Режим чтения
Скачать книгу

Русский дневник читать онлайн - Джон Стейнбек

Русский дневник

Джон Эрнст Стейнбек

Из личного архива

«Русский дневник» лауреата Пулитцеровской премии писателя Джона Стейнбека и известного военного фотографа Роберта Капы – это классика репортажа и путевых заметок. Сорокадневная поездка двух мастеров по Советскому Союзу в 1947 году была экспедицией любопытных. Капа и Стейнбек «хотели запечатлеть все, на что упадет глаз, и соорудить из наблюдений и размышлений некую структуру, которая послужила бы моделью наблюдаемой реальности». Структура, которую они выбрали для своей книги – а на самом деле доминирующая метафора «Русского дневника», – это портрет Советского Союза. Портрет в рамке. Они увидели и с неравнодушием запечатлели на бумаге и на пленке то, что Стейнбек назвал «большой другой стороной – частной жизнью русских людей». «Русский дневник» и поныне остается замечательным мемуарным и уникальным историческим документом.

Джон Стейнбек

Русский дневник

Introduction copyright © Susan Shillinglaw, 1999

Photographs copyright © Robert Capa, 1947

© International Center of Photography / Magnum Photos / East News

© Головешко Д., художественное оформление, 2017

© Кручина Е., перевод на русский язык, 2017

© Оформление. ООО «Издательство „Э“», 2017

Путеводитель путешественника во времени

«Средневековая Англия. Гид путешественника во времени»

Эта книга ? ключ к пониманию другого времени. Доктор исторических наук Ян Мортимер изменит ваш взгляд на средневековую Англию, показав, что историю можно изучить, окунувшись в нее и увидев все своими глазами. Ежедневные хроники, письма, счета домашних хозяйств и стихи откроют для вас мир прошлого и ответят на вопросы, которые обычно игнорируются традиционной историей.

«Елизаветинская Англия. Гид путешественника во времени»

Представьте, что машина времени перенесла вас во времена Елизаветы I…  Автор поворачивает вспять 500-летнюю историю, чтобы дать читателям 21-го века четкое представление о жизни елизаветинской Англии. Вы узнаете, как приветствовать людей на улице, где остановиться на ночлег, почему путешествия не безопасны и как не заболеть чумой.

«Россия в эпоху Петра Великого. Путеводитель путешественника во времени»

Что вам известно об эпохе Великого Петра? Основание Санкт-Петербурга, шведские войны, реформы, поворот на Запад… Но как жили люди в то время? Что ели и пили? Во что одевались? Где проводили свои выходные?  Эта книга перенесет вас во времени и позволит побродить по улицам, заглянуть в дворцовые покои, казармы и дома простых обывателей, развенчает легенды и раскроет малоизвестные факты.

«Москва в эпоху реформ. От отмены крепостного права до Первой мировой войны»

Долгожданная новинка в серии бестселлеров! Как изменилась Москва на рубеже веков? Как росла и прихорашивалась столица? Представьте, что вы путешественник во времени и оказались в царской России в период правления Александра II и Николая II. Как живут люди, где едят, чем занимаются, что происходит в стране ? обо всем написано в этом необычном историческом гиде.

Предисловие

Владимир Познер

«Русский дневник» Джона Стейнбека – шедевр. Не больше, не меньше. Он написан необыкновенно метким, ёмким языком, он читается не просто легко, он просто проглатывается, оставляя во рту необыкновенно богатый вкус. Он написан мастером, но еще и мастером совершенно честным. Иногда кажется, что Стейнбек пишет так, как снимает Роберт Капа – предельно точно, не опуская никаких деталей, и вроде как бесстрастно… Хотя это, конечно, не так. Во всех книгах Стейнбека, будь то «Грозди гнева», «К востоку от Эдема», «О мышах и о людях» или «Зима тревоги нашей», всё сосредоточено на человеке, именно человек его притягивает, причем всё: не только то, что он делает и думает, но как он одет, что он есть и как он есть, каждое его движение и что за ним стоит.

«Русский дневник» именно об этом. Своим поразительно точным глазом Стейнбек фиксирует абсолютно всё – фиксирует как-будто бесстрастно, но на самом деле так, что вызывает у читателя самые разные эмоции – удивление, смех и, да, слезы. Это бесспорно произведение литературы, литературы в самом высоком смысле этого слова. Но это и исторический документ. Кто помнит, как выглядели советские магазины послевоенных сороковых годов? Кто помнит, какими были рестораны? Как люди были одеты, что продавалось? Фотографии выдающегося мастера Роберта Капы фиксируют то, что самым простым, лаконичным, но и совершенным языком описывает Стейнбек. Когда я пишу «совершенным», я имею в виду то, что нет ни одного лишнего слова, тут, как в своё время писал Александр Твардовский, ни убавить, ни прибавить.

И еще одно: Стейнбек поехал в Россию писать свой дневник в то время, когда начала разворачиваться холодная война: Уинстон Черчилль уже произнес свою сакральную речь в Фултоне, Миссури, о «железном занавесе», в Америке уже началась «охота на красных!», Комитет по расследованию антиамериканской деятельности и печально-знаменитый сенатор Джозеф Маккарти вот-вот должны были появиться на сцене, предстоял суд над теми, кого впоследствии назвали «голливудской десяткой».

Стейнбек был не только выдающимся писателем, Нобелевским лауреатом, он был человеком совестливым, смелым, непокорным.

Завершу эту свою краткую заметку двумя воспоминаниями о Джоне Стейнбеке, с которым мне повезло пообщаться. Первое касается его книги «Консервный ряд», в которой он описывает жизнь людей в крайне опасном районе городка Монтерея. Я спросил его, носил ли он собой оружие, когда отправлялся в темные закоулки преступных районов.

– Никогда, ответил он, – никогда.

– Но почему? – спросил я.

– Понимаешь, оружие дает тебе ощущение будто ты сильнее всех, тебе ничего не страшно, вот и лезешь туда, куда не надо. Если опасно, я уношу ноги. Так вернее.

Второе воспоминания относится уже к шестидесятым годам, когда Стейнбек вновь приехал в Москву. К этому времени он обзавёлся пышной рыжей бородой (что важно для этого случая). Вот, что он рассказал мне:

– Зашел я в гастроном посмотреть, что продают. Пока стоял, подошел ко мне человек и начал что-то говорить. Ну, я по-русски ни слова не знаю, а он понял, выставил один палец и говорит «рубль, рубль!». Ну, я понял, что ему нужен рубль. Я дал ему. Он так выставил ладонь, мол, стой, куда-то ушел, очень быстро вернулся с бутылкой водки, сделал мне знак, чтобы я пошел за ним. Вышли из магазина, зашли в какой-то подъезд, там его ждал еще человек. Тот достал из кармана стакан, этот ловко открыл бутылку, налил стакан до краёв, не проронив ни капли, приподнял его, вроде как салют, и залпом выпил. Налил еще и протянул мне. Я последовал его примеру. Потом налил третьему, и тот выпил. После этого он вновь выставляет палец и говорит «рубль!». Я ему дал, он выскочил из подъезда и через три минуты вновь появился с бутылкой. Ну, повторили всю процедуру и расстались лучшими друзьями. Я вышел на улицу, соображаю плохо, сел на обочину. Тут подходит ваш полицейский и начинает мне что-то выговаривать. Видно, у вас сидеть на обочине нельзя. Я встал и сказал ему единственное предложение, которое я выучил по-русски: «Я – американский писатель». Он посмотрел на меня, улыбнулся во всё лицо и бросился обнимать меня, крикнув «Хемингуэй!!!». Ваша страна единственная, в которой
Страница 2 из 16

полицейские читали Хемингуэя.

Сказал и расхохотался, сверкая необыкновенно яркими синими глазами.

    Владимир Познер

Предисловие

Сьюзен Шиллинглоу

В 1946 году Уинстон Черчилль заявил, что Восточная Европа отгораживается железным занавесом. Зимой 1947 года холодная война разгорелась всерьез. Советский Союз, союзник Соединенных Штатов во время Второй мировой войны, стал угрозой для США, трудно понимаемым противником. «В газетах каждый день, – начинает Джон Стейнбек свою книгу, – обсуждалась Россия». Тем не менее, продолжает он, «о некоторых сторонах российской жизни вообще никто не писал. А это как раз то, что интересует нас больше всего». Путешествие Стейнбека и сопровождавшего его фотографа Роберта Капы должно было открыть «другую важную сторону» жизни людей в Советском Союзе – их частную жизнь. Скромная книга Стейнбека и Капы о жизни русских, «Русский дневник», опубликованная в 1948 году, – это попытка дать только «честные репортажи о том, что они видели и слышали… без редакционных комментариев и без выводов о том, что они недостаточно знают».

Во многих отношениях «Дневник» – это продолжение того дела, которым Джон Стейнбек вполне успешно занимался в течение двадцати лет, когда писал книги о простых людях: пайсано, мигрантах, приехавших в Оклахому, солдатах Второй мировой войны, мексиканских крестьянах. Конечно, в «Русском дневнике» не звучат эпические аккорды «Гроздьев гнева», но в нем все равно присутствуют характерные для той книги сочувствие к людям и любовь к ним. Одно из достоинств «Русского дневника» состоит в том, что эта книга, в отличие от многих других произведений о России, опубликованных в то время, информирует читателя в манере, наиболее характерной для творчества Стейнбека. Он пишет о простых людях с неподдельным сочувствием к ним и с пониманием, подробно останавливается на деталях, увиденных глазами журналиста. Книга отличается «нетелеологическим», нецелевым подходом: автор пишет только о том, чему сам был свидетелем. Наконец, повествование оживляется иронией и юмором, которые отсутствуют во многих «отчетах» о поездках по местам, утвержденным советской стороной. Это не самая крупномасштабная и блещущая эрудицией книга о послевоенной России. Стейнбек и Капа сделали только то, что они обещали: «Это рассказ не о России, а о нашей поездке в Россию».

Сотрудничество между Капой и Стейнбеком началось, по сути, по счастливой случайности. Они впервые встретились в Лондоне в 1943 году, а возобновили свою дружбу в Нью-Йорке в марте 1947-го. Тогда они планировали поехать в Россию как можно скорее, до 14 мая, но Стейнбек неудачно спрыгнул с подоконника своей квартиры, сломал коленный сустав и несколько недель восстанавливал здоровье (колено, однако, создавало ему проблемы на протяжении всей поездки). Будучи людьми беспокойными и независимыми, ни Капа, ни Стейнбек, не особенно любили участвовать в совместных проектах. Еще в 1936 году, когда писатель Джон О’Хара, проезжая через Пасифик-Гроув, пожелал встретиться с Джоном Стейнбеком и поработать с ним над инсценировкой недавно опубликованной книги «И проиграли бой», Стейнбек заявил, что он «ценит его и его отношение, но: „Я думаю, что мы могли бы хорошо поладить. Но я не верю в сотрудничество“». Тем не менее, несмотря на неприятие сотрудничества, оно давалось Стейнбеку легко. Он инициировал сам или был включен в ряд совместных проектов, многие из которых оказались успешными, например, его поездка 1940 года к морю Кортеса со специалистом по биологии моря Эдвардом Рикеттсом («Море Кортеса», 1941). Но некоторые проекты не получались, как это было с тем же О’Хара. Стейнбек больше тяготел к сотрудничеству с деятелями изобразительного искусства, кинорежиссерами и фотографами. Самым удачным примером взаимодействия Стейнбека с мастером из другой области стало его сотрудничество с известным военным фотокорреспондентом Робертом Капой.

Капу, чьи фотографии запечатлели муки и радости человека на войне, объединяли со Стейнбеком сострадание и любознательность. Капа, родившийся в Будапеште в 1913 году, обладал качествами, которые очень привлекали Стейнбека: жизнелюбием, терпимостью, человеколюбием. Как отмечает его биограф Ричард Уилан, политические взгляды Капы были схожи со взглядами Стейнбека. Философия Капы сформировалась во времена его мятежной юности. Эти взгляды можно было назвать «демократическими, эгалитаристскими, пацифистскими, полуколлективистскими, пропролетарскими, антиавторитарными и антифашистскими – с сильным акцентом на достоинство человека и права личности». Вынужденный покинуть Будапешт в 1931 году, Капа провел в изгнании большую часть своей жизни, странствуя по миру в качестве свидетеля разрушительных войн и делая снимки для журналов Time, Life и Fortune. Капу привлекали человеческие драмы, он стремился увидеть обыкновенное в экстраординарном. Он фотографировал людей, а не события. Как отмечал Уилан, фотоаппарат Капы всегда изучает «крайние проявления, он… исследует людей в условиях крайнего напряжения».

Сорокадневная поездка двух мастеров по Советскому Союзу в 1947 году, как и поездка Стейнбека к морю Кортеса с Эдвардом Рикеттсом в 1940 году, была экспедицией любопытных. Подобно Рикеттсу и Стейнбеку в первом путешествии, Капа и Стейнбек также хотели бы запечатлеть все, на что упадет их взгляд, и соорудить из своих «наблюдений и размышлений некую структуру, которая послужила бы моделью наблюдаемой реальности». Но если в структуре «Моря Кортеса» сплавлены «традиционно научный» и эмпирический подходы, то для второго повествования путешественники выбрали один объектив: «Мы должны постараться не критиковать и не хвалить, делать честные репортажи о том, что мы видели и слышали. Мы будем обходиться без редакционных комментариев и без выводов о том, что мы недостаточно хорошо знаем». Так появилась форма дневника и фоторепортажа. Структура, которую Стейнбек и Капа выбрали для своей книги – а на самом деле доминирующая метафора «Русского дневника» – это портрет Советского Союза. Портрет в рамке.

