал из своих соотечественников роту для борьбы с партизанами. Его дом сохранился. Сохранились и каменные конюшни, и флигель, и приходская церковь. Всё было доведено до крайней степени запустения. Храм без крестов. Алтарь разграблен. С колокольни сняты колокола. Более или менее уцелел только дом. В нём Советы устроили школу. Он навестил могилы родителей, деда и прадеда. Из усадьбы уезжал с просветлённой душой – родовые курганы не были разорены. Тяжёлые гранитные камни со знакомыми надписями, наполовину засыпанными кленовыми и липовыми листьями, ещё яркими, не потускневшими от заморозков, лежали на месте.

Георгий Алексеевич разыскал бывшего управляющего, который сразу его узнал, кинулся на грудь и заплакал. В его слезах он почувствовал раскаянии и страх.

– Ну, будет, будет – похлопал он по плечу трясущегося старика.

«Прошлое не вернёшь, – думал он. – Но вернуть можно другое…»

Всё лучшее в жизни Георгия Алексеевича Радовского осталось в той России, в которой он родился и в которой были счастливы его отец и мать. А то, что он увидел, было же другой страной. Другие люди смотрели на него, узнавая и не узнавая сына бывшего хозяина имения. И только поля и лес вокруг села казались всё теми же. И пруд. И болотце у дороги. Вот это и хотел вернуть командир Боевой группы спецподразделения АК майор Радовский.

Зачем он вернулся на родину? Этот вопрос он не раз задавал себе.

Родина ему снилась на чужбине. Липовая аллея к пруду… Берёза над водой… Тёплый дождь, стекающий по водосточным трубам вместе с белым снегом черёмух. Порой он доводил себя до состояния, близкого к психозу, думая обо всём том, что оставлено где-то навсегда, но чего он никогда, казалось, уже не увидит. И когда появилась возможность вернуться, он решительно шагнул туда, откуда берёза над прудом становилась всё виднее и реальнее. И он пришёл к тому пруду, к своим аллеям, к почерневшим от времени и небрежения деревянным ставням, нагретым солнцем и пахнущим родиной, детством. О том, какую цену пришлось заплатить в пути, он старался не думать. Теперь это тем более ни к чему. Дело сделано. Он – дома. Ему выпало жить в суровое, жестокое время, и, чтобы выжить, необходимо было постоянно оглядываться по сторонам, прислушиваться и принюхиваться: соответствуешь ли ты своему времени, так ли держишь спину и подбородок, тот ли мундир на твоих плечах и то ли выражение лица, которое необходимо в данную минуту. Он был не один в своём пути назад, домой, в Россию. И у всех, бывших с ним, жила в сердцах одна надежда, все были охвачены одной волей – домой! Хоть с чёртом-дьяволом, но – домой… Надоело, опротивело жить приживалами у богатых хозяев. У иных, кого он знал, с кем вместе бок обок воевал на Дону и под Одессой, мечта о свободной от большевизма России клокотала, разрывала грудь. У других
Страница 12 из 18

она лишь теплилась. Но и те, и другие, идя на восток от Буга и Березины в колоннах чужой армии, всё-таки возвращались домой.

Да, чёрт возьми, дело было сделано! Однако надо признать, не таким видел он своё возвращение в Россию. Не за званиями и наградами он преодолел этот путь в пространстве и душе. Но, как он понимал, – надо признать и это, – для пользы дела не время сейчас расшатывать себя изнутри подобными сомнениями. Не время…

Его боевой группе поручено создать несколько отрядов для выполнения специальных заданий немецкой разведки непосредственно в расположении окружённой группировки 33-й советской армии, 1-го гвардейского кавалерийского корпуса и подразделений 4-го воздушно-десантного корпуса. И его усадьба с родными могилами находится как раз в районе предполагаемых действий. Судьба ведёт. Это Георгий Алексеевич знал давно. И, может статься, что горшие испытания ещё предстоят ему. На выбранном им пути. На той дороге домой, которую он избрал в качестве своего пути.

Не раз, просыпаясь где-нибудь среди неожиданной тишины, в желанном одиночестве, он думал: «Как хорошо было бы просто вернуться домой, пешком свернуть с Варшавского шоссе, пройти лесом и полем, а потом ещё немного лугом, мимо болотца, где обычно гнездится семья куличков, пробежать по бревенчатому мосту и вверху, в липах и вязах, увидеть белые колонны парадного подъезда родного дома. Просто вернуться… Просто прийти домой… Стряхнуть всё, оставить позади этот жуткий морок пережитого и просто вернуться домой. Где тебя ждут. Дом – это в том числе и то место где тебя ждут».

Но кто его ждёт здесь? Кто ему обрадуется? И кого обрадует своим появлением он? Георгий Алексеевич Радовский уже навсегда вытерт из жизни этого края. Хоть этот край и есть его родина. Он вспомнил стихи любимого поэта и усмехнулся сам себе: «Искатель нездешних Америк, я отдал себя кораблю…»[2 - Стихи Н. Гумилёва.]

«Как – вытерт? Это же моя Родина», – думал Радовский и чувствовал, как внутри у него всё твердеет злобой на кого-то, кто отнял у него всё это. Даже не дом, не старый парк, где он играл в детстве со своими сельскими сверстниками. Материальное легко возвращается и восстанавливается. У него было отнято гораздо больше, чем то, что он теперь видел в руинах или в крайнем запустении. Руинам ещё можно было вернуть первоначальный облик. Родина – это ещё и постоянная возможность приехать к дорогим могилам. Остановиться в стенах, которые помнят голоса матери и отца. Проснуться у открытого окна, через которое в комнату входит утро твоего детства со всеми его звуками и запахами. «А ещё, – думал он, – Родина – это право, нет, возможность войти в некий дом в своём селе или в какой-нибудь окрестной деревне и сказать хозяину: “Здравствуй, Ферапонт. Как живёшь?” – и увидеть в глазах Ферапонта не тоску, и не отчуждённость, и тем более не раскаяние за то, чего он не совершал, а ответную радость встречи…

Россия. Несчастная Россия!»

Однако пока надо было действовать в рамках тех обстоятельств, которые предлагала судьба. И держать себя в руках. Не раскисать. Не открывать свою душу. Кому здесь, пока всё забрызгано человеческой кровью и человеческим дерьмом, нужен печальный голос твоей разочарованной души? Никому. Никто этого голоса не поймёт, и даже вряд ли кто услышит. Или услышат, но поймут по-своему.

