Режим чтения
Скачать книгу

Пятнадцать жизней Гарри Огаста читать онлайн - Клэр Норт

Пятнадцать жизней Гарри Огаста

Клэр Норт

MustRead – Прочесть всем!

В одиннадцатый раз жизнь Гарри Огаста подходит к концу.

И он точно знает, что будет дальше: он родится вновь, в то же время, в том же месте и при тех же обстоятельствах.

А еще – будет помнить абсолютно все о прошлых жизнях.

Казалось бы, так будет всегда…

Но внезапно у смертного одра Гарри Огаста появляется девочка и передает послание: мир приближается к неизбежной катастрофе.

Теперь Гарри Огасту, находясь в прошлом, предстоит предотвратить события будущего, которые могут изменить ход мировой истории навсегда.

Клэр Норт

Пятнадцать жизней Гарри Огаста

© Claire North, 2014

© Перевод. А. Загорский, 2015

© AST Publishers, 2016

* * *

Вступление

Это мое послание тебе.

Мой враг.

Мой друг.

Ты наверняка уже все понял.

Ты проиграл.

Глава 1

Второй катаклизм начался во время моей одиннадцатой жизни, в 1996 году. Я умирал, погружаясь в теплый морфиевый туман. Так же безжалостно, как если бы по моей спине провели кубиком льда, она выдернула меня из этого блаженного состояния.

Ей было семь лет, мне – семьдесят восемь. У нее были прямые светлые волосы, стянутые в длинный конский хвост. Моя шевелюра, точнее, то, что от нее осталось, – седая, как снег. Я был одет в классический больничный халат, изобретенный, по всей видимости, для того, чтобы приучать человека к смирению. Она – в ярко-голубую школьную форму, белые гольфы и фетровую шапочку. Усевшись на край кровати, она, болтая ногами, заглянула мне в глаза. Потом посмотрела на кардиомонитор. Увидев, что я отключил сигнал тревоги, пощупала мой пульс и сказала:

– Я вас чуть не потеряла, доктор Огаст.

Она произнесла эти слова на берлинском диалекте немецкого, однако при желании могла бы обратиться ко мне на любом языке мира, как на родном. Затем принялась чесать левое колено, там, где стягивала мокрая резинка – на улице шел дождь. Не отрываясь от этого занятия, она заявила:

– Мне нужно отправить сообщение в прошлое. Вы скоро умрете. Я прошу вас ретранслировать это сообщение членам клуба, живущим в те времена, когда вы сами были ребенком, – по той же схеме, по какой оно было передано мне. – Я попытался заговорить, но не смог произнести ни звука. – Миру приходит конец, – продолжала она. – Это послание было доставлено мне через жизни многих поколений таких, как мы. Мир гибнет, и мы не можем этому помешать. Передайте это, а дальше поступайте как знаете.

Я обнаружил, что могу членораздельно говорить только на тайском языке, но и на нем в состоянии был произнести только одно слово – «почему?».

Нет, торопливо добавил я мысленно, не почему мир гибнет – почему это сообщение имеет значение?

Она улыбнулась, поняв мой так и не произнесенный вслух вопрос, наклонилась и прошептала мне на ухо:

– Мир рушится, потому что рано или поздно это должно случиться. Но дело в том, что этот процесс ускоряется.

Это было начало конца.

Глава 2

Начнем с начала.

Клуб, катаклизм, моя одиннадцатая жизнь и мои отнюдь не мирные и не благостные смерти в последующих жизнях – все это не имеет никакого значения, если не понимаешь, с чего все началось.

Меня зовут Гарри Огаст.

Мой отец – Рори Эдмонд Халн, мать – Элизабет Ледмилл, но я узнал об этом лишь уже в моей третьей жизни.

Не знаю, правильно ли будет сказать, что мой отец изнасиловал мою мать. Если бы это дело рассматривал суд, он столкнулся бы с серьезными затруднениями, решая вопрос о том, имел ли в данном случае место состав преступления. Любой более или менее умный человек мог бы склонить присяжных как в ту, так и другую сторону. Мне стало известно, что моя мать не кричала, не сопротивлялась и даже не сказала моему отцу «нет», когда он набросился на нее в кухне в ту ночь, когда я был зачат. Последующие двадцать пять минут, на протяжении которых он выплескивал наружу свой гнев и ревность, стали его местью неверной жене, которую он осуществил за счет ни в чем не повинной девушки, прислуживавшей на кухне. Если смотреть на случившееся формально, моя мать не подвергалась насилию. Однако если учесть, что она, будучи двадцатилетней девушкой, работала в доме моего отца, а ее будущее целиком и полностью зависело от выплачиваемого ей жалованья, нетрудно понять, что моя мать просто не имела возможности сопротивляться – обстоятельства, в которых все произошло, были подобны приставленному к ее горлу ножу.

К тому времени, когда беременность моей матери стала заметна окружающим, отец вернулся на военную службу во Францию, где и пробыл до конца Первой мировой войны в качестве ничем не выделяющегося майора шотландского гвардейского полка. Умение ничем не выделяться на войне, в которой за один день нередко гибли целые дивизии, было весьма завидным качеством. Так или иначе, выгонять мою мать из дома без рекомендации осенью 1918 года пришлось моей бабке по отцовской линии, Констанс Халн. Человек, которому было предначертано судьбой стать моим приемным отцом и который был для меня родителем в куда большей степени, чем тот, кто меня зачал, посадил мою мать в тележку, запряженную пони, и отвез на местный рынок. Там он снабдил ее несколькими шиллингами и посоветовал обратиться за помощью к другим обездоленным женщинам, а их в округе было немало. Кузен по имени Аллистер, на самом деле приходившийся моей матери седьмой водой на киселе, к счастью, был достаточно богат. Он взял ее на работу на свою фабрику по производству бумаги, находившуюся в Эдинбурге. Однако живот рос, а сил у матери оставалось все меньше, и в какой-то момент, когда стало ясно, что она не в состоянии справляться со своими обязанностями, на ее место взяли другую девушку. В отчаянии мать написала моему родному отцу, но письмо было перехвачено и уничтожено моей бдительной бабкой. В результате в канун нового, 1919 года, истратив последние гроши, мать купила билет на поезд, идущий из Эдинбурга в Ньюкасл. В дороге у нее начались роды.

Свидетелями моего появления на свет в женском туалете на станции Берика-на-Твиде были профсоюзный активист Дуглас Крэннич и его жена Пруденс. Впоследствии мне рассказали, что начальник станции, заложив руки за спину, стоял, сурово насупившись, в шапке, покрытой снегом, перед дверью туалета, не пуская туда ничего не подозревавших женщин. Время было позднее, день праздничный, так что никого из врачей в местной больнице не оказалось. Медик появился только через три часа, но было поздно. К этому времени кровь на полу уже загустела и запеклась. Моя мать была мертва. Пруденс Крэннич держала меня на руках. О смерти матери я знаю только со слов Дугласа. Как я понял, она просто истекла кровью. Ее похоронили на местном кладбище под могильной плитой с надписью: «Лиза, умерла 1 января 1919 года. Да упокоится ее душа с миром». Только когда могильщик спросил, как звали усопшую, миссис Крэннич вспомнила, что даже не успела спросить у моей матери ее фамилию.

Далее последовало обсуждение вопроса, как быть с внезапно осиротевшим малышом, то есть со мной. Полагаю, миссис Крэннич испытывала сильное желание оставить меня у себя, но финансовое положение ее семьи не позволяло ей этого сделать. Кроме того, этому помешало то, что мистер Крэннич предпочел в данном случае следовать букве закона. У малыша есть отец,
Страница 2 из 24

воскликнул он, и у него как у отца есть права на ребенка. Впрочем, это заявление было бы начисто лишено практического смысла, если бы у матери не было с собой адреса человека, которому вскоре предстояло стать моим приемным отцом, – Патрика Огаста. Вероятно, мать сохранила его в надежде, что Патрик поможет ей встретиться с моим биологическим отцом, Рори Халном. Были наведены справки по поводу того, является ли Патрик Огаст моим родителем. Это вызвало в округе большой переполох, поскольку тот уже давно был женат на Харриет, женщине, которая в итоге стала моей приемной матерью, и детей у супругов не было. Их бездетный брак в захолустном местечке, где табу на использование презервативов продолжало существовать даже в начале 70-х годов XX века, всегда был темой весьма оживленных дискуссий. Теперь же шум поднялся такой, что в скором времени он достиг ушей обитателей усадьбы Халн-Холл, где в то время проживали моя бабка Констанс, две мои тетки – Виктория и Александра, моя кузина Клемент и Лидия, несчастная жена моего отца. Как я полагаю, моя бабка сразу же догадалась, чей я сын и каковы были обстоятельства моего появления на свет, но не захотела взять на себя заботы обо мне. Это сделала Александра, более молодая из моих теток, которая проявила больше благоразумия и сострадания ко мне, чем все мои остальные родственники вместе взятые. Поняв, что если будет установлено имя моей покойной матери, жители округи сразу же поймут, чей я сын, она сделала Патрику и Харриет Огаст предложение. Суть его сводилась к следующему: если они согласятся усыновить и воспитать меня, она, Александра, позаботится о том, чтобы Патрик и Харриет ежемесячно получали сумму, которая с лихвой покроет все их расходы, связанные с появлением в их семье ребенка. Кроме того, она пообещала, что, когда я вырасту, обеспечит мне вполне приличное безбедное будущее. Сделку следовало зафиксировать подписанием соответствующих бумаг – как со стороны супругов Огаст, так и со стороны семьи Халн.

Патрик и Харриет, посовещавшись некоторое время, согласились. Они воспитали меня как своего сына, и только после того, как началась моя вторая жизнь, я начал понимать, кто я и откуда.

Глава 3

Говорят, что те, чья жизнь идет по кругу, проходят три стадии – неприятия, исследования и примирения.

Разумеется, это очень широкие понятия, за которыми может скрываться множество нюансов. Неприятие, например, может подразумевать множество стереотипных реакций – таких как истерики, отчаяние, сумасшествие и даже самоубийство. Я, как и почти все калачакра, в своих ранних жизнях испытал на себе почти все эти разновидности восприятия своей сущности, и воспоминания о них все еще таятся где-то внутри меня, словно вирус, живущий в организме даже после того, как вызванное им заболевание полностью прошло.

Переход к стадии примирения оказался для меня трудным, но в целом прошел без серьезных осложнений.

Первая прожитая мной жизнь была самой обыкновенной. Как и подавляющее большинство молодых людей, я был призван в армию и принял участие во Второй мировой войне, где мне выпала роль совершенно неприметного пехотинца. Мой вклад в победу над врагом оказался мизерным, да и в моем послевоенном существовании не было ничего выдающегося. Вернувшись в Халн-Холл, я занялся тем же, чем занимался мой приемный отец – фермерским трудом. Как и Патрик Огаст, я любил землю. Мне нравился ее запах после дождя, нравилось видеть, как из семян проклевываются первые всходы. Пожалуй, мне не хватало только брата – подобное чувство испытывают многие дети, не имеющие ни братьев, ни сестер.

Когда Патрик умер, я стал хозяином принадлежавшей ему фермы. Однако к этому времени богатству и процветанию Халнов пришел конец – они были слишком расточительны и в то же время нерасторопны в ведении дел. В 1964 году поместье, а вместе с ним и мою ферму приобрел «Нэшнл траст». В результате остаток жизни я провел, показывая разным людям тропинки, по которым можно было пройти через местные торфяные болота, и наблюдая за тем, как стены усадьбы все глубже врастают во влажную черную грязь.

Я умер в одной из больниц Ньюкасла в 1989 году – том самом, когда рухнула Берлинская стена. Причиной моей смерти стала миелома, разновидность рака крови. Я был совершенно одинок – разведенный бездетный старик, живущий на государственное пенсионное пособие. До самого смертного часа я пребывал в уверенности, что являюсь сыном давно ушедших из жизни Патрика и Харриет Огаст.

Естественно, что после того, как я родился снова там же и тогда же, что и в первый раз, – на вокзале станции Берика-на-Твиде в первый день 1919 года, мой мозг, в котором хранилась память об уже прожитой жизни, не выдержал. Начав понемногу осознавать происходящее, я сначала испытал смятение, затем мучительные сомнения, потом отчаяние, которое заставило меня кричать от ужаса. Я кричал и кричал, и когда мне исполнилось семь лет, меня отдали в заведение для душевнобольных под названием «Убежище Святой Марго для несчастных», где, как я искренне считал, мне было самое место. Через полгода моего пребывания там я выбросился из окна третьего этажа.

Позднее я понял, что три этажа – это высота, которая не может гарантировать быструю и относительно безболезненную смерть, и что я вполне мог переломать себе все кости, но при этом остаться в живых. К счастью, я приземлился на голову и все закончилось.

Глава 4

Очень интересно наблюдать за тем, как весной болото просыпается и возвращается к жизни. Жаль, что вы никогда этого не видели. Увы, во время наших с вами прогулок по загородной местности мы упустили те несколько часов, в течение которых можно было бы наблюдать этот любопытный процесс. Впрочем, и погода всякий раз не слишком к этому располагала. Она была либо дождливой, и тогда со свинцово-серого неба на землю лились струи холодной воды, либо засушливой – в этом случае почва превращалась в жесткие коричневые буераки, на которых большинство растений были просто не в состоянии выжить. А однажды, помнится, пошел снег, да такой сильный, что кухонную дверь совсем завалило снаружи и мне пришлось вылезать через окно и откапывать ее лопатой. В 1949 году дождь лил целых пять дней подряд. Мне очень жаль, что вы не видели болотистые пустоши после дождя, когда на них распускаются пурпурные и желтые цветы, а все вокруг пахнет мокрой землей.

Ваш вывод о том, что я родился в северной части Англии, – вы сделали его в самом начале нашей дружбы, был абсолютно верен. Мой приемный отец, Патрик Огаст, никогда не позволял мне об этом забыть. Всю свою жизнь он был фермером на территории поместья Халнов – как и его отец и дед. Эта история началась в 1834 году, когда разбогатевшие Халны купили землю и решили осуществить свою мечту о богатстве и присоединении к правящему классу. Они стали сажать деревья, прокладывать через пустоши дороги и возводить странные строения с башенками и арками. Разумеется, все это было глупо – к моменту моего рождения эти строения заросли мхом. Прежние, более энергичные и здравомыслящие поколения Халнов действовали иначе – они разводили овец, которые паслись на обширных, покрытых сочной травой пространствах, лишь кое-где ограниченных каменными стенами. Однако XX век оказался к
Страница 3 из 24

Халнам весьма жестоким. Их поместье пришло в упадок. Впрочем, мальчику, родители которого были постоянно заняты своими повседневными заботами, там было настоящее раздолье. Любопытно, однако, что, снова проживая свои детские годы, я был весьма осторожен и, исследуя окрестности, уже не лазал по скалам так беззаботно, как в своем первом детстве. Видимо, в моем мозгу подобные приключения уже были так или иначе связаны с опасностью, которой я, умудренный прежним опытом, старался избегать.

Покончив с собой в своей второй жизни, в третьей я решил найти ответы на кое-какие накопившиеся у меня вопросы. Полагаю, следует радоваться тому, что память по мере взросления возвращается к нам постепенно. Вероятно, по этой причине, когда в моем мозгу всплыли воспоминания о прыжке из окна, я воспринял их без всякого удивления и вполне хладнокровно. Я просто пришел к выводу, что, совершив самоубийство, не достиг ровным счетом ничего.

Мою первую жизнь, которая оказалась совершенно бесцельной, тем не менее можно считать в чем-то счастливой – если исходить из того, что незнание своей судьбы есть благо. Но мою новую жизнь я уже не мог прожить так же. Дело было не только в том, что мне заранее были известны события, которые должны были произойти. Скорее, проблема состояла в том, что я уже по-другому воспринимал окружающую меня действительность. Я видел ложь там, где раньше, в моей первой жизни, никак не мог ее заподозрить. Я понял, что мои приемные родители полюбили меня – мать гораздо раньше, чем отец. Понял я и другое – то, что для Патрика Огаста по-настоящему родным я стал только после того, как Харриет умерла.

Существует медицинское объяснение этого странного явления, но моя приемная мать никогда не умирала в один и тот же день. При этом причина ее смерти – если только в дело не вмешивались какие-то радикальные внешние факторы – всегда оставалась одной и той же. Когда мой возраст приближался к шести годам, она начинала кашлять. К моему седьмому дню рождения у нее открывалось кровохарканье. Приемные родители не могли оплатить услуги врача, но тетя Александра в конце концов наскребала нужную сумму, позволявшую моей приемной матери посетить больницу в Ньюкасле. Там ей диагностировали рак легких (как я понимаю, речь всякий раз шла об изначально появившихся в левом легком немелкоклеточных карциномах – заболевании, с которым через сорок лет медицина научится бороться, но которое в то время было неизлечимым). Больной прописывали настойку опия, и вскоре – в 1927 году – она умирала. После ее смерти мой приемный отец впадал в депрессию, переставал с кем-либо говорить и начинал подолгу бродить по окрестным холмам, иногда не возвращаясь домой по нескольку дней. Я в это время заботился о себе сам и, наученный опытом, заранее собирал запасы еды, чтобы не умереть с голоду в периоды отсутствия Патрика. По возвращении отец продолжал молчать, и даже мои детские шалости нисколько не раздражали его – просто потому, что ничто не могло вывести его из состояния оцепенения. В моей первой жизни я не понимал всей тяжести обрушившегося на него горя и того, что его странное поведение – лишь одна из возможных форм проявления его душевного состояния. Я сам тяжело переживал это время, поскольку, будучи ребенком, нуждался в помощи и советах приемного отца, но не получал ни того, ни другого. В моей второй жизни мать умерла, когда я находился в заведении для душевнобольных. По этой причине я не смог как следует осознать факт ее смерти. Однако в моей третьей жизни приближение ее конца стало для меня чем-то вроде поезда, медленно и неудержимо накатывающегося на человека, привязанного к рельсам. Меня страшно угнетала неизбежность, неотвратимость этой смерти. Я знал, что должно случиться, и ждал этого с ужасом. Однако когда мать умерла, это стало для меня своеобразным облегчением, окончанием мучительного ожидания.

В моей третьей жизни приближающаяся смерть приемной матери дала мне определенную жизненную цель. Она состояла в том, чтобы попытаться предотвратить эту смерть. Поскольку я мог объяснить происходящее только тем, что Всевышний за что-то сердит на меня, я вполне искренне решил, что, совершая благие, богоугодные поступки, смогу изменить ход событий, разорвать тот порочный круг, по которому они развивались. Не совершив никаких преступлений и вообще ничего такого, что, на мой взгляд, требовало искупления, я полностью сконцентрировался на том, чтобы как-то угодить Харриет, облегчить ее существование. Именно это подсказал мне рассудок пятилетнего ребенка (за которым незримо стоял опыт двух уже прожитых жизней).

Я без конца молился за здоровье Харриет и пытался помогать ей. Это, помимо всего прочего, давало мне возможность переносить чудовищную скуку школьных занятий. Что же касается моего приемного отца, то он был слишком занят, чтобы следить за моим времяпрепровождением. Я очень много узнал о том, как жила и чем занималась моя приемная мать, когда Патрика не было дома. Именно тогда у меня впервые возникло подозрение, что я не являюсь ему родным сыном.

Когда Харриет Огаст умерла в моей третьей жизни, на похороны собралась вся семья Халнов. Мой приемный отец произнес короткую надгробную речь. Я стоял рядом с ним – семилетний мальчик, одетый в черный пиджачок и брюки, принадлежащие моему кузену Клементу Халну. Он был на три года старше меня и в моих предыдущих жизнях любил задирать меня в те моменты, когда вспоминал о моем существовании. Констанс Халн, тяжело опираясь на трость с ручкой из слоновой кости, сказала несколько слов о верности Харриет своему долгу, о ее порядочности и силе духа и выразила сочувствие членам семьи усопшей. Александра Халн сказала, что я должен крепиться. Виктория Халн, наклонившись, поочередно ущипнула меня за обе щеки, вызвав у меня безотчетное желание укусить ее за обтянутые черными перчатками пальцы. Рори Халн молча смотрел на меня. Точно так же он смотрел на меня на похоронах Харриет в моей первой жизни. Его взгляд был слишком пристальным, но тогда я, мальчик в одежде с чужого плеча, был подавлен горем, которое никак не мог выразить, и потому не обратил на это внимания. В третьей жизни я поймал этот его взгляд и увидел в нем, словно в зеркале, самого себя – точнее того, кем я стану.

Вы знали меня не во все этапы моей жизни, поэтому позвольте мне описать себя более подробно.

В раннем детстве волосы у меня были рыжеватые. Со временем они несколько изменили свой цвет и приобрели оттенок, который доброжелательные люди, вероятно, назвали бы золотисто-каштановым. Однако на самом деле моя шевелюра была самого настоящего морковного цвета. Это было заложено в моих генах, которые также обеспечили мне хорошие зубы и идеальное зрение. В детстве я был довольно тщедушным ребенком и ростом уступал большинству своих сверстников – виной тому была не столько наследственность, сколько плохое питание. Однако когда мне исполнилось одиннадцать, я начал быстро расти. Так продолжалось до пятнадцати лет. К этому времени внешне я, к счастью, уже выглядел как большинство восемнадцатилетних юношей.