I

С началом 1940-х годов в мир пришли большие перемены. «Очень плохи дела в мире, не так ли? – писал Стейнбек своему редактору Паскалю Ковичи в 1940 году. – Все, кажется, валится в тартарары – я имею в виду все, что я задумал. Может быть, из боевых действий и войн появятся какие-то новые подходы? Не знаю». «Новые подходы» в своей работы Джон Стейнбек искал на протяжении всех 1940-х годов. Он начал десятилетие с научного травелога[1 - Травелог – короткометражный фильм-путешествие, возникший как жанр в 1910-е годы. – Примеч. ред.], а закончил его работой над глубоко личным экспериментальным романом «К востоку от Эдема». Работа над «Русским дневником» стала частью постоянных усилий Стейнбека по поиску свежих материалов, созданию новых литературных форм. Это нужно было для того, чтобы вновь разжечь в себе творческий огонь. Вот как он писал в своем дневнике об этом огне в 1946 году, в трудный для себя момент: «В его сиянии уйдет в тень все остальное, из-за чего я сейчас выгляжу как серый, поседевший зверь… Но пока я работаю по-старому, ничего такого не случится».

В конце 1930-х годов Джон Стейнбек обнаружил в себе этот огонь, когда
Страница 3 из 16

писал роман «Гроздья гнева» (1939). Все предыдущее десятилетие он совершенствовал свое мастерство, когда готовил серию тех произведений, которые чаще всего ассоциируются с Джоном Стейнбеком как социальным историком. Это сборник рассказов «Долгая долина» (написаны в начале 1930-х годов, опубликованы в сборнике в 1938 году), комический tour de force «Квартал Тортилья-Флэт» (1935) и трилогия о людях труда: «И проиграли бой» (1936), «О мышах и людях» (1937) и «Гроздья гнева». К концу периода Великой депрессии имя Джона Стейнбека, писавшего о простых людях, стало «именем нарицательным» – так говорилось в рекламном материале для фильма «Гроздья гнева» (режиссер Джон Форд, 1940). Но для самого писателя это звание стало обременительным – в письмах он даже резко высказывался в том смысле, что теперь ему придется писать анонимно. В 1940-х годах в мире за ним закрепилась слава писателя, с чувством пишущего о страданиях бедняков. Критики и обозреватели ждали знакомого голоса пролетарского писателя и возвращения к острым темам 1930-х годов. Стейнбек сопротивлялся. «Я должен начать сначала, – писал он в ноябре 1939 года Карлтону Шеффилду, своему соседу по общежитию в колледже. – Я работал над книгой, пока мог и как мог. Я никогда над ней не размышлял – ну разве что жалел, что она тянется, как неповоротливая телега. И я не представляю, каким будет по форме новый роман, но знаю, что это будет новая вещь, которая сформируется под новый образ мысли».

На пороге нового десятилетия интересы Стейнбека сдвинулись в сторону естественных наук и экологии и, как отмечает он в письме к Шеффилду, «это будет длиться долго». Джон Стейнбек – прозаик превратился в Джона Стейнбека – морского биолога. В марте 1940 года вместе со своим другом морским биологом Эдом Риккертсом, человеком, близким ему по духу и интеллекту, Стейнбек отправляется исследовать литораль (приливно-отливную зону) моря Кортеса. Книга «Море Кортеса», вышедшая в 1941 году, представляет собой отчет об этой поездке и является одним из непризнанных шедевров Стейнбека. Это густая смесь из научных наблюдений, философских размышлений и юмористических скетчей, увенчанная каталогом образцов, обнаруженных во время этой поездки (его составил Риккертс).

Книга «Море Кортеса» как повествование о путешествии, как совместный проект и как эксперимент со структурой определила методы работы Стейнбека на все 1940-е годы. Апогея эта тенденция достигла в конце десятилетия, когда вышел «Русский дневник». «Он, если можно так сказать, попытался выйти в большой мир», – заметил на этот счет Артур Миллер. Поиски источников вдохновения вылились для Стейнбека в десятилетие бурных экспериментов; он писал киносценарии, журналистские заметки, путевые дневники, пьесы и новеллы. На самом деле путешествия в 1940-е годы стали для Стейнбека своего рода панацеей. За эти десять лет он несколько раз съездил в Мексику, утверждая, что «там есть нелогичность, которая мне так нужна». В 1941 году по настоянию документалиста Герберта Клайна он написал сценарий о проблемах со здоровьем у жителей далекой мексиканской деревни – «Забытая деревня». После войны Стейнбек неоднократно возвращался туда, чтобы написать, а затем экранизировать рассказ «Жемчужина», а в 1948 году снова отправился в Мексику, чтобы поработать над сценарием масштабного фильма Элиа Казана «Вива Сапата!», повествующего о жизни мексиканского революционера Эмилиано Сапаты.

Вступление Соединенных Штатов во Вторую мировую войну нарушило самоизоляцию Стейнбека, характерную для 1930-х годов, и унесло его далеко от родной Калифорнии. Сначала он оказался в Вашингтоне, округ Колумбия, где в 1941 году дал интервью недавно сформированному агентству по информации и пропаганде, которое называлось Служба зарубежной информации. Затем он перебрался в Нью-Йорк, где остановился у Гвин Конгер, женщины, которая стала его второй женой. Там он сделал свой первый вклад в борьбу с фашизмом, написав «Луна зашла» (1942), пьесу-новеллу об оккупированной скандинавской стране, которая получила одобрение участников европейских подпольных групп, сопротивлявшихся нацистскому нашествию. В Америке этот роман Стейнбека, а также пьеса и фильм по этой работе, которые быстро вышли друг за другом, получили менее восторженные отклики, потому что страна оказалась не готова считать людьми изображенных в пьесе захватчиков – явно немцев. Разочаровавшись, Стейнбек перешел к другим проектам, связанным с войной: так, в начале 1942 года он писал сценарии для радиопередач Института зарубежной службы. Позже ему было предложено написать текст о подготовке экипажей бомбардировщиков в американских ВВС – выполняя это задание, Стейнбек и фотограф Джон Своуп объездили тренировочные центры, разбросанные по всей территории США.

Затем Стейнбек снова переехал на Восточное побережье, где упорно работал над текстом книги «Бомбы вниз! История экипажа бомбардировщика» (1942). В письме к своему другу по колледжу Вебстеру Стриту он писал: «Я все дальше отхожу от старых реалий и все больше погружаюсь в эту похожую на сон войну. Когда она закончится, я, наверное, не смогу вспомнить, о чем был этот сон». За этим последовали другие проекты, связанные с войной: вместе с другом детства Джеком Вагнером Стейнбек написал «примерный сценарий» для фильма «Медаль для Бенни» – о том, как в маленьком городке встречают героя войны, который оказывается хулиганом с неблагополучной окраины. В начале 1943 года он написал новеллу для известного фильма Хичкока «Спасательная шлюпка» – о выживших после торпедной атаки, которые дрейфуют в открытом море. Наконец в середине 1943 года он получает задание, которое позволяет наиболее успешно использовать его таланты: летом этого года газета New York Herald Tribune направляет его в качестве военного корреспондента за границу: в Англию, в Западную Африку, и в конце концов он участвует в отвлекающей высадке союзников в Италии.

Во многих отношениях «Русский дневник» – это завершение этапа военной журналистики писателя. Находясь в Сталинграде, среди развалин, Стейнбек пишет: «Нам дали две большие комнаты, окна которых выходили на груды обломков, битого кирпича, бетона и пыли – бывшей штукатурки. Среди руин росли странные темные сорняки, которые всегда появляются в местах разрушений». В одном месте «виднелся небольшой холмик с дырой, похожей на вход в норку суслика. И каждый день рано утром из этой норы выползала девочка». В этой зарисовке о загнанном, ошеломленном ребенке Стейнбек показывает агонию осажденного Сталинграда. Эта «словесная рамка» сопровождает фотографии Капы. Одна из самых замечательных особенностей «Русского дневника» – это пересечение текстов Стейнбека с фотожурналистикой Капы. Метод Стейнбека кажется чисто фотографическим, как будто сам проект – сотрудничество с фотографом – диктовал ему подход к теме и стиль изложения. Недаром он подчеркнул в первой главе «Русского дневника», что писатель и фотограф намерены фиксировать только то, что они увидят, ничего больше. В 1947 году фотоподход стал исключительно подходящей метафорой при посещении Советского Союза, поскольку гостям всегда показывали маленькую и всегда строго очерченную часть сталинских владений.

II

«Джон на самом
Страница 4 из 16

деле был миссионером. Он, по существу, был журналистом… Я думаю, что он смог увидеть, что там происходит в действительности. Я имею в виду – увидеть как журналист, благодаря своей наблюдательности».

    Тоби Стрит

В 1943 году роль журналиста-литератора уже не была для Джона Стейнбека в новинку. Его миссионерское рвение нашло выход еще в конце 1930-х годов, когда аполитичный до той поры писатель обратил свой взор на современную жизнь Калифорнии. Жесткий реализм таких произведений, как «И проиграли бой» и «О мышах и людях» также имеет под собой журналистскую подоплеку. Еще прочнее опираются на документальную основу «Гроздья гнева». В августе 1936 года Стейнбек был командирован очень либеральной газетой San Francisco News в глубинку Калифорнии для подготовки серии материалов о мигрантах. Эти семь статей, опубликованных под заголовком «Цыгане периода урожая», стали первым журналистским триумфом Стейнбека, попыткой литературного свидетельства, которое благодаря верности автора истине замечательно передает эмоциональный контекст уныния мигрантов. Жгучей прозой он очерчивает бедственное положение семей переселенцев: «…На лицах мужа и жены вы начинаете видеть то выражение, которое заметите на всех лицах. Это не озабоченность, но абсолютный ужас от встречи с голодом, который поджидает их за воротами лагеря». Он описал и мигрантов, пытающихся выглядеть респектабельно: «Дом размерами примерно десять на десять футов полностью построен из гофрированного картона… с первым дождем тщательно построенный дом сползет вниз и превратится в рыхлое коричневое месиво…» Стейнбек не выступает безразличным свидетелем социального взрыва, он описывает ужасающие условия жизни и достоинство, которое сохраняют люди, оказавшиеся на краю пропасти.

Семь лет спустя Стейнбек, освещавший Вторую мировую войну, принес в свои репортажи те же сострадание и острый взгляд на детали, на те стороны войны, которые обычно скрыты от глаз. Солдаты в шлемах перед высадкой с корабля выглядят у него «как длинные ряды грибов»; члены экипажа бомбардировщика, снаряжающиеся к бою, «с каждым слоем одежды становятся все толще и толще и скоро походят на надувных мужчин»; люди из Дувра «неисправимо, неподкупно не верят» в немецкие мощь и силу. А в одном из самых символичных описаний налетов на Лондон Стейнбек пишет:

«Люди, которые пытаются рассказать вам, что такое авианалет на Лондон, начинают с описания пожаров и взрывов, но в итоге почти всегда переходят на какие-то совершенно крошечные детали, которые вкрались в их описание и стали глубоко символическими… „Это стекло, – говорит один человек, – это звон разбитых стекол, которые выметают по утрам, ужасный ровный звон…“ Это старушка, которая продает маленькие жалкие веточки сладко пахнущей лаванды. Ночной город рушится под бомбами, от горящих зданий становится светло, как днем… Но в короткие паузы в диком грохоте слышен ее скрипучий голос: „Лаванда! – призывает она. – Купите лаванду на счастье!“»

Сами бомбардировки в сознании очевидцев расплываются и начинают походить на кошмарный сон, но мелкие детали по-прежнему остаются резкими и не забываются.

Здесь, как и в других лучших образцах своей публицистики, Стейнбек фокусируется на маленьких сценках, происходящих в разгар катастрофических событий. В «Русском дневнике» это сталинградская девушка, живущая в руинах. Это бухгалтер, гордо показывающий семейный альбом, спасенный от всеразрушающей силы войны. Это фотографии погибших воинов на стенах маленьких украинских домов. Такой же подход использует Стейнбек и в прозе. Так, нищета Джоудов в «Гроздьях гнева» лучше всего передается в своего рода заставках: разговорах Мэй с Розой Сарона, бесшабашных танцах в правительственном лагере, в поведении дяди Джона, который пускает тельце мертвого ребенка вниз по течению реки, – все эти картины легко переносятся на кинопленку. Главная сила Стейнбека как писателя состоит не в том, что он тщательно выстраивает линию повествования – это как раз происходит редко, и мало какие из его романов тщательно выписаны. В лучших работах Стейнбека проявляется его сценическое вИдение. В 1930-х годах оно реализовывалось под сильным влиянием документальных фильмов, в 1940-х годах – в виде приверженности к точности, в виде использования нетипичных точек зрения на предмет или же обостренно типичных. Кроме того, как отмечал знаменитый военный корреспондент Эрни Пайл, с которым писатель встречался в Северной Африке, Стейнбек привнес в военные репортажи тонкое сочувствие к нюансам благородных и омерзительных поступков простых смертных. Мне кажется, что ни один другой писатель не обладает такими качествами. И определенно, нет другого писателя, который смог бы так точно уловить и выложить на бумагу то сокровенное, что большинство людей о войне не знают – рассказать о беззаветной храбрости, вульгарности, нелепо деформированных ценностях или ребяческой нежности, которые скрыты в каждом из нас.

В лучших образцах публицистика Стейнбека захватывает нас неослабевающим вниманием к повседневным, но выразительным сценам или историям. На протяжении 1950-х и 1960-х годов писатель все чаще обращается к журналистике; он готов сам финансировать поездки за границу для написания статей, он хочет сам увидеть, какими событиями поглощен мир. Большую часть своих путевых заметок Стейнбек написал в начале 1950-х годов; одним из лучших таких произведений является «Американец в Париже» – в 1954 году его опубликовала газета Le Figaro. В 1966 году усталый и нездоровый Стейнбек отправился во Вьетнам, чтобы в очередной раз увидеть войну. Записки об этой поездке составили замечательную серию «Писем к Алисии». Как утверждает Джексон Бенсон, биограф писателя, Стейнбеку было необходимо «бывать на сцене, где продолжается действие. Это было частью его неугомонной натуры. Похоже на принуждение, на зависимость… Но некоторые журналисты всегда рвутся в глаз бури».