А может, если прошлое настолько далеко и невозможно, хотя бы частью, осколками своего воплощения ни в настоящем, ни в будущем, ему остаётся только одно: родиться на этой земле новым человеком? Другим? Жестоким, во всём соответствующим времени, кровавому часу, который царит сейчас повсюду, не обременённым никакими иллюзиями и воспоминаниями, которые лишь размягчают душу и мешают действовать беспощадно и правильно. Может, это и есть его судьба? И смысл той дороги назад, которую удалось преодолеть, уже пожертвовав многим? Слишком громоздкий и тяжёлый багаж он прихватил в эту дорогу. Прошлое… Прошлое… И не только его, Георгия Алексеевича Радовского. Но и прошлое его отца, матери, того уклада и того мира, которым он когда-то счастливо жил и дышал среди этих берёз и полей. Нужно немногое, пустяк – швырнуть эти пахнущие нафталином потёртые сундуки и рундуки, плюнуть на них и с облегчённой душой и свободными руками двигаться дальше. Вот и всё! И – никакого внутреннего разлада. Ни каких преград. Просто делать новую судьбу в новых обстоятельствах. «Я ещё один раз отыграю упоительной жизнью огня…»

Уже несколько дней профессор ездил по территории, удерживаемой войсками окружённой армии. Полевые госпиталя и медсанбаты были развёрнуты в тылу, в деревнях. Но в последнее время немцы начали бомбить населённые пункты, и часть раненых пришлось эвакуировать в леса. Раненых складывали прямо на снег, под елями. Обрубали нижние сучья на два-три метра вверх. Лапником устилали утрамбованный снег, на лапник – плащ-палатки, брезент; потом плотно, один к одному, чтобы не замёрзли, складывали раненых, головами к стволу дерева, и так по всему радиусу, а сверху укрывали шинелями и одеялами. Такими увидел лесные госпиталя 33-й армии профессор, когда прибыл их инспектировать.

Дело своё он знал превосходно. В первую же неделю ему удалось вернуть в дивизии более тысячи штыков. Некоторых приходилось выписывать с незажившими ранами. Профессор видел их глаза, иногда спокойные, выдававшие готовность человека ко всему, иногда затравленные, иногда злые, и понимал отчуждённо: не хотят возвращаться в промёрзшие окопы, боятся снова попасть под пули и на голодный паёк. Но что делать, окопы не должны пустовать. Приказ командующего необходимо выполнять во что бы то ни стало.

В крестьянскую избу, всегда натопленную и опрятную, куда его определили на постой, он возвращался поздно. Иногда – уже ночью. Старик-хозяин распрягал коня, насыпал в кормушку овса. И самого профессора, и его коня велено было кормить хорошо. Конь хрупал в кормушке, гонял по гладко отшлифованной доске золотой овёс. Профессор шёл в штаб. Охрана его уже знала, часовые пропускали без пароля. Командарм встречал его улыбкой и вопросом в воспалённых, усталых глазах. Он докладывал. Ему всегда было о чём доложить командующему. Он приносил добрые вести. И это нравилось ему самому. Командарм выслушивал, кивал и говорил:

– Спасибо, профессор. Хотите чаю?

Часто они засиживались за полночь. Профессор рассказывал о своих поездках, о состоянии госпиталей. Однажды командарм спросил:

– Как вы думаете, профессор, армия, я имею в виду людей, выстоит?

– Положение очень тяжёлое, – уклончиво ответил он. – Недостаточное питание сильно сказывается на организме бойцов. Происходит постепенное истощение. Человек – существо терпеливое, выносливое. Но, скорее всего, это больше касается его психики, воли. Что же касается физического состояния, то вследствие систематического недоедания и недосыпания из организма постепенно исчезают, вырабатываются и не восполняются, некоторые химические элементы, очень важные для нормальной жизнедеятельности. Если эти элементы не восполняются, начинается деградация организма.

– Так что же такое человек, боец Красной Армии? Воля или набор химических элементов?

– И то и другое, Михаил Григорьевич.

Чай командарма был хорош.
Страница 13 из 18

Всегда – с вареньем. Черничным, земляничным, смородиновым. Но не только чай и не только долг влекли профессора в штабную избу. Быть рядом с сильными мира сего, запросто с ними беседовать, иногда на милые, совершенно отвлечённые темы. Это сильно сближает людей, располагает друг к другу. К тому же рядом с генералом не столь остро воспринималась опасность того положения, в котором все они здесь, в «котле», пребывали. Он был спокоен на этот счёт, зная, что, энергично выполнив своё дело, он снова вылетит в Износки. Первым же рейсом, когда дело в госпиталях будет сделано в полном объёме. Самолёты летали регулярно. Потому и торопился. Сделать всё, выполнить приказ командарма и вылететь в распоряжение штаба. В Износках всё же спокойней.

– А скажите, профессор, если наше положение существенно не изменится, сколько дней, недель, месяцев продержится личный состав? Я имею в виду физическое состояние бойцов.

Ефремов снова возвращался и возвращался к одной и той же теме их разговора.

– Видите ли, Михаил Григорьевич…

– Говорите, профессор, откровенно.

– Откровенно так откровенно… Через месяц бойцы начнут галлюцинировать. Начнётся голодный психоз. Появится опасность немотивированных поступков.

– Что вы имеете в виду?

– Мародёрство. Неподчинение командирам, а значит, неисполнение приказов. Возможно, переход на сторону противника. Боец, который сегодня дисциплинирован, исполнителен, каждый свой шаг и поступок сверяет с уставом и присягой, завтра может просто забыть обо всём, кроме своего основного, инстинктивного желания, а именно – выжить. Животный страх начнёт управлять человеком. И животная жажда – выжить.

Командарм поморщился. Раскурил трубку. И заговорил, медленно извлекая наружу каждое слово:

– Нельзя допустить, чтобы армия превратилась в стадо. Лучше погибнуть в бою! Хотя атаковать на Вязьму мы уже не имеем возможности. Белов отбит и окружён где-то между Всходами и Дорогобужем. Соколов тоже блокирован в лесах севернее Вязьмы. Им не легче.

– Голодные обмороки и тому подобное начнутся через неделю-полторы.

– Что ж, будем есть коней. Пока не получен приказ на отход, надо держаться из последних сил. – И вдруг спросил: – Вы объехали все госпиталя, профессор?

– Нет, ещё не все. Завтра – последняя поездка. В сто тринадцатую.

– К Маковицкой?

– Да, к Маковицкой. Говорят, прекрасный хирург. Я был знаком с её мужем. Прекрасной души человек. Погиб прошлым летом в ополчении. Представьте себе, умница, профессор, любимец студентов – простым солдатом, в окоп. Ушёл добровольно. Восхищаюсь мужеством этих людей!

Однажды их разговор нарушил вежливый вопрос начальника особого отдела армии.