В молодости я носил довольно неопрятную бороду – такую же, как мой приемный отец Патрик. Через некоторое время, однако, я понял, что это сопряжено с
Страница 4 из 24

рядом неудобств, и стал регулярно бриться. В результате выяснилось, что я очень похож на своего родного отца. У меня были такие же, как у него, светло-серые глаза, маленькие уши, кудри и довольно крупный нос, в пожилом возрасте подверженный частым насморкам, гаймориту и прочим неприятностям, – пожалуй, худшее из того, что досталось мне на память от Рори Хална. Выглядит мой нос, должен признать, не лучшим образом. Дело тут не в его размере, а скорее в форме. Он слишком вздернутый – настолько, что это кажется несколько неестественным. Не раз случалось так, что малыши, увидев его, начинали плакать, поскольку на картинках в детских книжках такие носы часто бывают у колдунов и злых волшебников. В старости мои волосы стали совсем седыми и цветом напоминали изображение на фотографическом негативе. Говорят, впрочем, что многие люди седеют сравнительно молодыми из-за стресса и остановить этот процесс невозможно ни при помощи лекарств, ни какими-либо другими средствами. В возрасте пятидесяти одного года мне потребовались очки для чтения. К несчастью, мой шестой десяток пришелся на 70-е годы XX века, весьма неблагоприятный период с точки зрения моды, но я, как и многие мои ровесники, стал отдавать предпочтение комфортным для себя одежде и аксессуарам и потому выбрал весьма скромные очки в старомодной оправе. Когда они сидят у меня на носу, я, глядя на себя в зеркало, кажусь себе очень похожим на пожилого университетского профессора. Лицо, которое я вижу в зеркале, ко времени третьих похорон Харриет я изучил довольно хорошо – для этого у меня было много десятков лет. Это лицо Рори Эдмонда Хална, стоящего над гробом женщины, которая не была мне родной матерью, и пристально глядящего на меня.

Глава 5

Вторая мировая война застала меня в призывном возрасте, но в большинстве моих первых жизней мне каким-то образом удавалось избежать участия в военных действиях, так что о событиях на фронтах я лишь читал в книгах и статьях в относительно комфортные и безопасные 80-е годы. Правда, проживая мою самую первую жизнь, я все же отправился на войну добровольцем, исходя из трех типичных для того времени заблуждений – что военный конфликт будет непродолжительным, что я буду защищать свою страну и что на войне я получу новые знания и навыки. Я опоздал на четыре дня к отправке во Францию и был очень разочарован тем, что меня не оказалось среди тех британских солдат, которых впоследствии эвакуировали из Дюнкерка. В то время события, разыгравшиеся на французском побережье Ла-Манша весной 1940 года, казались мне не поражением, а победой. В течение всего первого года войны меня и моих товарищей без конца муштровали: сначала на побережье Англии – тогда все, в том числе и я, ожидали германского вторжения, – а затем, когда стало ясно, что вторжения не будет и правительство начало вынашивать планы возмездия, – в горах Шотландии. В итоге нас долго готовили к высадке в Норвегии, а когда было решено, что эта высадка также не состоится, армейское начальство пришло к выводу о нашей неприспособленности к боевым действиям в условиях пустыни, и нашу часть не включили в состав группировки, высадившейся в Северной Африке: чтобы воевать в Сахаре, нам требовалась переподготовка. Таким образом, мне удалось достичь по крайней мере одной из поставленных целей: поскольку никто не собирался бросать нас в бой, я занялся самообразованием. В нашем подразделении был военный фельдшер, который, будучи по своей природе бунтарем, всерьез увлекался чтением работ Энгельса и стихов Уилфреда Оуэна. В первое время все, включая меня, считали его трусом и слабаком – до того момента, пока он однажды не вступил в открытый конфликт с сержантом, любившим показать свою силу и власть, и на глазах у всех за какую-то минуту не измолотил его так, что бедняга разом превратился в хнычущего мальчишку. Фамилия военфельдшера был Валькейт. За свою выходку он получил три дня гауптвахты и уважение всех без исключения солдат своего подразделения. Его тяга к знаниям, прежде вызывавшая лишь насмешки, теперь стала для остальных предметом своеобразной гордости. Его, как и прежде, называли умником. Но если раньше это прозвище выражало презрение, то теперь оно приобрело совсем иной, положительный оттенок. Валькейт стал нашим умником, а это было совершенно другое дело. Благодаря ему я впервые начал всерьез интересоваться естественными науками, философией и поэзией, хотя в то время никому и ни за что не признался бы в этом. Валькейт погиб через три минуты и пятьдесят секунд после того, как мы высадились на побережье Нормандии, – шрапнель разворотила ему живот. Он стал единственным погибшим в нашем подразделении в тот день, поскольку мы оказались в стороне от основных боевых действий. Орудие, которое произвело смертельный для Валькейта выстрел, было захвачено нами две минуты спустя.

В моей первой жизни я убил трех человек. Они были членами экипажа немецкого танка и погибли одновременно. Дело было в какой-то деревне в северной Франции. Нам сказали, что немцев там уже нет, и потому мы не ожидали сопротивления. Но разведка ошиблась. Мы же настолько расслабились, что заметили опасность только тогда, когда ствол танковой пушки уставился прямо на нас. Пушка выстрелила, и выпущенный ею снаряд убил на месте двух человек и ранил Томми Кена, который через три дня умер в госпитале. Я с удивительной ясностью помню свои действия в тот момент. Бросив на землю винтовку и сняв с плеч ранец, я с громким криком, даже не пытаясь хоть как-то укрыться, бросился по улице вперед. Каска, ремешок которой был расстегнут, упала с моей головы и, покатившись в сторону танка, остановилась в каких-то десяти ярдах от него. Я ясно слышал, как двигаются и переговариваются за броней танкисты, видел их лица, приникшие к смотровым щелям, уловил движение пушечного ствола, который, словно принюхиваясь, искал цель. Кроме того, по мне в любой момент могли выпустить очередь из пулемета. Но это меня не остановило. Я был уже совсем рядом с бронированной громадиной и даже успел почувствовать кожей лица исходивший от нее жар. Я с ходу бросил гранату в открытый передний люк и услышал испуганные крики и возню – вероятно, танкисты пытались укрыться от неминуемого взрыва или нащупать гранату, чтобы выбросить ее обратно. Но им не удалось ни то, ни другое. Да, я отлично помню все свои действия, но совершенно не помню своих мыслей в тот момент. Позже капитан сказал, что немецкий экипаж скорее всего просто заблудился. Остальные танки свернули налево, а тот, на который мы наткнулись, – направо. Это привело к гибели трех наших солдат и троих немцев. Меня наградили медалью, которую я продал в 1961 году, когда мне нечем было заплатить за новый водонагреватель. Должен сказать, что, когда медаль исчезла из моего дома, я испытал большое облегчение.

То была моя первая война. Записываться добровольцем во второй раз я не стал, понимая, что скорее всего меня в любом случае призовут, и надеясь воспользоваться теми навыками выживания, которые уже успел приобрести во время участия в боевых действиях. В результате в моей третьей жизни я стал наземным механиком Королевских военно-воздушных сил и при звуке сирены, сигнализировавшей о начале авианалета, бежал в
Страница 5 из 24

бомбоубежище быстрее всех остальных членов моего подразделения. Так продолжалось до тех пор, пока Гитлер не начал бомбить Лондон, – тогда я понял, что тем, кто расквартирован на военных базах, можно не беспокоиться. В самом деле, работа наземного механика ВВС была довольно безопасной. Гибли в основном пилоты, и главным образом в воздухе. Я не видел этих смертей, и потому они не оказывали на меня никакого психологического воздействия. Пилоты практически не общались с постоянно перепачканными тавотом и машинным маслом механиками, так что мне без труда удалось убедить себя, что главная моя забота – это самолет, а человек, летающий на нем, – всего лишь прилагающееся к нему механическое устройство, о котором можно не думать. Потом на нашу базу прибыли американцы, и силы союзников начали бомбить Германию. Количество смертей в воздухе значительно возросло. Кроме того, на базе стали появляться раненые пилоты, а в кабинах их машин я то и дело стал обнаруживать лужи крови, вытекшей из их тел. Я долго размышлял над тем, как мне избежать этого зрелища, но так ничего и не придумал. Мне было точно известно, что союзники одержат победу над Германией, но я никогда специально не изучал историю Второй мировой войны. Все мое представление о ней состояло из моих личных впечатлений. Пожалуй, единственное, что я мог сделать, чтобы повлиять на развитие событий, – это предупредить военнослужащего по фамилии Валькейт, что во время высадки в Нормандии ему следует на две минуты задержаться на борту десантного судна, или шепнуть на ухо рядовому Кена, что во французской деревеньке под названием Женнимон случайно окажется немецкий танк, который по ошибке свернет не налево, а направо и в скором времени выстрелом из пушки оборвет его жизнь. Но я не обладал никакой стратегической информацией и не мог сообщить миру ничего интересного, если не считать того, что в недалеком будущем компания «Ситроен» будет выпускать весьма элегантные, но довольно ненадежные легковые машины, а жители Старого Света когда-нибудь изумятся, узнав, что Европа оказалась разделенной на две части, и всерьез задумаются над тем, что к этому привело.

Я продолжал смазывать шасси военных самолетов, которые в недалеком будущем должны были разрушить Дрезден. Время от времени моих ушей достигали слухи о том, что немецкие ученые пытаются изобрести ракетное оружие, а британские инженеры в один голос высмеивают эти их усилия. Затем в разговорах стало упоминаться немецкое «оружие возмездия» – ракеты ФАУ-1 и ФАУ-2. Однако вскоре эту тему обсуждать перестали. В день победы над Германией я страшно напился бренди, который вообще-то не особенно люблю, в компании одного канадца и двух валлийцев. Я познакомился с ними всего за два дня до этой попойки и после нее никогда больше не видел.

Зато я учился – на этот раз всерьез и весьма упорно. Я изучал машины и механизмы, стратегию и тактику британских Королевских ВВС и летчиков люфтваффе, виды бомб и характер вызываемых ими разрушений – все это ради того, чтобы в следующий раз – а я был процентов на шестьдесят уверен, что он будет, – у меня за душой были не только личные воспоминания о качестве французской консервированной ветчины, но и серьезные знания, полезные для меня самого и, возможно, для других.

Однако те самые знания, которые должны были защитить меня от опасностей внешнего мира, в более поздних жизнях подвергли меня серьезной угрозе, косвенно поспособствовав моему знакомству с клубом «Хронос», а клуба «Хронос» – со мной.

Глава 6

Его звали Франклин Фирсон.

Он был вторым по счету шпионом, которого я встретил на своем жизненном пути, и отчаянно нуждался в информации.

Я познакомился с ним в моей четвертой жизни, в 1968 году.

В то время я работал врачом в Глазго. Мне было пятьдесят лет. Недавно от меня ушла жена, и от этого я чувствовал себя сломленным. Ее звали Дженни. Я любил ее и обо всем ей рассказывал. Она была хирургом – одной из первых женщин-хирургов в городе. Я был неврологом и пользовался репутацией довольно прогрессивного специалиста, а время от времени проводил не совсем этичные, хотя и вполне законные научные эксперименты. Моя супруга верила в Бога, я – нет. Я мог бы многое рассказать о своей третьей жизни, но пока ограничусь лишь сообщением о том, что моя третья смерть – а в третий раз я умер в полном одиночестве в какой-то японской больнице – убедила меня, что загробной жизни не существует. Я прожил жизнь и умер – и ни Аллах, ни Иегова, ни Кришна, ни Будда, ни духи моих предков не пришли ко мне и не избавили меня от предсмертного страха. А затем я снова родился, и все началось сначала, в то же самое время и том же самом месте, что и раньше, – в заснеженной Англии.

Моя потеря веры в Бога не стала для меня откровением и не произвела на меня тягостного впечатления. Она стала логичным продолжением долго зревшего и подтверждавшегося множеством событий предположения, что все мои попытки общения со Всевышним – не что иное, как улица с односторонним движением. Когда, умирая и рождаясь вновь, я пришел к этому выводу, я сделал это с отрешенным разочарованием ученого, которому не удался важный эксперимент.

Я провел целую жизнь, веря в Бога и моля Его о чуде, но это ни к чему не привело. После этого, умудренный опытом, я стал совсем другими глазами смотреть на часовню, выстроенную моими предками. Я понял, что при жизни ими двигали тщеславие и алчность, что за их молитвами скрывалась жажда власти, и невольно поразился суетности их стремлений, бесполезности их существования.

Итак, в своей четвертой жизни я отвернулся от Бога и стал искать ответа на занимавшие меня вопросы в лоне науки. Я учился с таким усердием, какого, наверное, не проявлял до меня ни один человек. Я пытался постичь тайны физики, биологии, изучал философию – и в итоге с блеском закончил Эдинбургский университет, а затем получил ученую степень доктора наук. Мои упорство и амбициозность привлекли внимание Дженни, а ее достижения, в свою очередь, не оставили равнодушным меня. Когда она впервые взяла в руки скальпель, скептики глумливо улыбались – пока не увидели чистоту и точность ее работы и уверенность, с которой она действовала. Мы с ней прожили десять лет в гражданском браке и поженились в 1963 году в период всеобщей эйфории, последовавшей за кубинским ракетным кризисом. Во время нашей свадьбы пошел дождь. Дженни смеялась и говорила, что мы заслужили свое счастье. Тогда я по-настоящему любил ее.

Я так ее любил, что однажды без всяких видимых причин рассказал ей о себе все.

– Меня зовут Гарри Огаст. Мой отец Рори Эдмонд Халн, а моя мать умерла, когда меня рожала. Это моя четвертая жизнь. Я уже несколько раз умирал и рождался снова, но жизнь у меня всегда примерно одна и та же.

Дженни шутливо ткнула меня в грудь и попросила прекратить нести чепуху.

Тогда я сказал:

– Через несколько недель в Америке разразится скандал, в центре которого окажется президент Никсон. В Англии запретят смертную казнь, а террористы из организации «Черный сентябрь» устроят стрельбу в афинском аэропорту.

– Это хорошо, что ты следишь за новостями, – заявила Дженни.

Через три недели после этого разговора начался Уотергейтский скандал. Поначалу он развивался
Страница 6 из 24

довольно вяло. Однако к тому времени, когда в Англии отменили смертную казнь, президента Никсона вызвали на специальные слушания в конгрессе. А к моменту, когда боевики из «Черного сентября» открыли огонь по пассажирам в аэропорту Афин, всем уже было ясно, что Никсону не избежать процедуры импичмента и смещения со своего поста.

Дженни, осознав, что все мои прогнозы сбылись, долго молча сидела на кровати, опустив голову и ссутулив плечи. Я ждал. Чему-чему, а искусству ожидания неизбежного я за четыре жизни научился на славу. У Дженни была худощавая, даже несколько костлявая спина, теплый, гладкий живот, вызывающе короткая стрижка и улыбчивое лицо с мягкими чертами.

– Как ты узнал обо всем этом? – спросила она. – Откуда тебе стало известно, что все это случится?

– Я же говорил тебе – это моя четвертая жизнь и у меня отличная память.

– Что значит – четвертая жизнь? Разве такое возможно?

– Я не знаю, – ответил я. – Я стал доктором наук, чтобы попытаться выяснить это. Я проводил эксперименты на самом себе, изучал свою кровь, свое тело, свой мозг, старался обнаружить в себе что-то такое… что-то необычное. Но я ничего такого не нашел. Похоже, это не медицинская проблема, а если даже и медицинская, то пока у меня недостаточно знаний, чтобы разобраться, в чем тут дело. Я бы давным-давно бросил все это и занялся чем-нибудь другим, но встретил тебя. Может быть, я буду жить вечно, но сейчас я не мыслю своей жизни без тебя.

– Сколько тебе лет? – спросила Дженни.

– Сейчас, в этой жизни – пятьдесят четыре. А всего – двести шесть.

– Я не могу… не могу поверить в то, что ты говоришь. Я не могу поверить, что ты говоришь серьезно.

– Мне очень жаль.

– Ты шпион?

– Нет.

– Может быть, ты болен?

– Нет. Во всяком случае, в общепринятом смысле этого слова.

– Но тогда почему?

– Что «почему»?

– Почему ты говоришь такие странные вещи?

– Потому что это правда. Я говорю тебе правду.

Дженни обернулась, подползла по кровати ко мне, обхватила ладонями мое лицо и заглянула мне в глаза.

– Гарри, – со страхом сказала она. – Скажи мне, ты говоришь все это серьезно?

– Да, – ответил я и почувствовал прилив неизъяснимого облегчения. – Да, я говорю совершенно серьезно.

В ту ночь Дженни ушла от меня, надев пальто прямо на белье и не глядя сунув ноги в резиновые сапоги. Она переехала к своей матери, которая жила в Нортферри, неподалеку от Данди. На столе она оставила записку, в которой сообщила, что ей нужно время, чтобы подумать. Я дал ей на раздумья день, а затем позвонил. Ее мать сказала мне, чтобы я держался от нее подальше. Я подождал еще день и позвонил снова, умоляя, чтобы мать Дженни попросила свою дочь со мной связаться. Это оказалось бесполезно. На третий день, когда я набрал номер, телефон оказался отключен. Дженни забрала машину, поэтому я доехал до Данди на поезде, а остаток пути проделал на такси. Погода стояла чудесная. Гладкая, как зеркало, поверхность моря сверкала в ярко-оранжевых лучах заходящего солнца, которому, казалось, было так интересно узнать, чем все закончится, что оно не хотело опускаться за горизонт. Мать Дженни жила в маленьком белом коттедже с удивительно низкой входной дверью. Когда я постучал в нее, хозяйка дома, крохотная, словно лилипутка, женщина, лишь чуть приоткрыла ее, не сняв цепочку.

– Дженни не хочет вас видеть, – с ходу выпалила она, не дав мне раскрыть рта. – Извините, вам лучше уйти.

– Но мне необходимо с ней повидаться, – умолял я. – Мне нужно поговорить со своей женой.

– Уезжайте немедленно, доктор Огаст, – отчеканила женщина. – Мне очень жаль, но вам необходима помощь.

Дверь, также выкрашенная в белый цвет, со скрипом затворилась, лязгнув цепочкой. Я принялся молотить в нее кулаком, потом стал стучать в окна, прижимая лицо к стеклу. В доме погас свет – видно, его обитательницы не хотели, чтобы я их увидел, или надеялись, что мне скоро надоест ломиться в их жилище и я уйду. Солнце наконец зашло. Я сел на крыльцо и, зарыдав, принялся звать Дженни, умоляя ее выйти и поговорить со мной. В конце концов ее мать вызвала полицию. Меня посадили в камеру, в которой уже находился мужчина, арестованный за кражу со взломом. Он принялся насмехаться надо мной, и я избил его до полусмерти. Тогда меня посадили в одиночку и продержали там целые сутки, после чего пришел врач и принялся расспрашивать меня о моем самочувствии. Затем он выслушал мои легкие с помощью стетоскопа, что вряд ли могло помочь поставить диагноз, если речь шла о психическом заболевании.

– Вы сами считаете себя сумасшедшим? – поинтересовался доктор.

– Нет, – отрезал я. – Во всяком случае, не настолько, чтобы не отличить хорошего врача от плохого.

Должно быть, бумаги были подготовлены заранее, пока я сидел в одиночной камере, поскольку уже на следующий день меня отвезли в заведение для душевнобольных. Когда я увидел табличку над входом, я невольно рассмеялся. На ней было написано: «Убежище Святой Марго». Кто-то стер два последних слова надписи – «для несчастных», и теперь на их месте зиял пробел. Это был тот самый сумасшедший дом, где в моей второй жизни я покончил с собой в возрасте семи лет, выбросившись из окна.

Глава 7

Специалисты, занимающиеся проблемами психиатрии и психологии, к 90-м годам XX века привыкли главным образом консультировать своих пациентов и поддерживать их эмоциональную и психологическую стабильность. Я и сам пытался стать психологом, но довольно быстро понял, что проблемы моих пациентов были либо слишком серьезными и потому практически неразрешимыми, либо носили чересчур субъективный характер, чтобы о них можно было составить более или менее полное представление. В то же время инструменты для решения этих проблем, имевшиеся в моем распоряжении, были либо слишком слабы и неэффективны, либо, наоборот, излишне радикальны. Вскоре я понял и то, что по своему темпераменту я совершенно не подхожу для работы психологом. В общем, когда я во второй раз за время моего существования – и соответственно впервые в моей четвертой жизни – попал в приют для умалишенных имени Святой Марго, мои чувства представляли собой странную смесь ярости и гордости из-за того, что окружавшие меня умственно ограниченные смертные не в состоянии понять ни того, что психически я совершенно здоров, ни моего превосходства над ними.