III

В 1946–1947 годах Джон Стейнбек переживал личный и профессиональный кризис, в котором нашли отражение неясность и неопределенность, связанные с начавшейся холодной войной. В недавно купленном доме на Семьдесят восьмой улице в Нью-Йорке был сделан ремонт. Центром дома стал «рабочий подвал – серые бетонные стены, цементный пол и трубы над головой». Его брак медленно разрушался. Бравируя, Стейнбек объявлял, что он счастлив в четырехлетнем союзе с Гвин Конгер, который принес ему статус отца двух сыновей. Но на самом деле ситуация была гораздо менее оптимистична. Он с трудом поддерживал устойчивый интерес к своему новому роману «Заблудившийся автобус», опубликованному в феврале 1947 года. Он лихорадочно пытался создать идеальное рабочее пространство и даже играл с идеей (она упоминается в дневнике, который писатель вел около года) писать в совершенно темной комнате. В обтекаемых фразах он высказывал свои подозрения в том, что у Гвин завязался роман на стороне, и с присущей ему силой взрывался с обвинениями мира за пределами своего кабинета:

«Наши лидеры, похоже, чокнулись. Когда-нибудь они перетащат страну через край безумия и погубят ее. Да поможет нам Бог! Наше время становится все более сложным. Дошло уже до того, что человек
Страница 5 из 16

не может даже проанализировать свою собственную жизнь, не то что распоряжаться ею. Что за время, что за время! После бомбежки наш замечательный дом будет лежать в руинах. Но и все остальные тоже. Так что – вперед! Продолжаю писать неважный роман, тщательно избегая всего своевременного…»

Все это смутное время писатель находится на ножах и с женой, и со всем миром. «Автобус» продвигается очень медленно, и изнуренный Стейнбек иногда переключается на другие проекты, прерывая работу над романом. Его дневник хранит следы все более сильных душевных терзаний, связанных с попытками прийти к соглашению с иррациональностью и сложностью послевоенной Америки. 15 октября 1946 года он набросал отрывок под названием «Ведьмы Салема», синопсис кинофильма, в котором «средствами кино исследуются истерия и несправедливость общества». Из этого, впоследствии прерванного, начинания родилась пьеса «Последняя Жанна», которая «имеет отношение к колдовству». В ней говорилось: «В современном мире нам лучше прислушаться к тому, что нынешняя Жанна говорит об атомной бомбе, потому что это последняя Жанна, которая может сказать нам, что нужно делать». За всеми этими проектами и явной неудовлетворенностью жизнью у Стейнбека, несомненно, стояло желание бежать – из страны, от сложной ситуации в семье и т. п. В 1945 году он отклонил просьбу написать о судах над военными преступниками, которые проходили в Европе. В этом смысле поездка в Советский Союз, идею которой предложили в New York Herald Tribune, обещала Стейнбеку облегчение. Он уже был в СССР короткое время летом 1937 года (а не в 1936-м, как он пишет в книге) со своей первой женой, Кэрол, и хотел увидеть, во что превратила страну война.

Поездка также предоставляла ему возможность поэкспериментировать как писателю. Работая над завершением романа «Заблудившийся автобус», Стейнбек записал в своем дневнике: «Я наконец-то понял, что я мог бы сделать в России. Я мог бы написать подробный отчет о поездке. Путевой дневник. Такого никто не делал. А это одна из тех вещей, которые людям интересны, и это то, что я могу сделать и, наверное, сделать хорошо. Это может поправить дела». На данном этапе, когда его романы и синопсисы пьес не приносили ожидаемых плодов (романы казались мелкими, а наброски к пьесам – не в меру аллегорическими), журналистика обещала сорокапятилетнему писателю точность, актуальность и гарантированную аудиторию. «Дневник» также давал возможность поэкспериментировать с прозой, доведенной до фотографической целостности.

В 1947 году тридцатитрехлетний Роберт Капа, известный военный фотограф, тоже томился бездельем, хотя говорил, что «очень рад стать безработным военным фотографом». В начале того же года он закончил подготовку к печати книги «Немного не в фокусе» – сборника военных фотографий со своим текстом. Как фотограф он искал для себя на пока еще мирной земле новый вызов – и к тому же уже давно хотел съездить в Советский Союз. С тех пор, как в 1935 году выходец из Венрии Эндрё Фридман выдумал образ Роберта Капы, богатого американского фотографа, снимающего Париж, неугомонный Капа мастерски запечатлел образы нескольких войн. В частности, он снимал для журнала Life высадку союзников в Нормандии в 1944 году. «…Для военного корреспондента пропустить высадку десанта, – говорил он, – это все равно как для человека, вышедшего после пяти лет отсидки в тюрьме Синг-Синг, отказаться от любовного свидания с Ланой Тёрнер». Капа сделал себе имя во время гражданской войны в Испании своей фотографией падающего солдата, сраженного пулеметным огнем фашистов. В 1938 году, оплакивая смерть своей любимой девушки Герды, которая погибла во время сражения при Брунете, Капа уехал в Китай, где стал свидетелем китайско-японского конфликта, а в конце этого года вернулся в Европу уже знаменитым мастером, известным во всем мире. Таковым он на всю жизнь и остался. «Это далеко не бесстрастный, пассивный созерцатель, который просто наблюдает войну из безопасного места, – отмечает его биограф. – Он был глубоко обеспокоен исходом войны против фашизма и всегда был готов рисковать своей жизнью, чтобы сделать отличные фотографии». «Что делает Капу великим фоторепортером?» – спрашивал себя журналист, оказавшийся на ретроспективной выставке его работ в 1998 году. И сам же отвечал: «Мы видим его жажду жизни, присущее ему сочетание настойчивости и сострадания. Художественный посыл его фотографии больше связан с его чувствами – а они всегда были подлинными и глубокими». Говоря словами самого Капы, великая фотография – это «запечатленное мгновение, которое расскажет тому, кто там не был, больше правды, чем вся сцена».

Приверженность психологической правде делала Роберта Капу художественным единомышленником Джона Стейнбека. Как писал Стейнбек, отдавая дань памяти Капы после безвременной гибели фотографа в 1954 году, «он мог сфотографировать движение, веселье и разбитое сердце. Он мог сфотографировать мысль. Он создал свой мир, и это был мир Капы. Посмотрите, как он передает бескрайность русского пейзажа одной длинной дорогой и одинокой фигурой человека. Посмотрите, как его объектив умеет заглядывать через глаза в душу человека».

Как отмечает Роберт Капа, сотрудничество между этими двумя беспокойными и творческими натурами началось так:

«В начале недавно изобретенной войны, которая была названа холодной войной… никто не знал, где именно будут находиться поля ее сражений. Размышляя о том, чем бы заняться, я встретил господина Стейнбека, у которого были свои собственные проблемы. Он боролся с неподатливой пьесой и, как и я, поеживался от холодной войны. Короче, мы объединились в команду холодной войны. Нам казалось, что словосочетания вроде „железный занавес“, „холодная война“, „превентивная война“ полностью исказили мысли людей и уничтожили их чувство юмора. Тогда мы решили предпринять старомодный вояж в духе Дон Кихота и Санчо Панса – проникнуть за железный занавес и обратить наши копья и перья против нынешних ветряных мельниц».

Эксцентричное заявление Капы о цели поездки на самом деле показывает, почему «Русский дневник» во многом превосходит современные ему, но более амбициозные и даже более информативные произведения о послевоенной России. Типичным в этом смысле является книга апологета советского эксперимента доктора Хьюлетта Джонсона, настоятеля Кентерберийского собора, «Советская Россия после войны» (Soviet Russia Since the War, 1947), в которой провозглашается «наша ответственность за понимание России» и предлагается широкий диапазон тем вроде «Молодая женщина аристократического происхождения», «Советские женщины ведут за собой мир», «Детство в стране Советов», «Планирование в промышленности». Цель Стейнбека и Капы была гораздо более скромной; в отличие от Джонсона, у них не было никакой политической повестки дня.

Другие, менее ангажированные авторы, часто перекликались в своих намерениях с целями Стейнбека и Капы (понять русских), но охват тем у них был гораздо шире. Так, Эдвард Крэнкшоу в книге «Россия и русские» (Russia and the Russians, 1948) стремился «создать образ русского народа, его культуры, его политических идей на фоне неизменности ландшафта и климата». В его фолианте множество страниц
Страница 6 из 16

занимают описания великой русской равнины и подробный конспект русской истории, но «живой образ далекого народа» возникает лишь как серия статистических выкладок: двадцать пять лет назад, напоминает он своим читателям, четыре пятых населения России составляли крестьяне, в то время как в 1948 году крестьянствовала лишь половина жителей. Столь же амбициозные планы были у Джона Л. Штрона, журналиста и президента Американской ассоциации редакторов сельскохозяйственных изданий. В своей книге «Просто скажите правду: неподцензурная история того, как живут простые люди за русским железным занавесом» (Just tell the truth: The Uncensored Story of How the Common People Live Behind the Russian Iron Curtain, 1947) он пишет, что «хотел встретиться и поговорить с советскими людьми, чтобы с помощью серии статей и радиопередач познакомить с ними американцев»: «Более всего меня интересовали простые люди». Посещая колхозы, он видит ущерб, нанесенный войной, видит, что там нет мужчин, и, как и Стейнбек, приходит к выводу, что «именно женщины являются настоящими героями аграрного фронта – женщины, которые делали практически всю работу на земле во время войны и которые даже сегодня выполняют восемьдесят процентов работ, проводимых в колхозах».

Но русские женщины Стейнбека и Капы, не отягощенные статистикой и обобщениями, выглядят куда более убедительно: достаточно вспомнить остроумную крестьянку, которая трясет огурцом перед фотоаппаратом Капы. Или Мамочку, известную деревенскую кулинарку, владелицу новой коровы Любки, у которой нет такого замечательного характера, как у ее бывшей и по-прежнему любимой коровы Катюшки. Фотографии Капы, как и проза Стейнбека, избегают общих планов в пользу портретов. Их совместное обязательство – фиксировать только то, свидетелями чему они были, основываться на виденных картинах, а не на рассуждениях и исследованиях. И это делает их рассказ насыщенным и полным. Как это ни парадоксально, их подход – описывать только то, что видели сами – более точно отражает сталинский Советский Союз, где гости видели только сцены, тщательно срежиссированные советскими официальными лицами. Иностранные журналисты обычно проделывали тот же путь, что и Стейнбек с Капой, – они двигались по так называемому водочному кольцу; граждане западных стран, как правило, посещали Москву, Киев и Тбилиси, а это все были туристические центры.

Некоторые из отчетов о поездках, написанных в середине XX века, несомненно, дополняют и усиливают восприятие текста Стейнбека. Так, журналист Маршалл Макдаффи в книге «Красная ковровая дорожка. Россия: 10 000 миль по хрущевской визе» (The Red Carpet: 10,000 Miles Through Russia on a Visa From Khrushchev) пишет о своей поездке 1953 года, но сравнивает ее с опытом пребывания в России в 1946 году. Недоумевая, почему русские так щедро кормят гостей, он пишет о визите 1946 года следующее:

«Начнем с того, что мы были членами аккредитованного дипломатического представительства ООН, но русские, похоже, думали, что нас надо развлекать. Во-вторых, в стране была нехватка еды. Так что удивительным образом всякий официальный обед или намазывание маргарина на хлеб приобретали особое значение, становились символическим жестом. В-третьих, я часто подозревал, что наш визит становился для местных чиновников поводом отказаться от существовавшей экономии и получить немного жирной пищи, которую в противном случае получить было нельзя. Наконец, в России издавна существовал обычай развлекать иностранных гостей таким образом… Всюду, где побывала наша миссия, мы сталкивались с весьма сложными процедурами приема пищи, которые с неизбежностью сопровождались чередой многочисленных тостов».

Стейнбека и Капу тоже, конечно, чествовали подобным образом, но писатель сторонился обобщения и анализа, делая выбор в пользу юмора – особенно когда посидел еще за одним столом на банкете в Грузии, «где в качестве закусок подавали жареных цыплят, причем на каждую порцию приходилось по половине цыпленка». Именно юмор, с которым автор описывает советское гостеприимство, а также симпатия, с которой он относится к подобным проявлениям щедрости, объясняют привлекательность этого материала и всей книги Стейнбека.

«Русский дневник» – это записки о сорокадневной поездке в Советский Союз, которая продолжалась с 31 июля до середины сентября 1947 года. Книга вышла в апреле 1948 года после того, как фрагменты ее были опубликованы в New York Herald Tribune (начиная с 14 января 1948 года отрывки из книги публиковались на третьей полосе газеты вплоть до 31 января) и в журнале Ladies’ Home Journal (февраль). Как и большинство работ Стейнбека после «Гроздьев гнева», «Дневник» получил очень разные отзывы. Луи Фишер, писавший для Saturday Review, не оставил от книги камня на камне (исключение составили фотографии Капы, которые он назвал «чудесными»). Некоторые критики посчитали, что в книге упрощена глубокая тема, что она добавляет мало нового к знаниям читателей о России, что в ней перепевается уже написанное. «Если говорить о книгах о России, – писал Орвилл Прескотт в New York Times, то „Русский дневник“ написан намного лучше, чем большинство из них, но он же является более поверхностным, чем многие из них». С ним согласился Стерлинг Норт: «Возникает вопрос, насколько еще более поверхностными могут стать книги о России?… Иначе и быть не может, если знания авторов о России, их интерес к России и их отношение к России не поднимаются выше уровня еды, питья и получения приятных поверхностных впечатлений». Конечно, Стейнбек намеренно и сознательно избегает исторического контекста, политической риторики и детального анализа – и сам снова и снова напоминает об этом своим читателям. Как позже сообщал Капа, по сути, «всякий раз, когда нам задавали вопросы об отношении к политике правительства Соединенных Штатов, мы всегда решительно заявляли, что даже если бы мы не были согласны с некоторыми из аспектов этой политики, мы никогда бы не стали критиковать ее за пределами Соединенных Штатов». Автор одной из самых вдумчивых и благожелательных рецензий Виктор Бернштейн размышлял на эту тему так: «Я вовсе не уверен, что отказ Стейнбека от роли интерпретатора оправдывался только его намерениями. Это старая, старая история теории и практике журналистики. Сколько из невиденного автором должно попасть в историю, чтобы сделать ее понятной, чтобы она обрела свои корни, чтобы в ней прослеживалась перспектива? Сколько невиденного должен был внести Стейнбек в свою книгу, чтобы сделать ее по-настоящему объективной, а не просто поверхностной?»