– Я слышал, вы совершаете свои объезды в одиночку? – спросил Камбург.

– Да, совершенно верно, – ответил профессор. – Не хочу отвлекать на охрану своей скромной персоны лишние штыки, которые сейчас, в это тяжёлое для армии время, нужны на передовой.

Он скользнул взглядом по лицу командарма. Тот одобряюще улыбнулся и молча, украдкой, как показалось профессору, кивнул ему.

– Штыки и не надо отвлекать, – тем же тоном продолжил Камбург, как всегда увлечённый чисткой своей трубки, что с некоторых пор стало раздражать профессора. – Достаточно двоих автоматчиков.

– Поверьте, Давид Ефимович, это, право же, лишнее. Дороги известны. Охраняются. Везде посты. Я вполне справляюсь. Не нуждаюсь я в ассистентах ни в виде охраны, ни в виде возниц.

И тут Камбург оторвался от своей медитации:

– Так вы даже без ездового путешествуете?

– Я, товарищ капитан, не путешествую, – ещё сильнее напрягся профессор, – я работаю. И, смею заметить, очень напряжённо. По шестнадцать часов в сутки.

– Да, профессор, без вас нам было бы тяжелее во стократ. – И командарм откинулся на спинку стула.

Начальник особого отдела больше не заговаривал на эту тему. А профессор, разозлившись на его реплики, приготовился сказать Камбургу следующее: да, каждый из нас, в любых обстоятельствах, даже за чаем, часть нашей профессии, но должны же существовать минуты покоя. Минуты тишины. Минуты свободы от этого безумия!

Но капитан больше не задевал его своими репликами. «И слава богу, – думал профессор, через час возвращаясь к своему ночлегу, – что не пришлось произносить этого глупого монолога. С Камбургом нужно быть особенно осторожным. Чекист, служака. И своего сдаст с потрохами. Не исключено, что и за командующим он присматривает».

А на следующий день произошло вот что.

Утро выдалось чудным. Солнце. Мороз. Но не особенно лютый, а такой, какой и в поле терпеть можно. Конь нёс лёгкие сани по ослепительно-белому полю, размашисто расписанному синими пятнами и линиями абстрактных теней. Давно он не видел такого живого, естественного ландшафта и таких непридуманных красок. Было время, когда он, почти всерьёз, увлекался живописью. Это был очень короткий период в его жизни, очень сумбурный. Но он оставил благодарную память. Увлечение живописью, дни и ночи упорной работы с кистью, поставили руку, каждое движение научили точности. Вот почему потом он так уверенно держал в руках скальпель. След остался и в душе: он тонко чувствовал природные краски, тона, изменения цвета, внутреннее настроение окружающего мира. И как жаль, что теперь он не мог вполне насладиться этой внезапно открывшейся ему прелестной картиной здешнего мира… Вокруг вместе с ярким великолепием зимнего утра, казалось, была разлита тревога. Профессор то и дело поглядывал на западный горизонт: в такую погоду жди самолётов, а в поле от них не скроешься. Как хорошо, что вскоре начался лес. Он вздохнул с облегчением и попридержал коня.

В лесу было тихо. Смолистый запах соснового бора бодрил. Профессор соскочил на дорогу и пошёл пешком. Ходить пешком он любил. Весьма полезно для организма. Он знал, что вступает в тот возраст, когда пешие прогулки на свежем воздухе должны стать непременной ежедневной необходимостью. Хотя возраста своего пока не чувствовал. Тяжесть лет… Нет-нет, пока никакой тяжести.

Неожиданная командировка в окружённую группировку, особенно в первые дни, несколько угнетала. Жаль было покидать относительно безопасные Износки, госпиталь, налаженный быт. Но он умел владеть собой, и никто из бывших тогда рядом не заметил его подавленного состояния. Напротив, он старался казаться собранным, сосредоточенным на главном – выполнить поставленную задачу. И свою задачу, как показало время, он выполнил достойно. Иначе бы генерал не привечал его с таким благодарным теплом. Он видел глаза генерала. Глаза не могли лгать – командующий доволен его работой. А это ему поможет в будущем.

Профессор умел строить отношения с нужными и влиятельными людьми. Участие сильных мира сего, нужные связи не раз спасали и его, и его родных и близких от всякого рода неприятностей, помогали одолеть очередную ступеньку наверх. Нужные люди в нужный момент подхватывали его буквально под руки и подсаживали выше. Потом, обустроившись на своей высоте, он, в свою очередь, помогал тем, кто в своё время оказывал услугу ему. Вот он, снова и снова убеждался профессор, вечный движитель любой системы, любого общества! Так просто!

В сущности, в жизни он уже преуспел. Всё у него было. Стремительная карьера.
Страница 14 из 18

Любящая, преданная жена, образованная и умная, со старыми связями, оставшимися от некогда влиятельных родителей. Хирургию он знал превосходно. Профессию свою любил. Практиковал много и охотно. Вытаскивал людей буквально с того света. Чувствовал себя счастливым, видя, как радуются возвращённой жизни его пациенты. Переезд из губернского города в столицу. В Москве о нём уже говорили: «этот профессор творит чудеса». Кафедра в престижном московском институте. Обожание студентов. Всё шло хорошо. Война… Но и тут благодаря связям удалось кое-что уладить. Он не попал под Вязьму осенью прошлого года, где погибли десятки тысяч, а сотни тысяч попали в плен. Его направили на фронт много позже и уже в наступающую армию. Всё складывалось хорошо. Госпиталь – это тыл. Кроме всего прочего, армейский госпиталь – это хорошее, регулярное снабжение. И, как он вскоре понял, новые полезные знакомства, новые связи, а значит, новые возможности.

Но под Вязьму он всё же угодил. Более того, угодил в самое пекло – в «котёл». Из которого, впрочем, спустя какое-то время он мог вылететь. Но время ещё не пришло.

Впрочем, с годами профессор научился извлекать пользу и из неудач, из обстоятельств, казалось, самых невыгодных. Вот и здесь, в окружении, он находился всё же в относительной безопасности, в тылу. Всегда рядом с командармом. Когда всё будет позади, когда эта проклятая мясорубка насытится кровью своих жертв и наступят мирные дни, он, профессор, главный хирург 33-й армии, в самые трудные дни прилетевший на самолёте в окружённую группировку к своему храброму генералу…

Профессору показалось, что его кто-то окликнул. Кто здесь, в лесу, может звать его? И окликнули не по имени, не по фамилии, а именно так: «Профессор!» Именно так он иногда мысленно обращался к себе. И в первые мгновения подумал, что, видимо, стареет или просто устал и начал страдать весьма распространённым среди людей пожилых то ли недугом, то ли чудачеством – желанием вслух поговорить с самим собой. Видимо, всё так и начинается, с желания окликнуть самого себя. Любимым именем.