Психиатры и психологи 60-х годов ХХ века по сравнению с их коллегами 90-х – все равно что гениальный Моцарт в сравнении с Сальери. Полагаю, мне повезло, что некоторые экспериментальные методики 60-х к тому времени, когда я снова оказался в сумасшедшем доме, не дошли до английской глубинки. Благодаря этому меня не подвергали тестам на употребление ЛСД или экстази и не предлагали обсудить мою сексуальную ориентацию: как выяснилось, единственный в приюте Святой Марго психиатр, доктор Абель, считал Фрейда безумцем. Я быстро понял это, наблюдая за тем, как в заведении обращались с пациенткой по прозвищу Судорога. На самом деле имя этой несчастной было Люси. Ее лечили от синдрома Туретта. Чтобы избавить ее от множественных тиков, санитары лупили ее ладонями по вискам, а когда в ответ женщина начинала громко кричать – что случалось довольно часто, – двое здоровенных мужчин валили ее на пол, после
Страница 7 из 24

чего один садился ей на ноги, а другой на грудь. Вставали они только тогда, когда становилось ясно, что пациентка вот-вот потеряет сознание. Как-то раз я попытался вмешаться и был подвергнут той же «лечебной» процедуре. Пока я лежал, распластанный на полу, не в силах даже пошевелиться под тяжестью сидевшего у меня на груди Билли-Урода, главного санитара дневной смены и бывшего уголовника, а Ньюби, санитар-новичок, который за полгода работы никому не сказал, как его зовут, стоял у меня на запястьях, мне прочли целую лекцию. Билли-Урод под благосклонным взглядом Клары Уоткинс сообщил мне, что я очень нехороший, непослушный тип и если я считаю себя доктором, это вовсе не означает, что я что-нибудь понимаю в психиатрии. Когда от бессилия я стал кричать, мне отвесили мощную оплеуху. Это вызвало у меня приступ ярости, который я попытался использовать, чтобы не дать пролиться слезам, предательски подступавшим к глазам. Однако у меня ничего не вышло.

Однажды во время групповых занятий, проводившихся раз в неделю, размеренную речь доктора Абеля прервал пронзительный крик Судороги.

– Пенис! – заорала она так, что я вздрогнул от неожиданности. – Пенис, пенис, пенис!

Небольшие усики, сидевшие на верхней губе доктора, мелко задрожали.

– Послушайте, Люси… – начал он, со щелчком надев на ручку колпачок.

– Дайте мне его! – снова заголосила Люси. – Дайте мне пенис! Дайте, дайте, дайте!

Бледные щеки доктора Абеля начал медленно заливать густой румянец. Наблюдая за тем, как он краснеет, я пришел к выводу, что ему не помешали бы умеренные физические нагрузки и регулярный массаж. Такие усики, что носил доктор, вышли из моды добрых тридцать лет назад, в тот самый день, когда Гитлер вторгся на территорию Чехословакии. За все то время, что я его знал, доктор Абель сказал всего одну умную вещь. «Доктор Огаст, – заявил он как-то, – самое страшное одиночество, которое может испытать человек, – это одиночество в толпе. Он может кивать, улыбаться, говорить нужные слова, но при этом чувствовать себя так, словно находится в пустыне». Я поинтересовался, из какого печенья с предсказанием он добыл эту мудрость, а доктор Абель в ответ с озадаченным видом спросил, что такое печенье с предсказанием.

– Дайте мне его, дайте! – продолжала тем временем верещать Судорога.

– Вы ведете себя непродуктивно, – с дрожью в голосе произнес психиатр.

В ответ Люси задрала халат, выставила на всеобщее обозрение свои панталоны, которые были ей явно велики, и принялась вилять бедрами, имитируя танец. Это вызвало реакцию у других пациентов: Саймон громко разрыдался, а Маргарет принялась раскачиваться и подпрыгивать. В комнату тут же ворвался Билли-Урод с дубинкой и принялся надевать на Люси смирительную рубашку. Что же касается доктора Абеля, уши которого к этому моменту приобрели рубиновый цвет, то он поспешно ретировался.

Раз в месяц нас разрешали посещать, но к нам никто не приходил. Саймон говорил, что так даже лучше – он стыдился самого себя и не хотел, чтобы кто-нибудь видел его таким, каким он стал.

Маргарет в дни посещений кричала и царапала стены, обдирая в кровь пальцы. В итоге ее накачивали седативными препаратами и запирали в палате.

Люси, изо рта которой почти всегда стекала струйка слюны, заявляла, что нам стыдиться нечего и стыдиться должны они. Несчастная никогда не объясняла, кого она имела в виду, но это было ясно и так. Безусловно, она была права.

Через два месяца я решил, что мне пора покинуть приют для душевнобольных.

– Теперь я понимаю, – заявил я, сидя перед столом доктора Абеля, – что пережил психический срыв. Разумеется, мне потребуется наблюдение и рекомендации специалиста. Что же касается вас, то я очень вам благодарен за то, что вы помогли мне преодолеть мое болезненное состояние.

– Доктор Огаст, – сказал психиатр, проводя ручкой линию на листе бумаги, – я полагаю, что у вас был не просто психический срыв. То, что с вами произошло, на мой взгляд, говорит о весьма сложном и тяжелом психологическом расстройстве.

– И что же вы предлагаете? – поинтересовался я.

– Мне бы хотелось подержать вас здесь еще некоторое время, – ответил мой собеседник. – Сейчас появились новые, очень эффективные препараты, и, на мой взгляд, это именно то, что вам нужно…

– Препараты?

– Как раз сейчас прошли очень интересные эксперименты с фенотиазином…

– Это яд для уничтожения насекомых.

– Нет-нет, доктор Огаст, нет. Я понимаю ваше беспокойство – вы ведь врач. Но я заверяю вас, что, когда я говорю о фенотиазине, я имею в виду его производные…

– Мне бы хотелось услышать на этот счет еще чье-нибудь мнение, доктор Абель.

Мой собеседник заколебался. Мне стало ясно, что, подвергнув сомнению его компетентность как специалиста, я создал почву для конфликта.

– Я вполне квалифицированный психиатр, доктор Огаст.

– В таком случае вы должны понимать, что для успешного лечения крайне важно, чтобы пациент верил в эффективность проводимых мероприятий и процедур.

– Да, – нехотя согласился доктор Абель. – Но в этом учреждении я единственный квалифицированный врач.

– Это неправда. Я тоже вполне компетентен.

– Доктор Огаст, вы ведь больны, – заметил мой собеседник со снисходительной улыбкой. – Вы не в том состоянии, чтобы обсуждать методику лечения, тем более когда дело касается вас самого.

– Я хочу, чтобы вы позвонили моей жене, – твердо сказал я. – Она имеет полное право знать, какую методику лечения вы применяете по отношению ко мне, и либо дать свое согласие на ее использование, либо от нее отказаться. Я не хочу принимать фенотиазин, и если вы собираетесь пичкать меня им насильно, вы должны получить на это согласие моих ближайших родственников. Жена – моя ближайшая родственница.

– Насколько я понимаю, доктор Огаст, вас поместили сюда в том числе и по ее инициативе.

– Тем не менее она в состоянии отличить хорошее лекарство от плохого, – настаивал я. – Позвоните ей.

– Что ж, я подумаю.

– Не надо думать, доктор Абель, – с нажимом произнес я. – Просто сделайте это – и все.

Я до сих пор не знаю, выполнил ли доктор Абель мое требование.

Откровенно говоря, я в этом сомневаюсь.

Первую дозу лекарства персонал приюта для душевнобольных постарался дать мне, не прибегая к открытому насилию. Ко мне прислали медсестру, Клару Уоткинс, которая, судя по всему, получала злобное удовольствие от своей работы. Она вошла ко мне с подносом, на котором лежали обычные таблетки и шприц.

– Ну вот, Гарри, – произнесла Клара, стараясь не смотреть мне в глаза. – Это вам поможет.

– Что это? – спросил я, зажав таблетки в ладони и глядя на шприц, хотя уже все понял.

– Это лекарство, – пропела медсестра с фальшивой улыбкой. – Вам ведь нравится принимать лекарства, не так ли?

Стоявший у дверей Билли-Урод сверлил меня взглядом, явно готовый в любой момент применить силу. Его присутствие подтверждало мои подозрения.

– Я требую, чтобы мне показали официальный бланк согласия на прием препарата, подписанный одним из моих ближайших родственников, – заявил я.

– Выпейте лекарство, – велела Клара, схватив меня за рукав.

Сделав резкое движение, я освободился.

– Я требую присутствия юриста, защищающего мои интересы, – заявил
Страница 8 из 24

я.

– Гарри, это не тюрьма, – продолжая улыбаться, сказала Клара и многозначительно взглянула на Билли. – Здесь нет никаких адвокатов.

– У меня есть право знать мнение независимого эксперта.

– Доктор Абель желает вам только добра. В чем проблема? Ну же, Гарри, давайте…

После этих слов Клары Билли-Урод бросился вперед и крепко обхватил меня сзади. В ту минуту я в который уже раз пожалел о том, что, прожив двести с лишним лет, я не удосужился овладеть каким-нибудь из боевых искусств. Санитар Билли, как я уже говорил, в прошлом был уголовником и считал сумасшедший дом разновидностью тюрьмы – с той лишь разницей, что в заведении для душевнобольных он был не заключенным, а надзирателем. По часу в день он также выполнял функции садовника. Этот тип принимал стероиды, отчего его лоб над бровями постоянно блестел от пота. Полагаю, он постоянно ощущал сексуальную неудовлетворенность, которую пытался компенсировать более интенсивными тренировками и, само собой, увеличением дозы анаболиков. Мне трудно было судить о состоянии его половых желез, но его руки были толще моих бедер, а потому он, обхватив сзади мое туловище, без труда сдернул меня со стула, несмотря на мои бесполезные попытки лягаться.

– Нет, – взмолился я, – пожалуйста, не делайте этого, пожалуйста…

Клара цепко ухватила меня за руку, несколько раз шлепнула по ней ладонью, отчего кожа на моем локтевом сгибе моментально покраснела, и всадила в меня иглу, но в вену не попала. Я попытался пнуть ее, но Билли-Урод сдавил меня с такой силой, что мои глаза налились кровью, а сознание начало мутиться. Я почувствовал, как игла снова вошла в мое тело, но не ощутил, как ее вынули. Билли швырнул меня на пол.

– Какой же ты глупец, Гарри! – услышал я голос Клары. – Почему ты вечно сопротивляешься тому, что принесет тебе только пользу?

Мои мучители ушли, а я, встав на колени, стал ждать, что будет дальше. Мысль моя лихорадочно работала – я пытался сообразить, какое химическое вещество может стать антидотом, способным нейтрализовать яд, который распространялся по моей кровеносной системе. Однако я побывал врачом только в одной из моих жизней и не успел изучить препараты, применявшиеся в психиатрии. На четвереньках я подполз к кувшину и выпил всю содержавшуюся в нем воду, а затем лег на спину и постарался замедлить дыхание и пульс, пытаясь если не остановить, то хотя бы задержать распространение лекарства в моем организме. Мне вдруг пришло в голову, что я должен зафиксировать, какой эффект окажет на меня препарат, и запомнить соответствующие симптомы. Бросив взгляд на висящие на стене часы, я запомнил время. Через десять минут я почувствовал легкое головокружение, однако вскоре оно прошло. Через пятнадцать минут мне стало казаться, что кто-то отпилил мои ноги и теперь они находятся где-то на другом конце света и принадлежат кому-то другому. Однако при всем том мои нервные окончания сохранили чувствительность, и я продолжал ощущать мои нижние конечности.

Подошла Судорога и склонилась надо мной.

– Ты что это делаешь? – спросила она.

Я решил, что отвечать на ее вопрос необязательно, и промолчал. Изо рта у меня потекла слюна. Я чувствовал, как она холодит кожу на моей горящей щеке, и это было приятно.

– Что ты делаешь, что ты делаешь, что делаешь?! – заверещала Судорога.

Ухватив за плечо, она встряхнула меня и отошла, однако тело мое продолжало колебаться из стороны в сторону, и это ощущение показалось мне очень странным. Я понял, что обмочился, но это не вызвало у меня никаких отрицательных эмоций, как и текущая изо рта слюна. Неприятно мне стало позже, когда моча высохла и в ноздри ударила вонь.

В какой-то момент надо мной возник Билли-Урод. Мне показалось, что кто-то размозжил ему голову, раздавил, словно перезрелый помидор. Лицо его было залито кровью и вытекшим из расколотого черепа мозгом. Целыми оставались только глаза, нос и губы. Серо-белое мозговое вещество скопилось в углу рта санитара и капало на мое лицо. Я закричал, и крик рвался и рвался у меня из груди, пока Билли-Урод не схватил меня за горло и не принялся душить. Тогда я замолчал.

Разумеется, к этому моменту я перестал следить за временем, так что эксперимент, который я пытался провести, закончился неудачей.

Глава 8

Меня навестила Дженни.

К тому моменту, когда она вошла в палату, я уже был крепко привязан к кровати и получил мощную дозу седативного препарата.

Я хотел рассказать ей, что со мной делают, но не мог произнести ни слова.

Глядя на меня, Дженни заплакала. Она протерла влажной салфеткой мое лицо, взяла меня за руку, а слезы все лились и лились из ее глаз.

Я заметил, что она все еще носит обручальное кольцо.

Потом она встала и пошла к двери. У выхода ее остановил доктор Абель и сообщил ей, что он обеспокоен ухудшением моего состояния и намерен опробовать на мне новый препарат.

Я попытался окликнуть Дженни, но не смог издать ни звука.

Она вышла из палаты. Дверь захлопнулась, и я услышал, как в замке повернулся ключ.

Когда я пришел в себя, доктор Абель сидел рядом с кроватью, приставив к губам конец ручки.

– Расскажите-ка мне все еще раз, Гарри, – произнес он.

В голосе его прозвучали повелительные нотки, которые, как мне показалось, говорили о том, что его мысли заняты не только тем, какой препарат мне лучше ввести.

– Конец нефтяного эмбарго, – услышал я у себя над ухом чужой голос. – «Революция гвоздик» в Португалии, завершившаяся отстранением правительства от власти. Обнаружение Терракотовой армии в Китае. Индия создает свою атомную бомбу. Западная Германия выигрывает чемпионат мира по футболу.

Я увидел рядом с собой Билли-Урода. Его окружала какая-то оранжевая дымка.

– Ты не такой умный, как тебе кажется, – сказал он, и в ушах у меня зазвучало многоголосое эхо. – Ты не такой уж умный, не такой уж умный, не умный. Здесь самый умный я, самый умный я, умный я…

Санитар наклонился, собираясь плюнуть мне в лицо. Я вцепился зубами ему в нос, почувствовал, как под моими челюстями захрустели хрящи, и мне стало ужасно смешно.

До меня донесся чей-то незнакомый голос, который, как мне показалось, принадлежал образованному человеку, говорившему с легким американским акцентом.

– Нет-нет-нет, – говорил он. – Так не годится.

Глава 9

Дженни.

У нее был заметный акцент, характерный для уроженцев Глазго. Ее родители надеялись, что дочь избавится от него, получив хорошее образование, но эти расчеты не оправдались. Когда отец и мать Дженни в конце концов развелись и расстались раз и навсегда, ей было восемнадцать лет, и акцент чувствовался в ее речи так же ясно, как в детстве.

Я снова встретил ее в своей седьмой жизни.

Дело было на какой-то конференции в Эдинбурге. На визитке, прикрепленной к моему лацкану, было написано: «Профессор Г. Огаст, Университетский колледж, Лондон». У нее на такой же визитке значилось: «Доктор Дж. Монро, хирург». Я сидел позади нее, на три ряда дальше от кафедры, и, слушая невероятно скучную лекцию о взаимодействии ионов кальция в периферической нервной системе, с любопытством разглядывал ее шею и затылок. Лица ее я не видел и не мог быть уверен, что это именно Дженни, но что-то подсказывало мне, что я не ошибся. На последующей вечеринке участников
Страница 9 из 24

конференции угостили напитками, а также пережаренными цыплятами с гарниром из картофельного пюре и разваренного гороха. На сцене приглашенный ансамбль играл музыку пятидесятых. Я выждал, пока двое ее спутников-мужчин, изрядно напившись, отправились танцевать, оставив Дженни за накрытым мятой скатертью и уставленным грязными тарелками столом, и подсел к ней.

– Гарри, – представился я и протянул руку.

– Профессор Огаст, – поправила меня Дженни, пожимая мои пальцы и глядя на лацкан моего пиджака.

– А вы, как я понимаю, доктор Монро. Мы с вами уже встречались.

– Вот как? Я что-то не припомню…

– Вы изучали медицину в Эдинбургском университете и в первый год обучения жили в маленьком домике в Стокбридже. Вместе с вами там обитали четверо юношей, которых вы держали в страхе. Вы подрабатывали, приглядывая за соседскими близнецами. А стать хирургом решили, увидев, как на операционном столе у человека остановилось сердце.

– Верно, – сказала Дженни и внимательно посмотрела на меня. – Но, простите, я по-прежнему не могу вас вспомнить.

– Ничего страшного, – ответил я. – Я был лишь одним из юношей, которые так вас боялись, что не решались с вами заговорить. Может быть, потанцуем?

– Что?

– Я предлагаю вам потанцевать.

– Я… Господи, вы что же, пытаетесь ухаживать за мной? Я правильно поняла?

– Я женат и счастлив в браке, – солгал я. – Моя семья живет в Лондоне, и у меня в отношении вас нет никаких грязных намерений. Просто я восхищаюсь вашей работой, и мне не нравится, когда женщина сидит одна. Танцуя, мы можем поговорить о современных технологиях или обсудить вопрос о том, насколько важную роль в формировании и развитии нейронных связей в детском и подростковом возрасте играет генетический фактор. Ну так что, пойдемте танцевать?

Дженни заколебалась. Она повертела сидящее у нее на пальце золотое обручальное кольцо с тремя бриллиантами, гораздо более броское, чем то, которое подарил ей когда-то я. Затем посмотрела в сторону танцпола и, убедившись, что на нем полно народу, встала.

– Ладно, – согласилась она. – Надеюсь, ваши биохимические верительные грамоты в полном порядке.

Во время танца я спросил, трудно ли быть одной из первых женщин-хирургов в Глазго. Дженни в ответ рассмеялась и сказала, что только идиоты судят о ней исключительно по ее принадлежности к прекрасному полу.

– Выгода моего положения, – заявила она, – состоит в том, что я могу одновременно быть и женщиной, и блестящим хирургом. А они всегда будут только идиотами.

Я поинтересовался, не чувствует ли она себя одинокой.

– Нет, – ответила Дженни, немного подумав. И это, похоже, была правда. Она рассказала, что в ее жизни были коллеги, которых она уважала, друзья, семья.

Выяснилось, что у нее двое детей.

Дженни всегда мечтала о детях.

Я спросил, может ли между нами завязаться роман.

Дженни поинтересовалась, в какой момент я перестал ее бояться и с какой стати так осмелел на танцплощадке.

Я сказал, что перестал испытывать страх перед ней много лет назад и знаю все ее секреты.

– Разве вы не слышали, как я сказала, что у меня есть друзья, коллеги, семья, дети?

Разумеется, я это слышал и теперь уговаривал себя отступиться, оставить Дженни в покое, не усложнять ей жизнь. Насколько же сильной была моя тяга к ней, если я, несмотря на все это, продолжал шептать ей в ухо ласковые, волнующие слова, не оставляя надежды соблазнить ее!

Я уговаривал ее убежать со мной всего на одну ночь, обещая, что это все изменит, все перевернет, что никто ее не осудит и что люди скоро обо всем забудут.

В какой-то момент мне показалось, что она готова сдаться. Но затем рядом возник ее муж, взял ее за руку, и волшебство закончилось. Дженни снова превратилась в разумную, довольную своей жизнью женщину, любящую супругу. И я понял, что ее заинтересовал не я, а возможность приключения.

Интересно, повел ли бы я себя иначе, если бы знал, что ждет Дженни Монро? Вероятно, нет. Впрочем, сейчас трудно утверждать что-либо определенно.

Глава 10

Но вернемся в приют для умалишенных.

Франклин Фирсон появился в моей четвертой жизни для того, чтобы избавить меня от прописанного мне комплекса сильнодействующих препаратов – не ради моего блага, а ради своего. Именно его голос я услышал над собой, лежа в полубессознательном состоянии на больничной койке. Он произнес: «Что вы давали этому типу? Вы сказали, что он более или менее вменяемый».

Именно его рука придерживала каталку, когда меня вывезли через главный вход больницы и запихнули в ожидавшую на улице машину «Скорой помощи» без опознавательных знаков.

Я отчетливо слышал стук его каблуков о мраморные ступени лестницы какого-то шикарного отеля, пустого по случаю межсезонья. В отеле меня положили на кровать, застеленную мягкой пуховой периной, накрыли бургундским одеялом и дали возможность прояснить рассудок с помощью простейшего способа – безудержной рвоты.

Резкий отказ от любых сильнодействующих препаратов вызывает неприятные ощущения. Когда же человек разом перестает принимать лекарства, применяющиеся в психиатрии, он испытывает такую боль, словно попал в ад. Мне хотелось умереть, но те, кто доставил меня в отель, крепко связали меня, чтобы не дать наложить на себя руки. Я понимал, что мне вот-вот придет конец, что я проклят и обречен, и хотел только одного – окончательно сойти с ума и стать настоящим душевнобольным. Даже сейчас – при том, что моя память хранит в своих глубинах множество событий, – я не могу вспомнить самое страшное из того, что происходило со мной в то время, а остальное запечатлелось в моем мозгу так, словно я был не я, а совершенно другой человек. Конечно же, я прекрасно понимаю, что в моем сознании есть нечто вроде тщательно огороженного колодца, к которому я стараюсь не приближаться и в черноту которого можно падать бесконечно. Говорят, что человеческий мозг не может хранить воспоминания о боли. Но от этого ничуть не легче, потому что, даже если мы не помним физические болевые ощущения, наш организм хранит воспоминания о том ужасе, которым сопровождается боль. Сейчас мне совсем не хочется умереть, но я точно знаю, что были моменты, когда я страстно желал собственной смерти.