Конечно, она была поверхностной – хотя бы потому, что очень немногие знали, и чуть больше людей догадывались о том, что происходило в сталинском Советском Союзе. Взгляды Соединенных Штатов на послевоенную Россию, по сути, подвергались сильным искажениям. Как заметил Артур Миллер в своей автобиографии «Наплывы времени», в 1947 году «немцы, похоже, становились нашими новыми друзьями, тогда как спасители-русские оказывались отброшены в стан врагов. На мой взгляд, это было подлостью. Мучительный сдвиг, быстрая переклейка ярлыков „добро“ и „зло“ на двух народах нанесли непоправимый урон представлению о том, что хотя бы в теории в мире существует порядочность». В эти годы Советский Союз вообще мало кто понимал.
Страница 7 из 16

Характерен в этом смысле ответ на книгу Стейнбека, который опубликовал в 1948 году один украинский профессор, тогда живший в Мюнхене. Ответ был озаглавлен так: «Почему вы не хотите видеть, господин Стейнбек?» Лучше было бы спросить, что Стейнбек увидел еще. Естественно, он знал о Советском Союзе больше, чем говорил, поскольку был там раньше (но никогда не говорил о своей с Кэрол поездке в 1937 году). Однако в 1947 году он с большим чувством и пониманием писал только о том, что видел, и в тех художественных рамках, которые он сам себе поставил. А видел он, повторюсь, только то, что русские разрешили увидеть ему и всем другим гостям: обновленную версию потемкинской деревни.

Другие американские обозреватели нашли книгу весьма удовлетворительной, «объективной, беспристрастной». Она «легко читается, потому что Стейнбек любит людей и потому, что у него есть чувство юмора, которое никогда его не покидает». «Это одна из лучших книг о России с тех пор, как Морис Бэринг в 1922 году написал свой „Кукольный театр моей памяти“» (Puppet Show of Memory), – распространяется автор рецензии в New York Sun. Стейнбек «обладает самым наблюдательным глазом, самым невозмутимым чувством юмора, а по владению английским языком превосходит любого американского современника. Стиль Стейнбека – одно из чудес нашего времени. В нем нет ничего претенциозного…» Бернштейн, как и прочие, высоко оценил фотографии Капы, в которых «зафиксирована окружавшая его строгая и полная запретов проза жизни, но при этом они богаты эмоциями и вниманием к деталям». Благосклонные обозреватели признавали, что книга Стейнбека и Капы поможет Западу лучше «понять чувства русских» и внесет реальный вклад в их понимание в целом. Но вместе с тем автор одного из самых прочувствованных откликов задавал непростой вопрос: «Каковы будут политические последствия появления такой книги?» Джозеф Генри Джексон, писавший для San Francisco Chronicle, отмечал, что текст не порадует ни одну из политической фракций – что, собственно, признавал в последнем абзаце своей книги сам автор. «Это хорошо, – отмечал Джексон, – что наши истые леваки, вероятно, будут недовольны тем, что двух американцев, посетивших лучшее место в мире, часто раздражало, как русские ведут дела, раздражали многие мили красной ленты, которая не пускала их туда, куда они хотели попасть». «С другой стороны, – продолжал Джексон, – наши закаленные правые также будут раздражены появлением этой книги на том основании, что никто не имеет права сказать доброе слово о русском, если это только не мертвый русский».

Действительно, эта поездка в Россию возродила у Стейнбека и Капы призраки их прошлых политических целей. Подозрение, что книга «Гроздья гнева», в которой «мы» превалирует над «я», является коммунистической пропагандой, надолго задержалось в сознании некоторых американцев – прежде всего, конечно, ФБР, которое еще 1943 году завело на него дело. Правда же заключалась в том, что Стейнбек уже давно презирал коммунистические взгляды: так, в книге «И проиграли бой», романе о бастующих рабочих Калифорнии, он показывает корыстных коммунистических организаторов, которые ради своей партии готовы пожертвовать чаяниями людей. При выпуске книги «Гроздья гнева», в которой подчеркивается необходимость справедливого отношения к рабочему человеку, Стейнбек настоял на том, чтобы на форзаце был напечатан «Боевой гимн Республики» – так чтобы ни у кого не было бы никаких сомнений относительно его патриотизма. «Фашистская толпа попытается саботировать эту книгу, потому что она революционная, – писал он своему издателю. – Они будут пытаться придать ей коммунистический уклон. Но „Боевой гимн“ – это американская патриотическая песня, так что это сразу покажет, что книга написана для всех американцев».

Несмотря на все протесты Стейнбека, намеки на то, что он стал «красным», нападки на него продолжались до 1950-х годов. В 1939 году, когда должны были выйти «Гроздья гнева», Стейнбек был убежден, что ФБР следит за ним: владелец книжного магазина в Монтерее сообщил, что его допрашивали люди Гувера, а имя Стейнбека было известно в офисе местного шерифа в Лос-Гатосе. В досье, которое ФБР завело на Стейнбека, слабо отрицалось, что он находился под слежкой с конца 1930-х годов. Зато там подробно описывалось расследование деятельности писателя в 1943 году «для определения возможности работать на армию США», причем в этой возможности ему было отказано из-за подозрений в симпатиях к коммунистам. «Коллеги и друзья, – отмечалось в докладе ФБР, – говорят, что хотя он в начале своей писательской деятельности демонстрировал неосмотрительность, вступая в контакт с некоторыми представителями коммунистической партии, он интересовался не делами партии, а сбором материалов для своих произведений: его интересовали определенные социальные условия, существовавшие в США в то время». На самом деле свидетельства о коммунистических наклонностях писателя крайне скудны: в 1936 и 1938 годах Стейнбек опубликовал две статьи в либеральном журнале Pacific Weekly, который выходил в городе Кармель и принадлежал Элле Винтер и Линкольну Стеффенсу. В 1936 году он также поддержал и, возможно, присутствовал на конференции писателей Западного побережья, которую позже Комитет по расследованию антиамериканской деятельности стал называть коммунистической. В 1938 году он передал материалы, опубликованные в 1936 году в San Francisco News, Обществу Саймона Любина, якобы «коммунистической организации, в которую входили калифорнийские фермеры». В 1938 году «под руководством Стейнбека был организован Комитет помощи работникам сельского хозяйства. В 1946 году он был приглашен в Нью-Йорке на прием по случаю приезда трех советских литературных деятелей. И это все. Стейнбек не был коммунистом, но он очень интересовался влиянием коммунистических идей на „среднего человека“.»

Не был коммунистом и Роберт Капа, хотя паспорт у него конфисковали в Париже в 1953 году именно из-за обвинений в симпатиях коммунистическим идеям; единственным доказательством было наличие в ФБР папки с его досье – такой же тонкой, как у Стейнбека. Согласно Уилану, в досье Капы прослеживались только тривиальные ассоциации с коммунизмом: «Во время гражданской войны в Испании он продавал свои фотографии французскому журналу Regards. Некоторые его фотографии появились в журнале, издаваемом Abraham Lincoln Brigade[2 - Друзья Батальона имени Авраама Линкольна – вооруженное подразделение в составе интербригад, сформированное из американских добровольцев. – Примеч. ред.]. Он был членом или почетным членом „радикально антифашистской“ Фотолиги. Он ездил в Советский Союз со Стейнбеком. Газета американских коммунистов Daily Worker с одобрением сообщила о его выступлении на форуме Herald Tribune. В 1950 году в досье добавили информацию о том, что он выступал против заключения в тюрьму членов „голливудской десятки“[3 - «Черный список» Голливуда – список деятелей культуры и искусства в США в 1940-1950-х годах, которым запрещалось заниматься профессиональной деятельностью из-за их политических убеждений. – Примеч. ред.]. И Стейнбек, и Капа „высказывались перед поездкой и во время нее очень недвусмысленно: мы не коммунисты и не сочувствуем коммунистам“. После выхода книги
Страница 8 из 16

такая взвешенная позиция вызвала в советской прессе оскорбления: их стали называть „гангстерами“ и „гиенами“.»

В обстановке холодной войны и взаимного недоверия между двумя странами самым знаковым моментом в «Русском дневнике» вполне можно считать первые фотографии Капы:

«Три огромных двойных окна выходили на улицу. Со временем Капа все чаще стал оказываться перед этими окнами и фотографировать сценки, которые под ними происходили. Через улицу, на втором этаже, был виден человек, который заправлял чем-то вроде мастерской по ремонту фотоаппаратов. Он долгие часы копался в своем оборудовании. Позже мы обнаружили, что, по всем правилам игры, пока мы фотографировали его, этот „мастер по ремонту фотоаппаратов“ фотографировал нас».

Действительно, досье КГБ свидетельствуют о том, что советские власти тщательно отслеживали перемещения двух американцев на протяжении всей хорошо спланированной поездки. Инструкции на этот счет были очень точными:

«Стейнбек – человек консервативных взглядов. Кроме того, он в последнее время все более отклоняется вправо. Вот почему наш подход к нему должен быть особенно осторожным. Мы должны избегать показывать ему то, что может причинить нам какой-либо вред».

В докладе КГБ из Киева верноподданнически сообщалось:

«Задача, которую ВОКС определил для себя, состояла в первую очередь в том, чтобы показать гостям, как пострадали во время войны народное хозяйство и культурные ценности Украинской ССР, и какие огромные усилия прилагает наш народ для восстановления и преобразования страны».

В основной части доклада авторы кратко освещали произошедшие события и размышляли об отношении Стейнбека и Капы к тому, что они увидели:

«Я находился рядом с Капой, когда он делал все свои снимки. У него была возможность фотографировать попрошаек, очереди, немецких военнопленных, а также секретные объекты (например, строительство газопровода). Он не делал такие фотографии и осмотрительно не приближался к таким местам. Из фотографий, которые нельзя считать благоприятными, я могу указать только две: в Музее украинского искусства он сделал фото изможденной посетительницы, а по пути в колхоз сфотографировал семью колхозников в изношенной одежде…»

Вместе с тем тщательное наблюдение за отношениями между Стейнбеком и Капой позволяет нам утверждать, что Капа относится к нам более лояльно и дружелюбно. Стейнбек украдкой давал Капе указания искать уязвимые, по его мнению, стороны нашей жизни.

Итак, часто молчание Стейнбека приносило чиновникам неудобства. Щелканье фотоаппарата Капы – он сделал более четырех тысяч фотографий – приносило им двойные неудобства.

В списке произведений Стейнбека «Русский дневник» занимает важное место – гораздо более важное, чем принято считать. Если читать его как есть и не выискивать в нем неудачные места, то текст Стейнбека предстанет как чутко уловленный момент советской истории – каким он, собственно, и задумывался. Тщательно проработанные зарисовки Стейнбека, как и фотографии Капы, представляют собой эмоциональный отклик авторов на страну и людей, измученных войной, одурманенных пропагандой, людей, которые боятся свободы слова и убеждены в истинности своих запрограммированных ответов. Но они – такие же люди, люди всегда есть люди.

Поездка в Россию также знаменует собой важный этап в постепенном переходе Джона Стейнбека с позиций 1930-х годов, когда его занимало групповое поведение людей, к озабоченности проблемами индивидуального сознания. В России масса поглощает и стирает индивидуальное творчество, индивидуальные мысли и действия.

После «Русского дневника» Стейнбек как писатель, по сути, начал совершать переход от воззрений, сформулированных с общенаучной точки зрения, к глубоко личной и моральной позиции – и это немедленно и отчетливо сказалось на его работах. Сразу же после своего возвращения он начал размышлять о «долгой и неспешной работе» над романом, посвященном проблеме изучения индивидуального морального выбора. Через пять лет эти размышления превратятся в роман «К востоку от Эдема». В поездке по России он увидел, во что может превратить страну репрессивный режим. В 1949 году он писал Джону О’Хара:

«Я думаю, я искренне верю в одно у нас как у вида есть только один инструмент творчества – это индивидуальный ум человека. Два человека могут создать ребенка, но я не знаю ничего другого, что может создать группа. Группа, не управляемая мыслью отдельного человека, – это нечто ужасно деструктивное. Самые большие изменения в мире за последние 2000 лет произвела христианская идея о том, что каждая отдельная душа имеет очень высокую ценность».

В «Русском дневнике» Стейнбек и Капа упоминают лишь несколько отдельных русских, которые сумели выжить в системе, готовой задавить любое творческое начало. «Русские в последнее время столько дурного натворили с этим высмеиванием художников, нападками на музыкантов и указами, запрещающими всем русским разговаривать с иностранцами, что это вгоняет меня в тоску, – писал Стейнбек своему другу в феврале 1948 года. – А ведь простые русские – такие хорошие люди». Вот об этом данная книга до сих пор напоминает своим читателям: цель оказалась не столь далекой от точки приложения усилий писателя, который за десять лет до выхода «Русского дневника» придал человеческий облик аморфной массе беженцев из Оклахомы.

1

Сначала нужно рассказать, как возникла идея этой поездки и какая у нее была цель. В конце марта я (пишу от первого лица по специальной договоренности с Джоном Гюнтером[4 - Здесь, очевидно, ироничное замечание. Джон Гюнтер – американский журналист и публицист, автор популярной серии общественно-политических книг «Inside…» («Внутри») о разных регионах и странах – одной из самых продаваемых в США в 1947 году. – Примеч. ред.]) сидел в баре отеля Bedford на 40-й улице Нью-Йорка. Пьеса, которую я писал, в четвертый раз рассыпалась и утекла между пальцами. Я сидел около барной стойки и думал, что делать дальше. В этот момент в бар вошел Роберт Капа. Он выглядел довольно уныло. Игра в покер, которой он был занят несколько месяцев, наконец закончилась. Его книга ушла в печать, и теперь ему было нечем заняться. Всегда отзывчивый бармен Уилли предложил ему Suissesse – коктейль, который он делает лучше всех в мире. Мы были в депрессии, причем не столько от самих новостей, сколько от того, как их подают. Потому что новости – это уже не новости, по крайней мере, в той их части, которая привлекает к себе наибольшее внимание. Новости стали уделом знатоков. Человек, сидящий за письменным столом в Вашингтоне или Нью-Йорке, читает телеграммы и перекраивает их так, чтобы они соответствовали его восприятию мира и были достойны его подписи. Так что то, что нам сегодня преподносят как новость, часто вовсе не новость, а мнение одного из полудюжины ученых мужей о том, что означает эта новость.