– Профессор! Постойте! Да остановитесь же вы, наконец!

Нет, это был голос извне. И он испуганно оглянулся.

По наезженному санному следу шёл человек в белом полушубке и кавалерийской портупее. На плече, диском вверх, автомат ППШ. Точно такой же, какой лежал у него в санях на соломе. Профессор покосился на свой автомат. Но незнакомец упредил его движение:

– Не стоит, Профессор. Я не причиню вам зла. Пусть эта штуковина лежит себе там, где лежала.

То, как незнакомый лесной кавалерист обращался к нему, сам строй его речи и интонация, пугали и завораживали. Он ещё не знал, что сейчас, в эти минуты, и произойдёт то, что на многие годы разрушит его построения, что опрокинет его жизнь, и смыслом всех дней, недель и месяцев, станут вначале жажда выжить, буквально сохранить жизнь, иногда любой ценой, а потом, долгие годы – попытка оправдать эти недели и месяцы ужаса. Оправдать… И перед собою самим, и перед теми, кто, вопреки всему, останется жив, а значит, будет таить в себе опасность свидетельствовать в той правде и кривде, которая выстроит свой прихотливый и ветвистый сюжет событий зимы и весны 1942 года под Вязьмой в окружённой Западной группировке 33-й армии. Окрик незнакомого кавалериста на лесной дороге переломил его жизнь надвое. Всё лучшее оставалось в прошлом. Честь, достоинство, спокойный сон… Всё сейчас рухнет, обвалится в пропасть прошлого, как снег с высокой сосны. Но ему всё же великодушно оставлялось большее – жизнь. А какой химерой в ней является совесть, предстояло ещё испытать. Тогда он об этом не думал. Он просто выбрал жизнь. Почти машинально, как зачастую и выбирает человек, да и любой живой организм, попадающий в гибельные жернова внезапных обстоятельств.

– Кто вы? Что вам нужно? – крикнул профессор кавалеристу.

Тот перекинул автомат с плеча на руку и, улыбаясь вполне дружелюбно, шёл к нему такой походкой, как будто только его одного и ждал здесь всё это утро, и теперь удовлетворённо улыбался – ожидания сбылись. Этот человек либо ошибается, принимая его, профессора, за кого-то другого, либо всё же знает, что делает, обладая при этом абсолютным чувством самообладания. А значит, это непростой человек.

– Старшина… – представился кавалерист и, всё так же сияя улыбкой, поднёс ладонь к каракулевой шапке.

Глаза старшины были наполнены другим. Улыбка в них не отражалась.

Профессор хорошо запомнил только то, что он – старшина. Фамилия сразу вылетела из головы, хотя старшина произнес её достаточно чётко. Так он его и называл потом – Старшина…

– Что вы от меня хотите? – снова спросил профессор.

Старшина подошёл вплотную. Посмотрел в лицо профессору, словно хотел удостовериться в главном. Потом подхватил за ремень из саней автомат, которым профессор всё же мог воспользоваться. Ещё никто не отнял у него того последнего мгновения, которое дано солдату. Но профессор не был солдатом. И это определило многое. Старшина взял под уздцы коня и сказал:

– Пойдёмте.

Они свернули с дороги на малоезжий лесной просёлок. Прошли с полкилометра. Старшина остановился, огляделся. Из-за сосен вышел красноармеец в белом, почти новеньком полушубке с самозарядной винтовкой за спиной и сказал:

– Оставь, Старшина. Я позабочусь.

Старшина оглянулся на профессора, что означало: «Пойдёмте», – и пошёл по дороге вперёд.

Вскоре они подошли к небольшому рубленому домику под крутой гонтовой крышей. Рядом такой же рубленый хлев. Стожок сена.

В деревне профессору кто-то из госпитальных медсестёр, видимо, из местных, рассказывал, что где-то здесь, в лесу, живёт одинокий старик, бывший лесник, охранявший окрестные леса ещё при прежних хозяевах. В колхозе не состоял. Какое-то время караулил всё те же кварталы сосновых и еловых посадок, ставших государственными. Потом отошёл от дел. Держал корову и лошадь. Никто его не трогал, не беспокоил. Местные почти забыли о нём. Живёт старик в своём беззлобном, забытом одиночестве, и пускай себе живёт. Никому он не мешает – ни властям, ни людям, ни лесу.

Но пришло иное время. В лес пришли другие люди. И разыскали избушку лесника.

– Заходите, – сказал Старшина и распахнул перед профессором невысокую, так что предстояло низко нагнуть голову, но довольно массивную шпончатую дверь, набранную из толстых еловых досок.

В доме было просто. Никакой кухни. Одна небольшая комната с печью посередине. Возле печи на лавке сидел старик. На коленях у него лежал серый старый кот. Когда Старшина и профессор вошли в горницу, кот на мгновение расширил свои пронзительно-зелёные глаза, насторожил уши. У окна за дощатым столом, таким же массивным, как и всё в этом доме, сидела девушка-радистка. Молоденькая, со свежим живым лицом тыловой медсестры. Зелёный металлический ящик рации стоял перед ней. Она щёлкнула тумблером, сняла наушники, встряхнула пышными тёмно-русыми кудрями, крупными, явно завитыми, встала и шагнула навстречу. Смотрела она на Старшину. Видимо, беспокойно ждала его. По лицу незнакомого человека в кожаном реглане на меху она лишь скользнула взглядом. Похоже, он её не особо и интересовал. Она улыбнулась. Но Старшина ей не ответил. И она отвернулась. Обрывок этого сюжета
Страница 15 из 18

профессор успел проследить. Но он никак не связывался с его судьбой и его собственным сюжетом. И потому сразу уступил место иным мыслям, которые метались в его мозгу, так что он не мог унять их, упорядочить, выстроить в логику рационального решения, где должен быть выход, спасение…

Спустя минуту и девушка-радистка, в петлицах которой, однако, профессор успел разглядеть медицинские эмблемы со змейкой, и старик вышли на улицу. Старшина и профессор остались одни.

– Вот что, профессор, – начал старшина, очевидно, уже заранее заготовленный монолог. – Времени у нас мало. А мы уже не дети. Так что – без прелюдий…

Профессор молчал. Он уже начал понимать, что с ним произошло. Он ещё метался внутри себя, то ли ища выхода, какой-нибудь лазейки, то ли пытаясь успокоить себя, что, мол, ещё неизвестно, может, и обойдётся… Он решил ждать. Ждать, покуда существует такая возможность. Ждать и молчать. А вдруг это просто проверка? Штучки капитана Камбурга? И Старшина просто-напросто один из его автоматчиков? От этого любителя курительных трубок можно ожидать всего, чего угодно. Решил проучить, чтобы не ездил в одиночку.