Когда я пришел в себя, я сразу почувствовал себя выздоровевшим. Не было ни луча света в темноте, ни ощущения, будто я медленно всплываю от дна к поверхности. Я просто стал осознавать происходящее, словно человек, который долго спал и проснулся. Те, кто увез меня из больницы, привели меня в человеческий вид. На мне была чистая одежда, руки мои были свободны. Запястья и лодыжки, изувеченные кандалами, очистили от струпьев и запекшейся крови и надлежащим образом обработали и продезинфицировали. Мне разрешили самостоятельно есть, сначала в кровати, затем у окна – правда, и то и другое под наблюдением. Затем – также под контролем – спускаться по лестнице и гулять во внутреннем дворике, откуда были хорошо видны расположенные напротив площадка для игры в крокет и сад. При этом сопровождавший меня человек старался делать вид, что он не охранник, следящий за каждым моим движением, а просто мой приятель. Убрав все колющие и режущие предметы из моей комнаты и из ванной, мне позволили по-настоящему помыться. Я стоял под
Страница 10 из 24

душем до тех пор, пока моя кожа, напитавшись влагой, не сморщилась, словно изюм, а бойлер наверху не начал дребезжать от перегрузки. Я обнаружил, что на лице у меня выросла неряшливая, всклокоченная борода. Присланный ко мне парикмахер при виде ее издал недовольное восклицание и тщательно побрил меня, после чего смазал мой подбородок итальянским кремом и громко произнес с той интонацией, с которой взрослые обычно обращаются к непослушным детям:

– Лицо – это ваше достояние! Берегите его!

За всем этим стоял Франклин Фирсон. Я вскоре догадался об этом, хотя сам он старался это не афишировать. Он сидел за одним из столиков неподалеку, когда я ел. Именно он оказался в конце коридора, когда я вышел из ванной, приняв душ. Он же, по всей видимости, наблюдал за мной из соседнего помещения через специальное зеркало, когда я находился в своей комнате. Как я понял, все мои действия фиксировались через то же зеркало еще и камерой наблюдения, которая тихо, но явственно жужжала, меняя фокус.

Однажды во время завтрака Фирсон подсел ко мне за стол и сказал:

– Теперь вы выглядите намного лучше.

Отпивая маленькими глотками чай (я пил маленькими глотками все, что мне предлагали, проверяя, не добавили ли мне в чашку или стакан какой-нибудь препарат), я ответил:

– Я и чувствую себя лучше. Благодарю вас.

– Возможно, вам будет приятно узнать, что доктора Абеля уволили.

Фирсон произнес эти слова небрежным тоном, с рассеянным видом созерцая кроссворд в лежащей у него на коленях газете. По этой причине до меня не сразу дошел смысл сказанной им фразы. Поэтому я чисто автоматически ответил:

– Спасибо.

– Мне вполне понятны его намерения, – продолжил Фирсон, – но методы, которые он использовал, ни в какие ворота не лезут. Вы хотите повидаться с женой?

Прежде чем ответить, я мысленно сосчитал до десяти, а затем сказал:

– Да. Очень хочу.

– Она очень расстроена. Ей неизвестно, где вы, она думает, что вы сбежали. Вы можете ей написать. Это ее успокоит.

– С удовольствием.

– Она получит финансовую компенсацию. Возможно, доктора Абеля будут судить – если будет подан иск.

– Я хочу повидать мою жену, – произнес я вместо ответа.

– Скоро это будет возможно. Мы постараемся отнять у вас как можно меньше времени.

– Кто вы?

Мой собеседник энергичным жестом швырнул газету на стол, словно с нетерпением ждал моего вопроса и наконец дождался.

– Меня зовут Франклин Фирсон, сэр, – представился он и протянул мне плоскую розовую ладонь. – Для меня большая честь познакомиться с вами, доктор Огаст.

Я посмотрел на его руку, но не стал ее пожимать. Он резким движением согнул пальцы и отдернул ладонь с таким видом, словно и не помышлял о рукопожатии. Затем взял со стола газету и развернул ее на странице, повествующей о новостях внутри страны. Я провел ложкой по поверхности каши и увидел, как под ней образовалась молочная лужица.

– Итак, вам известно будущее, – сказал Фирсон.

Я аккуратно, без стука положил ложку на стол рядом с тарелкой, вытер губы салфеткой, скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула.

Мой собеседник продолжал смотреть в газету.

– Нет, – ответил я. – Это был психопатический бред.

– Что-то вроде приступа?

– Поймите, я был болен. Мне нужна помощь.

– Ага-а-а, – пропел Фирсон, постукивая пальцами по газете. Затем на его губах появилась легкая улыбка, и он с явным удовольствием, словно смакуя произносимые им слова, заявил: – Все это чушь собачья.

– Кто вы такой? – снова спросил я.

– Франклин Фирсон, сэр. Я ведь уже говорил.

– Кого вы представляете?

– Разве я не могу представлять самого себя?

– Но это не так.

– Я представляю несколько заинтересованных организаций, государств, партий – называйте это как хотите. В основном это хорошие парни. Вы ведь хотите помочь хорошим парням, не так ли?

– Предположим, но каким образом я могу это сделать?

– Как я уже сказал, доктор Огаст, вам известно будущее.

Наступила долгая и тяжелая пауза. Фирсон больше не делал вид, что читает газету, а я открыто рассматривал его лицо. Наконец я сказал:

– Есть несколько очевидных вопросов, которые я должен задать. Подозреваю, что ответы на них мне известны, но поскольку, как я полагаю, мы должны быть откровенны друг с другом…

– Разумеется. Между нами должны быть честные взаимоотношения.

– Скажите, если я захочу отсюда уйти, мне это позволят?

– Хороший вопрос, – ухмыльнулся Фирсон. – Позвольте мне ответить на него вопросом: если вас отпустят, куда вы отправитесь?

– Я не знаю. А если бы я в самом деле мог предсказывать будущее – это не так, но предположим, что я обладаю такой способностью, – как бы вы этим воспользовались?

– Это зависит от того, что вы мне расскажете. Если вы сообщите мне, что Запад одержал верх в нынешнем противостоянии и плохие парни пали, сраженные нашим праведным клинком, я угощу вас шампанским и устрою праздничную вечеринку в любом ресторане по вашему выбору. Но с другой стороны, если окажется, что вам известны даты и места будущих массовых убийств, войн, терактов и других подобных событий, наша беседа – не буду врать – может сильно затянуться.

– Я вижу, вы склонны верить в то, что мне что-то известно о будущем, хотя все остальные, включая мою жену, считают, что это у меня такая мания.

Фирсон вздохнул и сложил газету.

– Доктор Огаст, – сказал он, наклонившись ко мне через стол и подперев подбородок ладонями, – позвольте мне спросить у вас кое-что. Во время ваших путешествий – ваших долгих путешествий – вам никогда не приходилось слышать о клубе «Хронос»?

– Нет, – вполне искренне ответил я. – Не приходилось. А что это такое?

– Это миф. Одна из тех сносок, которыми академики снабжают самые скучные абзацы в своих работах. Что-то вроде сказки, напечатанной мелким шрифтом на листке бумаги, который кто-то засунул между страниц непрочитанной книги.

– И о чем же говорится в строчках, напечатанных мелким шрифтом?

– В них говорится… – Фирсон устало выдохнул, словно человек, которому часто приходится рассказывать одну и ту же историю. – В них говорится о том, что среди нас есть люди, которых можно назвать бессмертными. Они рождаются, живут, умирают, а потом рождаются снова – и так проживают одну и ту же жизнь тысячу раз. Иногда эти люди, пребывая в зрелом возрасте, образуют группы, или, вернее, сообщества. Время от времени они… Впрочем, в разных вариантах сказки, о которой я говорю, на этот счет есть разные версии. Согласно одним, они организуют тайные собрания, на которые приходят в белых одеждах. Согласно другим – устраивают оргии, на которых зачинают таких же бессмертных. Я лично не верю ни в то, ни в другое.

– И эти люди являются членами клуба «Хронос»?

– Да, сэр, – ответил Фирсон и широко улыбнулся. – Клуб «Хронос» – это что-то вроде ордена иллюминатов или масонской ложи, самовоспроизводящееся сообщество, существующее бесконечно долго. Мне пришлось заниматься расследованием, а точнее, изучением этой гипотезы, потому что кто-то из начальства заявил, что эту тему пытаются копать русские. Все, что мне удалось выяснить, свидетельствовало об одном и том же – все это пустые фантазии, бредни чьего-то параноидального сознания. И вдруг… вдруг появляетесь вы, доктор Огаст, и
Страница 11 из 24

вся проделанная мной работа летит ко всем чертям.

– Вы считаете, что если мои маниакальные представления имеют какое-то отношение к тем бредням, о которых вы только что рассказали, то в этих бреднях что-то есть?

– Да нет же! Я думаю иначе – что если ваши маниакальные представления совпадают с реальностью, то в этом действительно что-то есть. Вот такие дела. – И Фирсон снова жизнерадостно улыбнулся.

Возраст – не всегда синоним мудрости. Мудрость необязательно подразумевает высокий уровень развития интеллекта. Меня, как оказалось, вполне можно морально подавить. Фирсону, во всяком случае, это удалось.

– Я могу попросить у вас немного времени, чтобы подумать? – спросил я.

– Само собой. Выспитесь сегодня как следует, доктор Огаст, а завтра утром скажете мне, что вы обо всем этом думаете. Кстати, вы в крокет не играете?

– Нет.

– Если захотите попробовать, здесь рядом есть прекрасная площадка.

Глава 11

Поговорим немного о памяти.

Калачакра, или уробораны, то есть те, кто многократно проживает приблизительно одни и те же периоды времени, хотя их жизни могут отличаться друг от друга, – или, другими словами, члены клуба «Хронос», – забывают то, что с ними происходит. Некоторые считают это даром судьбы, дающим им возможность всякий раз заново переживать события, которые раньше с ними уже случались, и благодаря этому сохранять способность удивляться многообразию существующего мира. При этом у самых старших членов клуба временами возникает ощущение дежавю, когда они вдруг понимают, что уже видели то, что предстает перед их взором, или переживали происходящее с ними, но при этом не могут вспомнить, когда это было. Некоторые считают это доказательством того, что мы, при всех наших странных особенностях, остаемся людьми. Наши тела стареют и испытывают боль, а когда мы умираем, представители последующих поколений членов клуба при желании могут отыскать места наших захоронений и даже, раскопав наши могилы, увидеть бренные останки. Однако кто при этом сможет ответить на вопрос, куда делась душа того, кто покоится в могиле? Это слишком сложная тема, чтобы обсуждать ее здесь и сейчас, но мы всегда упираемся в нее. Именно душа или, если хотите, интеллект, сознание делают возможным повторение наших путешествий во времени, в то время как наша плоть неизбежно подвержена смерти и тлению. Наша суть – это именно наш разум, а человеческому разуму, который не является совершенным, присуще свойство забывать. Поэтому подавляющее большинство из нас не помнит, кто именно основал клуб «Хронос», хотя каждый сыграл в его создании определенную роль. Вероятнее всего, тот уроборан, который это сделал, и сам забыл об этом и вместе с другими гадает, кто стоял у истоков нашего сообщества. Когда мы умираем, для нас происходит нечто вроде обнуления счетчика времени, и лишь наша несовершенная память остается свидетелем того, что с нами происходило до этого момента.

Я же помню практически все, причем с удивительной ясностью и четкостью. Сейчас, когда я обращаюсь к вам, я отлично помню солнце, заливавшее своими лучами все вокруг, и дымок над трубкой Фирсона, сидящего во дворике под моим окном, глядя на пустующую площадку для игры в крокет. Я не могу восстановить в памяти ход моих мыслей в ту минуту, но могу точно сказать, где я находился и что видел в момент, когда принял решение. Я сидел на кровати и, глядя в окно, созерцал фермерские домики на окрестных холмах, прислушиваясь к лаю резвившегося неподалеку спаниеля.

– Что ж, я согласен, но у меня есть условие, – сказал я.

– Какое именно?

– Я хочу знать все, что вам известно о клубе «Хронос».

Фирсон задумался, но всего лишь на мгновение.

– Ладно, – согласился он.

Так началось мое первое – и едва ли не единственное – вмешательство в привычное течение происходящих событий. Фирсон пришел в восторг, узнав от меня о крахе Советского Союза, но его радость была омрачена подозрением, что я, стараясь доставить ему удовольствие, говорю то, что ему хотелось бы слышать. Он потребовал подробностей, и я сообщил ему о перестройке и гласности, падении Берлинской стены, гибели Чаушеску. Фирсон записывал за мной и время от времени передавал записи своим помощникам, чтобы те проверили хотя бы имена, которые я называл, – например, выяснили, есть ли среди обитателей Кремля некто по фамилии Горбачев и мог ли этот человек в самом деле оказать столь значительную помощь Западу в разрушении советской империи.

Фирсона интересовала не только политика. Примерно с полудня он начинал время от времени задавать вопросы, касающиеся науки и экономики, словно желая отдохнуть от разговоров, касающихся сугубо политических тем. Иногда нам мешала разница в наших интересах. Мне было известно, что через какое-то время появятся мобильные телефоны и Интернет. Однако я не мог сказать, кто стоял у истоков этих изобретений, поскольку они никогда меня всерьез не занимали. Для Фирсона практически никакого интереса не представляли вопросы внутренней политики. Его сомнения в том, что будущее в сфере политики международной может оказаться столь замечательным с точки зрения Запада, заставляли его все больше и больше погружаться в подробности моей жизни, которые, с его точки зрения, могли бы подтвердить или, наоборот, опровергнуть мои рассказы. Он мог, например, начать расспрашивать меня о путешествии на поезде из Киото в 1981 году.

– Бог мой, сэр! – воскликнул он как-то в сердцах. – Вы либо величайший в мире лжец, либо у вас чертовски хорошая память!

– Моя память совершенна, – ответил я. – Я помню все, что со мной происходило, с того момента, когда впервые осознал, что я не такой, как большинство людей. Я не помню своего рождения – вероятно, человеческий мозг так устроен, что не может осознать и зафиксировать подобные события. Но я помню, как я умирал, в том числе моменты, когда жизнь в моем теле останавливалась.

– Расскажите, – попросил Фирсон, в глазах которого сверкнул такой живой и неподдельный интерес, какого я не замечал раньше.

– Момент смерти совсем не страшен. Сердце просто останавливается – и все. Но вот то, что этому предшествует, переносить трудно.

– Вы что-нибудь видели в моменты смерти?

– Ничего.

– Ничего?

– Ничего, кроме работы угасающего сознания.

– Может, вы просто не придавали значения каким-то вещам?

– Не придавал значения? По-вашему, когда человек умирает, он не придает этому значения? – С трудом сдержавшись, я отвернулся и на какое-то время замолчал. – Боюсь, все дело в том, что мне не с чем сравнить эти впечатления, – подытожил я после паузы. Мне хотелось сказать Фирсону, что ему трудно меня понять, но я этого не сделал.

Я не лгал, но мне никак не удавалось полностью удовлетворить любопытство Фирсона.

– Но каким образом произошло советское вторжение в Афганистан? Там ведь не с кем воевать!

Его знания о прошлом были почти так же скудны, как его представления о будущем, но у него было то преимущество, что он мог проверить кое-какие из моих утверждений. Я посоветовал ему внимательно проштудировать учебник истории, почитать что-нибудь о пуштунских племенах, изучить географическую карту. Я втолковывал ему, что могу назвать даты и названия мест, но разбираться в причинах
Страница 12 из 24

будущих исторических событий – это уж его дело.

В свободное от бесед с Фирсоном время я занимался самообразованием. В частности, прочитал материалы о клубе «Хронос». Фирсон не соврал – о нем было известно очень мало. Если бы не мой личный опыт, я бы счел все это обыкновенной мистификацией. В материалах были упоминания о некоем закрытом обществе, возникшем в Афинах в 56 году нашей эры, члены которого якобы состязались друг с другом в ораторском искусстве. Деятельность общества была окружена тайной, однако было известно, что через четыре года после его возникновения его члены были изгнаны жителями Афин и покинули город с большим достоинством. Один римский летописец сообщал, что на углу улицы, на которой он жил, располагалось здание, которое часто посещали почитатели культа Хроноса – изысканно одетые мужчины и женщины. Если верить его хроникам, за два года до падения Рима эти люди стали предупреждать всех, что в Вечном городе не следует оставаться, а затем здание опустело – и через какое-то время в Рим пришли варвары и разграбили его. Имелось в материалах также сообщение о том, что некий мужчина в Индии был обвинен в убийстве, однако в преступлении так и не сознался и, находясь в заключении, перерезал себе горло со словами, что его понапрасну опозорили, но он, подобно змее, откусывающей свой собственный хвост, когда-нибудь воскреснет, родившись снова. Упоминалась также группа людей, которые жили в Нанкине и держались крайне скрытно, а в 1935 году покинули город. При этом некая дама, владевшая огромным состоянием – об источниках ее богатства никто ничего не знал, – приказала своей любимой служанке вместе с семьей бежать из города как можно дальше, потому что в скором времени начнется война и бывшая столица Китая сгорит. Загадочных людей, о которых шла речь, одни называли пророками, другие – демонами. Как бы то ни было, члены клуба «Хронос» имели удивительное чутье на неприятности и умели оставаться в тени.

В каком-то смысле материалы о клубе «Хронос», собранные Фирсоном, в конечном счете сыграли против него – потому что, читая их, я впервые задумался о проблеме времени.

Глава 12

Я уже упоминал о некоторых стадиях, которые мы проходим, пытаясь понять, кто мы такие. В моей второй жизни я, действуя не слишком оригинально, покончил с собой, а в третьей попытался найти ответ на интересующий меня вопрос, обратившись к Богу.

Я говорил, что в свое время позаботился о том, чтобы во время Второй мировой войны не подвергать себя чрезмерному риску. Однако я не рассказал о том, что война дала мне возможность выяснить кое-что о пределах моих познаний о мире. Например, от одного инженера с Ямайки, носившего странное прозвище Пятничный Парнишка, я услышал о призраках, которые не дают людям покоя, если к ним не относятся с должным почтением. Один офицер американской армии по имени Уолтер С. Броди посвятил меня в тайны баптизма, анабаптизма, мормонства и лютеранства и подытожил свои рассказы простым выводом: «Моя мать в свое время попробовала и то, и другое, и третье, и четвертое и в итоге поняла, что лучше всего общаться с Богом напрямую, без посредников».

Суданец, который служил в одном из тыловых подразделений отступающей танковой армии Роммеля и впоследствии не то дезертировал, не то попал в плен, снабдил меня еще одной дозой мудрости. Он научил меня без запинки произносить фразу «Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его» – сначала по-английски, потом на ломаном арабском, а затем на ачоли, который он с гордостью объявил самым лучшим из всех языков, существующих на свете. Из этого следовало, что он сам, будучи мусульманином и представителем народности ачоли, едва ли не лучший человек на земле. Я несколько раз произнес требуемые слова на его языке, и когда мне удалось наконец добиться более или менее правильной интонации, он удовлетворенно хлопнул меня по спине и сказал: «Ну вот, теперь ты, может быть, и не сгоришь в геенне огненной».

Я думаю, именно знакомство с этим человеком в большей степени, чем мои беседы с другими людьми, поспособствовало тому, что мною на какое-то время овладела страсть к путешествиям. Он рассказывал фантастические истории о сказочных землях, лежащих за Средиземным морем, о погребенных в песках тайнах и их разгадках. Когда война закончилась, я сел на первый же попавшийся корабль и отправился в Северную Африку, откуда многие англичане, наоборот, стремились уехать. Там, нередко злоупотребляя алкоголем, я, будучи молодым, не слишком образованным человеком, наделал много разных глупостей и пережил немало приключений. В Египте я вдруг проникся верой в Аллаха и свято придерживался ее, пока трое моих единоверцев-мусульман не поймали меня в глухом переулке в Каире и не избили до полусмерти. Плюя мне в лицо, они тупыми ножами отрезали мне бороду и побрили голову, изорвали на мне белую кандуру, которую я приобрел как новообращенный мусульманин. При этом они то и дело шипели мне в ухо, что я еврейский шпион, попутно называли меня империалистом, коммунистом, фашистом, сионистом и вдобавок ко всему чужаком. После этого я провел в больнице четыре дня, а затем, когда меня выписали, отправился к мулле за утешением. Он вежливо угостил меня чаем и сказал, что мне лучше уехать. Я сделал это на следующий же день.

В недавно созданном государстве Израиль я какое-то время пытался увлечься иудаизмом, но мой статус бывшего военнослужащего британской армии превратил меня в объект ненависти. Увидев мужчин и женщин с лагерными татуировками на коже, падающих на колени перед Стеной Плача и с облегчением рыдающих только от того, что они увидели ее выжженные солнцем камни, я понял, что этот мир мне чужд.