Вилли поставил перед нами два бокала бледно-зеленого Suissesses, и мы начали обсуждать, что осталось в мире такого, чем мог бы заняться честный человек либеральных взглядов. В газетах каждый день обсуждалась Россия: о чем думает Сталин? Каковы планы русского Генерального штаба? Диспозиция войск,
Страница 9 из 16

эксперименты с атомным оружием и управляемыми ракетами. И все это писали люди, которые в СССР не бывали и чьи источники информации были небезупречны. И тут до нас дошло, что о некоторых сторонах российской жизни вообще никто не писал, а это как раз то, что интересует нас больше всего. Как там люди одеваются? Чем ужинают? Устраивают ли вечеринки? Какая там вообще еда? Как они любят и как умирают? О чем говорят? Что они танцуют, о чем поют, на чем играют? Ходят ли их дети в школу? Нам показалось, что хорошо бы узнать обо всем этом, сфотографировать этих людей, написать о них. Русские политики «задираются» – в точности как наши. Но у тамошней жизни должна быть и другая важная сторона, как есть она здесь, в Америке. У русских должна существовать личная жизнь, о которой мы не можем ничего прочитать, потому что у нас никто не писал об этой жизни и никто не фотографировал простых людей.

Вилли смешал еще пару коктейлей и согласился с нами: ему такие вещи тоже интересны, и он хочет о них прочитать. Мы решили попробовать сделать простой репортаж с фотографиями. Нам хотелось поработать вместе. Мы были намерены избегать политики и государственных тем, держаться подальше от Кремля, от военных и от их планов. Мы хотели дойти до русских людей – если сможем. Надо признаться, что мы тогда не знали, получится это у нас или нет, и, когда мы поделились нашими планами с друзьями, они были совершенно уверены, что не получится.

Мы рассуждали так: если мы сможем это сделать – хорошо, из этого получится хорошая история, а если не сможем, то из этого тоже получится история – история о том, как мы не смогли это сделать. Мы позвонили Джорджу Корнишу из New York Herald Tribune и за обедом рассказали ему о нашей задумке. Он согласился с тем, что это неплохая идея, и предложил нам всяческую помощь.

Мы договорились вот о чем. Не надо лезть на рожон. Мы должны постараться не критиковать и не хвалить, делать честные репортажи о том, что мы видели и слышали. Мы будем обходиться без редакционных комментариев и без выводов о том, что мы недостаточно хорошо знаем. Мы не будем злиться на бюрократические проволочки. Мы понимали, что увидим много непонятного, неприятного и неудобного, но за границей всегда так бывает. А еще мы решили, что если в репортажах и появится критика, то мы будем критиковать что-то только после того, как сами это увидим, а не раньше.

Наша заявка на получение виз своевременно ушла в Москву, и через разумное время мы получили ответ. Я пришел в российское консульство в Нью-Йорке, где генеральный консул мне сказал:

– Мы согласны, это хорошая идея, но зачем вам брать фотографа? У нас в Советском Союзе есть много фотографов.

– Но у вас нет Капы, – ответил я. – Если уж делать такую книгу, то нам с ним вместе, в сотрудничестве.

Итак, было проявлено некоторое нежелание впускать в Советский Союз фотографа, но никто не мешал приехать мне. Это показалось нам странным, ибо цензура может проконтролировать фотопленку, но не ум наблюдателя. И тут стоит рассказать об одном наблюдении, которое подтверждалось в ходе всей нашей поездки. Оказывается, фотоаппарат – один из самых пугающих видов современного оружия, особенно для людей, которые были на войне, которые подвергались бомбардировкам и обстрелам. Ибо за любой бомбежкой неизменно стоит фотография. За разрушенными городками, городами и заводами стоит аэрофотосъемка или карта, которую нарисовал шпион – как правило, с фотоаппаратом. Поэтому фотоаппарат – это опасный инструмент, а человек с фотоаппаратом сразу становится подозрительным, и все смотрят, куда он идет. Не верите? Попробуйте появиться с фотоаппаратом Kodak Brownie № 4 где-нибудь рядом с Ок-Риджем[5 - Oak Ridge – город в штате Теннесси, США, основанный в 1940 году в ходе «Манхэттенского проекта» – программы правительства США по разработке ядерного оружия в годы Второй мировой войны. – Примеч. ред.], или с Панамским каналом, или едва ли не в любой из ста наших зон, где проводятся какие-то эксперименты. Сегодня в сознании большинства людей фотоаппарат – это предвестник разрушения. Он подозрителен, и это заслуженное мнение.

По-моему, ни Капа, ни я не надеялись, что у нас получится сделать то, что мы задумали, и то, что это удалось, стало для нас такой же неожиданностью, как и для всех остальных. Мы очень удивились, когда получили визы, и устроили по этому поводу маленький праздник вместе с Уилли, который стоял за стойкой бара. Но в этот момент со мной произошел несчастный случай, я сломал ногу и два месяца лежал без движения, а Капа тем временем собирал свою аппаратуру.

Ни один американец на протяжении уже многих лет не приезжал в Советский Союз для профессиональной фотосъемки, поэтому Капа хотел запастись лучшей фототехникой и продублировать ее на случай, если что-то потеряется. Конечно, он приготовил Contax и Rolleiflex, которыми пользовался во время войны, но добавил к ним немало нового. Он вообще набрал очень много всего и так много пленок и ламп, что перевес багажа на полет через океан обошелся ему в три сотни долларов.

С момента, когда стало известно, что мы собираемся в Советский Союз, нас засыпали советами, предупреждениями и предостережениями. Надо сказать, в основном они исходили от людей, которые никогда там не были.

Пожилая женщина с ужасом в голосе говорила нам:

– Да вы там сгинете, сгинете, как только перейдете границу!

И мы ответили, стремясь к репортажной точности:

– А вы знаете кого-то из пропавших?

– Нет, – отреагировала она, – сама я не знаю никого, но пропало много, много людей.

– Вполне может быть, но вы можете назвать хоть кого-то из пропавших? Или, может быть, вы знаете кого-нибудь, кто знает тех, кто исчез? – настаивали мы.

– Да тысячи исчезли, – не унималась она.

А один человек с ироничным взглядом, со знанием дела поднимавший брови, тот самый, кто два года назад в клубе Stork излагал общий план высадки в Нормандии, сказал нам:

– Ясно, что у вас все как надо с Кремлем, иначе бы они вас не пустили. Купили они вас, это точно.

– Нет, насколько нам известно, они нас не купили. Мы просто хотим сделать репортаж, – ответили мы.

Он поднял глаза и бросил на нас косой взгляд. Он верил в то, во что верил. Человек, который два года назад знал, что было на уме у Эйзенхауэра, теперь твердо знал, что на уме у Сталина.

Один пожилой джентльмен покивал головой и заявил:

– Они будут измываться над вами, вот что! Они просто бросят вас в какую-нибудь ужасную тюрьму, будут мучить вас, будут выкручивать вам руки, будут морить вас голодом, пока вы не скажете все, что им нужно.

– Но почему? Чего ради? Зачем это им? – поинтересовались мы.

– Да они со всеми так поступают, – ответил джентльмен. – Я сам недавно читал об этом в какой-то книге.

Некий весьма важный бизнесмен предложил нам:

– В Москву едете, да? Так возьмите с собой пару бомб и сбросьте их на этих красных, этих сукиных сынов!

Нас завалили советами. Рассказывали, какую еду с собой брать, чтобы не умереть с голоду, как держать постоянную связь, как тайно вывезти готовый материал. Невероятно трудно было объяснить этим людям, что все, что мы хотим сделать, – это рассказать о русских: как они выглядят, что носят, как работают, о чем говорят русские, работающие на земле, что они делают для восстановления
Страница 10 из 16

разрушенной части своей страны. Мы обнаружили, что тысячи людей страдают от острого «московитиса» (acute Moscowitis) – заболевания, при котором человек отбрасывает очевидные факты и готов поверить в любую чушь. Потом, конечно, мы поняли, что и русские страдают от схожего расстройства под названием «вашингтонитис» (Washingtonitis). Обнаружилось, что, как мы считаем русских рогатыми и хвостатыми, так и русские полагают, что у нас растут рога и хвосты.

– О, эти русские, – рассказывал нам один таксист. – У них мужчины и женщины купаются вместе, да еще и голыми.

– Да ну?

– Да точно. А это так аморально!

При дальнейших расспросах, правда, выяснилось, что человек прочитал заметку о финской бане. Но он сильно переживал, что именно русские так себя ведут.

После прослушивания всей этой информации мы пришли к выводу, что мир небылиц, описанный в книге «Приключения Сэра Джона Мандевиля»[6 - Знаменитая книга путешествий XIV века Джона Мандевиля (John Mandeville). – Примеч. ред.], никуда не исчез, что этот мир двуглавых мужчин и летающих змей по-прежнему существует. Действительно, за время, пока мы были вдали от дома, тут появились летающие тарелки – что только подтверждает незыблемость нашего тезиса. Нам кажется, что сейчас самая опасная тенденция в мире, – это желание верить слухам, а не собирать факты.

Итак, мы ехали в Советский Союз, вооруженные лучшей коллекцией слухов, которые когда-либо были собраны в одном месте, и потому решили: если в нашей книге и появится слух, то он будет назван именно слухом.

Завершалась подготовка финальными коктейлями от Уилли в баре Bedford. За прошедшее время Уилли стал в нашем проекте постоянным партнером, тем более что его Suissesses становились все лучше и лучше. Он тоже дал нам совет, и это был лучший совет из всех, что мы слышали. Уилли хотел присоединиться к нам, и однажды это радостное событие произошло… Он сделал для нас супер-Suissesse, приготовил один коктейль для себя, и мы наконец поняли, что все готово.

– За стойкой бара, – сказал Вили, – я научился много слушать и мало говорить.

В течение следующих нескольких месяцев мы часто вспоминали Уилли и его Suissesses.

Вот так это начиналось. А закончилось… Капа привез из поездки около четырех тысяч негативов, я – несколько сотен страниц заметок. Мы думали, как описать эту поездку, и после долгих обсуждений решили просто рассказать все как было: день за днем, встречу за встречей, картину за картиной, без разделения на темы и предметы. Мы пишем о том, что сами видели и слышали. Я понимаю, что это противоречит подходу, принятому у большей части современных журналистов, но именно поэтому мне будет легче писать.

И вот что с нами приключилось. Это рассказ не о России, а о нашей поездке в Россию.

2

Из Стокгольма мы послали телеграмму Джозефу Ньюману, главе бюро Herald Tribune в Москве. Мы сообщили расчетное время прибытия, попросили встретить нас на машине и заказать номер в гостинице. Маршрут у нас был такой: Стокгольм – Хельсинки – Ленинград – Москва. В Хельсинки мы должны были пересесть на русский самолет, поскольку ни одна иностранная авиакомпания в Советский Союз не летала. Блестящий, сияющий чистотой шведский авиалайнер перенес нас через Балтику и Финский залив в Хельсинки, а хорошенькая шведская бортпроводница угостила замечательными шведскими закусками.

После плавного и спокойного полета мы приземлились в новом аэропорту Хельсинки, который состоит из огромных недавно построенных зданий. Там, в ресторане, мы стали ждать прибытия русского самолета. Примерно через два часа он появился. Самолет летел очень низко. Это был старый Дуглас С-47, все еще носивший коричневую защитную окраску. При посадке машина ударилась о землю, у нее спустило хвостовое колесо, и самолет, опираясь на хвостовую стойку шасси, поскакал по взлетно-посадочной полосе, словно кузнечик. Как потом выяснилось, это был единственный инцидент, который мы видели во время нашей поездки, но в тот момент это происшествие не очень поднимало веру в ее успех. Да и в целом, неопрятная, поцарапанная машина с облупившейся коричневой краской весьма скверно выглядела на фоне сияющих самолетов финских и шведских авиакомпаний.

Наконец самолет остановился, и из него высыпалась группа американских торговцев мехами из числа тех, что в последнее время посещают пушные аукционы в СССР. Подавленные, мрачные люди утверждали, что самолет весь путь от Москвы летел на высоте не более ста метров. Один из членов русского экипажа вылез из самолета, пнул ногой сдувшееся хвостовое колесо и побрел к зданию аэропорта. Очень скоро нам сказали, что сегодня мы никуда не полетим. Пришлось ночевать в Хельсинки.

Капа выстроил в ряд свои десять единиц багажа и бегал вокруг них, как курица вокруг цыплят. Он попросил запереть вещи в отдельной комнате и несколько раз предупредил сотрудников аэропорта, что они должны выставить около них охрану. Без своей аппаратуры этот человек не успокаивался ни на секунду. Если дело касалось его фотоаппаратов, то обычно беззаботный и веселый Капа становится тираном и психом.

Хельсинки показался нам унылым, безрадостным городом. Его, похоже, не сильно бомбили, но часто обстреливали. Отели там печальны, в ресторанах довольно тихо, а на площади оркестрик играл не очень веселую музыку. Солдаты на улицах казались мальчишками – они были бледны и выглядели совсем по-деревенски. Город оставлял впечатление какого-то безжизненного, безрадостного места. Кажется, что после двух войн и шести лет боев и борьбы Хельсинки никак не может начать жизнь заново. Не знаем, верно ли это с экономической точки зрения, но впечатление город производит именно такое.