– Я предлагаю вам выгодную сделку.

– Сделку? – вздрогнул хирург. – Какая может быть со мной сделка? Я – хирург. Я не торговец.

– Полноте, профессор! Вся ваша жизнь – сплошная сделка… Я ведь всё о вас знаю. И из какого местечка вы родом. И то, что ваш почтенный родитель был известным хлебным откупщиком. Так что вы, благодаря наследным качествам, всему сумеете при необходимости определить свою цену. Родительские наставления, знаете ли, входят не только в голову, но и в кровь. Подспудно. С годами это особенно проявляется. Не зря сказано: «к роду отцов своих…» А, профессор?

Старшина говорил с долгими паузами. Пауза после каждой высказанной мысли. Каждую новую мысль он облекал в отдельную фразу. Но и пауза, казалось, звучала. Иногда паузы были страшнее и выразительнее слов. О, это была довольно талантливая драматургия! Звучащие выматывающие нервы паузы, и затем точные фразы – это дано не всякому актёру и режиссёру.

– Цена, сударь мой. Цена… Жизнь складывается или не складывается. Но кое-что, недостающее, можно и прикупить. А что-то, что волею обстоятельств выскальзывает из рук, вовремя, у тех же обстоятельств, выкупить. Весь вопрос в цене…

Пауза. Профессор вспомнил жену, детей. Что будет с ними? Он не может их оставить! Нет, не может обойтись с ним, талантливым хирургом и человеком, который никому не сделал зла, так жестоко. Нет, не может. Должны же существовать какие-то правила высшей справедливости.

– С этого дня, профессор, вы будете сообщать нам интересующие нас сведения. Только и всего. Для вас – сущий пустяк.

Пауза. «Выходит, они меня отпустят, – думал профессор, слушая тишину сторожки. – Отпустят… Значит, я буду жить». И его вдруг озарила неожиданно радостная, освобождающая мысль: «оказывается, это так просто! Я буду жить!»

– Вас будут опекать наши люди, которых вы можете знать, а можете и не знать, но которые постоянно будут незримо сопровождать вас. У нас хорошая агентура, профессор. Итак.

Пауза. «Выжить… Надо попытаться выжить… Этот Старшина хитёр, коварен. Но он предлагает мне действительно реальный шанс выжить. И сейчас, в этих обстоятельствах, пожалуй, – единственный шанс…»

– Дни тридцать третьей армии сочтены. Самолёты уже не смогут эвакуировать даже тех раненых, которые сейчас находятся в госпиталях. Не так ли, профессор? Командующий настроен фанатично. Он будет гнать свои войска в бой до последнего солдата. Он имеет личный приказ от Сталина. Возможно, может наступить и такой день, когда в окоп будете поставлены и вы.

Пауза. Старшина посмотрел на него и отвернулся. И продолжил, глядя в окно:

– Хотя вряд ли…

Пауза. «Надо выслушать его. Выслушать, а там…»

– У вас хорошие, и даже не просто хорошие, а дружеские отношения с генералом Ефремовым. И это обстоятельство тешит ваше самолюбие. Вы – строгий аналитик. Точный диагноз – это часть вашей профессии. А потому вы, конечно же, отдаёте себе отчёт в том, что, если армия простоит здесь ещё неделю-другую, то она, велика вероятность, останется здесь уже навсегда. Её доблестные солдаты и фанатичные политруки вмёрзнут в эти поля и дороги, но не сдадут занимаемых позиций. – И вдруг Старшина метнул на профессора насмешливый, как тому показалось, взгляд. – Но вы-то не солдат! Вы – талантливый хирург, и ваша стезя – это наука, помощь страждущим. Война же – это смерть. Ваше призвание – возвращать людям жизнь. Вы – приносящий жизнь. Война и вы – антиподы. И вы очень хорошо чувствуете этот внутренний разлад с теми обстоятельствами, в которых, волею судьбы, оказались. Ведь это же нелепость, профессор, что вы здесь. Нелепость! – Пауза. – Но пока её исправить невозможно. Однако кое-что к её исправлению предпринять можно. И даже необходимо.

«Чёрт возьми, – спохватился профессор, – он читает мои мысли! Ему нельзя не верить. И как ему противостоять?»

Пауза. «Нет, это всё же и есть прелюдия». Профессор наконец-то начал понимать игру Старшины. «Прелюдия… А уже всю душу вытряс, наизнанку вывернул. Когда же он перейдёт к главному?»

– Первое, что от вас требуется: подробный отчёт о, так сказать, медицинском состоянии армии – количество раненых, количество больных, в том числе тифом, а также перечислить, кто из командиров дивизий и полков, а также их заместителей имеет ранения и какие, насколько они серьёзны. Позволяет ли характер ранения им исполнять свои обязанности. Если позволяет, то насколько это затруднено последствиями ранения. И второе: вы не можете вылететь из окружённой группировки ни под каким предлогом, даже если будете больны или ранены. При попытке вылететь или каким-либо иным образом выбраться из «котла» вы будете немедленно уничтожены теми, кто будет постоянно за вами присматривать. Вас разорвёт на части гранатой, так что никакой хирург уже не в силах будет помочь вам, либо пуля нарушит лобную область черепа и разорвёт иные жизненно важные ткани, после чего никакой врачебной помощи не понадобится вовсе. Всё. Характер полученной раны окажется, как это у вас, врачей… несовместим с жизнью.

Пауза. «Подробный отчёт… Количество раненых и больных… Не бог весть что. Это даже и сотрудничеством нельзя назвать. А уж предательством – подавно. Всего лишь навсего отчёт. Составить его особой проблемой не будет. Но как я им передам этот проклятый отчёт?»

– Через три дня я жду вас здесь в это же самое время. Разумеется, одного, без хвоста. Доклад должен быть изложен в письменной форме, на имя командующего тридцать третьей армии генерал-лейтенанта Ефремова, иметь внизу дату и вашу подпись. Всё, профессор. На прощание позвольте угостить вас чаем. Какое варенье вы предпочитаете? Смородиновое? Черничное? Крыжовниковое?

Профессор молчал. Всё в нём протестовало против того, что с ним делал этот человек в форме старшины РККА. Прав был капитан Камбург, нельзя одному ездить по дорогам! Нельзя… Но – поздно. Теперь поздно сожалеть о том, чем пренебрёг.

– Здесь, профессор, прекрасные черничные болота. Целые долины – сплошная черника! Впрочем, это надо видеть. Зреющая во мхах черника – это летний пейзаж. Пейзаж глубокого лета. Вы ведь
Страница 16 из 18

знаете толк в пейзаже, не так ли?