Католический священник на вершине горы Синай, куда я вскарабкался в поисках Бога и истины, радостно приветствовал меня. Я опустился перед ним на колени, поцеловал ему руку и рассказал свою историю. После этого он пал на колени передо мной и, в свою очередь облобызав мне руку, заявил, что мое появление – это знак свыше, говорящий о том, что его жизнь не была бесцельной. Он горячо говорил о том, что благодаря мне его вера укрепилась и обрела новую силу, что я – чудо, сотворенное Всевышним, тем самым лишь усугубив и без того терзавшие меня сомнения. Он сказал, что повезет меня в Рим и покажет папе, что я должен посвятить остаток своей жизни размышлениям о моем предназначении и молитвам о том, чтобы Бог наставил меня на путь истинный и раскрыл мне тайну моего существования. Через три дня, проснувшись, я обнаружил его на полу в моей комнате, совершенно голого, если не считать четок на запястье. Оказалось, что, пока я спал, он, ползая на коленях, целовал мне руки. Священник снова принялся убеждать меня в том, что я посланец Господний, и извиняться за то, что не всегда был тверд в своей вере. Кончилось дело тем, что я еще до рассвета вылез из окна, спустился по стене в сад и убежал без оглядки.

Я отправился в Индию в надежде, что именно в этой загадочной стране, о которой слышал столько завораживающих рассказов, мне удастся понять, кто я такой и зачем существую. Я прибыл туда в 1953 году и без труда устроился на работу авиамехаником, поскольку самолеты местной авиакомпании находились в весьма плачевном состоянии. При этом сама
Страница 13 из 24

авиакомпания то и дело разорялась и меняла название. Нередко бывало так, что, уйдя из ремонтного цеха в понедельник, во вторник я обнаруживал, что мой контракт расторгнут, и подписывал новый, который ничем не отличался от прежнего, за исключением даты и названия нанимателя. Индию, которая лишь недавно обрела независимость, в то время раздирали междоусобицы. Премьер-министром страны тогда был Неру. Как раз в тот период я влюбился как ненормальный – сначала в местную киноактрису, чьи глаза, когда она появлялась на экране, как мне казалось, всегда были устремлены только на меня, а потом в удивительно похожую на нее девушку, продававшую фрукты в аэропорту. Я буквально боготворил ее и ухаживал за ней с невероятным пылом.

Впоследствии было замечено, что даже для старейших из нас, несмотря на весь накопленный опыт, побудительным мотивом к деятельности является некий стимул. В детстве таким стимулом для меня было подсознательное стремление к росту и развитию. В подростковом возрасте им стала борьба с депрессией, которую мне помогало преодолеть желание разгадать тайны семейства Халнов. Когда же я стал мужчиной в расцвете сил, мною начало руководить желание бросить вызов существующему миру, как тореадор бросает вызов разъяренному быку. Я путешествовал по миру в поисках ответов на волнующие меня вопросы, яростно спорил с другими людьми, всем сердцем любил Мину Кумари, богиню Болливуда, живое олицетворение человеческого совершенства (любопытно, что, когда я впервые увидел фильм с ее участием, на хинди я не говорил и не понимал ни слова), и страдал от неразделенности моего чувства.

Однако ни любовь, ни Всевышний не помогли мне найти такие нужные мне ответы. Я долго говорил о воскресении из мертвых и переселении душ с браминами, и они объяснили мне, что, согласно их воззрениям, если я живу праведной жизнью, это может дать мне возможность вернуться в мир как нечто более совершенное, чем я прежний.

– А могу я вернуться в этот мир самим собой? – спросил я.

Этот вопрос привел мудрецов, являющихся последователями индуистской религии, в настоящее смятение. В конце концов один из них, обладатель огромного живота, ответил мне таким образом:

– Не смеши нас, англичанин! Ты можешь становиться лучше или хуже, но в любом случае в этом мире нет ничего неизменного!

Разумеется, этот ответ меня не удовлетворил. В итоге, сняв со счета все деньги, которые мне удалось скопить за десять лет, ремонтируя разваливающиеся пассажирские самолеты с едва ли не раз в неделю меняющейся надписью на фюзеляже, я уехал из Индии. Китай тогда был весьма негостеприимной страной, для путешествия в Тибет время было не лучшее. Я отправился путешествовать по другим азиатским странам, стараясь не попадать туда, куда в недалеком будущем должны были вторгнуться американские войска или где вскоре должна была вспыхнуть гражданская война. Побрив голову, я сел на исключительно фруктовую диету, научился громко произносить молитвы и раз за разом спрашивал у Будды во всех его возможных воплощениях, кто я такой, зачем существую на свете и будет ли моя следующая смерть последней. Постепенно я приобрел весьма своеобразную репутацию – люди стали рассказывать друг другу об англичанине, который досконально изучил все основные разновидности веры и может спорить на религиозные и философские темы, особенно о бессмертии души, с любым служителем культа, кем бы тот ни был – имамом, католическим падре или священником-лютеранином. В 1969 году меня посетил жизнерадостный человек в очках с круглыми стеклами. Усевшись напротив меня и положив ногу на ногу, он заявил:

– Добрый вечер, глубокоуважаемый сэр. Я представляю одну очень серьезную и влиятельную организацию и прибыл сюда для того, чтобы поинтересоваться, каковы ваши намерения.

В то время я жил в Бангкоке, убедившись, что никакие молитвы не спасают от грибка, который заводится в складках человеческой кожи во влажном климате тропических джунглей. Газеты тогда кричали о мудрости правительства и лишь едва слышно шептали о деятельности коммунистически настроенных партизан на далеких склонах покрытых лесом гор. Я не был уверен в том, что путь, указанный Буддой, в конце концов приведет меня к просветлению, но в то же время понимал, что в моем возрасте религиозные искания пора заканчивать. Поэтому, обрядившись в оранжевый комбинезон, я занялся ремонтом автомобилей, а в свободное от работы время размышлял о том, что буду делать, если не смогу умереть.

Лицо мистера Синя – именно так представился мой гость – напоминало отполированный каштан. Его голубая рубашка намокла от пота на спине и под мышками. Поправив пальцем очки, он, не получив ответа на свой первый вопрос, задал следующий:

– Скажите, вы приехали сюда для того, чтобы принять участие в контрреволюционной деятельности?

Я давно уже научился отвечать на любой вопрос неопределенно, с неким мистическим глубокомыслием, но это уже давно успело мне надоесть. Поэтому вместо ответа я напрямик спросил моего собеседника:

– Вы что, представляете китайскую службу госбезопасности?

– Конечно, сэр, – ответил человек, представившийся как Синь, и, как положено в Таиланде, вежливо поклонился, сложив перед собой ладони. – У нас нет серьезных интересов в этой стране, но кое-кто предположил, что вы – империалистический агент, пытающийся установить контакт с контрреволюционными силами, в частности, с буржуазным сепаратистом далай-ламой. Есть мнение, что вы собираетесь осуществлять подрывные действия, направленные против героического китайского народа.

Синь говорил об этом таким спокойным и приятным тоном, что я, не удержавшись, поинтересовался:

– А что, это плохо?

– Конечно, это плохо, уважаемый сэр! За эти действия мое правительство обязательно вас сурово покарает, – заявил Синь с жизнерадостной улыбкой. – Разумеется, ваши империалистические союзники будут пытаться защитить вас, и это, само собой, также не останется без последствий.

– О! – воскликнул я, поняв, наконец, о чем идет речь. – Выходит, вы угрожаете убить меня?

– Мне было бы очень неприятно зайти так далеко, уважаемый сэр, – тем более что лично я считаю вас просто эксцентричным англичанином, искателем приключений.

– А если бы вам все же пришлось убить меня, как бы вы это сделали? – спросил я. – Вы сделали бы это быстро?

– Скорее всего да. Какие бы небылицы ни распространяла о нас ваша пропаганда, мы вовсе не варвары.

– А вы могли бы убить меня во сне?

На лице моего собеседника промелькнул испуг.

– Было бы лучше всего, если бы нам удалось сделать так, чтобы ваша смерть была безболезненной и выглядела бы как естественная. Если вы будете бодрствовать, вы наверняка попытаетесь оказать сопротивление и на вашем теле останутся следы борьбы. А борьба за сохранение собственной жизни – это неприемлемая вещь для монаха, даже если этот монах – империалистическая свинья. Скажите, вы ведь… не империалистическая свинья, правда?

– Я англичанин.

– Есть хорошие англичане – например, коммунисты.

– Но я вовсе не коммунист.

Синь принялся жевать нижнюю губу и осторожно оглядывать стены моей хижины, словно сквозь ее бамбуковые стены вот-вот должен был просунуться винтовочный
Страница 14 из 24

ствол.

– Я все-таки надеюсь, что вы не империалистический агент, глубокоуважаемый сэр, – снова заговорил он после паузы, понизив голос. – Мне приказали собрать материалы, свидетельствующие против вас. Однако все, что мне удалось о вас выяснить, говорит о том, что вы – всего лишь безобидный сумасшедший со старомодными взглядами на жизнь. Если выяснится, что вы все-таки шпион, у меня могут быть неприятности.

– Я совершенно точно не шпион, – заверил я моего собеседника.

Лицо Синя выразило явное облегчение.

– Спасибо, сэр! – воскликнул он, вытерев рукавом пот со лба, и принялся бормотать извинения за то, что позволил себе столь непристойный жест в моем присутствии. – Я и сам думал, что это маловероятно, но необходимо все делать добросовестно, особенно в такие времена, как сейчас.

– Хотите выпить чаю? – предложил я.

– Нет, благодарю вас. Меня могут обвинить в том, что я нахожусь в панибратских отношениях с врагом.

– Вы же сказали, что не считаете меня врагом.

– С точки зрения идеологии вы человек совершенно испорченный, – поправил меня Синь, – но при этом безвредный.

Сказав это, он снова поклонился, встал и направился к выходу.

– Мистер Синь, – окликнул я его. Он остановился у самой двери и обернулся с видом человека, который очень не хочет, чтобы ему поручили решение еще одной трудной задачи. – Видите ли, я бессмертен. Точнее, я рождаюсь, живу, умираю, а затем рождаюсь снова. При этом я всякий раз проживаю более или менее одну и ту же жизнь. Вашему правительству известно о подобном явлении что-то такое, что может представлять интерес для меня?

Синь с облегчением улыбнулся.

– Нет, уважаемый сэр. Спасибо за сотрудничество, – сказал он и, подумав немного, добавил: – И удачи вам в разрешении ваших проблем. – С этим словами мой визитер исчез.

Он был первым шпионом, с которым мне довелось встретиться. Франклин Фирсон оказался вторым. Если бы у меня была возможность выбирать, я бы предпочел иметь дело с Синем.

Глава 13

Лет через семьдесят после нашей первой встречи Фирсон сидел напротив меня за столом в той же усадьбе в Нортумберленде и сверлил меня злобным взглядом.

– Сложность – вот оправдание вашего бездействия. Сложность, неоднозначность событий и всего того, что им предшествует, – вот в чем проблема. Какой толк вам от той информации, которую вы от меня получаете? – спросил я.

На улице шел дождь, настоящий ливень, начавшийся после двухдневной удушающей жары. Незадолго до этого Фирсон ездил в Лондон. Вернувшись, он существенно расширил список вопросов и был настроен куда агрессивнее, чем раньше.

– Вы от нас кое-что утаиваете! – раздраженно бросил он. – Вы утверждаете, что произойдут те или иные события, но при этом не говорите, как это случится. Рассказываете о компьютерах, мобильных телефонах, окончании холодной войны – и ни слова о том, каким образом все это превратится в реальность. Мы хорошие парни, и мы хотим усовершенствовать существующий миропорядок. Вы это понимаете? Мы хотим сделать мир лучше!

На виске Фирсона от гнева вздулась толстая голубая вена, но его лицо, вместо того чтобы покраснеть, стало серым. Обдумав его претензии, я пришел к выводу, что они необоснованны. Я ведь не был историком. К тому же события, которые мы с ним обсуждали, для меня происходили не в будущем, а в настоящем, так что у меня просто не было возможностей для серьезного ретроспективного анализа. Поэтому я и излагал их, словно диктор, зачитывающий с телеэкрана шестидесятисекундный выпуск новостей. Мешало мне и отсутствие у меня каких-либо серьезных технических знаний. Не будучи специалистом по компьютерным технологиям, я не мог подробно изложить Фирсону принцип действия персональной ЭВМ.

И все же кое-что я действительно утаивал – по крайней мере, относительно некоторых событий. Главным уроком, который я усвоил, прочитав материалы о клубе «Хронос», было то, что его члены старались не распространяться ни о своих необычных качествах, ни о том, что узнали в своих предыдущих жизнях. Более того, если они, как и я, знали, что случится в будущем, по крайней мере в пределах их жизненного пути, то вполне могли это будущее существенно изменить. Однако они предпочли этого не делать. Интересно почему?

– Все дело в сложности, многокомпонентности происходящих событий, – повторил я, глядя на Фирсона. – Мы с вами – всего лишь индивидуумы и не можем контролировать социально-экономический прогресс. Любая попытка внести в будущее малейшие изменения приведет к тому, что общий ход событий будет нарушен и все пойдет не так, как я описал, а по какому-то другому, неизвестному пути. Я могу рассказать вам о том, что профсоюзам при Тэтчер придется несладко, но я не в состоянии объяснить, какие именно экономические рычаги повлияли на это, и не в моих силах в нескольких словах изложить, почему общество позволило разрушить целые отрасли промышленности. Я не могу представить, что именно происходит в сознании людей, празднующих падение Берлинской стены, или сказать, кто именно будет стоять у истоков джихада в Афганистане. Спрашивается: зачем вам получаемая от меня информация, если любая попытка изменить будущее приведет к его уничтожению?

– Мне нужны конкретные имена и места! – рявкнул Фирсон. – Понимаете? Имена и места!

– Зачем? – спросил я. – Вы собираетесь убить Ясира Арафата? Вы собираетесь убивать детей за преступления, которых они еще не совершили? Заранее вооружать афганских моджахедов?

– За всеми событиями стоят политические решения.

– Но вы собираетесь принимать политические решения, исходя из событий, которые еще не произошли!

Мой собеседник в отчаянии всплеснул руками.

– Человечество эволюционирует, Гарри! – воскликнул он. – Мир не стоит на месте. За последние два века в жизни людей произошли более радикальные изменения, чем за предшествующие две тысячи лет. Процесс эволюции и самого человека, и человеческой цивилизации ускоряется. И мы, хорошие парни, должны стараться держать этот процесс под контролем и добиваться того, чтобы человечество избегало войн и катастроф! Вы хотите повторения Второй мировой войны или Холокоста? Мы можем изменить будущее, и ни то, ни другое не случится.

– Значит, вы считаете себя достойным того, чтобы надзирать за будущим?

– Да, черт побери! – взревел Фирсон. – Потому что я защитник демократии! Потому что я сторонник либеральных свобод и хороший парень! И еще потому, что кто-то должен этим заниматься!

Я откинулся на спинку стула. За окном крупные капли дождя с громким шелестом падали на траву. На столе в вазе стояли свежие цветы, а рядом со мной – остывшая чашка с кофе.

– Извините, мистер Фирсон, – сказал я после долгого молчания. – Я не могу понять, чего еще вы от меня хотите.

Мой собеседник резким движением придвинул свой стул к столу и наклонился ко мне.

– Почему мы не победили во Вьетнаме? – спросил он свистящим шепотом. – Что мы делаем не так?

Я в отчаянии обхватил руками голову и застонал, а затем, спустя секунды, выкрикнул моему собеседнику в лицо:

– Потому, что вас не хотят там видеть! Потому что вьетнамцы не хотят, чтобы вы захватили их страну! И китайцы этого не хотят! Более того, даже американцы не хотят войны во Вьетнаме! Нельзя
Страница 15 из 24

выиграть войну, которой никто не хочет!

– А что, если мы сбросим на вьетнамцев атомную бомбу? Одна бомба – и Ханоя как не бывало.

– Я не знаю, что из этого получилось бы, потому что этого не было. А этого не было, потому что это мерзко! – заорал я и вскочил со стула. – Вам нужно не знание, вам нужно, чтобы кто-то оправдал ваши гнусные, безрассудные, бесчеловечные действия! Извините, но в этом я вам ничем помочь не могу. Когда я давал согласие на сотрудничество с вами, я думал… что вам необходимо что-то другое. Видимо, я ошибался. Мне нужно… еще раз как следует все обдумать.

Наступила тишина. Фирсон тоже вскочил и стоял в напряженной позе, стараясь сдержать ярость, но его выдавало дыхание, со свистом вырывавшееся из груди.

– К чему вы клоните? – спросил он наконец вполне нейтральным тоном, взяв себя в руки, хотя, судя по его взгляду, с удовольствием перегрыз бы мне глотку. – Вы считаете, что происходящее в мире вас не касается, доктор Огаст? Думаете, что вы умрете – и дело с концом? Но вам ведь известно, что для вас все начнется сначала! – Фирсон хлопнул ладонью по столу с такой силой, что фарфоровая кофейная чашка звякнула о блюдце. – Это мы, простые смертные, уйдем в небытие, и для нас действительно все закончится. Вы что же, считаете себя богом, доктор Огаст? Единственным живым существом в этом мире? Вы в самом деле полагаете, что если вам известны кое-какие события, которые произойдут в будущем, то ваша боль важнее, чем боль других людей? Вы полагаете, что только ваша жизнь имеет какое-то значение? Вы правда так думаете?

Фирсон говорил спокойно, не повышая голоса, но его дыхание стало еще более тяжелым, вздувшаяся вена на виске явственно пульсировала, а пальцы сжались в кулаки. Я понял, что мне нечего ему сказать.

– Ладно, – снова заговорил он, не дождавшись от меня ответа. – Ладно, доктор Огаст. Мы оба немного устали и испытываем некоторое разочарование… Пожалуй, нам следует сделать перерыв. Почему бы нам не отдохнуть сегодня весь остаток дня? Это даст вам возможность подумать. Так и сделаем. Отлично. Увидимся завтра. – И с этими словами Фирсон, не оглянувшись, вышел из комнаты.

Глава 14

Мне надо было бежать.

Эта мысль зародилась и крепла в моем сознании уже давно и теперь сформировалась окончательно. Я не ждал ничего хорошего от моих бесед с Фирсоном. Разумеется, я понимал, что не смогу просто взять и покинуть усадьбу через главный вход. В то же время я знал и то, что наиболее простые планы побега зачастую оказываются самыми лучшими.

Почему, с досадой спрашивал я себя, проведя столько лет в Азии, я не удосужился освоить хотя бы элементарные навыки восточных единоборств – например, того же кунг-фу?

Сидя в своей комнате, я дожидался сумерек. Само собой, усадьба охранялась. Я достаточно хорошо знал распорядок дня, поэтому мне было известно, что на территории одновременно находится не менее пяти охранников, одетых в штатское. Обычно они рассредотачивались таким образом, чтобы их присутствие в доме и на участке не слишком бросалось в глаза. В семь часов вечера на вахту заступала новая смена. Это происходило сразу после ужина, а потому вечерняя команда церберов, как правило, выглядела более расслабленной и благодушной, чем дневная. Под моим окном росли кусты вереска и можжевельника. Мне было известно, что молочник, регулярно доставлявший в усадьбу молоко, говорил с заметным северным акцентом. Этого было достаточно. Я сам вырос в северной части Англии и знал, как выжить на болотистых вересковых пустошах. Что же касается Фирсона и его помощников, то я давно уже понял, что они были сугубо городскими людьми, непривычными к охоте в диких условиях. Так что главным для меня было оказаться за пределами усадьбы.

Когда к семи часам вечера на улице начало смеркаться, я быстро собрался. Набор вещей, которые я решил прихватить с собой, был нехитрым: кухонный нож, украденный во время обеда, оловянная чашка, небольшая оловянная тарелка, коробок спичек, кусок мыла, зубная щетка, зубная паста и пара свечей – вот и весь походный комплект. Фирсон снабдил меня бумагой, на которой я должен был фиксировать свои воспоминания, и перед тем, как бежать, я написал два письма. Завернув собранные вещи в одеяло, я с помощью простыни сделал из него некое подобие рюкзака. В пять минут восьмого, когда уже почти совсем стемнело, я осторожно открыл дверь своей комнаты и стал спускаться вниз по лестнице.

Я понимал, что у главного входа и у входа на кухню наверняка есть охрана. Однако мне было известно и что охранники нередко дремлют на своем посту. К тому же никому не приходило в голову наблюдать за комнатами, где жили помощники Фирсона. Проникнув в одну из них, я раздобыл прекрасный плащ и носки, а также разжился небольшой суммой денег, которую нашел на прикроватной тумбочке. Затем направился в ту часть дома, где находилась дверь черного хода. Через одно из окон оттуда можно было без труда выбраться на крышу угольного сарая. Открыв окно, я, балансируя на подоконнике, осторожно вытянул вниз ноги и спрыгнул. При приземлении посуда у меня за спиной издала металлический лязг. Я присел и затаился, выжидая.

Убедившись, что вокруг по-прежнему тихо, я слез с крыши сарая и осторожно зашагал по дорожке из гравия, огибавшей дом. Бежать я даже не пытался, так как в этом случае почти наверняка привлек бы к себе внимание. Сердце мое отчаянно колотилось. Наконец я оказался за образовывавшими подобие живой изгороди тисовыми деревьями.