В городе мы нашли Этвуда и Хилла, сотрудников Herald Tribune, которые проводили социально-экономические исследования в странах, находящихся за так называемым железным занавесом. Они жили вдвоем в одном гостиничном номере в окружении докладов, брошюр, обзоров и фотографий. А еще в номере находилась одинокая бутылка шотландского виски, которую они припасли на случай какого-нибудь непредвиденного торжества. Наше появление и дало повод для торжества, так что бутылка виски долго не прожила. Капа сыграл партию в невеселый и неприбыльный кункен[7 - Азартная карточная игра, возникшая в Мексике или в юго-западной части США. – Примеч. ред.], и мы легли спать.

В десять часов утра мы снова были в аэропорту. Хвостовое колесо русского самолета уже заменили, но теперь что-то случилось со вторым двигателем.

В течение следующих двух месяцев мы много летали на русских транспортных самолетах, которые все похожи друг на друга, так что эту машину можно считать типичной. Это были Дугласы C-47, все они были покрашены коричневой камуфляжной краской, все остались от поставок по ленд-лизу. На летных полях встречаются новые транспортные самолеты, своего рода русские С-47 с трехколесным шасси, но мы в таких не летали. Обивка кресел и ковровые дорожки в старых C-47, конечно, поизносились, однако двигатели у них в порядке, а пилоты, кажется, хорошо знают свое дело. Экипажи у русских больше, чем наши, но мы не заходили к ним в кабину и не знаем, чем они там занимаются. В открытую дверь было видно, что там постоянно находятся шесть-семь человек, в том числе бортпроводница, причем, что она там
Страница 11 из 16

делает, мы тоже не понимали. Насколько можно судить, она не имеет никакого отношения к пассажирам. Пассажиров в самолете не кормят, и они восполняют это принесенными с собой продуктами.

Вентиляция в самолетах, которыми мы летали, никогда не работала, так что свежему воздуху взяться было неоткуда. Поэтому, когда самолет заполнял запах пищи, а то и рвоты, приходилось терпеть. Нам сказали, что эти старые американские самолеты будут летать до тех пор, пока их не заменят более новыми отечественными машинами.

Некоторые из местных обычаев могут показаться немного странными для американцев, летающих своими авиакомпаниями. Так, в русских самолетах нет ремней безопасности. Во время полета нельзя курить, но, как только самолет приземляется, все сразу же закуривают. Ночью здесь не летают, поэтому если ваш самолет не успел в пункт назначения до захода солнца, то он садится и ждет до следующего утра. Наконец, самолеты летают намного ниже, чем у нас, за исключением тех случаев, когда они попадают в бурю, – и это сравнительно безопасно, потому что большая часть России занята равнинами. Участок для вынужденной посадки можно найти практически в любом месте.

Загрузка самолетов нас тоже удивила: после того как пассажиры рассаживаются по местам, их багаж складывают в проходе.

Итак, в первый день путешествия нас больше всего беспокоил внешний вид самолета: это был поцарапанный старый монстр, который выглядел совершенно несолидно. Но двигатели у него были в прекрасном состоянии, летела машина великолепно, так что на самом деле у нас не было причин для беспокойства. Не думаю, что сияющий металл наших самолетов помогает им летать лучше. Когда-то я знал человека, чья жена утверждала, что помытая машина быстрее бегает. Возможно, у нас сохранились такие предубеждения и о многих других вещах. Для самолетов главное – держаться в воздухе и лететь, куда нужно, и русские пилоты, кажется, умеют с ними обращаться не хуже других.

Пассажиров на московском рейсе было немного. Симпатичный исландский дипломат с женой и ребенком, курьер посольства Франции со своей сумкой, а также четверо тихих непонятных людей, которые за все время не произнесли ни слова. Мы так и не узнали, кто они.

Капа оказался в своей стихии, ибо он говорит на всех языках, кроме русского. При этом на каждом языке он говорит с акцентом другого языка. Так, по-испански он изъясняется с венгерским акцентом, по-французски – с испанским, по-немецки – с французским, а на английском языке он говорит с акцентом, который не удается опознать. По-русски Капа не говорит, но за месяц выучил несколько слов, которые тоже произносил с каким-то акцентом – видимо, узбекским.

В одиннадцать часов самолет наконец взлетел и взял курс на Ленинград. С высоты на поверхности были хорошо видны шрамы долгой войны: траншеи, искореженная земля, воронки, которые начали зарастать травой. Чем ближе мы подлетали к Ленинграду, тем более глубокими становились шрамы, а окопы встречались все чаще и чаще. Ландшафт портили сгоревшие крестьянские дома с черными остатками стен. В некоторых районах, где шли сильные бои, земля была изрыта и иссечена так, что напоминала поверхность Луны. А возле Ленинграда разрушения были просто колоссальными. Здесь особенно бросались в глаза глубокие траншеи, укрепления и пулеметные гнезда.

В пути нас терзали страхи по поводу таможни, которую придется проходить в Ленинграде. Тринадцать мест багажа, тысячи одноразовых баллонов для ламп-вспышек, сотни рулонов пленки, масса фотоаппаратов, клубки проводов питания к осветительным приборам. Мы боялись, что прохождение таможни займет несколько дней, а за новое оборудование придется заплатить большую пошлину.

Наконец мы пролетели над Ленинградом. Окраины были разрушены, но центральная часть города, казалось, пострадала не очень сильно. Самолет легко приземлился на поросшее травой летное поле и присоединился к строю других машин. У аэропорта не было никаких строений, за исключением зданий технического обслуживания. К нашему самолету подошли два молодых солдата с большими винтовками со сверкающими штыками и встали рядом с машиной. На борт поднялся таможенник – улыбчивый, вежливый маленький человечек, постоянно показывающий в улыбке блестящие стальные зубы. По-английски он знал только одно слово – «йес». Мы по-русски тоже знали одно слово – «да». Поэтому, когда он говорил «йес», мы отвечали ему «да», и разговор, таким образом, возвращался к начальной точке. У нас проверили паспорта и деньги, а затем наступил черед багажа. Его не выносили наружу, а просматривали в проходе самолета. Таможенник был очень вежливым, добрым и чрезвычайно дотошным. Мы открывали каждую сумку, и он тщательно проверял их содержимое. По мере продолжения досмотра, становилось ясно, что он не искал ничего конкретного: ему просто было интересно. Он перевернул все наше сияющее никелем оборудование и с любовью потрогал каждую деталь. Он вытащил каждый рулон пленки, но ничего с ними не сделал и ни о чем не спрашивал. Казалось, что он просто наслаждается иностранными вещами. А еще казалось, что у него был практически неограниченный запас времени. В конце концов он поблагодарил нас – по крайней мере, мы думаем, что он сделал именно это.

Теперь возникла новая проблема: надо было проштемпелевать наши бумаги. Человек вынул из кармана кителя небольшой газетный сверток и извлек из него резиновую печать. Это оказалось все, что при нем было – во всяком случае, штемпельной подушечки у него не нашлось. Более того, по-видимому, у него никогда и не было штемпельной подушечки, потому что была тщательно проработана совершенно иная техника. Из другого кармана он достал химический карандаш, полизал печать, поводил по резине карандашом и попробовал оставить оттиск на наших бумагах. Ничего не получилось. Он попробовал снова – и опять ничего не произошло. Резиновая печать не оставляла и намека на оттиск. Чтобы помочь ему, мы достали наши протекающие авторучки, вымазали пальцы в чернилах, потерли ими резиновую печать и наконец получили прекрасный отпечаток. После этого человек снова завернул свою печать в газету, спрятал ее в карман, тепло пожал нам руки и покинул самолет. Мы перепаковали наш багаж и свалили его на сиденья.

К открытому люку самолета подкатил грузовик со ста пятьюдесятью новыми микроскопами – прямо в коробках. На борт поднялась девушка-грузчик. Это была самая сильная девушка, которую я когда-либо видел, – худая, жилистая, с лицом балтийского типа. Она переносила тяжелые коробки вперед, в кабину пилотов, а когда та заполнилась, стала укладывать микроскопы в проходе. На ней были парусиновые тапочки, синий комбинезон и косынка. Ее руки были мускулистыми, а зубы, как и у таможенника, – из нержавеющей стали. Они сверкали, из-за чего рот выглядел, как деталь машины.

Мы ожидали неприятностей; в конце концов, любая таможня – это неприятность, своего рода нарушение неприкосновенности частной жизни. Мы уже почти поверили в правоту советчиков, которые никогда не были здесь, и были готовы к каким-то оскорблениям или жестокому обращению. Но ничего подобного не произошло.

В конце концов, заполненный багажом самолет вновь поднялся в воздух и полетел к Москве
Страница 12 из 16

вдоль бесконечной плоской поверхности земли с ее лесами, мозаикой сельхозугодий, серыми деревеньками и ярко-желтыми скирдами соломы. Самолет летел довольно низко, но тут набежала туча, и мы стали подниматься. По иллюминаторам самолета побежали струи дождя.

Бортпроводницей у нас была крупная блондинка с пышной грудью и материнским взглядом. Нам показалось, что у нее единственная обязанность – лавируя между коробками с микроскопами, проносить в кабину пилотов подносы с бутылками розовой газированной воды. Правда, один раз она отнесла туда буханку черного хлеба.

Мы не завтракали и потому проголодались. Никакой возможности подкрепиться не просматривалось. Если бы мы говорили по-русски, то, наверное, попросили бы стюардессу отрезать нам ломоть черного хлеба. Но мы не могли сделать даже этого.

Около четырех часов дня самолет вынырнул из дождевого облака, и мы увидели по левому борту громадную разросшуюся Москву и пересекающую ее реку. Сам аэропорт был огромен. Некоторые взлетно-посадочные полосы имели твердое покрытие, другие, длинные, были грунтовыми. Здесь рядами стояли сотни машин – от старых американских Дугласов C-47 до новых русских самолетов с трехколесными шасси и светлым алюминиевым покрытием.

Когда самолет повернул к новому, впечатляюще крупному зданию аэропорта, мы прильнули к окнам, надеясь увидеть чье-нибудь знакомое лицо, кого-то, кто нас встречает. Шел дождь. Мы вышли из самолета, под дождем собрали в кучу весь багажи почувствовали глубочайшее чувство одиночества. Нас никто не встречал. Вокруг не было ни одного знакомого лица. Мы не могли ничего спросить. У нас не было русских денег. Мы не знали, куда идти.

Из Хельсинки мы дали телеграмму Джо Ньюману, что опаздываем на день, но в аэропорту не было и Джо Ньюмана. Здесь вообще никто нас не ждал. Несколько здоровенных носильщиков перетащили наш багаж на площадь перед аэропортом и теперь ждали оплаты, но платить нам было нечем. С площади куда-то уходили автобусы, но мы даже не могли прочитать, куда именно. К тому же они были настолько набиты людьми и даже обвешаны ими снаружи, что мы со своими тринадцатью местами багажа все равно не смогли бы в них влезть. А носильщики – здоровенные мужики – все требовали свои деньги. А мы стояли голодные, мокрые, напуганные и всеми забытые.

И вот тогда явился нам дипкурьер французского посольства со своей сумкой, и одолжил нам деньги, чтобы мы расплатились с носильщиками, и погрузил наш багаж в машину, которая встречала его. Это был очень хороший человек. Мы были близки к самоубийству, а он нас спас. И если суждено будет когда-нибудь нам снова встретиться с ним, то мы еще раз поблагодарим его. Он повез нас к гостинице «Метрополь», где должен был остановиться Джо Ньюман.

Я не знаю, почему все аэропорты находятся так далеко от городов, которые они якобы обслуживают. Но это так, и Москва не является исключением. Аэропорт отстоит на много миль от города, и дорога к нему идет через сосновые леса, через фермы, через бесконечные грядки с картофелем и капустой. И вели к городу дороги – ровные и ухабистые, а французский дипкурьер знал о них всё. Он послал своего шофера купить для нас какие-нибудь закуски, так что по дороге в Москву мы ели пирожки, маленькие мясные фрикадельки и ветчину. К тому времени, когда машина доехала до гостиницы «Метрополь», мы чувствовали себя уже намного лучше.

Гостиница «Метрополь» оказалась почти гранд-отелем с мраморными лестницами, красными коврами и большим позолоченным лифтом, иногда бегающим вверх-вниз. За конторкой там стояла женщина, которая говорила по-английски. Мы спросили, где наши номера, и она ответила, что никогда о нас не слышала. Так что не было у нас номеров.

И в этот миг нам на помощь пришли Александр Кендрик из Chicago Sun-Times и его жена, которые спасли нас.

– Где же, где, – спрашивали мы их, – где этот… Джо Ньюман?

– А, Джо! Так его уже неделю тут нет! Он в Ленинграде, на пушном аукционе.

Так что не получил Джо нашу телеграмму, ничего не заказал, и потому не было у нас номеров. А пытаться получить номера без заказа – это было просто смешно. Мы думали, что Джо свяжется в России с каким-то агентством, которое все устроит. Но поскольку его тут не было, он не получил телеграмму, и русские тоже не узнали, что мы приезжаем. Только супруги Кендрик радушно встретили нас и пригласили в свой номер, где угостили копченой красной рыбой и дали водки.

Прошло совсем немного времени – и мы перестали чувствовать себя одинокими и покинутыми. Мы решили остановиться в номере Джо Ньюмана, чтобы наказать его. Мы распоряжались его полотенцами, мылом и туалетной бумагой. Мы пили его виски. Мы спали на его диване и в его постели. Нам казалось, что это меньшее, что он может сделать для нас, несчастных. Да, он не знал, что мы приедем, но это совершенно его не оправдывало: Джо Ньюман должен был быть наказан! И вот как-то незаметно мы выпили две бутылки его виски. Надо признать, что тогда мы не знали, какое злодеяние совершаем. Хотя среди американских газетчиков в Москве существовала ощутимая непорядочность и процветал обман, но они никогда не опускались до такого уровня, до которого пали мы. Никогда еще здесь человек не выпивал виски другого человека!..