Пауза. «Он действительно всё обо мне знает», – думал профессор, по-прежнему пытаясь упорядочить свои мысли.

– Черника созревает вместе с хлебами, – спокойным голосом продолжал Старшина. – Впрочем, вы ведь житель городской, вряд ли видели созревающую во мхах, под соснами, чернику.

– Когда же всё это успели увидеть вы? – усмехнулся профессор, наконец найдя в себе силы пристально посмотреть в глаза Старшине.

– В детстве, – сказал тот уже другим тоном. – Я видел это в детстве.

– Смородиновое, – согласился профессор.

Старшина улыбнулся той самой улыбкой, с которой догнал его на лесной дороге, и позвал:

– Аннушка! Принеси-ка нам, голубушка, чаю со смородиновым и черничным вареньем.

Тотчас в сторожку вернулась радистка с медицинскими эмблемами в петлицах и сказала:

– Черничного нет.

– А смородиновое? – улыбнулся Старшина. – Смородиновое, Аннушка, найдите непременно. Я обещал. Слово русского офицера нерушимо.

– Смородиновое есть.

– А какое ещё есть?

– Крыжовниковое.

– О! Мне, милая Аннушка, пожалуйста, крыжовниковое.

Они сидела за дощатым столом друг против друга и пили чай. Профессор зачем-то торопился, обжигался и не чувствовал ни вкуса чая, ни смородины. А Старшина, доставая ложечкой из глиняной чашки очередную янтарную ягоду, поднимал её на свет и улыбался:

– Чудо, профессор, не правда ли? А знаете, как на Руси звали крыжовник?

– Крыжовник. Так и звали. Разве это не русское слово?

– Крыжовник – слово русское. Но пришло оно из Германии. Где-то в семнадцатом веке. Из верхненемецкого диалекта, в котором есть слово Krisdohre, что буквально означает «Христов тёрн». Но к нам в Россию путь этого тёрна лежал через Польшу и Латвию. Поляки прозвали крыжовник крестовой ягодой. «Крыж» по-польски означает «католический крест». Но есть и наше, исконное, незаимствованное – берсень. Звучит куда более красиво, чем заимствованное. А вот не прижилось. Забывается уже. Русский язык, профессор, ещё одна загадка России.

– Я не слышал такого слова, – признался профессор. – Вы прекрасно разбираетесь в языкознании.

– Пустое… – вздохнул Старшина, не принимая комплимента. – Накладывайте себе ещё. Не стесняйтесь. Наши чаепития теперь станут регулярными. – И снова поднял ложечку с янтарной ягодой, которая действительно вся сияла до самой глубины. – Ну, вот полюбуйтесь, не чудо ли! Берсеньевое варенье!

Глава пятая

Миномёты, к которым не осталось ни одной мины, Воронцов приказал сбросить в глубокий овраг.

Вот уже вторые сутки они отходили по лесу, ведя в поводу лошадей. Сани пришлось бросить ещё на дороге. Всё своё имущество, состоявшее из нескольких мешков с продуктами, оружия и боеприпасов, они везли в тороках. Вечером накануне произошёл последний бой. Группа лыжников попытались перехватить их на просеке, зайдя с правой стороны. Но боковое охранение вовремя обнаружило преследование. Установили пулемёт. И держали лыжников на расстоянии до тех пор, пока основная группа не перешла просеку и не исчезла в лесном массиве, где догнать и перехватить их было уже невозможно.

Ночью продолжили путь. Шли по компасу, время от времени сверяя маршрут по карте. Рассвет застал их вблизи дороги. Впереди и справа гудело.

– Варшавка, – сказал Турчин.

Воронцов поднял руку:

– На днёвку остаёмся здесь, на этой стороне. Губан и ты, Кудряшов, пойдёте в разведку. Пулемёт оставьте. Возьмите автоматы и гранаты. Задача: найти место для перехода. Пройдите вдоль дороги вправо и влево. Остальным – за мной. Кудряшов, найдёте нас в километре отсюда.

Нашли густой ельник. Выставили посты. Развели небольшой костерок, поставили котёл для каши, натопили снега и заварили перловку. Пока булькала в мутной кипящей воде крупа, задремали вокруг огня, сидя на корточках.

Воронцов развязал вещмешок, бросил на снег две банки тушёнки и нож.

Вернулась разведка. Кудряшов доложил:

– Движение в обе стороны. Тяжёлая артиллерия отводится на запад. Но на восток идут грузовики с солдатами. Видели несколько танков. Танки одиночные. Похоже, патрульные. Шли не в колонне, а так, самостоятельно. Днём, я думаю, не пройти.

Воронцов выслушал разведку и приказал рубить лапник. Нарубили еловых лапок. Поели каши с тушёнкой. Разбросали костёр. Свалили нарубленный лапник на кострище, на нагретое место, и залегли, чтобы поскорее дождаться вечера. Спали по очереди. К вечеру к шоссе снова ушла разведка. Долго не возвращалась. Наконец, уже в сумерках, прибежал, дыша морозом, Губан, доложил, что можно выдвигаться к дороге, что последняя колонна прошла полчаса назад, а дежурная танкетка только что.

Подошли к Варшавке. Лошади проваливались в глубокий снег, ёкали селезёнками, беспокойно оглядывались на людей. Те гладили их напряжённые нервные шеи и дрожащие бока, успокаивали приглушёнными голосами:

– Тише, милая, тише… Скоро перейдём, сенцом где-нибудь разживёмся.

Первым через дорогу перебежал Воронцов. За ним – Турчин. Следом, ведя в поводу лошадей, пошли старшина Нелюбин, Кудряшов, кузнец дядя Фрол и остальные. Когда отряд исчез за дорогой в лесу, из-за снежного отвала вскочил Губан, подхватил пулемёт и побежал следом. Бежал он быстро, ловко перепрыгивая через комья снега и радуясь тому, что и его служба на дороге закончилась благополучно.

Снова всю ночь шли. Теперь держались вдоль дороги. К утру вышли к деревне. Деревня как деревня. Примерно в километре от Варшавки. Дворы целы. Услышали немецкую речь. Свернули, чтобы обойти селение стороной. Углубились в ельник и остановились на очередную днёвку.

Канонада гремела со всех сторон.

– Где он, фронт? Куда идти? – гадали партизаны.

– Пойдём на северо-восток, – решил Воронцов.

– Надо зайти в какую-нибудь деревню. Хоть разок в тепле поспать. А, командир? – Кудряшов, сжав небритые тонкие губы, скупо и вопросительно смотрел на Воронцова.