Теперь можно было передвигаться бегом, не опасаясь быть обнаруженным, что я и сделал. Я никогда не имел хорошей формы, а вынужденное пребывание на территории усадьбы в компании Фирсона и его подчиненных лишь ухудшило мое физическое состояние. Но груз, который я нес за плечами, был невелик, а ликование, охватившее меня, когда мой план увенчался успехом, чувство свободы и знакомые с детства запахи вересковых болот придали мне сил. На некотором расстоянии от усадьбы ее окружала стена из желтого кирпича, однако она была предназначена скорее для того, чтобы не допустить проникновения на территорию незваных гостей, чем для предотвращения побегов. Я без труда нашел дуб, нижняя ветка которого нависала над стеной, и, вскарабкавшись на дерево, спрыгнул по другую сторону каменной преграды.

Казалось, я мог считать себя свободным. Однако все было не так просто. Я прекрасно понимал, что меня вполне могут найти, схватить и отвезти обратно в усадьбу – особенно учитывая то обстоятельство, что я не имел необходимого опыта и не представлял, что следует делать в той ситуации, в какой мне довелось оказаться.

Тем не менее я знал, что первым делом следует выяснить, где я нахожусь. От этого во многом зависели мои дальнейшие действия. Проселочная дорога шла через густой лес. Я пошел по ней направо. Заслышав звук приближающейся машины, прятался за деревьями. За несколько часов моего пешего путешествия это случилось три раза. Лес был обитаем – я не раз слышал неподалеку от себя хруст веток под ногами животных. По всем расчетам, тревогу в связи с моим исчезновением должны были поднять лишь через три часа. Впрочем, при неблагоприятном развитии событий это могло произойти и раньше.

Через некоторое время я вышел к месту, где проселочные дороги
Страница 16 из 24

образовывали Т-образный перекресток. Неподалеку протекал ручей с переброшенным через него узеньким кирпичным мостиком. Это помогло мне сориентироваться. В пяти милях находился городок под названием Хоксли, в семи – Уэст-Хилл. Я выбрал Хоксли, который был ближе, и, приняв решение, зашагал через лес параллельно дороге. Однако вскоре деревья стали редеть, а затем сменились полями, через которые в разных направлениях тянулись сложенные из камня невысокие ограды, обозначавшие границы фермерских владений. Я пошел вдоль одной из них, ведущей в том же направлении, что и дорога. Теперь, едва заслышав вдали шум мотора, я пригибался и, прячась за каменной оградой, выжидал, пока машина не отъедет на безопасное расстояние. В небе была видна лишь половина лунного диска. Это был идеальный для меня вариант, поскольку лунный свет позволял мне без труда различать дорогу, но в то же время не был слишком ярким, снижая вероятность моего обнаружения. Хотя днем стояла жара, ночью воздух стал настолько прохладным, что из моего рта при дыхании вырывался парок. После дождя все вокруг было покрыто вязкой грязью, она налипла мне на брюки почти до колен. Я промочил ноги, и при каждом шаге ботинки издавали громкий чавкающий звук. На небе я нашел Северную звезду, пояс Ориона, Кассиопею и Большую Медведицу. Кассиопея находилась почти у меня над головой, а Большая Медведица низко, практически у самого горизонта. Когда первая машина с преследователями с ревом пронеслась мимо, было уже за полночь. Мне повезло: как я и рассчитывал, мое отсутствие обнаружили лишь через несколько часов после побега. Так что теперь Фирсону и его людям оставалось одно – ездить по округе с зажженными фарами в надежде наткнуться на меня в темноте. Я же мог спокойно идти своей дорогой, ориентируясь по звездам, – разумеется, соблюдая осторожность.

Хоксли представлял собой небольшой поселок, каменные дома которого расположились на склоне холма. Когда-то в нем жили шахтеры, но теперь он пришел в упадок. Оказавшись в Хоксли, я принялся петлять по его улочкам. Хотя население поселка составляло не более четырехсот человек, на крохотной центральной площади возвышался монумент в память о жителях, погибших в двух мировых войнах. Рядом был припаркован серебристый легковой автомобиль с включенными фарами, на переднем сиденье смутно угадывалась фигура водителя. Очевидно, машина притормозила у расположенного в двух шагах от памятника паба. Пассажир, по всей видимости, разбудил хозяина заведения, и теперь тот, возмущенный тем, что его подняли с постели, о чем-то с ним говорил. Я осторожно двинулся прочь от площади по центральной улице поселка. Миновав несколько лавок и почтовое отделение, вышел к окраине Хоксли. Там я нашел полуразрушенный сарай, раздвинул разболтанные доски, забрался внутрь и спрятался в копне сена рядом с какой-то ржавой тележкой, возле которой на полу валялись куриные перья.

Несмотря на то что стояла глухая ночь, спать мне не хотелось.

Глава 15

Дождавшись рассвета, я просидел в своем убежище еще час, а затем выбрался наружу.

В это утро я стал первым посетителем местной почты. Когда я подошел к зданию отделения в одежде, покрытой грязью, клочками сена и куриными перьями, служащая, женщина с круглым красным лицом, недовольно хмурясь, отпирала ключом входную дверь. Я купил два конверта и пару марок, расплатившись украденной в усадьбе мелочью. Запечатав заранее написанные письма, отдал их почтовой работнице.

– Спасибо, вы очень любезны, – сказал я, стараясь изобразить шотландский акцент.

Женщина удивленно приподняла брови.

Разумеется, моя попытка маскировки выглядела довольно жалко. Однако я исходил из того, что, если мои преследователи придут на почту и станут расспрашивать сотрудницу о том, не видела ли она чего-нибудь подозрительного, ее рассказ хоть немного их запутает. Убедившись, что женщина положила мои письма в свою кожаную сумку, я ушел.

День выдался солнечным и жарким.

К моему большому сожалению, мне пришлось избавиться от плаща, который ночью защитил меня от холода. Однако сделать это было необходимо, поскольку он привлекал внимание и нес на себе слишком явные следы моих ночных приключений. Выбросив его, я превратился во вполне нормального, почти респектабельного джентльмена – правда, в изрядно перепачканной грязью одежде.

Серебристый автомобиль, который я видел ночью, прочесывал улицы поселка. Присев, я спрятался за каменной оградой и проводил взглядом дорогую, рокочущую мощным двигателем машину. Было очевидно, что мне пора покинуть Хоксли и спрятаться там, где вероятность встретить людей была бы минимальной.

Повинуясь спонтанному решению, я пошел на север и в течение нескольких часов чувствовал себя прекрасно, однако затем стал ощущать голод и жажду. Меня начал раздражать неприятный привкус во рту, и я вспомнил, что с утра не почистил зубы. Увидев неподалеку неглубокую лощину, густо заросшую деревьями, я спустился в нее и обнаружил, что по ее дну протекает небольшая речка, русло которой было усеяно круглыми плоскими камнями. Сполоснув водой лицо, руки и шею, я напился, воспользовался зубной щеткой и пастой. Затем пересчитал оставшиеся деньги и стал думать о том, насколько далеко может находиться ближайший населенный пункт и сколько человек будут меня там поджидать. Отдохнув еще немного, я продолжил свой путь.

До следующего поселка я добрался вскоре после полудня. Людей Фирсона там было, как мух на потной лошади. В поселке имелась пекарня, и от запаха горячего теста, распространяющегося по округе, у меня потекли слюнки. Дождавшись, пока мои преследователи, постоянно перемещавшиеся по территории поселка, отошли от пекарни на достаточно большое расстояние, я решительно вошел внутрь и весьма небрежным тоном произнес:

– Дайте мне, пожалуйста, булочку с маслом.

Огромный пекарь с величественной медлительностью обернулся ко мне.

– Не положить ли в нее кусок свиного сала, сэр? – спросил он.

Я ответил, что не возражаю – при условии, что это не займет много времени.

– Вы, видно, нездешний, сэр? – поинтересовался пекарь.

Верно, согласился я и пояснил, что прогуливаюсь по окрестностям с друзьями и теперь хочу как можно скорее снова присоединиться к ним.

– Хорошая сегодня погода, сэр.

Я кивнул и сказал, что было бы неплохо, если бы солнечные дни постояли подольше.

– Это ваши друзья приехали в поселок сегодня утром, сэр? Они говорят, что кого-то ищут. – Пекарь говорил так медленно, так любезно, что в его словах невозможно было различить ни малейшего оттенка подозрительности.

Я спросил, были ли люди, о которых он упомянул, одеты по-охотничьи. Пекарь ответил отрицательно.

Что ж, заключил я, значит, это не мои друзья. Затем поблагодарил радушного хозяина пекарни за хлеб и за сало и собрался уходить, как вдруг…

– Гарри! – окликнул меня знакомый голос.

Оказывается, Фирсон был не так прост, как я думал. Я застыл на месте, держа в руке булку с салом. Фирсон подошел ко мне и дружески обнял за плечи.

– Я так беспокоился, что мы с вами разминемся! – воскликнул он с плохо скрываемой радостью. – Вы появились очень вовремя.

Его машина, серебристый рычащий зверь, была припаркована в каких-нибудь двадцати ярдах от
Страница 17 из 24

входа в пекарню. Задняя дверь была открыта. Ее предупредительно придерживал один из охранников – вполне возможно, тот самый, которого я совсем недавно обокрал. Я посмотрел на машину, а затем, повинуясь неожиданному порыву, выпустил из руки хлеб и согнутым локтем изо всех сил нанес стоящему прямо передо мной Фирсону удар в лицо. К моему удовольствию, я услышал хруст, а отведя руку, увидел на рукаве пятно крови. К сожалению, в этот момент от пекаря меня отделяло не более десяти ярдов. С неожиданной для человека таких крупных габаритов быстротой он бросился вперед, отработанным движением регбиста-защитника сбил меня с ног и уселся мне на голову.

Глава 16

Препараты.

Снова препараты, еще и еще.

Меня привязали к кровати, как при докторе Абеле. Однако в отличие от него мои новые мучители не слишком хорошо разбирались в лекарствах и потому сделали главный упор на ремни и веревки. Меня били, но лишь для того, чтобы заставить прийти к выводу, что у меня нет другого выхода, кроме полного и безоговорочного подчинения. Помню, как Фирсон сказал: «Мне жаль, что нам приходится прибегать к подобным методам, Гарри, искренне жаль. Я надеялся, что вы все поймете и без этого».

От скополамина я безудержно хохотал, от темазепама – забывался долгим тяжелым сном без сновидений. Когда мне ввели амитал натрия, я долго заливался слезами, хотя вроде бы не испытывал чувств, которые могли бы заставить меня заплакать. Потом мне дали слишком большую дозу барбитуратов, и от тахикардии сердце едва не выскочило у меня из горла. Дозу уменьшили, и Фирсон несколько часов просидел рядом со мной, внимательно слушая, как я безостановочно несу совершенно бессмысленную ахинею.

– Мы вовсе не хотим причинить вам вред, Гарри, – заявил он. – Я не из таких, можете мне поверить. Я один из хороших парней. Мы не хотим, чтобы вы страдали, но вы должны понять, что речь не обо мне и не о вас, а о гораздо более важных вещах. Об очень, очень важных вещах. – Потом из гаража принесли провода для зарядки аккумулятора, и Фирсон, приблизив свое лицо к моему, произнес: – Гарри, не заставляйте меня это делать. Давайте же, помогите мне. Вместе мы сможем сделать мир лучше, вы и я.

Когда я ничего на это не ответил, меня накачали нейролептиками и подключили провода к розетке. Однако один из парней, находившихся в комнате, сделав неловкое движение, задел оголенную часть проводов, и его тряхнуло током. Он взвыл, словно персонаж мульфильма про Тома и Джерри, и подскочил в воздух на добрый фут. Его увели вниз, чтобы приложить лед к руке, на которой проступил ожог, и больше в тот вечер меня не пытались лечить электричеством.

– Ну, давайте же, Гарри, – прошептал мне в ухо Фирсон, вернувшись. – Выполните свой долг. Сделайте правильный выбор! Правильный, слышите?

Одурманенный препаратами, я в ответ лишь рассмеялся.

Глава 17

«Сложность и неповторимость деталей каждого события – вот оправдание вашего бездействия».

Именно эту мантру постоянно твердили члены клуба «Хронос», и теперь я говорю то же самое вам. В следовании этому правилу нет ни благородства, ни храбрости, ни добродетели. Просто когда имеешь дело с историей, с самим временем, табличка с этими словами должна висеть на вашей двери. Я попытался объяснить это Фирсону, но он оказался не в состоянии меня понять.

Я уже говорил, что, проживая наши жизни, мы проходим через три стадии. Первая из них – отторжение, неприятие нашей природы. Полагаю, я полностью прошел ее к тому моменту, когда Фирсон, явившись ко мне в очередной раз, накачал меня галлюциногенами. Ситуация, в которой я оказался, не позволяла мне смириться с мыслью о моей исключительности. Однако мне кажется, что я делал все возможное, чтобы изучить себя и понять, кто я такой. В моей третьей жизни я попытался прибегнуть для этого к помощи Бога, в четвертой – к помощи биологии. К моей пятой жизни мы вернемся позже, но в шестой я попробовал найти ответы на мои вопросы в области физики.

Вы должны понять, что в тридцатые годы я был еще мальчиком, юношей. Более того, я был всего лишь незаконнорожденным сыном человека, которого так же мало интересовал научный прогресс, как меня – родословная его любимых лошадей. Я понятия не имел о революции в науке, которая происходила в ту эпоху, о теории относительности и ядерной физике и даже не подозревал о существовании таких ученых, как Эйнштейн, Бор, Бланк, Хаббл и Гейзенберг. У меня было смутное представление о том, что наша планета имеет форму шара, как яблоко, а также что существует сила тяжести, которая притягивает предметы к земле. Однако в течение многих лет моих первых жизней даже само время казалось мне таким же неинтересным, как металлическая линейка. Только в девяностые годы я начинал интересоваться концепциями, родившимися в тридцатые, и тем, как они повлияли не только на окружающий меня мир, но и на мое понимание того, кто я есть.

В моей шестой жизни я защитил докторскую диссертацию уже к двадцати трем годам – не потому, что был талантлив, а по той причине, что у меня была возможность существенно сократить скучную фазу получения базовых знаний и почти сразу же перейти к изучению проблем, которые меня интересовали. Я получил приглашение принять участие в Манхэттенском проекте и долго и мучительно размышлял над тем, следует ли мне его принять. Этические проблемы меня не волновали – я прекрасно понимал, что атомная бомба в любом случае будет создана и применена, что бы я по этому поводу ни думал. Притягательной же для меня была возможность близкого общения с величайшими учеными того времени. Однако в конечном итоге осторожность взяла верх. Я побоялся стать объектом слишком пристального внимания и, кроме того, не хотел подвергать себя другой опасности: в те времена средства радиационного контроля находились на начальной стадии своего развития и не обеспечивали надлежащей защиты. Ответив на предложение отказом, я во время войны занимался изучением разработок гитлеровской Германии в сфере создания оружия возмездия – в частности новых, более мощных видов бомб, а также ракетных двигателей и ядерного реактора.

Винсента я встретил в конце 1945 года. К тому времени война закончилась, Германия и ее союзники были побеждены, но нехватка продуктов все еще давала о себе знать. Я понимаю, это очень глупо – расстраиваться из-за того, что в молодые годы мне частенько приходилось недоедать, а центральное отопление получило повсеместное распространение так поздно. Однако я ничего не могу с собой поделать и переживаю по этому поводу. В 1945 году я работал преподавателем в Кембриджском университете и конкурировал с одним из моих коллег за место заведующего кафедрой – должность, для которой я был слишком молод, но которой тем не менее заслуживал в гораздо большей степени, чем мой пятидесятитрехлетний соперник по имени П. Л. Джордж. Этот человек получил определенную известность лишь благодаря своим математическим ошибкам и заблуждениям. Должность, однако, в итоге досталась ему. Научному совету не понравилась моя приверженность немодной тогда теории Большого взрыва и принципу корпускулярно-волнового дуализма, а также моя молодость. Должен признать, что это решение следует признать справедливым, поскольку мои научные
Страница 18 из 24

взгляды базировались на фактах, которые в то время еще не были известны науке по причине отсутствия технологий, позволяющих их установить.

И именно это привело ко мне Винсента.

– Доктор Огаст, – твердо сказал он, как только я открыл ему дверь, – я хочу обсудить с вами проблему множественных вселенных.

Это было весьма неожиданное заявление. Увидев, что на улице начинается снегопад, а уходить Винсент явно не собирается, я решил впустить его, хотя был не в настроении для научной дискуссии.

Когда мы познакомились, Винсенту Ранкису было не больше восемнадцати лет, однако выглядел он как мужчина среднего возраста. Несмотря на жесткую норму продовольственного обеспечения, он был круглым и мягким, точнее, каким-то дряблым, хотя назвать его толстым было бы преувеличением. Вопреки молодости его неопределенного цвета волосы уже редели на макушке, которая в скором времени обещала украситься самой настоящей лысиной. Взгляд ярких серо-зеленых глаз, выделявшихся на полном, бесформенном лице, казался внимательным и сосредоточенным. Плохо отглаженные штанины брюк всегда были подвернуты снизу. Он круглый год ходил в одном и том же твидовом пиджаке. Его утверждение, что этого пиджака ему хватит на тысячу лет, я еще мог понять, но заявления о том, что подвернутые штанины дают возможность без всякого ущерба для брюк ездить на велосипеде, на мой взгляд, не выдерживало никакой критики: по вечерам на улицах Кембриджа было запрещено движение любого колесного транспорта.

Войдя, Винсент с сопением опустился в старое кресло, стоящее у камина, и, прежде чем я успел устроиться напротив, с ходу заявил:

– Позволить философам применять их банальные аргументы к теории множественной вселенной означало бы подорвать целостность современной научной теории.

Чтобы выиграть время и успеть обдумать ответ, я потянулся за стаканом и бутылкой шотландского виски. Преподаватель внутри меня вступил в бой с искушением выступить в роли адвоката дьявола – и проиграл.

– Верно, – сказал я. – Согласен.

– Теория множественной вселенной не имеет никакого отношения к индивидуальной ответственности за те или иные действия, – продолжил Винсент. – Она всего лишь является частью парадигмы, базирующейся на теории Ньютона, согласно которой, в частности, любому действию всегда есть равное ему противодействие. А также на концепции, утверждающей, что если абсолютного покоя не существует, невозможно понять природу элементарных частиц.

Винсент говорил с такой горячностью, что я, желая успокоить его, снова кивнул и сказал:

– Тоже верно.

Брови Винсента раздраженно задвигались. У моего собеседника была странная особенность – в разговоре он выражал свои эмоции исключительно с помощью бровей и подбородка, в то время как остальные части лица оставались практически неподвижными и бесстрастными.

– Тогда почему вы потратили пятнадцать страниц вашей последней научной работы на обсуждение этических аспектов квантовой теории?!

Я отхлебнул виски и стал ждать, когда брови Винсента займут исходное положение. Когда это наконец произошло, я заговорил:

– Вас зовут Винсент Ранкис. И я знаю об этом только потому, что когда университетский сторож сделал вам замечание за то, что вы ходите по газону, вы представились именно так. Помнится, вы тогда сообщили сторожу, что в будущем его должность станет предметом насмешек новых поколений студентов и преподавателей, а затем ее вообще упразднят. На вас тогда, если я не ошибаюсь, была эта же рубашка оливкового цвета. Что же касается меня, то я в тот момент, по-моему, был одет в…

– На вас была голубая рубашка, серый костюм и серые носки. Вы очень быстро шли по направлению ко входу, из чего следует, что вы опаздывали на лекцию.

Я бросил на Винсента еще один взгляд, на этот раз более пристальный, и отметил все детали его внешности и поведения, на которые уже обратил внимание раньше, но на бессознательном уровне. Потом сказал:

– Очень хорошо, Винсент, давайте обсудим этические моменты и научный метод…

– Тут нечего обсуждать. Этические нюансы носят субъективный характер, а научный метод верен.

– Если вы настолько во всем уверены, я не совсем понимаю, зачем вам нужно знать мою точку зрения.

Мой собеседник едва заметно улыбнулся, слегка приподняв уголки губ, на его лице выразилось смущение.

– Извините меня, – сказал он после долгой паузы. – По пути сюда я немного выпил. Я знаю, что иногда кажусь чересчур… прямолинейным.

– Представьте себе, что человек предпринимает путешествие в прошлое, – начал я и, увидев гримасу отвращения на лице Винсента, предостерегающим жестом поднял руку. – Я имею в виду гипотетически. Проведем что-то вроде мысленного эксперимента. Итак, представьте себе, что человек предпринял путешествие во времени и, оказавшись в прошлом, стал свидетелем событий, которых никогда не видел и которые были скрыты для него так же, как скрыто будущее. Он выходит из своей машины времени…

– И тем самым немедленно вносит в прошлое какие-то изменения! – вставил Винсент.

– …и первым делом отправляет по почте самому себе – более молодому самому себе – имена наездников, победивших на скачках в Ньюмаркете. И что в результате?