3

Мы не знали, какой у нас статус. У нас не было уверенности в том, что мы попали сюда так, «как положено». Мы не знали, кто нас пригласил. Но тут американские корреспонденты, работавшие в Москве, сплотились и поддержали нас – можно сказать, протянули нам руку помощи. И Гилмор, и Стивенс, и Кендрик, и все остальные оказались хорошими, отзывчивыми ребятами. Они пригласили нас на ужин в коммерческий ресторан гостиницы «Метрополь». Так мы обнаружили, что в Москве есть два вида ресторанов: заведения с весьма низкими ценами, где можно поесть по продовольственным карточкам, и коммерческие рестораны, где цены фантастически высоки, а еда примерно такая же.

Коммерческий ресторан в «Метрополе» великолепен. В центре зала бьют вверх струи большого фонтана. Потолок теряет на высоте третьего этажа. Здесь есть танцпол и подиум для оркестра. Русские офицеры, их дамы и гражданские лица с доходами много выше среднего танцевали вокруг фонтана по всем правилам этикета.

Кстати, оркестр играл американскую джазовую музыки громче и хуже любого другого оркестра, который мы когда-либо слышали. Ударник – с очевидностью, очень слабый ученик Джина Крупа – впадал в транс и жонглировал палочками. Кларнетист, похоже, слушал пластинки Бенни Гудмана, потому что в его пассажах тут и там проглядывало слабое подобие звука трио Гудмана. Наконец, один из пианистов оказался любителем буги-вуги – и, кстати, играл он с немалым мастерством и с большим энтузиазмом.

Наш ужин состоял из четырехсот граммов водки, большой миски черной икры, супа из капусты, бифштекса с жареным картофелем, сыра и двух бутылок вина. Стоило все это около ста десяти долларов на пятерых, по курсу посольства двенадцать рублей за доллар. Ужин занял около двух с половиной часов, что нас слегка удивило. Но потом мы обнаружили, что в русских ресторанах это в порядке вещей, и узнали, почему обслуживание занимает столько времени.

Поскольку в Советском Союзе всё, каждая сделка, находится под контролем государства или
Страница 13 из 16

государственных монополий, система бухгалтерского учета просто чудовищна. Официант, принявший заказ, аккуратно записывает его в свой блокнот. Но идет он с этим блокнотом не заказывать блюда, а к бухгалтеру. Тот делает еще одну запись о заказанной еде и выдает квитанцию, которая направляется на кухню. Там производится еще одна запись, по которой и происходит заказ определенных блюд. Когда еда готова, вместе с ней выписывают талон, на котором перечисляются все блюда, и этот талон получает официант. Но заказ на стол он несет не сразу: сначала относит талон к бухгалтеру, тот делает запись, что такая-то заказанная еда теперь выдается, и вручает официанту другой талон, с которым тот возвращается на кухню, берет блюда и… на этот раз уже приносит еду на стол. Правда, попутно ему приходится делать запись в своем блокноте, что еда, которую последовательно заказали, зарегистрировали и выдали, теперь наконец-то поставлена на стол. Вся эта бухгалтерия занимает очень много времени – гораздо больше, чем само приготовление пищи. Ожидая обед, можно сколько угодно выражать свое нетерпение, но нет в мире силы, способной ускорить этот процесс.

Тем временем оркестр грянул «Roll Out the Barrel» и «In the Mood». К микрофону подошел тенор, которому этот прибор был не совсем нужен, потому что его голоса вполне хватало для такого зала. Солист спел «Old Man River» и несколько вещей Синатры, в том числе «Old Black Magic» и «I’m in the Mood for Love», причем на русском языке.

Пока мы ждали заказ, работавшие в Москве корреспонденты объяснили нам, чего здесь нужно ожидать и как себя вести. Нам очень повезло, что они дали нам эти советы. Прежде всего они отметили, что нам лучше не получать аккредитацию в Министерстве иностранных дел. Оказывается, по существующим правилам аккредитованные журналисты не могут выезжать из Москвы, а для нас работа вне столицы была принципиально важна: мы хотели поездить по стране и посмотреть, как живут люди «на земле».

Мы не собирались никому посылать никаких сообщений или телеграмм, которые могли бы попасть под цензуру, поэтому надеялись на то, что нам удастся избежать аккредитации в МИДе. Но мы до сих пор не знали, кто нас пригласил. Мы думали, что это мог быть Союз писателей или ВОКС – Всесоюзное общество культурной связи с заграницей. Да, нам нравилось думать, что мы – это та самая «культурная связь». Ведь мы хотели получить неполитическую информацию – ну, разве что эта политика местная, которая непосредственно влияет на повседневную жизнь людей.

На следующее утро мы позвонили в «Интурист» – организацию, которая занимается приемом иностранцев. Обнаружилось, что «Интуристу» мы не интересны, поскольку не имеем соответствующего статуса, а значит, для них не существуем, тем более что для нас не было номеров. Тогда мы позвонили в ВОКС. Они, оказывается, знали, что мы приедем, но понятия не имели о том, что мы уже приехали. Они обещали попытаться получить для нас номера, но предупредили, что это будет трудно, очень трудно, потому что все гостиницы Москвы переполнены. После переговоров по телефону мы вышли из гостиницы и пошли бродить по улицам города.

Я был здесь несколько дней в 1936 году и должен сказать, что изменения с тех пор произошли огромные. Прежде всего город стал намного чище. Когда-то пыльные и грязные улицы теперь были вымыты и вымощены. За одиннадцать лет здесь были построены сотни новых высоких жилых домов, переброшены новые мосты через Москву-реку, расширены улицы, всюду появились какие-то статуи. Исчезли целые участки узких и грязных улочек старой Москвы, а на их месте появились жилые кварталы и общественные здания.

Кое-где видны следы бомбежек, но их не очень много. Видимо, немецкие самолеты нечасто прорывались к Москве. Корреспонденты, которые работали здесь во время войны, рассказывали нам, что противовоздушная оборона была настолько действенной, а истребителей было так много, что после нескольких заходов, сопровождавшихся большими потерями, немцы практически отказались от авианалетов на Москву. Но несколько бомб на город все же упало: одна из них угодила в Кремль, остальные упали на окраине. Но к тому времени, когда Люфтваффе начал налеты на Лондон, немцы уже не могли жертвовать большим количеством самолетов, чтобы бомбить хорошо защищенный город.

Мы заметили также, что фасады домов приводят в порядок. Все здания стояли в лесах. Их красили, повреждения ремонтировали – дело в том, что через несколько недель город должен был встречать свой 800-летний юбилей, который собирались отметить пышно и с размахом. А еще через несколько месяцев после этого события наступала тридцатая годовщина Октябрьской революции.

Повсюду – на общественных зданиях, на Кремле, на мостах – электрики развешивали гирлянды лампочек. Эта работа не останавливалась по вечерам и продолжалась при свете прожекторов по ночам – все должно было показать красоту и ухоженность города, который впервые за семь лет празднует свой день рождения без войны.

Впрочем, несмотря на предпраздничную суету, люди на улицах выглядели уставшими. Женщины либо вообще без макияжа, либо очень скромно подкрашены, их одежда опрятна, но не очень красива. На улицах множество людей в военной форме, хотя они явно уже не служат в армии. Это демобилизованные, у которых просто нет другой одежды. Форму в таком случае носят без знаков различия и без погон.

Капа не взял с собой фотоаппарат, потому что корреспонденты предупредили его, что без письменного разрешения фотографировать нежелательно, особенно иностранцам. Если у вас не окажется соответствующего разрешения, то первый же полицейский заберет вас для выяснения обстоятельств.

Мы снова почувствовали себя одинокими. За нами никто не следил, нас никто не преследовал, да и вообще нашего присутствия здесь никто не замечал. Мы понимали, что бюрократы в Москве будут действовать медленно, как и вашингтонские чиновники. Но все-таки пребывание в чужих номерах среди сотен катушек фотопленки и ящиков с фотооборудованием начинало нас напрягать.

Мы слышали, что русские – мастера игры, которую мы называем «русский гамбит», и мало кто их может в эту игру переиграть. Правила ее очень просты. Человек, с которым вы хотите встретиться в государственном учреждении, «вышел», «плохо себя почувствовал», «лег в больницу» или «его нет, он в отпуске». Это может продолжаться годами. А если вы переключитесь на другого человека, то он тоже внезапно окажется в отъезде, в больнице или в отпуске. Рассказывают, что одна венгерская делегация три месяца пыталась вручить какую-то (наверное, нежелательную) петицию сначала конкретному чиновнику, а потом – кому угодно. Но им это не удалось. Один американский профессор – блестящий ученый, умный и хороший человек, приехавший с идеей обмена студентами, – просидел в приемных несколько недель, и с ним тоже никто не встретился. Противостоять этому гамбиту невозможно. Против него вообще нет никакой защиты, единственный выход – расслабиться.

Сидя в номере Джо Ньюмана, мы размышляли о том, что такое вполне может случиться и с нами. Кроме того, сделав несколько телефонных звонков, мы обнаружили еще одну интересную особенность русских учреждений. До полудня здесь никто не работает. Никто! До полудня все
Страница 14 из 16

закрыто. С полудня, когда открываются офисы, люди в них работают до полуночи. Но утро – не время для работы. Конечно, вполне возможно, что существуют конторы, которые не следуют этой формуле, но нам такие за следующие два месяца не попадались. Мы знали, что в этой игре мы не должны злиться или выражать нетерпение, ибо каждый приступ раздражения стоит участнику пяти очков. Оказалось, впрочем, что наши опасения были напрасны: уже на следующий день ВОКС начал действовать: его руководство забронировало для нас номер в гостинице «Савой», расположенной рядом с «Метрополем», и пригласило нас к себе, чтобы обсудить программу пребывания.

«Савой», как и «Метрополь», предназначен для иностранцев. При этом люди, проживающие в «Метрополе», утверждают, что «Савой» лучше «Метрополя», потому что там качественнее еда и обслуживание. С другой стороны, люди, которые живут в «Савое», убеждены, что еда и обслуживание в «Метрополе» лучше. Такая игра в обоюдные комплименты продолжается уже многие годы.

Итак, нам дали номер на втором этаже гостиницы «Савой». Мы поднялись по мраморной лестнице, украшенной скульптурами, среди которых нам больше всего понравился бюст Грациеллы, знаменитой красавицы эпохи Наполеона. Она была изображена в костюме времен Империи и большой живописной шляпе. Однако по какой-то причине скульптор вместо Graziella выгравировал Craziella, так что мы сразу прозвали ее Crazy Ella – Безумная Элла. На верхней площадке лестницы стояло огромное чучело русского медведя в угрожающей позе. Какие-то пугливые гости вытащили из его передних лап когти, так что теперь он был обезоружен. Впрочем, в полутьме верхнего зала от него все равно постоянно шарахались новые клиенты «Савоя».

Нам достался очень большой номер, который, как мы обнаружили позже, был предметом черной зависти людей других постояльцев «Савоя». Высота потолка достигала двадцати футов (шести метров), стены были выкрашены в скорбный темно-зеленый цвет. Здесь был альков для кроватей, закрывавшийся занавесом. Но главными украшениями комнаты служили гарнитур из мореного дуба, состоявший из дивана, зеркала и двудверного шифоньера, а также роспись по верху стены.

Со временем сюжет этой картины внедрился в наши сны. Если его вообще можно описать, то сделать это следует только так. В нижней части и в центре изображен лежащий на животе акробат. Его ноги согнуты колесом и упираются в спину. Из-под его рук пытаются выбраться две одинаковые кошки. На спине акробата покоятся два зеленых крокодила. На головах крокодилов сидит нечто вроде безумной обезьяны с крыльями летучей мыши и императорской короной на голове. У этой обезьяны длинные и жилистые руки, которыми она сквозь дырки в крыльях держит за рога двух козлов с рыбьими хвостами. Каждый из этих козлов носит нагрудник, который заканчивается шипом, прокалывающим двух рыб весьма агрессивного вида. Мы не поняли этого произведения, не поняли, что оно значит, а главное, почему оно оказалось в нашем гостиничном номере. Но мы не могли о нем не думать, и конечно же скоро по ночам нам стали сниться кошмары на тему этого произведения.

Три огромных двойных окна выходили на улицу. Со временем Капа все чаще стал оказываться перед этими окнами и фотографировать сценки, которые под ними происходили. Через улицу, на втором этаже, был виден человек, который заправлял чем-то вроде мастерской по ремонту фотоаппаратов. Он долгие часы копался в своем оборудовании. Позже мы обнаружили, что по всем правилам игры, пока мы фотографировали его, этот «мастер по ремонту фотоаппаратов» фотографировал нас.

СССР. Москва. 1947.

Наша ванная комната (а мы прославились на всю Москву тем, что у нас была собственная ванная!) имела некоторые особенности. Во-первых, нельзя было просто открыть дверь и войти туда, потому что дверь упиралась в ванну. Поэтому приходилось делать шаг внутрь, заходить за умывальник и закрывать за собой дверь, чтобы получить некоторую свободу передвижения. Ванна нетвердо стояла на ножках, поэтому, если в полной ванне случалось сделать неловкое движение, то конструкция подпрыгивала, а вода проливалась на пол.

Это была старая ванна, может быть, даже дореволюционная, поэтому эмаль на ее дне стерлась, обнажив поверхность, немного напоминавшую наждачную бумагу. Капа, который оказался очень нежным созданием, обнаружил, что после водных процедур у него появились кровоточащие царапины, и в дальнейшем принимал ванну только в трусах.

В этой ванной комнате была и еще одна особенность, которой характеризовались все виденные нами ванные комнаты Советского Союза. Возможно, в стране есть и другие ванные, но нам они не попадались. В то время, когда все краны – в туалете, в собственно ванной, в смесителях – постоянно подтекали, все стоки, напротив, были полностью водонепроницаемыми. Следовательно, если вы заполняете ванну водой, то она там стоит, а если выдергиваете из ванны затычку, то это не имеет совершенно никакого эффекта – вода из ванной не уходит.

В одной из гостиниц в Грузии вода, вытекающая из ванной, издавала такой рев, что для того, чтобы забыться сном, мы были вынуждены закрывать дверь в ванную комнату. Именно на основе этих наблюдений я сделал великое изобретение, которое, по-моему, перевернет тяжелую промышленность. Все очень просто: обратите процесс, поставьте краны туда, где были водостоки, а водостоки – туда, где были краны, и все проблемы будут решены.