– Вот там где-нибудь и найдём подходящую деревню. А здесь, у шоссе, сами видите, везде гарнизоны. Им, на дороге, тоже холодно.

– А что ж, Курсант, выходит, мы свою деревню бросили? Народ? – Теперь на Воронцова вопросительно смотрел дядя Фрол.

– Немцы за ними не пошли, – ответил он. – Мы увели их от обоза. И это было нашей основной задачей.

– А теперича ж что? Они – там? А мы – тут? Надо к ним идти.

– Надо где-то остановиться. Найти базу. В какой-нибудь деревне. А потом идти искать обоз. Чем мы им сейчас поможем? Ничем не поможем, дядя Фрол. Продуктов у них пока достаточно. Не пропадут. Выйдут к какой-нибудь деревне. Или найдут тот хутор возле озера, о котором говорил Пётр Фёдорович.

– Ты что, дядя Фрол, по старухе своей заскучал? – засмеялся Кудряшов. – Забудь до победы.

Кузнец хмуро посмотрел на Кудряшова и сказал:

– Не лопочи, лопоцон…

Это немного разрядило молчание, которое угнетало людей своей неопределённостью. Потери, которые отряд понёс на завалах и во время отхода, тоже действовали угнетающе. Там, в Красном лесу, остались почти все вяземские, студент Гавриков, казаки, перешедшие на их сторону, многие из прудковских. Хотя, на это Воронцов тоже теперь надеялся, некоторые моги уйти по дороге на озеро, а значит, возможно, уже пристали к обозу. Но отходить по дороге он запретил категорически. Отступать вслед
Страница 17 из 18

за деревней – это навести немцев на обоз. Все эти дни шёл снег, ночью бушевала метель, и санный путь, проделанный прудковцами, теперь уже не так-то просто отыскать. А если лыжники кого-то захватили в плен? Если выпытали всё? И об обозе, и об отряде?

Когда они, уже разбросав костёр и затушив в снегу головешки, сидели с котелками и хлебали горячее варево, с северного поста донёсся условный сигнал об опасности. Не успели похватать оружие, как оттуда послышались голоса и немного погодя крик:

– Свои!

Дорофеев, стоявший на северном посту, вёл двоих лыжников. Те подошли, отстегнули крепления, посмотрели на сидевших у костра. Оба с немецкими автоматами.

– Здорово, – сказал один. – Вы кто?

– Мы – партизанский отряд, – ответил Воронцов.

– Какой ещё партизанский отряд? Мы здесь все отряды знаем. Кто командир?

– Я командир.

– Фамилия? Звание?

– Курсант Воронцов. Отряд организован недавно. Боевой опыт небольшой. Всего четыре боя. Но потери большие.

– Не знаем про ваш отряд ничего… Какие ещё бои? Были бы бои, мы про вас знали бы.

– Мы выходим из района Прудки – Андреенки – Шилово. Боестолкновение имели с казачьей полицейской сотней, отдельной жандармской группой факельщиков и немецким подразделением, которое действует в красноармейской форме. А вы, позвольте, кто такие будете?

– Мы будем отдельный партизанский полк. А вот вам придётся сейчас же следовать за нами.

– Я должен посоветоваться с отрядом, – сказал Воронцов.

Спустя полчаса с лыжниками уехали двое: Турчин и Кудряшов. Когда они ушли, Воронцов поднял отряд и отвёл его ещё на километр глубже в лес. К вечеру все четверо вернулись. Турчин сообщил:

– Партизанский отряд. Хорошо оборудованная база. Видимо, не основная, вспомогательная. Нам, конечно же, не доверяют. Предлагают действовать автономно. Но все приказы получать от них.

Лыжник, который всё это время молча стоял рядом, сказал:

– Если есть раненые, мы заберём. Базироваться можете в одной из деревень. Карта есть? Тогда давайте, укажу, как идти.

Воронцов достал карту.

– О, немецкая! – усмехнулся лыжник. – Откуда она у вас? А, Курсант? Тёмные вы люди…

– Оттуда, откуда и ваш автомат, – ответил Воронцов.

Лыжник снова усмехнулся, но ничего не сказал. Он долго разглядывал карту, читал названия. Наконец ткнул пальцем:

– Вот, деревня Колодези. Немцев там нет. Можете расположиться в школе. До вас там стояла одна из наших групп.

Утром следующего дня отряд Курсанта вошёл в Колодези. В школе, которая стояла под липами, было хорошо натоплено. Рядом, приткнувшись один к другому, виднелись сараи. В один из них они завели коней. Выставили посты и завалились спать. Но вскоре Воронцова разбудили:

– Командир, – тряс его за плечо Кудряшов. – Вставай, зовут к командиру полка.

– К какому ещё командиру полка? – Воронцов открыл глаза и рядом с брянским увидел незнакомого человека. – Этот, что ли?

– Нет, это – завхоз. Печи нам вытопил. Посыльный.

– Командир ждёт вас у меня дома, – сказал незнакомец. – Пойдёмте. У нас мало времени.

Воронцов на всякий случай взял автомат, в карман сунул гранату.

– Это – лишнее, – сказал, наблюдая за его сборами, завхоз.

– Не к тёще на блины зовёте…

– И это верно. Но блины будут. – И до этого суровое худощавое лицо завхоза расплылось в щербатой улыбке. – Хозяйка расстаралась. Ну, бери, бери свои гулюшки и пойдём. И вы уморёвши, и они торопятся.

Они вышли вслед за завхозом. По пути Кудряшов успел шепнуть, что старик ему знаком, видел его вчера в лесу, когда с лыжниками ходили в отряд.

– Его там так и звали – завхоз.

Свернули в проулок. Впереди, возле дома под берёзами, стояли двое саней, запряжённых лошадьми, в которых угадывалась кавалерийская стать. Из-за берёзы выглядывал часовой с автоматом ППШ на груди.

В доме за столом сидели четверо в красноармейских гимнастёрках.

– Присаживайтесь, Курсант, – кивнул на табуретку худощавый скуластый майор.

Воронцов невольно оцепенел, глядя на горку блинов и чашку со сметаной, придвинутую к нему майором. За столом на мгновение установилась тишина. Её нарушил всё тот же майор, который, видимо, и был командиром партизанского полка. Он засмеялся и сказал:

– Угощайтесь. Ешьте. В лесу блины не пекут.

Воронцов положил на пол рядом с собой автомат, который всё это время держал на коленях, расстегнул шинель.

– Подольский? – кивнул на петлицы майор.

– Да.

– Какой курс?

– Выпускной.

– Где дрались?

– На Извери. Недалеко отсюда. Под Юхновом. Шестая рота Подольского пехотно-пулемётного училища. Командир роты старший лейтенант Мамчич Леонтий Акимович.