– Парадокс, – твердо ответил Винсент. – Он не может помнить имена жокеев-победителей, поскольку в прошлом, будучи более молодым, не выигрывал на скачках в Ньюмаркете. А если бы он в прошлом действительно выиграл, он скорее всего не изобрел бы машину времени и не отправился из будущего в прошлое. Логический парадокс!

– И что это означает?

– Что ситуация, описанная вами, невозможна!

– Попробуйте предложить другие варианты.

Винсент сердито фыркнул, после чего сказал:

– Возможных вариантов три. Первый: в тот самый момент, когда он принимает решение отправить себе в прошлое выигрышную комбинацию, он вспоминает, что получил ее, и вся хронология его жизни меняется. Он как бы ограниченно замыкает течение времени и делает свое существование вечным, поскольку не мог бы создать машину времени, не получив выигрышную комбинацию. Парадокс здесь состоит в том, что ничто не может возникнуть из ничего. Однако, я полагаю, в данном случае о логике мы можем не думать. Второй вариант: происходит вселенская катастрофа. Я понимаю, что это звучит чересчур мелодраматично, но если исходить из того, что время не может течь вспять, то ничего другого предположить нельзя. Немного стыдно, однако, осознавать, что все сущее может в одночасье разрушиться и исчезнуть из-за какой-то удачно сделанной ставки на скачках в Ньюмаркете. И третий вариант: в тот самый миг, когда наш гипотетический человек принимает решение отправить себе в прошлое победную комбинацию имен, возникает параллельная вселенная. В той вселенной, в которой наш индивидуум существует изначально, он возвращается домой, не выиграв на скачках в Ньюмаркете даже кислого яблока. В параллельной же вселенной он вдруг с изумлением обнаруживает, что стал миллионером и живет в свое удовольствие. И к каким же последствиям такое раздвоение может привести?

– Понятия не имею, – ответил я. – Я просто хотел проверить ваши способности к нестандартному мышлению.

Винсент снова фыркнул и, закурив, стал смотреть на огонь. Потом,
Страница 19 из 24

помолчав какое-то время, произнес:

– Кстати, ваша работа мне очень понравилась, хотя в ней много всякой философской и религиозной шелухи. Лично я считаю, что она гораздо интереснее большинства материалов, которые публикуются в научной периодике. Собственно, это я и хотел сказать.

– Я польщен. Но если вы считаете, что этике нет места в чистой науке, то я буду вынужден с вами не согласиться.

– Да, именно так я и считаю. Чистая наука – не что иное, как наблюдения за теми или иными событиями, зачастую экспериментального характера, и формулирование на основе этих наблюдений определенных выводов. Здесь нет места плохому или хорошему, злу или добру – в науке существуют только категории «верно» и «неверно». То, какое применение находят люди научным открытиям, – другое дело. К этой сфере можно применять этические понятия. Но настоящему ученому до них нет дела. Пусть вопросами этики занимаются политики и философы.

– А вы бы застрелили Гитлера, если бы у вас была такая возможность? – поинтересовался я.

Мой собеседник нахмурился:

– Мы же только что договорились, что любое вмешательство в события прошлого скорее всего приведет к гибели Вселенной.

– Мы также пришли к выводу, что одним из возможных последствий такого вмешательства может стать возникновение параллельной вселенной, – напомнил я. – Тем самым мы гипотетически допустили вероятность существования вселенной, в которой вы, убив Гитлера, могли бы предотвратить войну и наслаждаться миром.

Винсент побарабанил пальцами по подлокотнику кресла, после чего сказал:

– Здесь необходимо принять во внимание целый ряд социально-экономических факторов. Можно ли считать, что существование Гитлера было единственной причиной возникновения войны? Лично я бы не рискнул.

– Но весь ход войны…

– Вот что я думаю, – перебил меня Винсент, и его брови заняли нейтральную позицию. – Предположим, я решил убить Гитлера. Но разве я могу быть уверен, что его место не займет кто-то другой, более рациональный, не желающий вести войну в России в зимних условиях, ценой жизни сотен тысяч людей захватывать города, не имеющие стратегического значения, предпочитающий бомбардировать не Лондон, а расположенные вокруг него военные аэродромы? Другими словами, откуда я могу знать, что место Гитлера не займет другая личность, другой поджигатель войны, более расчетливый и прагматичный?

– Вы используете поливариантность, сложность происходящих событий в качестве аргумента, оправдывающего бездействие?

– Я хочу сказать… хочу сказать… – Винсент застонал и в отчаянии замахал руками. – Я хочу сказать только то, что подобный псевдофилософский словесный мусор испортил вашу в основе своей очень хорошую, глубокую работу!

Мой собеседник замолчал, и я какое-то время наслаждался тишиной – напомню, я ощущал усталость еще до того, как ко мне заявился Винсент.

– Хотите виски? – предложил я наконец.

– А какой у вас?

– Шотландский.

– Вообще-то я уже немного выпил…

– Не волнуйтесь, я не скажу сторожу, – пошутил я.

Винсент улыбнулся и, немного помедлив, сказал:

– Спасибо, не откажусь.

– Что ж, расскажите мне, мистер Ранкис, что привело вас в наше учебное заведение, – попросил я, налив виски во второй стакан и протягивая его собеседнику.

– Мне нужны ответы на некоторые вопросы, – не раздумывая, твердо ответил он. – Умные, аргументированные ответы. Я хочу знать, что такое этот мир, что и как в нем происходит. Хочу проникнуть в его тайны, которые хранят в себе протоны и нейтроны, планеты и галактики. И даже еще глубже. Если время относительно, то мерилом вселенной является скорость света, верно? Но можно ли сказать, что относительность является единственным неочевидным качеством времени? Или есть и другие?

– А я думал, что современных молодых людей интересуют только секс и музыка.

Винсент улыбнулся – второй раз за все время нашего разговора.

– Я слышал, вы хотите занять должность заведующего кафедрой.

– Мне ее не отдадут.

– Само собой, – самым любезным тоном подтвердил Винсент. – Вы слишком молоды. Это было бы несправедливо.

– Спасибо за откровенность.

– Интересно у вас получается. Сначала вы говорите, что должность завкафедрой вам наверняка не достанется, а потом обижаетесь на то, что я с вами соглашаюсь.

– Вы правы, в этом нет никакой логики. Вы действительно кажетесь слишком… прямолинейным… для студента последнего курса.

Винсент пожал плечами:

– Мне жаль времени на всякие околичности. Я должен многое успеть. Между тем есть многие вещи, которые общество не позволяет делать тем, кому нет тридцати.

Слова собеседника задели во мне, двадцатипятилетнем, болезненную струну.

– Значит, вы интересуетесь временем? – уточнил я.

– Верно, – ответил Винсент. – Его основные качества – сложность и простота. Время кажется простой субстанцией. Мы можем делить ее на части, измерять, расходовать – скажем, на приготовление обеда или беседу за стаканом виски. С ее помощью мы можем формулировать идеи об устройстве видимой части вселенной. Но если мы попробуем простым, примитивным языком рассказать ребенку, что такое время, у нас ничего не получится. По большому счету единственное, что мы умеем делать со временем, – это его тратить.

Сказав это, Винсент залпом опустошил свой стакан. Я же вдруг почувствовал, что вкус виски стал мне неприятен.

Глава 18

Сложность и неповторимость деталей каждого события, – вот оправдание вашего бездействия.

Мне следовало выкрикнуть эти слова Фирсону в лицо. Я должен был гвоздями приколотить его к стене и заставить выслушать мой рассказ о том, какие несчастья пришлось пережить многим поколениям, в какую кровавую мясорубку нередко превращалась история человечества из-за попыток вмешаться в ее ход. Однако я не знал, какими были на самом деле его планы изменения прошлого, и не представлял, насколько далеко он может зайти, пытаясь добиться от меня ответов на интересовавшие его вопросы.

Когда в моей четвертой жизни Фирсон и его люди в конце концов стали пытать меня по той причине, что мне были известны некоторые события будущего, поначалу они действовали не слишком решительно. Нет, они, разумеется, были готовы для получения нужного результата использовать самые жестокие методы. Однако в первое время, видимо, боялись переборщить. Все-таки я был уникальным индивидуумом, и вряд ли в их руки мог когда-нибудь попасть кто-то еще, кто обладал бы такими же необычными качествами. Мой потенциал все еще был недостаточно ими изучен и, по сути, им неизвестен, а потому они опасались причинить мне серьезный физический, а тем более морально-психологический ущерб. Понимая это, я старался кричать как можно громче, кашлять как можно сильнее и корчиться от боли как можно убедительнее. Это их напугало, и они на время отступились. Но потом ко мне подошел Фирсон и сказал: «Мы делаем это ради всего человечества, Гарри. Ради будущего». И за меня принялись снова, уже всерьез.

К концу второго дня истязаний меня приволокли в душ и включили ледяную воду. Сидя на полу, я думал о том, можно ли сильным ударом разбить стекло душевой кабины, чтобы осколком перерезать себе вены на руках.

На третий день в действиях моих мучителей стала
Страница 20 из 24

появляться сноровка. Уверенность Фирсона в своей правоте оказалась заразительной, и теперь его помощники делали все очень старательно. При этом Фирсон никогда не присутствовал при пытках – за несколько минут до их начала он всегда куда-то уходил и появлялся через несколько минут после того, как истязания заканчивались. Под вечер третьего дня, когда я, истерзанный, лежал в кровати, глядя на оранжевые закатные блики на потолке, он вошел в комнату, сел рядом со мной, взял за руку и сказал:

– Господи, Гарри, мне так жаль. Мне так жаль, что вы так себя ведете. Если бы вы знали, как мне хочется все это прекратить.

Я ненавидел Фирсона, но удержаться не смог. Соскользнув с кровати, я упал перед ним на колени, прижал его руку к своему лицу и разрыдался.

Глава 19

Я написал два письма. Вот текст одного из них:

Дорогая Дженни!

Я люблю тебя. Наверное, мне следовало бы сказать тебе гораздо больше, чем эти простые слова. Но сейчас, когда я пишу эти строки, я понимаю, что эти три слова – главные. В мире нет более правдивых и более точных слов, чем эти. Я тебя люблю. Мне очень жаль, что я тебя напугал. Я жалею о многом из того, что было сказано и сделано. Не знаю, будут ли мои дела в этой жизни иметь какие-либо последствия в будущем, но если тебе придется и дальше жить без меня, не вини себя ни в чем. Будь свободна и счастлива. Я люблю тебя. Это все.

    Гарри

Запечатывая письмо, я написал на конверте адрес одного моего приятеля на случай, если почту Дженни просматривают.

Второе письмо было адресовано доктору С. Балладу, неврологу, с которым у меня изредка случались научные споры, в том числе за бутылкой виски. Ни он, ни я никогда не произносили этого вслух, но мы оба считали, что нас объединяет то, что принято называть мужской дружбой. Вот что говорилось в письме:

Дорогой Саймон!

В ближайшие месяцы ты услышишь обо мне много такого, что вызовет у тебя сомнения и вопросы. Это письмо лишь умножит их, так что прости меня за это. Я не могу сейчас вдаваться в подробности ситуации, в которую попал, и излагать во всех деталях, что мне нужно. Я просто прошу тебя об одной услуге. Прости меня за то, что я создаю тебе сложности и при этом ничего не объясняю, но ради нашей дружбы и взаимного уважения, а также ради моей надежды на то, что когда-нибудь наступят лучшие времена, выполни, пожалуйста, мою просьбу. В конце письма ты увидишь текст небольшого объявления. Мне нужно, чтобы ты отправил его по почте в раздел частных объявлений центральных газет, причем в один и тот же день и в одно и то же время. Какой именно день ты для этого выберешь, не важно – главное, чтобы это было сделано по возможности скорее. Если у меня будет такой шанс, я возмещу тебе все расходы и сделаю все возможное для того, чтобы отблагодарить тебя за потраченное время.

Когда ты будешь читать это письмо, у тебя могут возникнуть некоторые сомнения по поводу того, стоит ли тебе делать то, о чем я тебя прошу. Вполне возможно, что у тебя появятся вопросы, касающиеся мотивов, которыми я руководствуюсь, и того, можно ли считать, что наши дружеские отношения накладывают на тебя какие-либо обязательства в отношении меня. Что ж, если ты решишь оставить мою просьбу без внимания, уговорить тебя выполнить ее не в моих силах. Но я все же надеюсь, что ты, зная меня достаточно хорошо, поверишь в мои добрые намерения и сделаешь то, о чем я тебя прошу. Если же нет, мне страшно даже подумать, что со мной будет. Поэтому, умоляю, отнесись к моему письму с должным вниманием.

Передай мои наилучшие пожелания твоей семье.

    Твой друг Гарри

В конце послания я приписал следующее:

Клуб «Хронос»

Я – Гарри Огаст.

26 апреля 1986 года произошел взрыв четвертого

реактора.

Помогите мне.

Это предупреждение было опубликовано в разделе частных объявлений в «Гардиан» и «Таймс» 28 сентября 1973 года, а три дня спустя исчезло из всех архивов.

Глава 20

Фирсон сломал меня.

Я стараюсь не вспоминать, как тогда, в моей четвертой жизни, я, рыдая, ползал у его ног и умолял сделать так, чтобы меня перестали истязать.

Он сломал меня.

Да, я был сломлен – и это принесло мне облегчение.

Я превратился в автомат, в робота, произносящего вслух газетные заголовки, которые когда-то попадались мне на глаза, и рассказывающего, что я видел или о чем мне доводилось читать, в том числе в моих прошлых жизнях – во всех подробностях. Иногда, вспоминая о своих путешествиях, я переходил на иностранные языки. Время от времени, говоря об очередной кровавой резне или государственном перевороте, вдруг сбивался на цитирование высказываний Будды или синтоистских догм. Фирсон никогда не останавливал и не поправлял меня. Он сидел, откинувшись на спинку стула, а перед ним стоял включенный магнитофон с двумя большими вращающимися бобинами – кажется, их следовало менять каждые двадцать минут. Фирсон мастерски применил метод кнута и пряника. Кнут он больше не использовал, а пряником для меня было то, что меня избавили от боли. Вот я и старался ему угодить, хотя прекрасно понимал, что именно этого он и добивался.

Я рассказывал ему все без утайки, моя безупречная память превратилась для меня в проклятие. Так продолжалось три дня, а потом пришла она.

Несмотря на усталость и одурманенность лекарствами, я почувствовал ее появление, уловив, что в здании началась какая-то суета. Затем услышал властный женский голос, который громко произнес:

– Господи боже!

Я в это время находился в одной из комнат для отдыха. Сидя, как обычно, рядом с магнитофоном, я нудно излагал все, что мне было известно о покушении на президента Рейгана. Она ворвалась в комнату, словно ураган. Помнится, меня поразили длинные рукава ее одежды, выглядевшие так, словно передо мной была гостья из Средневековья, и седые кудряшки ее волос, которые вздрагивали при каждом шаге и, казалось, жили своей, не зависимой от хозяйки жизнью. Красноватая кожа ее лица была покрыта глубокими морщинами. На пальцах сверкали многочисленные кольца и перстни.

– Эй, вы! – рявкнула она, глядя на Фирсона, который инстинктивно выключил магнитофон. – Убирайтесь отсюда!

– Кто, черт побери, вы… – начал было Фирсон, вставая со стула.

Неожиданная гостья прервала его небрежным жестом и щелкнула пальцами.

– Давайте, звоните своему начальству, жалкий вы человечишка, – презрительно процедила она. – Чем это вы здесь занимаетесь? Вы что же, не понимаете, что теперь все это бесполезно?

Фирсон снова открыл рот, пытаясь что-то сказать, но ему и на этот раз не дали произнести ни слова.

– Идите и звоните! – приказала она.

Поняв, что возражения бесполезны, Фирсон, нахмурившись, вышел из комнаты и раздраженно захлопнул за собой дверь. Женщина села в кресло напротив меня и с рассеянным видом стала тыкать пальцем в кнопки магнитофона. Я молча смотрел в пол – типичное поведение для напуганного человека, ожидающего наказания за свою провинность и не надеющегося на прощение.

– Весьма неприятная ситуация, – сказала она наконец. – Выглядите вы неважно – под стать вашему состоянию. Меня зовут Вирджиния, если хотите знать. Вы ведь хотите, верно?

Она разговаривала со мной так, как люди разговаривают с испуганными котятами. Чувством, которое заставило меня поднять на нее взгляд, было удивление.
Страница 21 из 24

Первым делом мне бросились в глаза вышитые бисером браслеты и длинное ожерелье, свисавшее с шеи почти до середины живота. Наклонившись вперед, женщина внимательно посмотрела мне прямо в лицо, а затем сказала:

– Клуб «Хронос». Я – Гарри Огаст. Двадцать шестого апреля восемьдесят шестого года произошел взрыв четвертого реактора. Помогите мне.

Я затаил дыхание. Значит, она прочла мое послание! Впрочем, то же самое мог сделать и Фирсон – как и любой другой человек, просматривающий раздел частных объявлений в газетах, в которых Саймон по моей просьбе опубликовал произнесенный неожиданной посетительницей текст. Что это – внезапная помощь или возмездие? Спасение или ловушка?

А впрочем, подумал я, какая разница?

– Вы создали нам серьезную проблему, – сказала женщина. – Хотя это не ваша вина, милейший. Выглядите вы в самом деле ужасно, так что вас можно понять. Теперь, когда все позади, вам, наверное, потребуется помощь психолога. На вид вам… наверное, лет пятьдесят. Я угадала? Это значит, что вы родились в начале двадцатых годов. Ужасное время. Тогда развелось огромное количество последователей идей Фрейда. Ваша мать, вероятно, подвергалась сексуальным преследованиям и домогательствам. Но не смейте, не смейте! – Гостья несколько раз с силой стукнула по столу указательным пальцем. – Не смейте убеждать себя в том, что ваше состояние не такое уж тяжелое. Вы находитесь в кошмарном состоянии, дорогой Гарри, и ваше благородное молчание ничего вам не даст.

Я не мог отвести взгляд от ее лица, размышляя о том, может ли эта пожилая женщина в шифоновом кардигане с длинными красными рукавами, обвешанная украшениями, с выпирающим животом, быть моим спасением? Может ли она быть одним из членов таинственного клуба «Хронос»? Поверить в это было трудно.

– У нас нет вступительного взноса, – заявила она, словно прочитав мои мысли. – Но от вас ожидают, что вы будете думать о вашем следующем воплощении – то есть держать себя в форме и все такое. Есть только одно непреложное правило, один закон – делайте что хотите, но не смейте пакостить тем, кто придет после вас. Так что, пожалуйста, не бросайте ядерную бомбу на Нью-Йорк и не убивайте Рузвельта – даже в порядке эксперимента. Мы не сможем погасить последствия подобных действий. Полагаю, вам интересно то, что я говорю. Поэтому нам обязательно надо будет встретиться еще раз.

Женщина наклонилась через стол. Я подумал, что она собирается вручить мне визитную карточку. Однако в ее руке я увидел небольшой складной перочинный ножик с деревянной ручкой.

– Скажем, в два часа дня, на Трафальгарской площади, первого июля одна тысяча девятьсот сорокового года, – произнесла она, понизив голос, и глаза ее заговорщически сверкнули. – Вас устроит?

Я посмотрел на ножик, потом на нее, затем опять перевел взгляд на ее руку. Она все поняла и встала, все еще улыбаясь.

– Лично я предпочитаю бедро, – сказала она. – Горячая ванна, конечно, помогает, но бывают обстоятельства, когда надо проявлять изобретательность. До встречи, доктор Огаст. – Она развернулась и медленно направилась к выходу.

В ту же ночь я вскрыл себе бедренную артерию и меньше чем за четыре минуты истек кровью. К сожалению, у меня не было возможности проделать все это, лежа в ванне с горячей водой. Но когда миновали первые шестьдесят секунд, я перестал чувствовать боль и даже успел получить от происходящего удовольствие.

Глава 21

В смерти для нас нет ничего страшного.

Нас пугает новое рождение. Нас мучает страх, что, несмотря на воскресение наших тел, наше сознание спасти не удастся.

Я проживал уже свою третью жизнь, когда вдруг в полной мере осознал свой статус незаконнорожденного. Это произошло, когда я стоял над гробом Харриет Огаст и смотрел в лицо моему отцу, стоящему по другую сторону от могилы.

В тот момент я не почувствовал ни ярости, ни возмущения. Вероятно, горе, которое я тогда испытывал, вызвало прилив благодарности к Харриет и Патрику, которые меня вырастили. Однако в моей душе прочно поселилась убежденность, что я не плоть от их плоти. Внимательно и хладнокровно рассматривая своего родного отца, я подумал: а что, если он такой же, как я?