Но было у нашей ванной и одно прекрасное качество. Здесь всегда было много горячей воды. Правда, чаще всего она оказывалась на полу, но, во всяком случае, она была всегда, когда мы этого хотели.

В Москве я обнаружил неприятную черту характера Капы, и, думаю, будет правильно назвать ее здесь – на случай, если какая-нибудь молодая особа вдруг получит от него предложение вступить в брак. Он – ванная свинья, причем очень любопытный экземпляр. Его метод заключается в следующем: он встает с постели, скрывается в ванной комнате и набирает полную ванну воды. Затем он лежит в этой полной ванне и читает, пока его не сморит сон. Крепкий сон может продолжаться до двух или трех часов утра. Понятно, что, пока он находится в ванной комнате, ее невозможно использовать для любых более серьезных целей. Я предлагаю эту информацию о Капе в качестве услуги обществу. Если в доме есть две ванных комнаты, то Капа – это очаровательный, интеллигентный, уравновешенный спутник. Если одна ванная, то Капа – это просто…

Скоро мы погрузились в тонкости хождения русских денег. Оказывается, они имеют несколько значений – официальных и неофициальных. Официальный курс составляет пять рублей за один доллар. Курс американского посольства – двенадцать рублей за один доллар. Но на черном рынке можно купить рубли из расчета пятьдесят рублей за один доллар, а некоторые южноамериканские дипломатические миссии покупают рубли в других странах, например в Польше или Чехословакии, по курсу сто рублей за один доллар. Американское посольство, строго придерживающееся в этом вопросе честного курса двенадцать к одному, подвергается критике со стороны некоторых своих сотрудников, которые считают, что такой подход не выгоден. Так, если сотрудник нашего посольства устраивает вечеринку по курсу
Страница 15 из 16

двенадцать к одному, то она обходится ему значительно дороже, чем сотруднику одного из вышеназванных посольств, который меняет доллары на рубли в соотношении сто к одному и наслаждается невероятной дешевизной.

При регистрации в гостинице «Савой» мы получили по три талона на питание на каждый день, то есть на завтрак, обед и ужин. Пользуясь этими талонами, мы вполне нормально питались в гостиничном ресторане. В коммерческих ресторанах еда была гораздо дороже, но ненамного лучше. Так, пиво было кислым и очень дорогим – в среднем полтора доллара за бутылку.

Во второй половине дня из ВОКСа прислали машину, чтобы отвезти нас на собеседование. У нас создалось впечатление, что между Союзом писателей и ВОКСом произошло сражение за то, кто будет отвечать за наш прием. ВОКС потерпел поражение – и получил нас. Это учреждение находится в маленьком красивом особняке, который когда-то принадлежал состоятельному торговцу. Господин Караганов[8 - Александр Васильевич Караганов (1915–2007) – советский и российский киновед, кинокритик и литературовед, заместитель председателя Всесоюзного общества культурной связи с заграницей, курировавшегося непосредственно Л. П. Берией. Был репрессирован. – Примеч. ред.] принял нас в очень приятном для работы месте – своем кабинете, стены которого были отделаны до самого верха дубовыми панелями, а потолок выполнен из цветного стекла. Господин Караганов, молодой осторожный светловолосый человек, говорил по-английски медленно, тщательно подбирая слова. Сидя за столом, он задал нам множество вопросов. За разговором он машинально водил по бумаге карандашом, один конец которого был красный, а другой синий. Мы объяснили свой план: никакой политики, просто хотим поговорить и понять русских крестьян, рабочих, рыночных торговцев. Хотим посмотреть, как они живут, и постараться рассказать об этом нашим людям, чтобы они хоть что-то могли понять. Караганов молча слушал нас и рисовал карандашом галочки.

Наконец он сказал:

– Но ведь были и другие люди, которые хотели сделать это.

И он назвал имена нескольких американцев, которые написали книги о Советском Союзе.

– Они сидели в этом же кабинете, – произнес он, – и говорили одно, а потом вернулись домой и написали совсем другое. Так что, если мы испытываем некоторое недоверие, то именно по этой причине.

– Не думайте, что мы приехали сюда с каким-то определенным настроем, положительным или отрицательным, – ответили мы. – Мы приехали сделать репортаж, если получится. Мы хотим просто записать и заснять все, что мы увидим и услышим, без всяких редакционных комментариев. Если что-то нам не понравится или мы чего-то не поймем, мы тоже об этом напишем. Мы приехали сделать репортаж. Если сможем написать репортаж, за которым приехали, то напишем, если не сможем – что ж, это будет другая история.

Караганов кивнул – очень медленно и как-то задумчиво:

– В это мы можем поверить, – произнес он. – Но мы очень устали от людей, которые, приезжая сюда, резко становятся прорусскими, а потом возвращаются в Соединенные Штаты и так же резко превращаются в антирусских. У нас накопился немалый опыт такого рода.

– Наша организация, ВОКС, – продолжал он, – не имеет ни большой власти, ни большого влияния. Но мы сделаем все, что сможем, чтобы вы смогли выполнить ту работу, которую задумали.

Затем он задал нам множество вопросов об Америке.

– Многие из ваших газет говорят о войне с Советским Союзом. Хочет ли американский народ войны с Советским Союзом?

– Мы так не думаем, – ответили мы. – Мы не думаем, чтобы какой-либо народ хотел войны.

– С очевидностью, единственный человек в Америке, который во весь голос выступает против войны, – это Генри Уоллес, – сказал Караганов. – Вы не могли бы сказать, кто за ним идет? Имеет ли он серьезную поддержку в народе?

– Не знаем. Но что мы знаем – так это то, что в одной из поездок по стране Генри Уоллес собрал невиданную сумму за входные билеты на свои выступления. Мы знаем, что это первый случай, когда люди платили за то, чтобы пойти на политические митинги. И мы знаем, что многие люди уходили с этих встреч, потому что для них там не было мест – ни сидячих, ни стоячих. Повлияет ли это как-то на предстоящие выборы? Мы не имеем об этом ни малейшего представления. Мы только знаем, что те, кто видел войну хоть краем глаза, выступают против нее, и считаем, что таких людей, как мы, очень много. Мы считаем, что если война – это единственный ответ, который могут дать нам наши лидеры, то мы живем в несчастливое время.

А потом мы спросили:

– Скажите, а русский народ, или какая-то его часть, или кто-то в русском правительстве хочет войны?

Он выпрямился, положил карандаш на стол и произнес: «Тут я могу сказать совершенно определенно. Ни русский народ, ни какая-то его часть, ни часть русского правительства не хочет войны. Более того, русские люди пойдут на все, чтобы избежать войны. В этом я уверен».

После этого он опять взял в руки карандаш и стал рисовать на бумаге какие-то загогулины.

– Давайте поговорим об американской литературе – продолжал Караганов. – Нам тут стало казаться, что ваши писатели уже ни во что не верят. Это правда?

– Не знаю, – ответил я.

– Ваша последняя книга показалась нам несколько циничной, – сказал он.

– Она не цинична, – парировал я. – Я считаю, что дело писателя – как можно точнее описывать свое время – так, как он его понимает. Вот это я и делаю.

Потом он стал задавать вопросы об американских писателях – о Колдуэлле, о Фолкнере, о том, когда Хемингуэй напишет новую книгу.

Еще он поинтересовался, какие в Америке появились молодые писатели, какие существуют новые имена. Мы объяснили, что появилось несколько молодых писателей, но чего-то ожидать от них пока еще рано. Вместо того чтобы учиться мастерству, эти молодые люди последние четыре года провели в армии. Такой опыт, скорее всего, должен был глубоко потрясти их, но нужно время, чтобы привести в порядок этот свой опыт, выделить в жизни основное, а потом уже садиться писать.

Караганов, казалось, был слегка удивлен тем, что писатели в Америке не собираются вместе и почти не общаются друг с другом. В Советском Союзе писатели – очень важные люди. Сталин назвал писателей инженерами человеческих душ.

Мы объяснили ему, что в Америке у писателей совершенно иное положение: считается, что они находятся чуть ниже акробатов и чуть выше тюленей. На наш взгляд, это очень хорошо. Мы считаем, что писатель, особенно молодой писатель, которого слишком расхваливают, может быть опьянен успехом, как киноактриса, которую превозносят в специальных журналах. Мы считаем, что если критика будет как следует лупить американского писателя, то в конечном счете это пойдет ему только на пользу.

Нам показалось, что одним из самых глубоких различий между русскими с одной стороны и американцами и англичанами – с другой является отношение к своим правительствам. Русских учат, воспитывают и призывают верить в то, что их правительство хорошее, что все его действия безупречны и что обязанность народа – помогать правительству двигаться вперед и поддерживать его во всех начинаниях. В отличие от них американцы и англичане остро чувствуют, что любое правительство в
Страница 16 из 16

какой-то мере опасно, что его должно быть как можно меньше, что любое усиление власти правительства – это плохой признак, что за правительством надо постоянно следить и критиковать его, чтобы оно всегда было эффективным.

Позже, когда мы сидели за одним столом с крестьянами, а они расспрашивали нас о том, как работает наше правительство, мы пытались им объяснить, что у нас боятся давать много власти одному человеку или группе людей, поэтому политическая жизнь построена на системе сдержек и противовесов, призванных не допускать концентрации власти в руках одного человека. Мы пытались объяснить, что люди, которые сконструировали нашу политическую систему, и те, кто продолжает их деятельность, так страшатся концентрации власти, что скорее отстранят от власти хорошего лидера, чем создадут прецедент единоличного руководства. Я не думаю, что нас полностью поняли в этом вопросе, потому что в Советском Союзе народ учат, что вождь – это хорошо и руководство всегда право. Аргументы тут бессильны, две системы просто не слышат друг друга.

Блокнот господина Караганова полностью скрылся за красными и синими символами. Наконец он сказал:

– Если вы составите список того, что хотите увидеть, и передадите его мне, то я посмотрю, что можно сделать.

Караганов нам очень понравился тем, что говорил прямо, без обиняков. Позднее мы слышали от наших собеседников много витиеватых речей и общих слов, но только не от Караганова. Мы никогда не пытались красоваться перед ним, не делали вид, что мы не такие, как на самом деле. У нас был свой взгляд на вещи, своя, американская, позиция – и, вероятно, с его точки зрения, у нас были определенные предрассудки. Но он не проявил к нам ни нелюбви, ни недоверия, наоборот, казалось, что он стал больше нас уважать. Во время нашего пребывания в Советском Союзе он очень нам помогал. Мы встречались с ним несколько раз, и каждый раз он говорил:

– Расскажите правду, расскажите о том, что вы видели. Ничего не меняйте, опишите все так, как оно есть, и мы будем очень рады. Потому что мы не верим лести.

В общем, он показался нам честным и хорошим человеком.

А пока вокруг нашего путешествия продолжался заговор молчания. В Советский Союз можно приехать только в качестве гостя какой-то организации или для выполнения какой-то конкретной работы. Мы не знали, по чьей линии мы попали в страну: был ли это Союз писателей или ВОКС? Более того, мы не были уверены, что они сами это знают. По всей вероятности, обе организации стремились переложить эту сомнительную честь друг на друга.

Мы были уверены только в одном: мы не хотим получать аккредитацию в качестве постоянных корреспондентов с соответствующими корреспондентскими правами, ибо в этом случае мы должны были работать под эгидой и контролем Министерства иностранных дел, а правила МИДа в отношении корреспондентов были очень строги. Если бы мы стали подопечными этой организации, то не смогли бы выехать из Москвы без специального разрешения, которое очень редко выдается. Мы не смогли бы свободно путешествовать, и, кроме того, наш материал попадал бы под мидовскую цензуру. А вот этого нам очень не хотелось: мы уже поговорили с американскими и британскими корреспондентами в Москве и обнаружили, что их деятельность сводится в большей или меньшей степени к переводу русских газет и журналов и пересылке этих переводов. Причем даже из тех материалов, которые пересылались телеграфом, цензура зачастую вырезала большие куски. Некоторые из цензурных правок выглядели совершенно нелепо. Так, однажды один американский корреспондент, описывая Москву, заметил, что Кремль имеет форму треугольника. Это место из его статьи было вырезано. Конечно же, никаких правил цензуры не существовало, но корреспонденты, прожившие в Москве долгое время, уже примерно знали, о чем можно писать, а о чем нет. Эта вечная борьба между корреспондентами и цензурой продолжается и сейчас.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/dzhon-steynbek/russkiy-dnevnik/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Травелог – короткометражный фильм-путешествие, возникший как жанр в 1910-е годы. – Примеч. ред.

2

Друзья Батальона имени Авраама Линкольна – вооруженное подразделение в составе интербригад, сформированное из американских добровольцев. – Примеч. ред.

3

«Черный список» Голливуда – список деятелей культуры и искусства в США в 1940-1950-х годах, которым запрещалось заниматься профессиональной деятельностью из-за их политических убеждений. – Примеч. ред.

4

Здесь, очевидно, ироничное замечание. Джон Гюнтер – американский журналист и публицист, автор популярной серии общественно-политических книг «Inside…» («Внутри») о разных регионах и странах – одной из самых продаваемых в США в 1947 году. – Примеч. ред.

5

Oak Ridge – город в штате Теннесси, США, основанный в 1940 году в ходе «Манхэттенского проекта» – программы правительства США по разработке ядерного оружия в годы Второй мировой войны. – Примеч. ред.

6

Знаменитая книга путешествий XIV века Джона Мандевиля (John Mandeville). – Примеч. ред.

7

Азартная карточная игра, возникшая в Мексике или в юго-западной части США. – Примеч. ред.

8

Александр Васильевич Караганов (1915–2007) – советский и российский киновед, кинокритик и литературовед, заместитель председателя Всесоюзного общества культурной связи с заграницей, курировавшегося непосредственно Л. П. Берией. Был репрессирован. – Примеч. ред.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.