Майор снова засмеялся:

– Хорошо, хорошо! Я же не проверяю вас. В деле себя покажете. А пока давайте знакомиться.

– Сержант Воронцов! – вскочил он из-за стола.

– Майор Жабо. Командир партизанского отряда. Будете действовать на участке Колодези – Староселье – Науменки. Дайте-ка вашу карту.

Воронцов не спешил лезть за пазуху за картой. Но майор его поторопил:

– Давайте-давайте. Я знаю: у вас хорошая, подробная немецкая штабная карта. Мне уже доложили. И учтите на будущее: одна из сильных сторон любого партизанского отряда – хорошо отлаженная разведка. Везде у вас должны быть свои глаза и уши. Везде. По всей округе. К вам не должны подойти незаметно или внезапно. Если этого нет, ваш отряд через пару недель будет украшать телеграфные столбы вдоль дороги Вязьма – Юхнов и отчёты немецких штабов.

Майор Жабо развернул карту и отметил красным карандашом маршрут.

– Ваша задача – разведать безопасный путь в окружённую группировку тридцать третьей армии. Пойдёте не одни. С нашими людьми. Подготовьте лошадей. Если есть потребность в боеприпасах, напишите мне прямо сейчас, что, к какому оружию и в каком количестве необходимо. Продукты тоже выдадим. Будьте готовы выступить через два-три дня. А пока приводите себя в порядок. Связь – через нашего завхоза дядю Колю.

Но ни трёх, ни даже двух дней отряду Курсанта отдыхать не пришлось. В конце следующего дня в школу зашёл дядя Коля и сказал Воронцову:

– Приказ командира полка – к вечеру быть готовым и выступить по указанному маршруту. Проводником пойду я и ещё двое ребят из нашей деревни.

Ещё не стемнело, из лесу примчались трое саней. На них были навалены мешки и ящики.

– Медикаменты, – пояснил завхоз. – Там, у наших, в окружении, людей перевязывать нечем. А тут – бинты и лекарства. Утром мы должны быть в Науменках. Там нас уже ждут. Это километров шесть отсюда, не больше.

Когда выступили, Воронцов спросил завхоза:

– Дядя Коля, а скажи мне вот что: майор Жабо, этот ваш командир, почему он так легко мне поверил? Человек-то он вроде непростой.

Завхоз засмеялся, мелькая щербой:

– Ты на блины смотрел, как сокол на кролика. И шинелька твоя вся лесом пропахла. У Жабо глаз – алмаз. Партизана от немецкого диверсанта отличить умеет.

Шли они лесными дорогами. Лошади ломали копытами толстый наст. Пришлось двигаться медленно. Несколько раз останавливались. Грызли сухари. Бросали лошадям по охапке сена. Терпеливо ждали, когда вернётся высланная вперёд разведка. Всё было спокойно. Немцев нигде не встретили. На рассвете обоз втянулся в большую деревню. Уже дымились печи. Пахло печёным тестом,
Страница 18 из 18

блинами. Небо на востоке ожило, заиграло, иззелена-розовый столб поднялся над полем и вскоре затрепетал более яркими и необычными красками. Из чёрной роговицы неподвижных лесов, которые, казалось, ещё спали, наружу выломилось солнце и пошло плавить и макушки деревьев, и крыши домов, и синеватые снега в бесконечных полях. Старшина Нелюбин покрутил головой, понюхал морозный воздух, напитанный родным жилым духом, и вздохнул облегчённо:

– Хлебушком, братцы, пахнет. Хлебушком! Как хорошо…

Сани разгружали без них. А их отвели в свободную избу, где были устроены лежанки в два яруса. Как залегли, так только вечером и начали выползать на двор по одному.

Из госпиталя пришёл санитар, поставил на стол термос с кашей и сказал:

– Вот вам и обед, и ужин. Ешьте на здоровье.

Старшина Нелюбин, услышав знакомый голос, так и вскочил с нар:

– Яков! Ты?!

Санитар медленно, неуклюже повернулся:

– Кондрат! Старшина! Живой?

– А что мне сделается?! – Старшина обнял санитара и сказал: – Ребяты, это мой фронтовой товарищ Яков! А Савин где? Тоже тут? А Таня? Фаина Ростиславна?

– Все, Кондрат, тут. Все, кроме Савина. Савина убило. На прошлой неделе обоз в поле обстреляли. Мина – прямо в его сани… Наповал. Его и всех раненых, которые в санях…

– Ну, царствие ему небесное… Добрый человек был. Помогал мне, ворочал немочного.

По-быстрому разделавшись со своим котелком, старшина побежал в госпиталь. Операционная палата была устроена в просторной избе. Маковицкую он увидел ещё издали. Старший военврач стояла у крыльца и курила. Когда старшина подбежал, она улыбнулась, погасила комочком снега недокуренную папиросу и сказала, улыбаясь:

– Кондратий Герасимович, дорогой, да может ли такое быть? Вы? Какими судьбами?

– Проездом, Фаина Ростиславна. Проездом, миленькая вы моя спасительница. Я тоже рад вас видеть живой и невредимой.

Они обнялись, расцеловались в щёки, как брат и сестра после долгой разлуки.

– Через полчаса выступаем. Вон, командир мой уже идёт. – И старшина Нелюбин кивнул в сторону сарая, откуда Воронцов выводил своего коня.

– Чаю попить зайдёте?

– Навряд, Фаина Ростиславна. Надо уже идти собираться.

– У вашего командира петлицы курсанта?

– А он и есть курсант. Осенью прошлого года как привезли их под Юхнов, так теперь и скитается по лесам. Шинель свою ни за что не снимает. Мёрзнет, а на полушубок поменять не соглашается. Это ж с ним меня тогда, на Шане, четырьмя-то пулями. Я думал, это он меня вынес. Не он. Кто-то ещё живой остался.

– Куда же вы теперь, Кондратий Герасимович?

– А назад. Через фронт, опять к партизанам. Может, скоро свидимся. Работа теперь у нас такая. Мы навроде курьеров. Медикаменты вам доставлять будем.

– Как же вы поедете, без сёдел?

– Да как-нибудь и охлюпкой додыбаем. Лишь бы немец не напал.

– Погодите, я сейчас вам сёдла дам. Недавно раненых коней для госпиталя забивали. Сёдла остались. К чему они нам теперь, раз коней нет? Сейчас, подождите, я ключ принесу.

Вскоре Маковицкая вернулась, отперла сарай.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/sergey-miheenkov/proryv-nachat-na-rassvete-10674487/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Ты, и ты, и ты (нем.).

2

Стихи Н. Гумилёва.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.