Должен признать, мои попытки выяснить это были безуспешными. После смерти Харриет мой приемный отец все больше отдалялся от меня, погружаясь в свое горе и одиночество. Мне же приходилось брать на себя все больше его обязанностей, постепенно превращаясь в парня на все руки. Приближалась Великая депрессия, а семейство Халнов не проявляло должной мудрости в вопросах траты денег. Моя бабка Констанс в этом смысле была не лишена практичности, но при этом, увы, не видела дальше своего носа. Она копила деньги на топливо и работы по улучшению земель, экономя буквально на всем, но при этом ежегодно устраивала в имении пир и охоту для всех родственников и друзей Халнов, на что уходило вдвое больше средств, чем ей удавалось скопить. Моя тетушка Александра вышла замуж за довольно приятного, но слабовольного и какого-то приторного чиновника. Что же касается ее сестры Виктории, то она продолжала вести весьма расточительный и довольно скандальный образ жизни, который моя бабка, разумеется, не могла одобрить. Прохладность отношений между моим биологическим отцом и его супругой спасала их от чрезмерных расходов. Жена Рори Хална проводила большую часть времени в Лондоне, против чего никто не мог возразить по той простой причине, что деньги, которые она тратила, принадлежали ей и ее семье. Отец же проводил время в поместье или в его окрестностях, нередко принимая участие в местных политических дрязгах, что было весьма неумно. Когда же Рори и его супруга изредка встречались на территории усадьбы, они вели себя так же принужденно и с такой же показной бесстрастностью, как моя бабушка во время ежегодных пиров. Через какое-то время все начало приходить в упадок. Сначала в штате прислуги появились незаполненные вакансии, а затем всех слуг просто-напросто уволили. Моего отца выгонять не стали – из жалости, а также потому, что он все же приносил какую-то пользу. Кроме того, как я понимаю, Халны чувствовали себя обязанными Огастам за то, что те без всяких претензий и жалоб воспитывали чужого ребенка.

Я вполне окупал свое содержание и был куда более полезен в ведении хозяйства, чем в моей первой жизни. Я знал территорию поместья едва ли не лучше отца и со временем приобрел много полезных навыков, позволявших мне починить двигатель, залатать прохудившуюся трубу, найти и устранить обрыв электрического провода. Все это было весьма неплохо, особенно для подростка. Я изо всех сил старался быть вездесущим и в то же время незаметным, а также сделать свою жизнь по возможности интересной – в частности, наблюдая за теми людьми, которые, как я теперь понимал, были моими кровными родственниками. Бабка искусно игнорировала меня. Тетя Александра бывала дома редко и меня почти не видела. Виктория вполне искренне меня просто не замечала. Что же касается моего отца, Рори, то он часто исподтишка разглядывал меня, на чем я несколько раз ловил его, встретившись с ним взглядом. Однако я не мог понять, что порождало эти взгляды – любопытство или чувство вины.

Я смотрел на него, чопорного мужчину с
Страница 22 из 24

усиками, и размышлял о том, можем ли мы быть с ним во многом похожи. Когда Халны уволили дворецкого, я в целях экономии стал прислуживать в доме вместо него. Стоя за спинкой стула отца, сидевшего во главе стола, я наблюдал за тем, как он педантично разрезает пережаренного цыпленка на множество квадратных кусочков. Я видел, как он запечатлевает ритуальный поцелуй на щеке своей супруги, когда она приезжала из Лондона, и еще один, точно такой же, когда она отбывала обратно, обновив свой гардероб. Я слышал, как тетушка Виктория в ненастную погоду шепчет, что в холод у отца болит раненое бедро. Отец в свое время получил на войне всего лишь царапину, однако со временем убедил себя, что это серьезное увечье. Тетушка Виктория знала какого-то человека в Алнике, который был знаком с другим человеком в Лидсе. Тот, в свою очередь, регулярно получал из Ливерпуля новомодный препарат под названием диацетилморфин. Выяснилось, что именно он и требуется моему отцу. Я видел через приоткрытую дверь, как отец, лежа на кровати, впервые принял его. Сначала он задрожал, потом его мышцы стали подергиваться, словно от судорог. Затем тело его расслабилось, а изо рта к уху протянулся ручеек слюны. Тут тетушка заметила меня, назвала глупым мальчишкой и, ударив тыльной стороной руки по лицу, захлопнула дверь.

Человека из Алника арестовали три дня спустя. В полицию пришло анонимное письмо. В нем говорилось, что мистер Трейнор, занимающийся торговлей бокситами, проявляет интерес к мальчикам и пристает к ним. В письмо было также вложено свидетельство одного из несчастных детей, подвергшихся сексуальным домогательствам, который подписался как Г. Если бы полицейским пришло в голову пригласить эксперта, тот наверняка обратил бы внимание на то, что почерки взрослого автора письма и несовершеннолетнего пострадавшего носят явные признаки сходства. Однако этого сделано не было. Зато следы укуса на большом пальце мистера Трейнора, обнаруженные во время допроса, были признаны отпечатками именно детских зубов. В результате, хотя никаких других улик в распоряжении полиции не оказалось, мистеру Трейнору было рекомендовано как можно скорее уехать из города.

В моей первой жизни мой биологический отец если и испытывал ко мне какой-то интерес, то внешне никак его не проявлял. Во второй жизни я слишком быстро покончил с собой, чтобы помнить что-то из того, что происходило вокруг меня. Однако в третьей жизни мое поведение во многом стало другим, и это вызвало изменения в отношении ко мне Хална. Это, в частности, выразилось в том, что между нами стала возникать некоторая духовная близость во время посещений церкви. Халны были католиками. Они за свой счет построили неподалеку от поместья часовню, в которую ходили и окрестные жители – по той простой причине, что она располагалась неподалеку от их домов. Местный священник, преподобный Шеффер, был грубоватым человеком, который предпочел забыть о своем гугенотском воспитании и сделать выбор в пользу более многообещающего, с его точки зрения, католицизма. Вместо черного одеяния он носил красное, и в его проповедях, как правило, присутствовали жизнерадостные нотки. Ни я, ни мой отец никогда не ходили в часовню, если могли застать там отца Шеффера, поскольку это означало бы, что нам придется общаться в его присутствии. Между тем, когда его не было, обстоятельства волей-неволей заставляли нас с отцом контактировать непосредственно между собой.

Про наши отношения нельзя было сказать, что они расцвели, словно цветок в весеннюю пору. Во время первых встреч в часовне мы оба молчали и лишь изредка бросали друг на друга взгляды, в которых читалось узнавание, хотя при этом ни один из нас ни разу не кивнул другому. Если мой отец в эти моменты думал о том, что могло привести в церковь восьмилетнего мальчика, то, вероятно, решил, что это скорее всего ощущение горя. Я же, в свою очередь, гадал, не является ли присутствие отца в часовне свидетельством точившего его изнутри чувства вины. Впрочем, через некоторое время эти встречи перестали вызывать у меня любопытство и, более того, стали меня раздражать – ведь как раз в это время я встал на типичный для многих новичков путь самопознания и попыток найти какую-то форму общения с Всевышним.

Мои рассуждения были типичными для всех калачакра, то есть тех, кто проживает свои жизни много раз. Я не мог найти объяснений моему необычному положению и пришел к выводу, что являюсь либо необычным научным феноменом, либо творением сил, не поддающихся моему пониманию. В своей третьей жизни я не обладал какими-либо серьезными знаниями и понятия не имел, как мое существование можно объяснить с научной точки зрения. Почему я? Множество раз я задавал себе этот вопрос и не находил на него ответа. Почему таинственные силы природы, словно сговорившись, поставили меня в такое странное, небывалое для человека положение? Есть ли в этом какой-то смысл, какая-то цель или это всего лишь случайность, результат какого-то странного сбоя? Вряд ли следует удивляться тому, что я стал искать объяснения в области сверхъестественного и обратился к Богу. Я прочел Библию от корки до корки, но не нашел в ней ничего, что помогло бы мне понять свое положение. Попытался изучать другие религии, но в то время, когда я решил этим заняться, в Англии добыть подробные сведения о других религиозных течениях было непросто, особенно ребенку. Поэтому я был вынужден обратиться к христианскому учению – не столько по причине убежденности в его истинности, сколько в силу сложившихся обстоятельств. Как-то раз во время очередного посещения часовни, когда я по обыкновению молился в надежде получить от Господа ответ на мучивший меня вопрос, я вдруг услышал чей-то голос:

– Я вижу, ты часто сюда приходишь.

Голос принадлежал моему отцу.

Я действительно часто думал о том, не унаследовал ли я свою странную природу от отца. Но, рассуждал я, если это так, почему отец мне ничего не сказал? Неужели он был настолько погружен в себя и настолько черств, что не соизволил сообщить своему родному сыну о том, какая ему выпала доля? И потом, если способность проживать раз за разом одну и ту же жизнь была наследственной, почему отец, зная события будущего, ничего не предпринимает для того, чтобы изменить его к лучшему?

– Да, сэр, – ответил я.

Это был инстинктивный ответ. Будучи ребенком, я чувствовал, что в моем положении самым правильным будет вежливо соглашаться с тем, что говорят взрослые – даже если они неправы. В тех немногих случаях, когда я пытался бунтовать, меня всякий раз называли упрямым, своевольным и самонадеянным, а иногда даже пороли. Однако позитивная нейтральность ответа «да, сэр» в то же время имела и свой недостаток – такой ответ не располагал к продолжению разговора. Тем не менее после некоторого молчания отец поинтересовался:

– Ты приходишь сюда, чтобы помолиться Богу?

Признаюсь, мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, нет ли в этом банальном вопросе подвоха. Неужели человек, который наполовину состоял из того же генетического материала, что и я, имел в виду только то, о чем спросил, – без какого-либо подтекста?

– Да, сэр, – снова лаконично ответил я.

– Что ж, хорошо. Значит, тебя хорошо воспитали.

В голосе
Страница 23 из 24

отца прозвучало удовлетворение, которое я – по всей вероятности, ошибочно – принял за выражение родительского одобрения. Это было большим достижением для одного короткого разговора. Я решил, что отец сейчас уйдет, и спросил:

– Когда вы молитесь, о чем вы просите Бога, сэр?

В устах взрослого этот вопрос мог бы показаться бестактным. В устах же наивного ребенка он прозвучал очень мило и безыскусно. Чтобы усилить это впечатление, я придал своему лицу максимально невинное выражение, отработанное перед зеркалом путем многократных упражнений.

Отец долго раздумывал, прежде чем ответить, а затем, выбрав, по-видимому, наиболее простой из возможных вариантов, сказал:

– О том же, о чем и все люди. Я прошу у Бога хорошей погоды, пищи и любви моей семьи.

Боюсь, при этих словах мое лицо выразило недоверие, поскольку отец смутился и, чтобы загладить неприятное впечатление, потрепал меня по волосам небрежным, но в то же время неуклюжим жестом.

Это был мой первый серьезный разговор с биологическим отцом, и его вряд ли можно было считать предвестником чего-то хорошего.

Глава 22

Клуб «Хронос» – это большая сила.

Лень и апатия – вот что сдерживает использование его ресурсов. И еще, наверное, страх. Страх перед тем, что было, и перед тем, что будет. Было бы не совсем верно сказать, что мы, калачакра, проживая наши жизни, свободны от последствий, порождаемых нашими поступками.

В моей четвертой жизни я покончил с собой, чтобы убежать от Фирсона и его магнитофона, а в пятой мне в самом деле потребовалась психологическая помощь, как и предсказывала Вирджиния. Я приходил в себя довольно долго. Память восстанавливается не сразу – события начинают постепенно всплывать в моем сознании где-то начиная с третьего дня рождения, а полностью все, что со мной было, я вспоминаю примерно годам к четырем. Харриет в моей пятой жизни говорила, что маленьким я много плакал. По ее словам, такого плаксивого и грустного ребенка она никогда раньше не видела. Теперь я понимаю, что, наверное, все дело в том, что в моей детской памяти всплывали картины моих прежних мучений и гибели.

Я действительно решил обратиться за психологической помощью. Но врачи, как совершенно правильно сказала Вирджиния, не могли мне помочь – как и наш священник, от которого было еще меньше толку, чем от медиков. К тому времени, когда я вспомнил, кто я и откуда, Харриет уже начала угасать. Я видел обреченность в лице Патрика, который вынужден был наблюдать, как его жена чахнет у него на глазах. Рак – такая болезнь, с которой невозможно ничего поделать. Я был ребенком, но не мог доверить свои проблемы приемным родителям, которых по-своему полюбил. Мне была нужна помощь незнакомца, которому я мог бы все рассказать и который бы меня понял.

И тогда я стал одно за другим писать письма отцу. Возможно, это был не лучший выбор. Нет нужды говорить, что я не мог сообщить ему все. Я решил, что не стану признаваться в том, что мне известны многие из событий будущего, и не буду называть свой истинный возраст. Свои послания я писал твердым взрослым почерком и подписывал их как рядовой Гарри Брукс, который когда-то служил с отцом в одной дивизии. В первом письме я сначала извинился перед отцом, высказал предположение, что он меня скорее всего не помнит, но при этом подчеркнул, что я его помню очень хорошо. Затем, выразив надежду, что он меня поймет, перешел к делу. Я написал отцу, что во время Первой мировой войны попал в плен. Обстоятельства этого происшествия я изобразил, вспомнив все то, что читал и слышал о подобных случаях. Красок я не жалел и ярко описал побои и унижения, боль, воздействие наркотиков и нейролептиков, особое внимание уделив тому моменту, когда принял решение расстаться с жизнью. За несколько месяцев я отправил отцу целую серию писем, придумывая в случае необходимости имена и обстоятельства, чтобы сделать свой рассказ более убедительным. При этом выдал свое вполне удавшееся самоубийство за всего лишь попытку покончить с собой. «Простите меня, – написал я в конце последнего послания. – Я вовсе не думал, что не выдержу и расскажу вам обо всем».

Отец очень долго не отвечал мне. Я дал ему фиктивный адрес, прекрасно понимая, что, если потребуется отправить ответное письмо, отнести его на почту пошлют меня. Да, рядовой Гарри Брукс излил душу малознакомому человеку, живущему от него за много миль, но реакция на его послание последовала далеко не сразу. Впрочем, мне нужен был не столько ответ, сколько возможность хоть с кем-нибудь поговорить о том, кто я такой.

И все же я ждал ответа – ждал с поистине детским нетерпением. Из-за этого в присутствии отца я начал чувствовать приступы раздражения, зная, что он получил письма рядового Брукса и прочитал их. Меня удивляло, что после этого он в состоянии сохранять невозмутимый вид. Вероятно, временами мой гнев можно было прочесть на моем лице, потому что как-то моя бабка, разговаривая с Харриет, вдруг воскликнула:

– Этот ваш парнишка злобный, как волчонок! Он бросил на меня такой жуткий взгляд!

Харриет, конечно, отругала меня, но она, как мне кажется, в большей степени, чем кто-либо другой, инстинктивно чувствовала, что в моей душе кроется нечто такое, о чем я не осмеливаюсь говорить. Даже Патрик, который нередко использовал для моего воспитания ивовые розги, в той, пятой жизни реже наказывал меня за мои проступки, а двоюродный брат Клемент, славившийся своей задиристостью, предпочитал прятаться от меня в доме.

А потом отец вдруг мне ответил.

Я выкрал письмо с серебряного блюда, стоявшего поблизости от двери, и побежал в лес, чтобы прочесть его. Почему-то у меня вызвало приступ ярости то, что почерк отца оказался похожим на мой. Когда я приступил к чтению, мой гнев понемногу утих.

Дорогой рядовой Брукс!

Я получил и с большим интересом прочел Ваши письма. Я горжусь мужеством и стойкостью, с которыми Вы вынесли выпавшие на Вашу долю испытания, и благодарен Вам за то, что Вы решились правдиво рассказать о них старшим по званию. Знайте, что я не чувствую по отношению к Вам никакой враждебности в связи с тем, что Вы могли выдать врагу какие-то секреты, потому что мало кому доводилось страдать так, как Вам. Вы проявили настоящий героизм. Я восхищаюсь Вами, сэр, и отдаю Вам честь.

Мы с Вами видели такое, чему нет названия. Мы с Вами, Вы и я, научились говорить на языке насилия и кровопролития. Когда звучит этот язык, слова не проникают в сознание, музыка не достигает ушей, улыбки незнакомцев кажутся фальшивыми. На войне мы можем разговаривать друг с другом только тогда, когда лежим в грязи, под вражеским огнем, а вокруг нас слышны крики раненых и умирающих. Мы с Вами разные люди, но наша любовь к нашим матерям и женам требует, чтобы мы защитили их от того, что довелось увидеть нам. Мы – члены братства, знающего секрет, говорить о котором мы не вправе. Мы оба сломлены, морально опустошены и одиноки. Мы живем только ради тех, кого любим, как раскрашенные куклы в театральной постановке, имя которой – жизнь. Те, кого мы любим, – вот в чем смысл нашего существования. В них наша надежда. Я верю, что Вы найдете того, кто придаст Вашей жизни смысл и подарит Вам надежду.

    Искренне Ваш,

    Майор Р. И. Халн

Прочитав письмо, я сжег его и разбросал
Страница 24 из 24

пепел между деревьями. Больше рядовой Брукс не писал моему отцу никогда.

Глава 23

Война и бомбежки особым образом влияют на устройство жизни в городе и на саму эту жизнь. Первое их последствие – чисто бытовое. Оно сразу бросается в глаза. Нельзя не заметить перегороженные завалами улицы, закрытые магазины и мастерские, переполненные больницы, измученных пожарных, ретивых, проявляющих необычную подозрительность полицейских и нехватку даже обычного хлеба. Стояние в очередях превращается в утомительную, но привычную повседневность, и если вы не человек в униформе, рано или поздно вы окажетесь в одной из них – например, чтобы получить положенную вам раз в неделю порцию мяса, которую вы съедите медленно, смакуя каждый кусочек, чувствуя на себе осуждающие взгляды якобы никого не осуждающих женщин. Второе – это сначала незаметное, но затем все более и более явное подавленное состояние души у живущих в городе людей. Оно начинается с малого – например, с брошенного в сторону взгляда, когда вам случайно попадаются на глаза только что разрушенные дома на одной из улиц и те их обитатели, кому удалось выжить после авианалета. Эти люди, чьи близкие погибли накануне ночью, сидят на том, что осталось от их кроватей, или на бордюре, ничего не видя и не слыша, ко всему безучастные. Впрочем, для того, чтобы страх и подавленность прокрались к вам в душу, необязательно увидеть чудом оставшихся в живых – иногда достаточно детской ночной рубашки, висящей на остатках дымовой трубы. Или матери, которая, бродя по развалинам, ищет и не может найти свою дочь. Или лиц эвакуируемых, прижатых к окнам вагонов проходящего мимо поезда. При виде подобных вещей душа человека медленно умирает.

А затем наступает момент шока. Это происходит, когда погибает ваш сосед, который отправился починить велосипед и оказался в неудачном месте в неудачное время. Или когда после бомбежки пожар уничтожает ваше место работы, и вы, стоя на улице, не понимаете, куда вам теперь идти и что делать. После войны я слышал много рассказов про военное время – про то, как люди не падали духом, как пели в туннелях метро во время бомбежек… Однако те, кто рассказывал подобные истории, не говорили о том, что людям просто ничего другого не оставалось. Что, впрочем, нисколько не умаляло заслуг тех, кто сумел все это пережить.

Было что-то странное, неестественное в том, что 1 июля 1940 года выдался такой погожий день. Солнце заливало все вокруг, в ярко-голубом небе не видно было ни облачка, веял легкий ветерок, не давая сгуститься зною. Однако люди, спешащие по своим делам и торопливо пересекавшие открытое пространство площади, поглядывая вверх, ругались себе под нос, призывая дождь и туман. Я сидел на скамейке с северной стороны площади, рядом со ступеньками, ведущими вниз, к фонтану, и ждал. Было еще слишком рано – я пришел почти за час до назначенных двух пополудни, чтобы осмотреться и понять, не грозит ли мне какая-нибудь опасность. Дело в том, что я был дезертиром. Меня призвали в армию в 1939 году, и я, помня о том, что у меня назначена встреча с Вирджинией, к стыду Патрика и, вероятно, моего отца, сбежал из части. Как и многие подобные мне, в моей четвертой жизни я позаботился о том, чтобы зафиксировать пару полезных для меня событий, в том числе запомнить, кто именно одержал победу в некоторых заездах на скачках и в кое-каких других спортивных соревнованиях, на результаты которых делались ставки. Нельзя сказать, что благодаря этой информации, которую я почерпнул из спортивного альманаха 1957 года, мне удалось чудовищно и незаконно разбогатеть. Однако она позволила мне заложить основы комфортного в материальном смысле существования, что исключительно важно для человека, претендующего на хорошую и стабильную работу.

Говорить я стал подчеркнуто правильно, примерно так, как говорил Фирсон, сразу же давая почувствовать собеседникам, в том числе потенциальным работодателям, свой высокий социальный статус. Вообще же мое произношение из-за многочисленных путешествий и изучения иностранных языков стало легко и быстро меняться в зависимости от обстоятельств. Так, с Патриком я говорил как уроженец севера страны, с бакалейщиком общался на кокни, а с коллегами разговаривал как человек, мечтающий работать на Би-би-си.

Вирджиния, как оказалось, не обращала на подобные вещи никакого внимания.

– Привет, мой мальчик! – воскликнула она, и я сразу же узнал ее, хотя с того момента, когда в предыдущей жизни она сунула мне в руку небольшой перочинный ножик в доме, расположенном где-то на севере Англии, прошло двадцать два года. Разумеется, она выглядела значительно моложе, чем тогда – на вид ей было лет сорок. Тем не менее она и на этот раз была одета так, словно собралась на какую-нибудь джазовую вечеринку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/kler-nort/pyatnadcat-zhizney-garri-ogasta/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.